Анатолий Николаевич Максимов

Подлетыши

Глава первая

Илья Дегтярев пришел в училище электриков в такое время, когда ребята второго года обучения только что разъехались по стройкам на практику, а новичков поджидали с уборки колхозной картошки. Директор водил начинающего замполита по гулким мастерским, по классам и кабинетам. Оставшиеся в училище преподаватели и мастера, казалось Илье, не знали, куда девать себя от скуки в пустом, тихом здании.

Но вот в середине октября во двор вползло три автобуса. Из тесных дверей высыпались пестро одетые, долговязые, крикливые мальчишки, разбегались во все стороны: городские исчезали между кустами акации, посаженными вокруг двора вместо забора, приезжие — в двухэтажном общежитии. Из всех окон и дверей слышались бойкие голоса; куда ни глянешь — всюду подростки. Носятся по спортивной площадке, что-то тащат в мастерские и там гремят, стучат, о чем-то спорят и смеются…

Особенно хлопотно было ребятам в день выдачи им форменной одежды. Местные померили наспех, навязали узлы и унесли домой подгонять под свой рост. А мальчишки из общежития не чаяли, как быстрее нарядиться в форму, да не всем она оказалась впору. Столпились они у кладовой кастелянши, набились в комнату воспитательницы. Женщины ушивали им сорочки, передвигали пуговицы на пиджаках. И сами ребята пустили в ход ножницы, иглы.

Наконец мальчишки в меру подстриглись, переоделись в форму, многие впервые надели галстуки — и вроде бы повзрослели.

Начались занятия по расписанию.

Недели две к Дегтяреву никто не обращался за советом и помощью — ни преподаватели, ни ребята, словно был он среди них посторонним наблюдателем. Илья уж стал подумывать: и дальше ему быть спокойным на должности замполита. Даже не верилось ему, что он в техническом училище, где, по слухам, одни озорники-лихачи да хулиганы…

И вдруг заходит к Дегтяреву мастер Парков и сваливает на него заботу:

— Ну, так что, товарищ замполит, делать будем с вашим земляком Мороковым?.. — уперся о стол руками, с холодком глядя на светлый, густой ежик замполита, на молодое свежее лицо. И, наверно, думал: «С этаким девичьим обличьем быть замполитом!.. Заклюют наши ухари-чижи, не станут подчиняться мастеру». Паркову лет тридцать, выше среднего роста, коренаст, с белой вьющейся гривой, поперек широкого лба не то шрам, не то глубокая морщина придавала лицу выражение силы, самоуверенности. Дегтярев невольно испытывал перед мастером мальчишескую робость.

— Сидят-посиживают Мороков с Порошкиным в милиции…

— Как это в милиции?! — вырвалось у Ильи.

— В моей группе чтоб ноги их больше не было, — строго продолжал Вадим Павлович. — Я не мамка-нянька носы подтирать, я — мастер, ремеслу учу, так-то…

Дегтярев смущенно отодвинул от себя бумаги, будто мастер застал его за никчемным делом. За короткое время пребывания в училище Илья успел узнать, что Парков не считает своей обязанностью устраивать культпоходы и диспуты с подростками, не интересуется, читают ли они художественные книги, к родителям учеников не ходит.

— Мороков — бедовый парень, — почему-то виноватым голосом, точно о своем неслухе сыне или брате, сказал Илья. — Мать он за свою воспитательницу с пеленок не признавал, а отчимов — их было у него трое — в этом смысле тем более и в грош не ставил. Хотя, впрочем, одного из них, дядю Мишу, любил за доброту. День, бывало, Игорь в школе учился — неделю рыбачил, а то убегал в тайгу за кедровыми орехами… И что с ним делать?..

— Мороков и Порошкин еще в колхозе спелись, выкидывали номера, — не унимался мастер. — Один раз ночью, когда доярки шли с фермы, эти два чижа вылезли из кустов на высоких ходулях. Оглянулись бабенки, а за ними какие-то длинные тени вышагивают… Это не надо такое выдумать! В общем, присмотрелся я к дружкам и понял: за два года, кроме нервотрепки, от них ничего не жди…

— Да, заставит нас с вами мой землячок пить сердечные капли, падать в обморок, — согласился с мастером Илья.

— Как это заставит?! — на лбу мастера потемнела складка или шрам. — Что, хотите всучить мне этих чижей? Если будет по-вашему — я заявление на стол и бывайте. Я найду себе место, где надо учить, а не нянькаться.

Мастер быстро, твердым, решительным шагом вышел из кабинета. Илья опять придвинул к себе бумаги, но читать и писать расхотелось. «Однако же Парков мне нравится, — думал, — в нем есть что-то честное, прямое. Другой бы, наверно, не прочь иметь в своей группе односельчанина замполита, но этот…»

Илье вспомнился день приезда ребят из колхоза, Игорь Мороков, чумазый, весь какой-то мохнатый, подбежал к Дегтяреву.

— Илюха, ты ли это? — ловил его руку. — Вот таи встреча! Ну, теперь я живу!..

Мастера и преподаватели опешили, не знали, как и пресечь панибратское обращение подростка к замполиту. Первым нашелся старший мастер.

— Ты знаешь, с кем разговариваешь?..

— С Ильей… — Мороков, простодушно улыбаясь, шмыгнул утиным носом. — Да мы с ним из одной деревни Голубичной. Илюха свой парень, врубаетесь?

— Что такое «врубаетесь»? — напускно удивленно глядел вокруг старший мастер. — Товарищи педагоги, мастера, кто понимает язык Морокова? Переведите, пожалуйста.

— Это значит: вникаете, — весело пояснила молодая воспитательница Галина Андреевна. Она тоже вернулась из колхоза.

Старший мастер увел Морокова в свой кабинет. Через полчаса тот вышел во двор с удрученным видом, волоча свой рюкзачок. Укорил Дегтярева:

— Ты, оказывается, замполит… Что ж не сказал мне сразу?

Мороков опустился на лавку в сквере, бросил под ноги рюкзачок с пожитками. Сел и Дегтярев.

— Ну, заманал, замучил меня старший мастер, — жаловался подросток. — Понимаешь, начал он капать на мозги: какое я имею право называть тебя на «ты» да еще хлопать по плечу? Ничего не петрит… Ведь мы с тобой, Илюха, купались в одном заливе, по одной тропе ходили на Старую речку карасей ловить. Ты ему скажи, пусть от меня отколется.

Кажется, с рождения Игорь знал семейство Дегтяревых и всегда тянулся к нему. Потому что это семейство было необыкновенным. Все трое ребят с матерью играли на баяне, любили петь. Зимой даже выступали в клубе. К тому же еще Дегтяревы мечтали выстроить не то дворец, не то терем. Главной затейницей была мать. Большой макет дома стоял в палисаднике — весь резной, с колоннами и балкончиками, с овальными окнами. Каждый год ребята с матерью улучшали макет: перильца заменяли новыми, пускали деревянные кружева по карнизу… С весны до глубокой осени в чудном макете играли деревенские ребятишки. Но вот, лет семь назад, Дегтяревы взялись-таки строить дом и строят до сих пор.

Немало рыбы переловили и кедровых шишек собрали Игорь с Ильей. Но Илья при этом ставил своему подопечному одно условие: занятий в школе не пропускать. Мороков всегда чувствовал превосходство Дегтярева над собой. В тайге и на речке присутствие Ильи придавало Игорю больше уверенности в себе, и он почему-то верил, что без добычи не вернется домой. Вот и здесь, в училище, Морокову показалось, что и теперь ему, с таким опекуном, сам черт не брат…

— А ты помнишь, Игорь? — подхватил Илья, едва услышав о своем детстве. — Помнишь, как твою удочку потянуло на середину речки? Ты, в сапогах, в фуфайке, бултыхнулся спасать. Все думали, сазан или таймень поймался…

— А то нет, что ли, конечно, помню! — Мороков хлопнул ладонью по колену Дегтярева. На всякий случай опасливо глянул по сторонам, нет ли рядом старшего мастера. — Все помню. Стал я тонуть, захлебываться, и ты, Илюха, за мной — нырк! А когда достали удочку, на крючке трепыхался касатенок с мизинец! Вот угорали тогда, смеялись, помнишь? — И без всякого перехода обиженно добавил: — А мастер мне сейчас пригрозил: «Еще раз услышу, как тычешь Илье Степановичу, — на всем этаже полы заставлю мыть». И заставит, видать, сердитый дядька, шутить не любит. — Мороков взялся перевязывать на рюкзаке шнурок.

— Давай, Илья, драпанем домой на неделю. Сейчас с кедров орехи сыпятся, кета прет на нерест.

Долго сидели вместе земляки, вспоминали родное село, потом Дегтярев сказал:

— Ну, а теперь давай — о делах нынешних. Настораживает меня кое-кто. Пока ты был у старшего мастера, поговорил я тут накоротке с воспитательницей Галиной Андреевной…

— Ну и что?.. Она уже успела наплести на меня с три короба. Да не слушай ты ее.

— Узнал я, что убегал ты с картофельного поля…

— Так ведь дождь лил…

— Куришь, пальцы-то пожелтели… И потом, Игорь, мы с тобой, верно, из одной деревни, однако между нами есть кое-какая разница… Ты сначала доживи до двадцати четырех лет, училище закончи, в армии отслужи с честью. Вот тогда, браток, со мной равняйся… А что, Игорь, давай заключим с тобой пари, договор то есть, не подводить друг друга. И пусть все знают: мы с тобой из одной деревни — Голубичной! Ну как, вник, согласен, земляк? — Илья с улыбкой вставил из словечек подростка — «вник». — Кстати, где ты таких развеселых словечек поднабрал, как пес Полкан на хвост репейников? Неужели на картошке успел? В нашей деревне, кажется, так не говорят.

— Да ну тебя, Илюха, — засмеялся Мороков, — не успели встретиться, а ты уж притомляешь меня воспитанием. Ты лучше расскажи, как там в Голубичной. Мамка моя ничего не передала, дядя Миша все на пасеке? — так Игорь называл третьего отчима. — А тетя Надя, мать твоя, строит дом? Вот кто, Илья, настоящий человек. Женщина, а терем строит! Уж сколько лет она добивается своего, мне бы такую силу воли.

Игорь поднял с земли рюкзак и подался к общежитию.

Глянул милиционер на грубоватое лицо Игоря Морокова, на его костистое сложение и сразу решил: этого парня только назначь старшим, он-то уж заставит до пота трудиться своего подчиненного. Так и стал Игорь начальником над Сергеем Порошкиным. Но тут милиционер промахнулся. Сам Игорь, верно, рьяно рубил топором кустарник, стаскивал в кучу — расширяли улицу города, — а товарища не принуждал да еще успокаивал:

— Не горюй, Серега, замполит — мой лучший друг детства, — говорил ломким баском, — он уж постоит за нас. Если турнут, махну я в леспромхоз сучкорубом. И ты айда со мной, Серега. Ну что ты повесил нос да все смотришь в сторону училища? Неужели успел прикипеть?.. Тебя отфутболят — и ты забудь. Земля большая, везде романтика.

Ребят отвлек от тяжелых мыслей Дегтярев. Незаметно подошел к ним, бодро спросил:

— Что вы, парни, приуныли? Или не все положенные блюда выдали вам в ресторане «Люкс»? А, понимаю и сочувствую: не по специальности и призванию подкинули работенку, так ведь?

Еще не зная, с чем пожаловал замполит: с вестью об изгнании из училища или с чем-то радостным, парни шмыгали носами, бестолково ухмыляясь. Хоть провались от насмешливых слов замполита…

— Дай, Илья, с горя закурить, — попросил Мороков.

— Вырастешь большой, вот тогда и покуришь вдоволь.

— Нас турнут или нет? — спросил Порошкин. — Было б за что…

— И не подумают даже, — заверил Дегтярев. — Решили так: посадить вас на Доску почета, в золотые рамочки…

— Да хватит тебе, Илья, острить, — обиженно прогудел Мороков.

Ребята переминались с ноги на ногу, стараясь уловить в словах замполита опасную суть.

— И без тебя Серега вон с лица сошел. Заступился бы лучше. А за это дай нам любую работу — все перевернем! И потом в долгу не останемся… Понимаешь, Илья, вчера был день рождения дяди Миши, отчима моего. Ты его знаешь, добрячий мужик, правда? Идет он получать зарплату и ребятишек за собой тянет. Накупит им полные карманы конфет, шагает улицей и песни распевает, у самого же — ни в одном глазу. Вот такой потешный мой батя! Ну вот, уселись мы с Сергеем в клумбу цветов, пьем ситро. Да ради дяди Миши можно бы и вино раскупорить, но денег ни гроша. В колхозе все копейки расфукали. Сидим в цветах, тянем по очереди из горлышка, тихо разговариваем про жизнь. Подвалили к нам три лба с красными повязками на рукавах и сразу напали: «Вы чего тут хулиганите?.. Ну-ка, — говорят, — дыхните… А-а, лимоном заели. Все ясно… Пошли в пикет…» Верно я рассказываю? — Мороков повернулся к молчаливому Сергею, тюкающему топором по корню куста. — Мы же не виноваты!.. Нет, я молчу… Меня обида гложет. Серега, расскажи, как дело было, я больше не могу.

— Нехорошие эти дружинники, — вроде бы посочувствовал ребятам Дегтярев. — Их не трогают, они все равно нападают. Что и говорить, тяжела судьба подростка. Ладно, парни, верю вам. Нам целых два года вместе жить и учиться, как же не верить друг другу?

Обнадежил, успокоил Дегтярев провинившихся, но сам еще не знал, удастся ли ему оставить их в училище. Перед тем, как идти в милицию, он выгораживал бедолаг перед старшим мастером, завучем, перед директором. Все стояли на отчислении ребят. Особенно усердствовал Парков. Дегтярев надеялся лишь на поддержку мастера Ергина, хотя у того был полный состав группы…

Глава вторая

За дверью кабинета Дегтярева кто-то запокашливал, нерешительно трогая ручку. Наконец порог переступил столяр Коновалов, высокий, сухопарый, лет за шестьдесят ему.

— Здравствуйте, Демьян Васильевич! — приветствовал Коновалова Дегтярев. — Отчего мой сосед так несмело заходит?

Коновалов снял суконную, блином, фуражку, пригладил ладонью реденькие светло-серые волосы и важным тоном ответил:

— Захожу с уважением, как и положено к должностному лицу заходить. Примите меня, товарищ замполит, и давайте поговорим серьезно и основательно.

Коновалов расстегнул старый бостоновый пиджак, в швы которого въелась древесная пыль, прочно сел на стул, — устроился надолго.

— Ну и как вы уживаетесь в одной избе с Ергиным? — неожиданно спросил Илью. — Еще не выкурил он вас брехалками? Советую: пока не поздно, переселяйтесь ко мне. Монатки перетащить помогу…

Илье пообещали квартиру не раньше как через полгода после назначения в училище. Собрались вместе директор, старший мастер и завуч, — стали решать, куда поселить новичка: в общежитии предоставить ему комнату или выкроить подходящее место в учебном корпусе. Но опять же, если обосноваться Дегтяреву в училище, тогда не жди покоя ни днем, ни ночью. Какой там отдых, на рабочем объекте…

— Рядом дома частников, — вежливо сказал директор. — Частники сдают времянки и комнаты.

— У Коновалова и Ергина тоже свои дома, — заметил хмурый завуч. — Люди хорошие…

— К столяру?.. — рассеянно улыбнулся директор. — К столяру Коновалову не надо бы… А вот у Ергина, думаю, поселиться можно.

Позвали мастера Ергина. Тот вскоре пришел. Годами за пятьдесят, невысокого роста, сухопар; под кустистыми, черными, с проседью бровями быстрые, хваткие глаза.

— Не везет нам, Елизар Мокеич, с замполитами, — начал издалека директор. — Бегут от нас замполиты. Оно и понятно, отчего бегут: работа адская, результатов годами не слышно, не видно, и талант воспитателя — редкость, да и нервы надо иметь железные… Знакомьтесь: новый замполит… После пединститута ушел в армию, после армии — к нам.

— Ну и пусть работает на здоровье, — Ергин сдернул с вьющихся, когда-то смолисто-черных, теперь сплошь седых волос кожаную кепку-восьмиклинку.

— Илья Степанович, — продолжал учтиво директор, — квартиру получит не сразу, жить ему сейчас негде…

— Вон о чем вы! — Ергин пронзительно глянул на Дегтярева. — Да поселяйтесь у меня. Угла не жалко, — и спешно вышел из кабинета.

…Гуляли по училищу слухи, будто столяр Коновалов не дает прохода мастеру Ергину — уличает его в сочинительстве баек, и где — в стенах училища! А байки подхватывают ребята… Однако успел Дегтярев заметить: если почему-то не было на работе Елизара Мокеича, то именно в это время крайне нуждался в мастере столяр; он неприкаянно бродил по мастерской, у каждого встречного спрашивал: не видел ли кто Ергина? Жили они рядом. Дегтярев не раз наблюдал: копался в саду Ергин — и Коновалов непременно что-нибудь начинал делать на своем подворье. Жены их бегали друг к дружке то одно занять, то другое или просто так, посудачить. А вот мужья, кажется, сходились только для того, чтобы хоть в чем-то да подзучить один другого…

— Это надо же, — столяр вроде бы не на шутку возмущался в кабинете Дегтярева. Даже впалые щеки покрывались красными пятнами. — Разгильдяи хулиганили в парке Героев, опозорили училище и весь его личный состав. — Говорил, будто читал передовицу газеты. Но Дегтярев слышал в его словах скрытую иронию, что-то комичное, даже теплое. — В этой компании ведь не зря оказался Порошкин, «племяш» мастера Ергина… Ергин виноват…

Илью так и подмывало воскликнуть: «Да бросьте вы хитрить, Демьян Васильевич! Вы же души не чаете в своем соседе…»

— Еще видел я собственными глазами: у калитки Ергина какие-то ребятишки пилили и кололи дрова. А Ергин постаивал себе, плел им небылицы. Ребятня раскрыла рты, закатывалась смехом и между тем распиливала бревешко за бревешком. Таким образом, Ергин за чужую работу отделывался шутками-прибаутками. Разве допустим наемный труд за такое смехотворное «спасибо»?! — Коновалов устремил круглые светлые глаза на Дегтярева. — И в личной семье ведет он образ жизни подозрительный. Как сматывается на рыбалку или за грибами, так и законопатит в избе, а то и во времянке свою жену тоже любительницу природы… Товарищ замполит, прошу принять срочные меры насчет пагубного поведения мастера Ергина. Дальше такое терпеть нидокуда нельзя.

— Так что же это? — ворошил густой ежик Дегтярев. — Я никак не пойму: уж не розыгрыш ли?..

— Прямое контрнападение — вот что! — Коновалов вскочил со стула. — Вы у нас человек новый, поди, не знаете, что изо дня в день намеками да кивками Ергин измывается над моим внешним видом. Он не может мимо пройти, чтоб, как стамеской, не поддеть да не подковырнуть меня. Прямо из избы не выглядывай, на работу не заявляйся. Ладно хоть пересмешник Петька Гомозов не Ергина — мой лучший друг, а то бы и от Петьки мне доставалось ого как! Тогда бы глаза завязывай да беги из училища… Примите, товарищ замполит, мое донесение во внимание и срочно накажите Ергина своей строгой властью.

Коновалов повернулся на одном месте и, прямой, недоступный, вышел из комнаты с кепкой в руке.

Дегтярев дождался, когда закончит Ергин заниматься в мастерской с ребятами, и заглянул к нему просить взять к себе Морокова с Порошкиным.

Ребята убрали верстаки и выбежали в коридор. Двое дежурных мыли полы. Ергин ремонтировал сверлильный станок. На голове его — неизменная кожаная восьмиклинка, жиденькими завитками прилипли к потному лбу волосы. Ергин снимал крыльчатку с электромотора и краем уха слушал говоруна в коридоре.

— Вот шельмец этот Петька Гомозов! — осуждая и удивляясь, сказал Дегтяреву. — Наловчился пересмеивать меня. Ну и ловко! — чему-то улыбнулся, кашлянул.

Петя Гомозов, закадычный друг столяра Коновалова, ергинским хрипловатым голосом выводил за дверью:

— …На войне, ребята, я шпионом был… Зафитилили меня из Москвы на ракете ажно в само фашистско логово… — Петя усиленно нажимал на букву «я», хотя Ергин излишне якал только в одном слове — «плямяш». — Кинули, значит, мяня в Бярлин. А в те годы знал я двадцать мировых языков: удэгейский, гиляцкий, нанайский, гольдский… Потому с первых ден хрипы приняли меня за своего брата. Привязли, значит, в ставку Гитляра. Гитляр, который с челкой, устроил в мою честь банкет на сто пярсон. Дернули мы ихняго шпансу. Тут и захныкал Гитляр: «Ну, Ерзар, по всяму хронту вижу: не дотянуть мне до сядой старости. Жалко, боязно подыхать, да што поделаешь, ведь русские спуску не дадут за все мои мировые пакости, укокошат. Как отравлюсь крыситом, так, значит, оставлю тебе круглу пячать от рейха, а заодно и Еву — владей!»

Ергин продолжал копаться в моторе.

— Ну и ну… — хмыкал. — Ну и хохмач!..

Дегтярев подошел к двери посмотреть, каков из себя этот пересмешник Гомозов.

Петя оказался худеньким, рыжеволосым, в конопушках. Ребята вокруг него смеялись, он же хоть бы глазом моргнул. Дождется тишины и продолжает тоном простоватого мужичка, много натерпевшегося от лихой судьбы.

В мастерскую вошел с разноской столяр Коновалов, за ним следовал конопатый, ушастый Гомозов.

— Ну, как там, Демьян Васильевич? — Ергин обратился к столяру. — Как погода в небе? Не пора ли нам с тобой укрывать сеном яблони, не замерзнут?..

— Вот и полюбуйтесь, товарищ замполит! — вроде бы ни с чего взвился Коновалов. — Я пришел сюда работать — ему же стол клеить. Ергина не трогаю, он же, сами видите, убеждаетесь в моем донесении, первым нападает — на мою длинноту намекает. Вот и попробуй теперь, разнервированный, выбиться в отличники производства. — И тут Коновалов говорил как по-писаному, то ли для потехи, то ли что-то скрывал в себе…

Впрочем, вся эта перепалка между мастером и столяром Дегтяреву казалась сейчас слишком неуместной. Ребят выгоняют из училища, а они… У Порошкина матери нет, у Морокова — отец не родной. В школу их навряд ли возьмут, на работу хлипки, только и останется мальчишкам баклуши в подворотнях бить. Так думал Дегтярев, нетерпеливо ожидая, когда Коновалов удалится и можно будет поговорить с Ергиным.

Но Коновалов не спешил уходить. Пришлось разговор вести при нем. Дегтярев начал издалека:

— Вы за что, Елизар Мокеич: чтоб одним сучкорубом больше стало в леспромхозе или одним электриком на стройке?..

Мастер вскинул быстрые глаза на замполита.

— Знаю, к чему клоните… Земля слухом полнится.

— Так вот, — озабоченно продолжал Дегтярев. — Земляк мой, Игорь Мороков, проштрафился… Я мечтал на каникулах наведаться с ним в нашу деревню Голубичную. Неужели придется одному?.. У матери их четверо — от разных, между прочим, отцов… Игорь старший. Ждет мать: скорее бы выучился сын да помогал…

— Не все, стало быть, достойны нас наследнички, — копаясь в моторе, огорченно заметил Ергин.

Коновалов, принявшийся усердно склеивать стол, не преминул подзучить мастера:

— Ну-ка доложи товарищу замполиту, с каким ты умыслом называешь своих ребят наследничками? Внушаешь ли ты подросткам гордость за своих отцов и дедов? Слышу я: говоришь «наследнички» не от чистого сердца, а как-то подковыристо… Дескать, вот раньше были настоящие парни, а вы так себе — горе луковое, одним словом — наследнички…

— Садись, сосед, к верстаку, давай закурим, — тихо сказал мастер. — Надо нам чем-то помочь Илье Степановичу. Слышишь, его земляк попал впросак, а с ним и плямяш мой. Садись, сосед, будем вместе думать.

— Пошто нынче племяшом не хвастуешься? — Столяр упрямо не хотел закуривать «трубку мира». — Вон мой Петро — парень с чистой совестью!

Ергин снял с головы кепку, обнажив густые, цвета стальной проволоки волосы, протянул столяру пачку сигарет; тот, хмурясь, шатал, разглядывал стол.

— Мороков, Мороков… — что-то вспоминая, рассуждал вслух Ергин. — Как же, наслышан о нем. Такой коренастый, все ходил по табору и что-то жевал…

— Так Мороков деревенский парень, — улыбнулся Илья, — а в деревне, бывает, в страдную пору ни обедов, ни ужинов не признают, — что съел на ходу, тем и сыт.

— У меня и своих артистов хоть отбавляй, каждый день представления вижу. В театр не надо ходить. А может, Морокову все-таки лучше сучкорубом стать?..

— Вот где сказывается мастер-воспитатель! — Коновалов никак не мог оставить в покое стол — шатал. — Сидеть бы такому мастеру в будке сторожа. Сутки отдежурил — трое дома спи… Нынче разве мастера? Одна видимость…

Ергин, щуря глаза, сплевывал соринку.

— Зато столяры — любо посмотреть. Хватит шатать мой стол! Без твоего ремонта дольше простоит… Кто так моет, кто? — Ергин сорвался с круглого стула да — к дежурному уборщику. Отнял у него швабру, заелозил под верстаком. — Боишься пополам переломиться? Дома-то моешь полы или все мать, а ты у телевизора хиреешь? — отдал швабру смущенному пареньку, тронул за плечо Петю Гомозова, который рассматривал блестящие самодельные треугольники. — Сбегай за мастером Парковым. Дело есть к нему, — и опять взялся за сверлильный станок; хмурился, нервно подергивал тонкими, в полоску, губами.

— Звал меня, Мокеич? — Парков стоял в проходе, вытирая руки ветошью. — Говори, что хотел.

— Так чем тебе не приглянулся Мороков? С виду-то он вроде бы ничего…

— Раз тебе он глянется с виду, вот и бери. Мне некогда с ним нянчиться.

— Готовеньких, идеальных учеников ищете? — сухо заметил Дегтярев. — А если таковых нет, если все они сложные, трудные, как и подобает быть подросткам?

— Знаю, знаю, — снисходительно ответил замполиту Парков. — Вам бы лучше не со мной — с воспитателями, с наставниками поговорить о разных и трудных. Я скажу вам одно: в пятнадцать лет парень должен быть приученным работать. Пускай неумелым, но готовым к работе душой, сознанием, совестью… Такого я научу делу… — Парков раскраснелся лицом, говорил громко. — Вы понимаете меня? — глядел поочередно на замполита, на столяра, на мастера.

— Так ты насчет Морокова не передумал? — спросил его Ергин. — Ну ладно. Больше у меня к тебе вопросов нет. А то в моей группе ухарей недобор…

— Еще Порошкин, — несмело заикнулся Илья.

— Может, всю его группу, — Ергин кивнул на Паркова, — к себе переманить, так и скажите.

— Порошкина оставляю у себя, — сказал Парков. — Ради отца, когда-то монтерил на его участке. Деловой мужик. Сын, жаль, не в отца… — и вышел Парков из мастерской.

Глава третья

Лет десять назад строители высадились на склоне сопки, между широким заливом и Амуром. И отстроили город Излучинск. До сих пор на окраинах города маячат строительные краны, оттесняясь высокими домами все дальше в тайгу. На другом берегу Амура тоже сопки, по утрам скрываются в густом тумане. И ждет Сергей из утреннего тумана заморские корабли. Мальчишкой он играл в моряков, мечтал о дальних плаваниях, но в мореходное училище не попал, забраковали врачи. Тогда пошел Сергей в ПТУ.

— Хвалю за выбор! — одобрил вечно занятый на стройке отец. — Надо тебе поработать монтером. А потом, кто знает, может, станешь, как и я, — инженером-электриком.

Мать Сергея погибла при несчастном случае на фабрике. Сергей смутно помнит: в том городе, где он жил раньше, были древние церкви, старинные деревянные дома с резными наличниками, тесные улочки и сплошные сады. От цветения садов город весной становился белым. Наверно, потому город этот называется Белев. При Сергее мать положили в гроб (в пять лет все запомнил). Он ехал с ней до кладбища на открытой машине. Но ни дома, ни в машине, ни на кладбище — нигде не показали мальчику лицо матери. Зачем-то закрывали от него простыней. Оттого, наверно, смерть матери детским своим умом Сергей не воспринял, — не поверил он, что мать исчезла со света навечно. После похорон, как всегда, стал он ждать ее домой. Целыми днями просиживал у окна, всматриваясь в прохожих женщин. Услышав шаги по лестнице, замирал, на каждый звонок торопливо бежал отворять дверь. Отец не отдал сына родственникам или в детдом, растил и воспитывал сам. Пока Сергей был маленьким, отец иногда приводил домой красивых и ласковых к мальчугану женщин. Подрастая, Сергей начал сознавать: добрых женщин на свете много, но мать они не заменят… Понимал это и все-таки всматривался в чужих женщин, искал в их облике, фигуре, голосе что-то схожее с материнским. Пришел он в училище, увидел воспитательницу Галину Андреевну и сразу внушил себе: Галина Андреевна и мать — одна и та же душа. Теперь, повзрослев, Сергей, конечно, понимал: мать умерла и перевоплотиться в Галину Андреевну никак не могла. Но сердце не соглашалось с умом. Что тут поделаешь!..

Слышал Сергей разговоры ребят, будто замполит с воспитательницей неспроста часто бывают вместе. Сергей не верил слухам. Ребята сами так и лезут на глаза молоденькой воспитательнице. Мало ли что из ревности можно наговорить на девушку? Поздно вечером, мол, замполит провожает ее до автобусной остановки. Ну и что? Не одной же ей идти темными закоулками. Успокаивал себя Порошкин и все-таки не мог равнодушно видеть, когда Елисеева и Дегтярев бывали рядом.

Пальто нараспашку, клетчатый шарф развевается по ветру — таким красавцем брел из милиции Порошкин. Он чувствовал себя опустошенным, уставшим. Прежде чем открыть ключом квартиру, нажал кнопку звонка три раза и ждал: вдруг да выйдет ему навстречу мать. Много лет Сергей звонит и ждет…

У них с отцом две комнаты, всегда прибраны. Вещи лежат аккуратно, на кухне чистая посуда. Приведи к ним чужого, так не поверит, что здесь живут одни мужчины. Вечерами, кто первый приходит домой, тот и готовит ужин. Больше достается Сергею. Зато в субботу и воскресенье отец хозяйничает сам. В конце дня они привыкли спрашивать друг у друга про свои дела. Толкуют о том о сем и вместе моют посуду. Или отец — посуду, а сын — пол, стирает что-нибудь. Телевизор включают редко. Играют в шахматы или каждый читает свою книгу. Часто отец приносит с работы бумаги, чертежи и просиживает над ними допоздна. В доме считают старшего Порошкина чересчур серьезным, без шутливого, ласкового слова и улыбки, оттого, говорят, и холостой.

Сегодня особенно нетерпеливо Сергей ждет отца. Без отца ему пусто в квартире, домашние уроки не идут на ум.

В этот раз отец пришел вовремя. Обнял сына за плечи и передал ему портфель с покупками.

— Ну, давай рассказывай, что опять набедокурил, а по-твоему — отмочил. Ты ведь обычно не встречаешь меня с такой постной миной… Что-то у тебя стряслось? А ночевал где? Опять в училище?

— В милицейском пикете! — выпалил Сергей.

— Вот как! — отец, направлявшийся в кухню, остановился. — Что, дома кровать опостылела?..

Шагая чуть впереди отца, Сергей ответил:

— Надо было дружинникам, для плана, привести кого-нибудь в милицию. Ну и видят; сидит в парке тихий человек, лимонад с другом пьет…

После ужина отец разложил на столе свои бумаги и углубился в чтение. Сергей не мог сидеть в одиночестве. Ему требовалось общение с отцом, разговоры. «Я сейчас что-нибудь отмочу. И ты, батя, обратишь на меня свои умные очи. Вазу долбануть или кукарекнуть?..» Он грохнул стулом.

— Надо ж!.. Стул сам подскочил… — сказал срывающимся голосом. — Ты помнишь, — Сергей решительно отодвинул бумаги от отца, — мама носила кружева?..

— Кружева тогда не были в моде, — что-то изменилось в лице отца.

— Он все забыл! — с отчаянием произнес Сергей. — Мама носила кружева, я помню, а он забыл… Расскажи мне, как познакомился с мамой? — Сергей глядел на портрет — сам нарисовал с фотографии.

— Да ты ведь уже слышал, и не раз… Учились в одном институте, вот и встретились… Все произошло, Сергей, просто и удивительно.

— Тебе крупно повезло, папа! — вроде бы радовался за отца Сергей. — Дело случая. Не поступи ты или мама в институт, и ты бы никогда не встретил маму. И вообще, наверно, не женился… Скажешь, не так? Ну, сам посуди, разговаривать с девушками не умеешь. А танцуешь как — умора!

Сергей вспомнил: на той неделе в училище был вечер в честь начала учебного года. И Сергей привел отца на вечер. Когда начались танцы под самодеятельный эстрадный оркестр, он велел отцу: приглашай Галину Андреевну.

— Я не танцую вальс, — ответил Порошкин-старший.

Увидев замполита, идущего к воспитательнице, Сергей первым подбежал к ней, пригласил на танец. Кружась с Галиной Андреевной, подвел к отцу.

— Выручай, папа, меня вызывают. — Остановил воспитательницу перед смущенным отцом.

Они танцевали, а Сергей смотрел на них издали. Да, что и говорить, отец вальсировал неважно, неохотно, жалобно посматривая на оркестр, дескать, скоро ли кончится музыка? После танца воспитательница сразу же отошла к ребятам. Весь вечер Сергей не сводил глаз с неловкого отца, с веселой обаятельной воспитательницы, но особенно — с замполита.

Напрасны были старания сына: отец так и не смог тогда поближе познакомиться с воспитательницей.

…Сергей разворошил на столе бумаги.

— На работе надо работать, а не дома. Ты всю жизнь вот так пропыхтел над бумажками, людей не видел, ничего не умеешь… Замполит наш тоже учился в институте, а не чета тебе. Ты видел, какой танцует! А посмотрел бы, как играет в волейбол и баскетбол! С ним не соскучишься. И Галине Андреевне интересно…

— Что с тобой, отрок мой? — всматривался в глаза сына отец. — Может, жар у тебя, заболел?.. Ну-ка дай пощупаю лоб.

Сергей резко отстранился от отца, убежал в другую комнату.

Глава четвертая

Сергей пришел на пристань не в духе. Рассердил отец. Сергей звал его на рыбалку, тот сначала охотно согласился. Но, узнав, что будут с группой Галина Андреевна и замполит, отказался. И мастер Парков встретил Сергея с холодком, глянул искоса, буркнул невнятно на приветствие, будто Сергей непрошенно подсел к нему с удочкой во время клева. Ладно хоть на берегу Петя Гомозов, а то бы совсем осунулся Сергей.

Гомозов собрал вокруг себя ребят и что-то задорно рассказывал им, нажимая на «я». Порошкин опустил на лавку рюкзак, положил спиннинги и тоже подошел к гурьбе.

— Расскажи, как он сено продавал, — просили Петю.

— Нет, лучше про осиновые жерди…

— Сперва, наследнички, о дровах. — Петя утонул в толпе рослых детин. — Ну, так вот… Останавливает Мокеич бортовую, порожняк: — Шо вы, ребята, пустые носитесь?.. Да вы загрузитесь березовыми дровами, так у вас на каждом повороте купят, с руками оторвут. Дрова ядреные, гореть будут жарко.

— Твои, что ли, дрова? — навострили уши шофер и пассажир.

— Ну да, мои… Напилил, наколол, в поленницу сложил, а мне взяли да поставили паровое отопление. Дрова не нужны тяперь…

— А много ли просишь?..

— Да каво там! Бярите даром. По пути к дровам завернем в чайную, попьем чайку и бярите…

Петя состроил выражение лица, удивительно похожее на лицо Ергина — такое же доброе и беспокойное; размахивал руками, фуражку поправлял на голове, точь-в-точь как Ергин, теребил козырек восьмиклинки.

— Сидят они в чайной, наследнички, пьют чай, — продолжал Гомозов. — Шофер просто так сидит, шибко горячий чай ему не нравится, на сон клонит. Поторапливал шофер Мокеича.

— Сяди, согревайся, — утихомиривал его Ергин. — Дрова-то у дороги. Втроем моментально напуляем полный кузов. Ну, еще чайку по стаканчику!..

— Поехали, батя, уже поздно, — никак не сиделось шоферу.

— А топор у вас есть? — за чаем мимоходом спросил Ергин покупателей. — И пяла, наверно, имеется? Ну, раз инструмент при сябе, тогда у вас дело будет. Таки дрова нигде не найдете. Березы высокие, прямые, без сучка и задоринки. Знай пяли да коли. Целая роща…

Первым смекнул шофер, какие дрова у Ергина, в каком они состоянии находятся, стал он ругаться, требовать возместить убыток за простой машины. На этом и конец моему рассказу, наследнички. Самое интересное прервал в чайной милиционер…

— Ты сам, Гомоз, сочиняешь на Мокеича, — едко спросил Сергей, — или вместе со столяром Коноваловым тужитесь?..

— Молчок, Пороша! — зашумели подростки. — Не любо, не слушай, а врать не мешай… Давай, Петро, о сене и соломе…

Гомозов начал было очередную байку про мастера Ергина, но вдали показались Дегтярев и Елисеева. Оба шли с походными рюкзаками, приветливо улыбаясь ребятам.

— Все собрались? — спросила Галина Андреевна. — Никто не проспал?.. А денек-то какой чудный разыгрывается, — прищуря чуть выпуклые большие глаза, она глянула на яркое солнце. — Это я заказывала на сегодня хорошую погоду.

— Чур, я буду учить вас, как рыбу подсекать, — вызвался Гомозов и потянул с плеч воспитательницы рюкзак.

— А я согласен вам и червячков на крючки наживлять, — отталкивал в сторону Петю рослый парень Иванов.

Замполит и воспитательница направились к мастеру Паркову.

Гомозов, глядя им вслед, уныло заметил:

— Куда нам, наследнички, тягаться с замполитом. Он, смотрите-ка, высокий, плечистый… На нем спортивный костюм синий с белыми полосками, а мы кто — голь перекатная.

— Щеголь, — буркнул Порошкин. — Ему бы не на рыбалку — в крокет играть…

— Не идет, а плывет, — кто-то поддакнул Сергею.

Не по нутру Сергею оттого, что Дегтярев пришел на пристань с Галиной Андреевной. А ребятня подпевала Порошкину просто так, из мальчишеской солидарности, не держа никакого зла на Илью.

— Доброе утро, парни! — голосом Дегтярева воскликнул Петя и будто взялся на своих плечах за лямки рюкзака — точно так же брался и Дегтярев.

— Новый спектакль начинается! — крикнул Сергей. — Образ замполита в исполнении Петьки Гомозова. Спешите посмотреть премьеру. Билеты продаются по коллективным заявкам… Гомозов, я твой коллега. Подмечаю смешное в Дегтяреве и передаю тебе. Гонорара не надо. Буду стараться на добровольных началах.

Теплоход «Хрусталь» вобрал в себя нескончаемую вереницу рыбаков, цепляющихся друг за друга удочками, спиннингами, неслышно поплыл вниз по течению Амура.

Поздняя осень. С деревьев и кустов уже осыпались листья, и сопки ощетинились темно-серыми голиками. От встречного ветра Амур волновался и колобродил. На палубе прохладно, все забрались в многоместную каюту. Мастер Парков, замполит и Галина Андреевна сидели на лавках, ребята устроились кто где смог. Неумолчно болтали, смеялись, перешучивались с Дегтяревым и воспитательницей. Кто-то уже закусывал, пил лимонад, мостился в углу на рюкзаках вздремнуть. Петя Гомозов не оставлял в покое воспитательницу:

— Вы мешок под рыбку взяли или баржа придет?.. А если на вашу удочку калуга клюнет, тогда что делать будете? Кого позовете тянуть? — и ревниво посмотрел на замполита. Тот перехватил его взгляд, сдержанно улыбнулся.

Парков уткнулся в какой-то технический журнал, ребят будто не слышал, не замечал. Они к нему тоже не обращались.

— А что, Вадим Павлович! — Дегтяреву было тягостно чувствовать натянутое отношение между ребятами и мастером, он старался как-то сблизить, растормошить их. — Объявим рыбацкое соревнование?.. С одной стороны вы, Галина Андреевна и я, с другой — наследнички.

— Я тоже с мальчишками, — поспешила отказаться от приглашения Дегтярева воспитательница. — Уж с ними-то не буду в отстающих.

— Какое там состязание! — недовольно поморщился Вадим Павлович. — Еще неизвестно, куда замполит везет меня, может, попусту время тратить…

— Что, обязательно полный рюкзак рыбой забункеровать? — возразил мастеру Петя Гомозов. — А ночной костер разве пустое времяпровождение?..

Дегтярев внимательно следил за ребятами и мастером. Как только разговор между ними истощался, вставлял реплику, подбрасывал хворосту в огонь…

Да, ему очень хотелось рассеять ту отчужденность, которая была заметна в отношениях между мастером и ребятами. Потому и затеял эту рыбалку. Группа сразу согласилась, — не испугалась холодной долгой ночи. Парков было заупрямился:

— Ехать с чижами!.. С ними одна канитель. Я уж как-нибудь один…

Илья красочно расписал ему уловистое место, где осенью ходят косяками, нагуливая жир, сиги, налимы, красноперы. Исподволь внушал Вадиму Павловичу: мастер-воспитатель должен, обязан бывать с подростками не только в мастерской, а и за пределами училища, ну вот хотя бы на природе. Парков, наконец, хотя и неохотно, но согласился ехать. Галину Андреевну Илья не звал. О рыбалке узнала от ребят и сказала Илье:

— Мастеру, конечно, надо везде и всюду бывать с мальчишками, а воспитательнице — и подавно.

Пока новички копали колхозную картошку, директор училища не торопился ввести Дегтярева в курс его служебных обязанностей, лишь обнадеживал: «Скоро вернется из колхоза Галина Андреевна Елисеева, она вам поможет разобраться во всем».

И вот Елисеева приехала, вслед за мальчишками вышла из автобуса. Светло-русые волосы на затылке тяжелым свитком, лицо смугло, обветренно, сама быстра, легка в движениях. Дегтярев видел в ней что-то от непоседливых ребят.

— Вот и мы! — Галина Андреевна, закинув за плечо полупустой рюкзак, здоровалась за руку с мастерами, с директором, завучем. Она приветливо улыбалась, и Илья невольно приметил в середине верхнего ряда ее красивых, плотных зубов тонкую, ниточную проеминку…

С утра до вечера Галина Андреевна металась по мастерским и общежитию, по кабинетам эстетики и обществоведения — спорила, доказывала, смеялась… Каждый день поведывала замполиту о своих делах и хлопотах, о преподавателях и подростках. Серьезно говорила о их достоинствах, вышучивала слабости. Ни за советом, ни за практической помощью к Илье не обращалась. И как бы само собой получалось, что день за днем она ненавязчиво вводила Илью в круг его многочисленных замполитских забот.

…Теплоход причалил в устье Осиновой речки. Рыбаки кинулись вдоль берегов Осиновой и Амура — все стремились забраться в самую глушь. И мастер, подхватив рюкзак, удочки, тоже куда-то припустил.

— Остановитесь! — крикнул ему Дегтярев. Посоветовал: — Ягоду и грибы надо собирать за околицей деревни. А то ведь иные, не глядя под ноги, бегут в даль, до самого горизонта, а что под боком — не видят… Располагайтесь, Вадим Павлович, здесь. И ловите большую рыбу сразу с берегов двух речек.

— Да вы-то сами удили тут? — Парков колебался, тоскливо глядел вслед быстро уходящим рыбакам. Помолчал, подумал… и все-таки ушел метров за триста от шумных ребят.

Солнце быстро клонилось к закату, холодало. Подростки занялись закидушками, спиннингами. Торопился размотать свои снасти и Дегтярев; закинул в воду металлическую круглую сетку с хлебной приманкой для мальков. Он знал: осенью сиги, чебаки, щуки, таймени, ленки носятся по отмелям, толкутся у мелких речек и ручьев — пасутся на мелюзге. Минут через пятнадцать вытянул сетку с прыгающими синявками, гальянами, роздал их ребятам и сам наживил свои крючки.

Одна Галина Андреевна не кинулась в погоню за рыбацкой удачей. Выбрала бугор для палаток, звала ребят основательно устраивать табор, собирать дрова, чтобы в тепле переждать долгую инистую ночь. Да где там дозовешься! Разве послушаются, каждому верилось: вот-вот потянет леску в глубину, поведет в сторону — и тогда!.. И Дегтяреву не хотелось оставлять спиннинги, но пришлось, не то, глядя на него, замполита, ребята не оторвутся от берега, — так и будут до ночи голодные, озябшие сидеть у воды. Илья заставил одних костер разжигать, других чистить картошку на уху, третьих ставить палатки. Подростки работали споро, весело, никто и не думал лениться. Лишь медлительный Кузнецов долго бродил по тальникам и, наконец, притянул к табору всего одну палку.

— Забирай свой прут, — сказал ему Порошкин, — и чтоб ноги твоей не было у нашего шалаша.

— Он прутик будет ломать и свечкой жечь. — Гомозов показал, как сядет Кузнецов. Съежился, сцепил на груди руки. — Ему одной палки, глядишь, и до утра хватит…

Кузнецов, что-то недовольно бормоча, снова ушел в кусты и приволок к табору охапку хвороста.

В одном ведре вскипятили чай, круто заварили, в другом ключом бурлила вода, а рыба на уху никак не ловилась. Порошкин, правда, вытянул юркого сомика, Дегтярев — сига. На закидушках Галины Андреевны вовсе не клевало, хотя помогали ей наживлять самые мастеровитые в рыбалке ребята.

— Сбегайте к Вадиму Павловичу, — сказал подросткам Илья. — Он-то, наверно, поймал; слышу — то и дело хлопает грузилами.

Мальчишки начали препираться, никто не хотел идти к мастеру: у одних вроде клевало, другие взялись усердно дрова рубить.

— Нам и своего улова хватит, — сказал Порошкин. — Лишь бы зюзька была и дух рыбный.

Наварили полное ведро ухи из скудного улова. Галина Андреевна расстелила на свету костра целлофан, нарезала хлеба. Ребята достали из рюкзаков домашней снеди, чашки, ложки. Гомозов черпал из глубины парящего ведра консервной банкой, притороченной к палке, и разливал уху по чашкам.

— А мастера своего пригласить на уху мы забыли! — спохватился Дегтярев.

— Это он не помнит о нас, — буркнул Порошкин.

Дегтярев сделал вид, что не слышал Сергея.

— Нет, неспроста Вадим Павлович сидит там так долго, пойду узнаю.

С тальников штопором летели длинные листья, похожие на перья птиц. Слышно было, как где-то в густой поросли, залитой водой, звонко хлесталась крупная рыба. «Верхогляд гуляет», — подумал Илья, продолжая шагать к тому месту, где расположился мастер.

Вадим Павлович натянул под крутояром, с северной стороны, клеенку, разжег костер и грел воду в солдатском алюминиевом котелке.

— Зачем еще я? — ответил на приглашение Ильи. — Вы, замполит, и воспитательница с чижами…

— Посидеть вместе, ухи похлебать, чаю попить… Да за одно ваше доброе слово, услышанное здесь, за улыбку мальчишки потом одарят вдесятеро… А то что ж получается: приехали вместе, а ночевать каждый в своей норе?..

— Да я уж устроился. — Вадим Павлович с сожалением глядел на костерок и закидушки.

— Идемте, — мягко настаивал Дегтярев. — Гомозов разливает уху. Чего доброго, нам и не достанется…

Парков взял из ниши рюкзак, с видимой неохотой подался за Ильей.

— Не люблю, вот уж не люблю рыбалку толпой. Что поймаешь? И разве отдохнешь?..

— Я же говорил, парни! — подойдя к табору, воскликнул Дегтярев. — Говорил я вам сбегать к Вадиму Павловичу за рыбой, так вы поленились. У него в садке три сига, налим, а чебаков — не счесть. Вот кто, я понимаю, рыбак!

Восторженные слова Дегтярева повисли в безмолвии. Ребята не выразили вслух ни зависти, ни удивления.

— И здесь вы, Вадим Павлович, — не растерялся Илья, — высоко держите звание мастера… Ну-ка, Петя, наполни до краев наши чашки ухой…

Парков достал из рюкзака хлеб, еще что-то в стеклянной баночке, примостился в дальних отблесках костра. Ребячий гомон утих. Мальчишки навострились к воде — проверить снасти.

— Вадим Павлович, — Дегтярев пытался задержать ребят у костра, — вы ЛЭП строили… Вот где было, уверен, разных случаев и приключений!..

— Случаев хватало, — рассеянно ответил Парков. — Тянули провода через мари, болота, сопки… А ушица получилась ничего себе, нормальная, хотя и улов у вас маловат. Лавровый лист и лук есть, посолена в меру. Укропу бы… У меня есть укроп сухой… На-ка, Порошкин, высыпь в ведро…

«Ну-ну, Вадим Павлович! — Илью радовало, что мастер, наконец, разговорился. — Только не осекись на полуслове. Видишь, как прислушиваются к тебе твои чижи, смотрят на тебя внимательно, с любопытством…»

— Я в газете, помню, читал, — Дегтярев не давал ослабнуть интересу ребят к мастеру, — как вы по тонкому льду горной речки, когда и под ногами трещало, переправили гусеничный экскаватор, тягач. Как вам удалось?..

Но тут на берегу тревожно, взахлеб задзинькал колокольчик.

«Вот не вовремя тебя прорвало, — огорчился Дегтярев, — такому нужному разговору помешал…»

— На моей! — Порошкин убежал к снастям.

— Тяни, тяни!.. — закричали из потемок.

— Не дергай, уйдет…

Даже Галина Андреевна и та помчалась за Порошкиным, вслед за ней и Дегтярев с Парковым.

На закидушку попался кто-то большой, неподатливый. Сергей в своих резиновых, с длинными голенищами сапогах уже стоял по колено в воде и еще дальше подавался в глубину.

— Таймень, нельма, осетр!.. — спорили между собой ребята, пытаясь ухватиться за тугую, как струна, жилку. Сергей злился на помощников.

— Ну-ка все замолчите и отойдите! — шикнул на них мастер. — Ишь подняли базар. Тоже мне, рыбаки. Тут надо действовать одному, осмотрительно. Не торопись, Порошкин, — мастер подступил к Сергею. — Давай ему слабину… Вот так… Пусть он гуляет. А теперь подтягивай. Да не рывками!.. — Мастер, волнуясь не меньше Сергея, невольно тянулся к леске, чувствуя тяжесть, непокорность рыбы. — Сачок, сачок! — шаря за спиной рукой, потребовал Вадим Павлович.

Ни сачка, ни крюка у ребят не оказалось.

— Везде-то вы бестолочи, — сердился Вадим Павлович. — Живо бегите к моему биваку.

Рыба все ближе подавалась к берегу. И Сергей будто бы слышал ее усталое дыхание, хрипы, стоны… Вода, мерцая звездами, взбугривалась над рыбой, расходилась волнами. Один раз мастер не стерпел и схватил леску.

— Отпустите, — сказал ему Порошкин. — Я сам…

— Ну, давай сам, — недовольно пробормотал мастер. — Уйдет — не плачь.

Рыба захлесталась на мелководье. Парков, держа принесенный кем-то крюк наготове, забрел в реку, насколько позволяли резиновые сапоги, изловчился и подцепил за крышку жабер беснующуюся рыбу, выволок на берег.

Калужонок, килограммов на тридцать, головастый, остроносый, с шипами по бокам и спине, неистово бился о мокрый песок, утрамбованный волнами, и, тускло блестя маленькими глазками, сипло постанывал.

Сергей стоял над своей добычей, не выпуская из рук леску, и мысленно благодарил калужонка за то, что он именно на его закидушку попался и не сорвался. Да еще в присутствии Галины Андреевны! Кто-то подбежал с палкой оглушить калужонка. Сергей выхватил палку и швырнул в реку. Как можно убивать рыбу, которая подарила ему радость, высоко подняла перед товарищами и особенно в глазах Галины Андреевны?!

Сергей склонился над калужонком, трогал рукой твердые шипы, скользкий бесчешуйный бок, ощущая холод, принесенный рыбой из глубины Амура. При свете фонарика калужонок казался то черным, то темно-голубым, а то делался совсем белым — точно изнутри светился.

— Хоть и жалко, а надо отпустить, — сказала Галина Андреевна.

— Как отпустить?!

Ребята запротестовали в несколько голосов. Мастер и замполит молчали. Они, конечно, знали о запрете лова калуг, но эгоистичный рыбацкий азарт, чего там греха таить, в эти поистине неповторимые минуты добычливой удачи захватил и их. Впрочем, ненадолго — оба повторили то, о чем сказала Галина Андреевна.

Сергей, однако же, без чужих советов знал, что делать. Вытягивая калужонка, он тихонько нашептывал: «Не уходи… Покажись Галине Андреевне, и я тебя, невредимого, отпущу…» Рыба, может, послушалась Сергея, поверила ему, оттого не сорвалась с соминого крючка…

Крючок зацепился где-то глубоко в пасти, сомкнутой замком. Пришлось отрезать леску у самой губы.

— Плыви, расти великаном, — сказал Сергей калужонку. — Но больше не попадайся. — И начал сталкивать в реку засыпающую на воздухе рыбу. Ему помогали Галина Андреевна и Петя Гомозов.

Калужонок хлебнул воды, что-то просипел, задвигал хвостом, плавниками и медленно ушел в темноту.

Все молча провожали взглядами калужонка, как волшебное чудище, которое выплыло, показалось на мгновение и, оставшись загадочным, снова исчезло в неведомом мире глубины реки.

Ребята, рыбачившие на Осиновой речке, спешно переставляли свои снасти на берег Амура, поближе к Порошкину, — обставили его так, что и ступить некуда стало. Потом гурьбой подались к костру. Мастер Парков незаметно ушел к себе.

Взошла луна. От ее света все стало белым: засахарились тальники, верх палаток, песок, и сам Амур будто покрылся куржаком. После того, как Сергей поймал калужонка, ребята поутихли: прекратились беспечные, громкие разговоры, выкрики, смех, — все к чему-то прислушивались, подолгу, молча глядя на белый Амур.

Всю ночь дренькали колокольчики, мальчишки срывались от костра и мчались на звон.

Галина Андреевна прилегла на куртку, подперев рукой щеку, глядела на языки костра, бесенятами пляшущие по сучьям. Сергей Порошкин, видя ее сосредоточенное выражение лица, пытался угадать, о чем она думала. Но, увы, мир Галины Андреевны для Сергея был далек и загадочен, как глубина Амура, из которой выплыл калужонок, как даль, откуда всходит солнце…

Дегтярев позвал воспитательницу сходить проведать мастера Паркова. Они пошли, а Сергей смотрел им в спины, слушал хруст мерзлого песка под их ногами. Без Галины Андреевны Порошкину стало как-то одиноко: будто и костер перестал греть, и колокольчики умолкли, и приятели наскучили… Сергей отправился в закидушкам, незряче смотрел на туго натянутые вниз по течению белые лески, на кружевную вязь быстрины. В котелке, булькая, шустро мелькали рыбки, словно для того, чтобы вода не застоялась и над ними не затянулся глухой крышкой ледок. Сергей опрокинул ногой котелок, и рыбки, прыгая, приплясывая, скатились в реку.

— Ребя! — закричал Петя Гомозов. — Остались мы без наживки. Пороша-то запнулся за котелок. Да он на ходу спит…

Вадим Павлович умостился под навесом клеенки. Перед ним теплились головешки. На тагане висел солдатский котелок с недопитым чаем.

— Напрасно вы ушли от нас, — сказал ему Дегтярев. — Жаль, что калужонок прервал наш разговор.

— Я удалился от чижей. — Парков присел, бросил несколько сухих палок на головешки. — И вам нечего делать с ними.

— Как это нечего? — недовольно спросила воспитательница. — Да я никогда так быстро не нахожу общего языка с ребятами, как у костра…

— Вам, Галина Андреевна, везде и всюду хочется быть в няньках… — укоризненно заметил мастер. — Присаживайтесь вот сюда, на сухую траву… Вы боитесь как бы чижи не остались без дров, без варева, да чтоб палатки там, где не надо, не поставили, так?

— Для чего ж я с ними? — воспитательница оглянулась на Дегтярева. Он слушал обоих внимательно, в разговор не встревал.

— Вот-вот, — усмехнулся Парков. Складка на его переносице виделась Дегтяреву глубокой. — В детсадике их нянчат, — кивнул в сторону табора ребят, — в школе учителя от них ни на шаг не отходят, в техническое пришли — тут их на руках носят… Ни минуты не дают чижам побыть самими собою. И вот приходят чижи — взрослые годами, а разумом дети — на производство — сидят, разинув рты, привычно ждут опеки…

Парков легко встал, выплеснул из котелка содержимое, зачерпнул свежей воды и повесил над костром.

— Что ж, по-вашему, — сдержанно сказал Дегтярев, — бросай ребят в речку, как слепых щенят, — кто выплывет, тот и пусть живет?..

— Да мы не то что человека на шестнадцатом году все воспитываем и воспитываем, — ответил мастер, — а иному забулдыге, лентяю и в тридцать, и в сорок лет упорно прививаем духовность, привычку к труду. А тому уж помирать скоро. Смешно, нелепо… — Парков, не договорив, подбежал к закидушке, дернул коротко на себя леску и быстро потянул. Сиг белым всплеском выкинулся на берег.

— Вот и поговорите с ним, — глядя на Паркова, вполголоса заметила Галина Андреевна. — Два года бьюсь и никак не могу внушить ему, что мастер производственного обучения — он же и воспитатель. А ему все равно: придет на занятие подросток — ладно, не явится — Парков и пальцем не шевельнет. Бывший до вас замполит на Паркова рукой махнул, и вы, наверное, скоро от него отступитесь…

Дегтярев смотрел, как рыбак наживлял крючки мальками. «А насчет того, — подумал, — чтобы больше приучать ребят к самостоятельности, Парков, пожалуй, прав».

— Такие-то дела. — Вадим Павлович вернулся к навесу, грел мокрые руки над костром. — Я — мастер. Кто хочет, того научу электрике, а спектакли художественной самодеятельности, разные посиделки с чижами не требуйте с меня.

— Да чем же плохи посиделки?! — возразил Илья. — Почему бы им, пятнадцатилетним, не послушать людей, лучше знающих жизнь, чем они? Ведь ребята открыты нараспашку всем ветрам. Не верите, Вадим Павлович? Пойдемте в группу, и я докажу вам на простом примере.

На биваке полыхал высокий костер, взвиваясь в небо кручеными языками огня. Мальчишки разомкнули круг и охотно дали место подошедшим.

— Чаю не хотите ли? — с улыбкой предложил Петя Гомозов. — Только что вскипятили, свеженький.

И Дегтяреву стало неловко за мастера, словно ребята слышали о себе плохое, но вот вида не подали — пустили греться, разговорчивы.

— Чайку бы не мешало, — бодро согласился Илья. — Вон как подмораживает.

Он снял кружку с куста, осмотрел со всех сторон и зачерпнул из ведра запашистого кипяточку. Галина Андреевна, видя, как прихлебывает из кружки Дегтярев, тоже захотела чаю. Парков присел на валежину полубоком к огню.

— Разрешите наше сомнение, — озабоченно сказал Илья ребятам. — Шли мы сюда и думали: всем ли вам ясен смысл басни Крылова «Стрекоза и муравей»? — О басне, между прочим, замполит вспомнил только у костра и продекламировал: — «Попрыгунья стрекоза лето красное пропела, оглянуться не успела, как зима катит в глаза… Злой тоской удручена, к муравью ползет она: «Не оставь меня, друг милый, дай ты мне собраться с силой и, до вешних только дней, прокорми и обогрей…» Ну и что ж ей ответил на это муравей? Кто не забыл, продолжи…

— «…Лето красное все пела, ты все пела? — тотчас же подхватил Петя Гомозов. — Это дело! Так пойди же попляши…» За характеристику героев басни я получил в школе круглую пятерку, — похвастался Петя. — Вышел я, наследнички, к доске и отчеканил без сучка и задоринки: муравей — неутомимый труженик, накопитель добра — он движет прогресс! А стрекоза — вертихвостка, тунеядка. Стрекоза — потребительница, она готова сесть верхом на шею работяге муравью… Надо клеймить позором таких попрыгуний, нещадно продергивать в стенных газетах…

— Чем удивил! — загудели мальчишки. — Да каждый из нас с малых лет знает, кто такие стрекоза и муравей. И нового ты ничего не сказал нам, Гомоз.

— А ты, Сергей, — обратилась Галина Андреевна и Порошкину, — о чем задумался? С чем-то, вижу, не согласен, да?

Порошкин молча провожал взглядом снопы искр в небо.

— Муравей мантулит и передохнуть ему некогда, а я вот почему-то не уважаю муравья.

— Стрекоза лучше? — подзужил Сергея Гомозов. — Слабый пол уважать надо?

— А ты как думаешь? — воспитательница тормошила то одного, то другого подростка.

— Муравей — положительный тип, — почти хором отвечали ребята, — стрекоза — отрицательный. И говорить тут больше не о чем. Нас не переубедишь.

— Убийцы вы вместе с муравьем! — возмутился Дегтярев.

— Не поняли! — опешили ребята.

— Ответ муравья: «Так пойди же попляши», — пояснил Дегтярев, — обрекал стрекозу морозной зимой на верную гибель.

— Ну а теперь кто что скажет? — допытывалась Галина Андреевна, держа в обеих руках кружку с чаем и поглядывая на Паркова. Тот не вмешивался в разговор, только внимательно слушал, видно, не понимал, к чему клонит Дегтярев.

— За красивые глазки, что ли, муравей должен кормить стрекозу?! — шумели ребята.

— Ну а ты, Петя?..

— Если, конечно, на современный лад повернуть басню, — с иронией заявил Гомозов, — тогда муравей обязан пустить на зимовку стрекозиху и перевоспитывать ее долгими вечерами, чтоб она будущим летом зарабатывала свой хлеб в поте лица…

— Но разве стрекоза не работала? — заступался Дегтярев. — Лето красное все пела… Слушали ее люди, птицы, звери, да и сам муравей, в час отдыха, в кругу детишек своих, наверняка внимал веселой певунье стрекозе. А настала пора расплачиваться за удовольствие — он в кусты. И неизвестно еще, сколько бы он наработал в безмолвном, мрачном лесу. Ведь недаром сказано нам песня строить и жить помогает.

— А ты, Сергей?.. — улыбнулась Галина Андреевна.

— Не по-людски поступил муравей, — хмуро высказался Порошкин. — Ведь мы кормим, обуваем, одеваем певцов, музыкантов, гордимся ими, уважаем их и любим. И птиц за их чудесное пение по-всякому оберегаем. По-моему, муравей тупица… Вкалывает он, не разгибая спины, и вокруг себя ничего-то хорошего не видит. Спрашивается, ради чего? Вот так же я сказал в школе, и мне литераторша залепила двойку…

— Ну и дела! — озадаченно воскликнул Гомозов. — Всю жизнь мне внушали: муравей — хороший, стрекоза — плохая. Но сейчас, наследнички, послушал кое-кого из вас, и муравей мне представляется этаким ушлым, нелюдимым дачником, который держит на цепи злую собаку, к соседям в гости не ходит, к себе соседей не приглашает. Если что кому-то и даст, так за деньги, да еще и обсчитает… А стрекоза, соглашаюсь, разве виновата в том, что только лишь может петь и другим смежным специальностям не обучена?..

— Мир держится на муравьях, — твердо сказал мастер Парков.

— Да на фига нам сдался мир — мрачный, без песен и стрекоз, — запальчиво возразил мастеру Порошкин.

— Ну а если все-таки, — неожиданно повернул замполит, — Крылов видел в стрекозе только никому не нужную лентяйку, тогда как быть?..

Почти до утра ребята не могли угомониться.

…Сиги клевали с ленцой, но ловились всю ночь. Утром, едва поднялось солнце, в палатках стало тепло, и рыбаки крепко уснули. Мимо их табора проносились с натужным гулом моторные лодки; стая белобрюхих куликов бегала, свистела возле закидушек; надсадно трезвонили колокольчики.

Первым проснулся Сергей. Вылез из душной палатки на ветерок, сощурился от ослепительных барашек и весело закричал:

— Есть ли кто живой на этом побоище?..

Пока ребята, заспанные, один за другим выбирались из палаток, Сергей разжег костер, потом ушел вверх по течению Осиновой речки и там застучал топором. Ребята, проверив и наживив крючки, тоже потянулись на заманчивый стук топора. Порошкин мастерил плот из сухого тальника и плавней. Задумал он переплыть на другую сторону речки, где берег крутой, глубина и нависшие над водой кусты, — там наверняка затаилась крупная рыба.

Короток осенний день. Солнце рикошетом пронеслось над мальчишками и, очутившись далеко на западе, летело во мглу горизонта. Навстречу течению Амура подул северный ветер, и вздыбились острые волны с белыми гривами. Дегтярев велел ребятам быстро перебираться через Осиновую речку к табору: того и гляди начнется дождь или снег. Последними с берега отчалили на плоту Гомозов и Порошкин. Плот они тянули толстой жилкой, да, видно, перестарались: на середине реки жилка лопнула. Плот подхватило ветром, понесло в Амур. Подростки на берегу заметались, — хватали спиннинги, бросали в сторону плота. Дегтярев тоже несколько раз метнул — мимо!

— Держитесь, мальчики! — кричала Галина Андреевна. — Не волнуйтесь, не торопитесь, — успокаивала Дегтярева, хотя сама не могла найти себе места, бежала наравне с плотом.

На плот надвигался мутный Амур, с горбатых волн срывались свистящим ветром хлопья пены. Стоит волнам подхватить двух бедолаг, и тогда уж ничто их не спасет.

Дегтярев на бегу поснимал с себя одежду, разулся, опередил плот, и — в воду. Его сразу обожгло. Он плыл вразмашку, бултыхал ногами, чтобы не закоченеть, не дать судороге свести руки, ноги. Держал в зубах конец жилки, боясь, как бы она не запуталась на катушке спиннинга, не кончилась; боялся, что не успеет к плоту — пронесет мимо. Наконец ухватился за шест, поданный Сергеем, одеревеневшими руками кое-как привязал жилку к палке, намертво затянул узел зубами и тогда махнул рукой в сторону берега. Крикнуть уже не мог. Плот, захлестываясь высокой волной, очень долго, как показалось Илье, волочился к берегу.

Галина Андреевна принялась растирать полотенцем спину, грудь Ильи. Ребята разожгли костер и усадили Илью греться, подали ему полную кружку горячего чаю.

— Что чай, — мастер Парков развязывал свой рюкзак. — На-ка тебе, Илья Степанович, огненной воды… Всегда беру на рыбалку или в тайгу — на крайний случай.

Илья выпил, что подал в кружке Парков, и не почувствовал ни вкуса, ни крепости — так озяб. Он оделся и, заикаясь, дрожа, попросил:

— Д-дайте то-топор… Греться буду… — Стал перерубать надвое мозглое бревно.

А в это время Сергей сидел на пеньке, смотрел, как хлопотала возле замполита Галина Андреевна, слышал ее взволнованный голос, видел ее блестящие глаза, обращенные на Дегтярева, и чувствовал себя будто бы чем-то несправедливо обделенным.

«Мог бы и мой отец, вместо замполита, на глазах Галины Андреевны броситься в холодную реку… Звал его на рыбалку, так отказался…»

Глава пятая

Проходит вечером Дегтярев мимо швейной мастерской и слышит жалкий голос:

— Тетеньки… Вы про пожар, наверно, знаете?.. — Кто-то в коротком училищном пальто заступил дорогу двум девушкам. — Наша деревня дотла сгорела. Сидим мы под открытым небом. Лопать нечего, одежда пропала… Мамка мне говорит: «Кати, сынок, в город, там люди добрые…»

У просителя дрогнул голос, он даже захныкал, вытирая перчаткой нос. Фигура в пальто, особенно грубоватый говор показались Илье знакомыми.

«Да ведь это Игорь Мороков, — удивился Илья. — Ну да, он. С ума спятил парень — вздумал попрошайничать».

Мороков что-то получил от девушек и — к мужчине в полушубке, бормоча про пожар, трусил рядом с ним.

— …Мамка на себе волосы рвет… Нас шестеро…

— Хватит ныть, малый, — на ходу бросил мужчина. — Сельсовет поможет.

— У-у-у, прохиндей! — грозил кулаком в спину мужчине Игорь. — Хиляй в стратосферу.

Тут он увидел перед собой замполита и остолбенел. Потом как дернул в кусты… Илья — за ним.

— Стой, шельмец! Стой, говорю!.. — догнал, схватил за шиворот.

— Голубичная сгорела, да?! — Дегтярев тряс подростка. — Ты что на всю деревню беду накликаешь… Сколько выклянчил? Ну-ка дай сюда.

Мороков молчал. Илья вывернул у него карман. В снег полетели медяки, несколько смятых рублей.

— Да что ты, Илья Степанович, — басил Игорь. — Я ведь не курканул. Попросил — дали. Знаешь, как стыдно было. Отпусти, — бубнил малый. — Люди ведь смотрят.

Илья шел быстро. Мороков не отставал, продолжая оправдываться:

— Воровать нельзя, отбирать нельзя, просить тоже не смей…

Илья оглянулся на подростка.

— Такой здоровый лоб и ходишь с протянутой рукой. Играешь на чувствах добрых людей — да как ловко! Сразу-то я не узнал тебя. Думаю, откуда такая побирушка?.. Сегодня же все в училище узнают о твоем вымогательстве и на меня будут пальцем тыкать: земля замполита ходит по улице с протянутой рукой. Как ж мне теперь работать? Как нам с тобой жить в одном училище, отвечай!

— А мне дак, ты думаешь, не муторно про тебя слушать…

— Что это слушать? — Илья замедлил шаг, ждал с нетерпением, что скажет Игорь.

— Мастера-то над тобой угорают: замполит, говорят, наглухо связался с ребятишками, — баскетбол, волейбол с ними гоняет, а с мастерами и преподавателями не умеет контачить, в электротехнике ни в зуб ногой, только лишь знает притомлять культурными забавами. Вот что трекают про тебя, Илюха. Ну а мне-то каково о своем земляке внимать, сам подумай… А еще Петька Гомозов про тебя показывает… — подросток сочувственно глянул в лицо Дегтярева. — Я уж ему грозил лупцовкой — ничего не помогает. Я отвернусь, Гомоз — за свое…

— Ну и каким же он меня представляет? — не без смутного предчувствия чего-то неприятного спросил Илья.

— Как танцуешь ты с Галиной Андреевной, как под ручку с ней ходишь…

— Не было такого, — возмутился Илья.

— Гомоз может и напридумывать, — уныло продолжал Мороков.

— Навязался ты на мою шею, — осек его Илья.

— Кто это навязался! — обиженно воскликнул Мороков. — Кто первый поступил в училище — я или ты? Да если б я знал, что ты будешь у нас начальником, меня преследовать, я бы учесал в леспромхоз сучья обрубать. — Мороков помолчал, гулко топая ботинками по мерзлому асфальту, потом с сожалением, грустно: — Испортился ты, Илья Степанович, как бывшему другу, тебе говорю, — свихнулся. Не тот стал. В Голубичной мировым парнем был. Все ребятишки тебя уважали. Видим, бывало, что ты на рыбалку или за кедровыми орехами собираешься, — мы за тобой чешем. Теперь никак не пойму, какой ты есть?

— Зачем тебе злыдни? — усмехнулся Дегтярев. — Джинсы купить надумал или «дипломат»?

— Домой хочу, денег на самолет нету.

Подросток и верно казался Илье горемыкой-погорельцем. Опустив голову, он выбивал каблуком ботинка ямку в утрамбованном снегу.

— А чем тебе плохо в училище? Кажется, обут, одет и друзей много, хорошей специальности учишься…

— Разве ты не знаешь про мои достижения? — Мороков едва тянул ноги. — По электротехнике сплошные двойки, о черчении тошно вспоминать… Никак не задерживаются в башке синусоиды, формулы. Пробовал вслед за учителем шепотом повторять — учитель заметил, велел встать: «Ты что, — напал на меня, — дразнишься?» Не получится из меня электрик. Лучше домой…

— В деревне-то долго ли просидишь на хлебах матери и отчима?

— Знаю, не задержусь. Встретит хотя бы тетя Надя, твоя мать, и скажет: «Я, женщина, терем строю, а ты, здоровый парень, на шею матери прикатил!» В леспромхоз пойду сучкорубом. Норму я всегда выгоню, еще с процентами.

«Вот и меня дом матери влечет куда-то в светлое, высокое», — подумал Илья. Ему вдруг стало грустно оттого, что Мороков собрался в деревню. Улетит он и унесет собою что-то родное Илье с детства. Шагая с Мороковым, он думал о том, как ему порой бывает трудно общаться с мастерами и преподавателями. То он их не понимает, то они его не признают. Работа замполита напряженная, вся на нервах. Илье хотелось об этом рассказать подростку, услышать сочувствие.

— Всем трудно, — проговорил. — Легко и прекрасно бывает только в детстве. Потом жизнь приходит к нам новая, неожиданная, о которой ни от родителей, ни в школе ничего не узнаем. Тебе, Игорь, трудно перешагнуть из отрочества в юность, а мне из юности в зрелые годы. И в отчем доме уже не спасешься. Самим надо выгребать против течения. — Илья взял за плечи односельчанина. — Слабая учеба на первых порах — не конец света, такие-то, брат, проводки, — вспомнил поговорку Ергина. — Хочешь, я тебе дам помощника? Говорят Сергей Порошкин силен в электротехнике…

— Отпусти меня, Илья Степанович, домой, — взмолился Мороков. — Ну зачем я и тебя буду позорить и группу тянуть назад. И Мокеича жалко. Такой добрый дед, никогда не ругается — наши пакости в себе переживает.

Илья уговорил подростка уж как-нибудь потерпеть доучиться хотя бы до Нового года. И добавил:

— Ну а там видно будет. Если до крайности прижмет, я тебе дам денег на билет.

Глава шестая

Остановится директор в коридоре, заглянет в мастерскую, — вокруг него сразу затабунятся мальчишки, самый закоренелый молчун разговорится с ним.

Умел Иван Семенович Лаптев разговаривать со всеми ребятами одинаково увлеченно, будто не было для него ни отличников, ни отстающих и хулиганистых. Бывает, затянет мастер подростка к директору и, выведенный из терпения, шумит, нервничает… А директор встанет из-за стола — высокий, слегка вьющиеся темные волосы, светло-карие широко открытые глаза праздничный костюм — и веет от него покоем.

Илью тоже Лаптев сразу расположил себе. Мало того, что они виделись по нескольку раз днем, и вечером частенько уходили домой вместе.

…Когда ребята уже легли спать, Илья в своем кабинете негромко наигрывал на аккордеоне. Заходит к нему Иван Семенович, садится рядом на стул. Хотел, наверное, послушать грустную музыку. Илья перестал играть и шутливо спросил:

— Товарищ директор, почему вы никогда не делаете мне замечаний, не указываете на ошибки, не наставляете начинающего замполита на верный путь? Или вживание в училище вы отпустили мне бесконечно долгие сроки?

Илье казалось, что каждый мастер и педагог нашел себя; никто никого не заслоняет, не повторяет. Один он, Дегтярев, путается у всех в ногах, не знает, с чего начинать, за что браться. Все — ну, может, за исключением Паркова — стараются как-то воспитывать ребят, норой делают это не совсем педагогично, зато смело, уверенно, не то что Илья — на каждом шагу оглядывается, сомневаясь в себе.

Директор выслушал Илью, спросил, не возражает ли он, если его собеседник закурит. Пристально глядя на горящую спичку, ответил:

— Чрезмерной опекой можно ведь приучить новичка жить лишь по указке, быть безликим. Лучше я вам вот что скажу: преподаватель эстетики благодарен вам. Чем это вы помогаете ему?.. С ребятами легко находите общий язык. Разве мало на первых порах? — Иван Семенович помолчал, затем попросил: — А теперь сыграйте, пожалуйста, что-нибудь из Чайковского или Рахманинова.

Илья играл минут пятнадцать.

— Если вы уж так сильно настаиваете на замечаниях, — смущенно продолжил директор, — так у меня кое-что на сей счет приготовлено для вас… Ребята, члены редколлегии стенной газеты тридцать пятой группы, приносили к вам на просмотр заметки?.. Ну вот, и вы при них, невзирая на авторов этих заметок, тут же внесли поправки да еще что-то хлесткое сказали насчет ошибок. Была заметка и мастера группы…

Дегтярев схватился за свой ежик, будто хотел оттрепать себя за недомыслие. У него привычка: ворошить ежик в минуты злости на себя. Ведь заметку мастера, в которой оказалось особенно много ошибок, он бы мог исправить или переписать заново не в присутствии подростков. И не узнали бы они, что их мастер не в ладах с грамматикой. Кто же как не замполит должен всячески поднимать в глазах учащихся авторитет воспитателя, а он что наделал!

— Ну, не беда, — ободряюще улыбнулся Иван Семенович. — Сыграйте еще что-нибудь, да пойдем домой, — глянул на свои часы. — Время-то как бежит — скоро полночь!

Илье казалось, что директор, предоставив ему выплывать самому на глубокое русло, не протянет весло, если он, молодой замполит, начнет тонуть. Но вскоре Дегтяреву пришлось изменить свое мнение о Лаптеве.

Как-то незаметно в училище стали привыкать к прогулам ребят: не пришли на занятия двое-трое из группы — ни мастера, ни преподаватели не били тревогу. Хотя на собраниях и совещаниях неустанно говорили, как надо поднять дисциплину. Мальчишки, в недавнем прошлом не утомлявшие себя учебой в школе, и здесь, в училище, держались той же линии. И неизвестно, сколько бы мирились воспитатели с прогулами, если б Дегтярев накануне одного из праздничных дней не заглянул в класс черчения — заглянул и ахнул. Из двадцати пяти человек группы Паркова за столами посиживало всего-навсего двенадцать. Илья кинулся в другие группы, и там оказалось не лучше. Тогда Илья — к завучу. Тот, как о неизбежном зле, хмуро сказал:

— Перед праздником и взрослые расхолаживаются, где уж нам удержать подростков…

Илья забежал к директору, хотя, правду сказать, не ожидал от него действенных мер.

— Закрывайте училище! — с порога потребовал Дегтярев. — Лучше закрыть, чем растить отъявленных прогульщиков…

Иван Семенович терпеливо выслушал Илью и сам отправился по мастерским и классам. А после обеда он велел мастерам и преподавателям, старшему мастеру и завучу срочно собраться у замполита. Дождался тишины и обратился к Дегтяреву:

— Так что вы хотели сказать, Илья Степанович?

Илья смутился. Он вовсе не думал вести совещание, надеялся на директора. Мастера и преподаватели с недовольством ждали, что произнесет замполит: совсем задергали их перед праздником. Директор, присевший к столу, ворошил бумаги — интересно ему было, с чего начнет замполит. Илья понял: не отвертеться — настал час показать себя. Он с запалом начал говорить о прогулах.

— Да нет причины паниковать, — каким-то беззаботно легким тоном заметил старший мастер, — после праздника все наладится.

— Если здесь, в училище, — не отвлекаясь на реплику, продолжал Илья, — ребята привыкнут к тому, что можно безнаказанно, по настроению приходить на занятия, тогда где и когда они осознают, что прогулы — подлость, вредительство…

— Так уж и вредительство, — опять чья-то реплика. — Не слишком громко ли…

— Равнодушие к делу, прогулы — великая беда, особенно на производстве. — Дегтярева оказалось непросто сбить с толку. Говорил он жестко, напористо. — И эту беду порождаем мы — воспитатели и мастера. Я бы вам сейчас, Вадим Павлович, закатил выговор…

— Строгий выговор, — вмешался директор. А слыл ведь добряком, покладистым…

— С завтрашнего дня, — заявил Илья, — я буду ходить по домам прогульщиков. И вы пойдете со мной, товарищ Парков, — не оставлял в покое мастера Илья. — Из дома в дом пойдем…

— Так я и разбежался, — хмыкнул Парков. — Может, еще прикажете в коляске привозить чижей в училище и отвозить на квартиры?

— Если не нравится вам попутчиком замполит, то со мной пойдете? — спросил директор.

Собравшиеся притихли, понимая, что и Лаптев заодно с Дегтяревым; вон и завуч о чем-то призадумался, недовольный.

— Надо сделать так, — требовал Илья, — чтобы матери, отцы ребят и мы с вами поняли, наконец: каждый прогул — чрезвычайное происшествие, которое не только здесь, в училище, но и там, где потом будут работать наши выпускники, горько скажется. Иначе все наши хлопоты, старания пойдут насмарку, будут пустой канителью. — Илья глянул на Галину Андреевну, та с одобрением, с улыбкой кивнула ему.

— Нет покоя ни в будни, ни в праздники… — пожаловался кто-то.

— Для нас самым лучшим праздником будет, — веско произнес директор, — если мы научим ребят уважать труд, воспитаем у них гордость за свою специальность.

— Спохватились… — усмехнулся Парков.

— Я думаю, Илья Степанович, — обратился директор к замполиту, — навестив семьи прогульщиков, товарищи мастера и классные руководители зайдут к вам с отчетом…

Вскоре Дегтярев снова заявил о себе.

На первый концерт художественной самодеятельности ребят собралось — полный актовый зал. Перед сценой, на привычное место, сел мастер Ергин, возле него столяр Коновалов. Ергин фыркнул и отодвинулся, Коновалов подсел к нему ближе.

— Ну что, сосед, пришел послушать в оба уха? — подковырнул столяр мастера. А жаловался ведь замполиту, что Ергин всегда на него первый нападает… — Давай послушай, как Петро будет со сцены стихи читать. Парень-то от скуки на все руки удался! Давно ли он в училище, а знают его и уважают у нас все. Так-то вот надо влиять на наследничков, сосед… — Коновалов оглянулся. — А где же твой племяш Порошкин, что-то нигде не видно? Или без способностей оказался?.. Таланты, сосед, по списку не раздаются. Так что кому бублик, а кому дырка от бублика…

Ергин досадливо вертел на коленях кепку-восьмиклинку.

— Ничего. Мы потерпим лютое сочувствие, — и еще на два стула пересел от Коновалова.

Кроме них да замполита с воспитательницей в зале не было мастеров и преподавателей. Даже директор почему-то не явился. Илью это не удивило: и раньше мастера и преподаватели не густо, поневоле, посещали ребячьи мероприятия. Уж сколько раз Дегтярев доказывал на собраниях: то, что интересно ребятам, должно быть нужным и воспитателям, — все зря.

И теперь вот подростки оказались, что называется, в одиночестве. Илья послал одного из ребят за директором. Тот пришел. Илья заявил ему: пока не займут места в зале все воспитатели и сам директор, вечер не начнется. Сказал это Дегтярев сдержанно и повернулся к Галине Андреевне, которая волновалась: что-то будет. Иван Семенович постоял в нерешительности, глядя в пол, потом кивнул головой, наверно, подтвердив самому себе неожиданно налетевшую мысль, и быстро вышел из зала.

— Давно бы надо так! — поддержала Илью Галина Андреевна. — А если никто не придет?..

— Тогда распустим ребят, — внешне спокойно ответил Илья и ворохнул свой ежик.

Воспитательница тоже поправила тяжелый свиток темно-русых волос на затылке и зарделась от переживаний.

Надо сказать, что хоть и медленно, неуверенно входил Дегтярев в должность, Галина Андреевна не уставала ждать от него чего-то необычного, каких-то смелых, неожиданных поступков и с живостью энергичной молодой женщины отстаивала его перед мастерами, стараясь раскрыть им все то, на ее взгляд, хорошее, что было в характере замполита. Сама она, за что бы ни бралась, все делала весело, с душой, словно самое главное в её жизни — это, например, выявить среди мальчишек никого не пропустив, гитаристов, танцоров, певцов чтецов, а все остальное — это обыденное, второстепенное… Первый концерт она тоже устраивала самозабвенно. И, конечно, ей обидно будет за ребят, за себя если воспитатели так и не сочтут нужным явиться в зал.

Наконец один за другим пришли мастера и преподаватели. Потянулись на задний ряд стульев, там для них места не нашлось, неохотно вернулись ближе к сцене. Завуч и старший мастер сели у двери. Директор явился последним, окинул хозяйским взглядом многолюдный зал и, без привычной улыбки на лице, сказал замполиту:

— Теперь можно начинать.

— Нет еще мастера Паркова. — Илья глянул на наручные часы.

Директор — к старшему мастеру, тот сердито сорвался со стула, исчез за дверью. Чуть ли не за рукав привел Паркова.

Вечер получился удачным. Ребята, конечно же, воодушевленные присутствием воспитателей, показали себя прямо-таки отменными артистами.

Закончился концерт. В коридорах училища слышались громкие голоса, смех подростков, а в зале молча, ощущая неловкость, сидели мастера и преподаватели. Директор, смущенно улыбаясь, сказал:

— Не будь Ильи Степановича на месте замполита, я бы так и просидел в прокуренном кабинете… Давайте, товарищи, поздравим Дегтярева… Кажется, он нашел себя, пришелся к нашему двору.

Глава седьмая

Ребята хлынули в мастерскую. А Дегтяреву показалось, что налетел вихрь — нашумел, накуролесил и сгинул, когда мастер Ергин позвонил колокольчиком.

— Ну, наследнички, — перед началом занятий сказал Елизар Мокеич, — принимайте новенького…

— Не рано ли он явился к нам, — кто-то хихикнул. — Учебному году конца не видно.

— Где он? Подать сюда! — Ребята почувствовали в тоне мастера добродушие, значит, можно минутку-другую и повеселиться.

— Да вот он, новенький, перед вами, — Ергин протянул руку в сторону Дегтярева, одетого по-рабочему.

— Разыгрываете нас, — не поверили подростки. — Наверно, металлолом собирать снарядились.

— Да, я и есть тот самый новичок, — сказал Илья. — Правда, опоздал на целых два месяца, но все-таки не думаю тянуться в хвосте. Я ведь не с пустыми руками пришел к вам: умею плотничать и столярничать.

— Верно говорит, — Мороков выкрикнул от дальнего верстака. — Мать научила. Вы бы знали, парни, какая у него мать! Тетя Надя от скуки на все руки — она плотник, столяр и художник…

— Так где мой верстак? — Дегтярев перебил односельчанина, а то еще пустится рассказывать, как «тетя Надя терем строит».

— Помогайте новенькому, наследнички, — улыбнулся Ергин, — покажитесь перед ним умелыми, знающими. Садитесь, Илья Степанович, за третий верстак у окна.

— Чур, я буду шефом!

— А я наставником!..

— Все, наследнички, — построжал мастер. В это время его виски показались Дегтяреву броско седыми. — Конец шуткам-прибауткам. Ставьте ушки на макушки, слушайте и запоминайте.

Мастер повесил на классную доску щит с электрической цепью — амперметром, выключателем и лампочкой. Монтаж Ергин сделал — любо посмотреть и рассказывал увлекательно, наверно, сам еще не успел остыть от занимательной работы.

Едва он сказал «А теперь приступайте…», как сразу заклацали плоскогубцы, закрутился в руках ребят провод, застучали молотки.

Игорь Мороков, кромсая ножницами консервную банку для скоб, подбежал к Дегтяреву, глянул, чем тот занимается, и недовольно хмыкнул:

— На фига коробку-то ставишь? Ты чем слушал мастера? Ох уж эти мне новички, ничего-то они не петрят. Давай мел, помогу разметку отбить… Опять меня обгонят, — Мороков ревниво оглядывался на ребят. — Вон как рвут когти, опередят… И земляка своего не оставишь, ну, хоть разорвись…

Ергин отнял у паренька шнур и спровадил от Дегтярева.

— Вот так он всегда, — заметил с укором, но и уважительно. — То одному помогать бежит, то другому, а у самого дело стоит. Видно, для Морокова придумана поговорка: доброта хуже воровства.

Мастер ходил между верстаками в белесо-синей куртке, в таких же выцветших штанах, в кирзовых сапогах; из нагрудного кармашка куртки торчали карандаш и металлическая линейка.

— Отменные кусачки у тебя, Иван, — похваливал, — без зазубринки, так и отсекают проволоку… Сегодня жду от тебя, Ваня, хоро-ошей работы!

Ергин разговаривал с подростками с юморком. Если у паренька шло дело споро, хвалил:

— Молодец, видишь в куске железа искорку-изюминку.

Постоит, полюбуется пареньком, окрылит добрым словом. Ну а если у кого что не ладилось, Ергин охотно показывал, как надо делать.

— Что, Владимир, не выходит у тебя малахитовая чаша? А ты изловчись, не так, а вот этак согни кольцо, да терпеливо, с добрым настроением… — И так заразительно брался за инструмент, что у незадачливого подростка начинали как-то особенно глаза светиться, его руки тянулись отобрать инструмент у мастера и самим чудеса творить.

Дегтярев воочию убеждался, что для Ергина быть в громе перестука молотков, в пересвисте напильников, возиться с подростками — сплошное развлечение. Если видел мастер одну и ту же неполадку у многих, — взлетал на помост, звенел бронзовым заливистым колокольчиком.

— Стоп, наследнички!.. Давайте-ка разберемся…

Илье не корпеть бы над схемой, а только лишь наблюдать за мастером — он всегда в движении, так и горит огнем ребят!

— Стоп, наследнички! — Мастер опять на помосте. — Игорь, принеси-ка мне свой монтаж.

— Я не сделал… — затоптался смущенный Мороков.

— Вот и неси… Лентяй ты, каких и свет не видывал! — омрачился Елизар Мокеич. — Ты что тут набедокурил?.. Вот до чего додумался — молотком по шурупам.

— Листвянка суха, — оправдывался Игорь. — Никак не вкрутишь. Уже волдыри на ладошках…

— Скажешь, сил у тебя нет? — мастер топорщил пучки бровей. — «Пирамиду» на сцене строил — двоих хлопцев на себе держал. Скажешь, и терпения нет? А кто это сделал? — Ергин достал из шкафа новый блестящий угольник, бережно приподнял на ладони. — Да это же сотворили руки ювелира!.. Забери свою доску, Мороков, да переделай так, чтоб самому же и порадоваться…

«Трудные» мальчишки в классах, в клубе, в спортивном зале обычно чуждались Дегтярева, а тут, в мастерской, были с ним неожиданно приветливы, разговорчивы, напрашивались чем-нибудь помочь. То один подбежит — чумазый, шустрый, с испариной на лбу, — посмотрит, поправит проводок на щите Дегтярева, ткнет отверткой в шуруп: крепко ли ввинчен; глядь — и другой подскочил с подмогой. В перерывах затевался шумный спор вокруг монтажа замполита. Он видел: подростки еще мало знают и умеют, но как хочется им быть похожими на своего мастера!

Илья присутствовал на практике у Паркова. Тот вел занятия как-то скованно, сухо. Не находилось у него ободряющих реплик и шуток, столь целительно действующих на утомившихся подростков. И ребята казались замкнутыми, вялыми. У Ергина, напротив, — шумновато, хлопотно; мастер будто слишком разговорчив, непоседлив. Но прошло занятие — одно, другое, — а Дегтярев не заметил в ребятах усталости. Все время между ними не угасало соревнование. Среди ребят Илья забыл свой возраст, должность — увлекся работой, как мальчишка.

Мороков бегло глянул на монтаж Дегтярева и сморщил нос.

— На трояк намастерил, не больше. Ладно, не журись, земеля. Плохо начинать — не беда, так говорит наш Елизар Мокеич, беда — плохо кончить. У тебя, Илья Степанович, все впереди…

Утомленный, присмиревший Ергин и двое подростков с важными, неподкупными лицами, ходили по мастерской, принимая у группы что-то вроде зачета. Иной раз мастер хвалил: «Это, по-моему, хорошо сработано!», а ребята, остроглазые, находили в монтаже своего товарища огрехи, которые тут же устранялись. При торжественном молчании ввинчивали в патрон лампу. «Горит! Горит!» — хозяин монтажа прыгал чертиком, обнимал друзей. И мастер среди ликующей ребятни молодел лицом.

Схема Дегтярева «наследничкам» не понравилась — какая-то неуклюжая; сразу видно: сделана, что называется, с потом и кровью, а не с легкостью и сноровкой умельца. Да и лампа почему-то не загорелась. Переминались с ноги на ногу мальчишки-судьи, переглядывались, — не знали, что и делать, как оценить работу замполита. Ждали слово от Ергина. Подростки стеснились вокруг верстака Дегтярева, — шумели, спорили. Они мигом выкрутили и снова закрутили все винты на приборах, прощупали быстрыми руками провода — и лампа вспыхнула!

— Пятерка вам, Илья Степанович! — Мальчишки торжествовали: замполит дал им повод показать себя молодцами-знатоками. Лишь один Ергин оставался объективным.

— За что же нашему новичку «пять»? У него провод кривулинами проложен, изоляцию на концах зубами, что ли, зачищал. Видите, какая рваная…

Поставили Илье «три», да и то учитывая, что это его первый урок.

Бедолаги, которые почему-то не выполнили задания, тянулись за мастером, упрашивали:

— Подключите ток. Ну, пожалуйста… Может, все-таки лампочки и загорятся?

Они досадливо гремели инструментами, кое у кого даже навернулись на глаза слезы.

Ребята ушли на обед. Ергин опустился на стул, подпер сухой рукой впалую щеку. Сидел он в непривычно тихой мастерской и вполголоса что-то напевал.

На лице и в позе Ергина теперь видел Дегтярев усталость. В прошлый день была в группе теория — мастер вроде бы свободный, однако он ушел домой, лишь когда ребята легли спать. Присутствовал на уроке обществоведения; потом пожаловал к нему родитель одного подростка; едва успел приготовиться к практике — пригласили на совещание к директору. И так до позднего вечера мастер-наставник не знал покоя.

Ергин снял с себя рабочую одежду, долго мыл руки, сплошь усыпанные застаревшими ссадинами, ворохнул мокрой пятерней все еще удало вьющиеся волосы.

Глава восьмая

Пришел Сергей в училище и с первых дней невольно потянулся к мастеру Ергину. Ергин тоже приметил Сергея, который не смеялся над его излюбленными словечками, как другие ребята, даже сердился на Петю Гомозова, если тот имитировал разговор Ергина. «Мальчишка видит во мне что-то особенное, а не ради моих побасенок льнет ко мне», — думал Елизар Мокеич. Всех ребят он называл «наследничками», а «племяш» был у, него лишь один Порошкин, хотя тот никакой ему не родственник, да к тому же и не в его группе.

Иной раз, когда выпадало время, Сергей забегал в мастерскую Ергина и с интересом наблюдал, как мастер готовился к уроку: фуражка-восьмиклинка на затылке, худощавое лицо сосредоточенное; сухие, цепкие руки владели напильником будто безо всяких усилий, а только лишь придерживали, чтоб не улетел тот перышком. И напильник, цзыкая, весело напевая, порхал над белым огнем заготовок, словно дразнил, заигрывал с разгоряченным металлом, звал его в полет.

Да, работал мастер споро и заманчиво. Он как бы забавлялся, и никакими уговорами не отвести его от верстака.

— Здорово, плямяш! — обычно приветствовал Сергея Ергин. — Видишь, вытачиваю зубильце. Завтра будет о чем наследничкам сравнить свои поделки.

Как-то раз помогает Порошкин мастеру нарезать резьбу на болтах и говорит, что дома заклинило электрическую плиту. Не нагревалась одна конфорка, Сергей полез глянуть, в чем дело, — подергал провода, поджал винты, включил ток — в плите что-то треснуло и вспыхнуло. Теперь отказали все конфорки. Отца нет, в командировку уехал, сидит Сергей на сухом панке.

— Да ты уже успел чему-то научиться! — Ергин не то хитренько, не то осуждающе смотрел на подростка. — Не каждый-то устроит короткое замыкание.

Вечером мастер взял провод, инструмент и отправился с Порошкиным к нему домой.

Приходит и видит: в комнате акварельные, карандашные рисунки. Особенно привлек внимание Елизара Мокеича портрет молодой женщины.

— Мама, — сказал Сергей. — На фотографии она совсем не такая, какой я ее помню, вот и нарисовал…

Елизар Мокеич копался в плите, о том о сем разговаривал с пареньком, а сам в открытую дверь поглядывал на рисунки.

Отремонтировали плиту, вскипятили чай, и тогда мастер спросил:

— То, что на стенах, наверное, не все твое художество?.. Ну, показывай, плямяш, не стесняйся, не скупись, я ведь тебе печку наладил.

Сергей принес из другой комнаты панорамные картины баталий, амурские пейзажи.

— Вот, оказывается, какой ты умелец! Давай унесем замполиту. Он-то уж разберется, что у тебя такое выходит. — Ергин бережно сворачивал картины в рулоны.

— Стоит ли занимать людей причудами детства? — заметил Сергей. — Теперь не рисую. Лень да и некогда.

— Тем более надо показать Илье Степановичу, — настаивал мастер. — А вдруг ты зарываешь в себе талант?! И Вадим Павлович, мастер твой, удивится.

— Как же! — услышав о Паркове, холодно возразил Сергей. — Да мы, хоть выше себя прыгни, наш мастер и глазом не моргнет. Мелюзга мы для него. Чижи, одним словом…

Ергин выпил две кружки чая, экономно прикусывая сахар-рафинад, и собрался уходить. Но, выслушав, что Сергей говорит о своем мастере, налил третью кружку.

— И ты сядь, не топчись, — велел пареньку. — Чижи вы, говоришь, для Вадима Павловича, да? А кого он старается ремеслу научить? Да все свежее, прямо со стройки, кому показывает? Вам. Сам работал-мотался в командировках и в техникуме заочно учился. Хочет Вадим Павлович, чтоб и вы легких путей-дорог в жизни не искали, потому, может, он с вами крут и неулыбчив. Он-то знает: если в юности не научитесь по-настоящему трудиться — пропадете наверняка. Вот какие, племяш, гнутые проводки получаются.

Утром ребята увидели в фойе учебного корпуса персональную выставку картин Сергея Порошкина. Тут — на целых два ватмана — первый сплав дикой рекой на плотах и баржах переселенцев из Восточной Сибири, одна из станций Байкало-Амурской магистрали и многое другое. Прозвенел звонок на занятия, но подростки никак не могли оторваться от необычной выставки. Сергей не показывался на глаза ребятам. Зато Елизар Мокеич толкался среди них, с удовольствием выслушивал похвалу, на критику серчал. Высказал свое мнение и мастер Парков:

— Все это хорошо в художественной школе, а тут главное — электротехника. Посмотрю я сегодня, как Порошкин ответит на уроках.

…После обеда Коновалов завел в столярку своего подопечного Петю Гомозова и мрачновато сказал:

— Каково, Петро, возвысились над нами Ергин и его «племяш»? То-то я нынче сон худой видел. Приснилось мне штук десять кошек — красных, зеленых, коричневых… Проснулся и спрашиваю у старухи, к чему бы это? Она мне: в среду сны не сбываются. Век прожила баба, а сны так и не научилась разгадывать! — Коновалов бросил ножку стула в ворох лома. — Привожу в училище и — на тебе! Все толкутся у картин — славят Ергина с Порошкиным. Вот к чему сон-то был…

— Везет же людям! — воскликнул Петя. — То они в пикете ночуют, теперь художниками оказались. Вечно в славе купаются…

— Нашел чему завидовать — пикету, — не понравилось Коновалову. — Да это же сплошной позор и стыд!

— И позор — тоже слава… Демьян Васильевич, — спросил Петя, — вы вправду, что ли, не уважаете Ергина? А мне так кажется — в шутку…

— Перекрестись, чтоб не казалось.

— А Ергин про вас такое рассказывает, такое… — издалека продолжал Петя, но, увидев чересчур раздосадованное лицо столяра, засмеялся. — Да вовсе не о том вы думаете — не насмехается он над вами. Елизар Мокеич сплошную похвалу несет… Все у нас от него узнали, что вы на войне орден Красной Звезды получили.

— Ишь ты! — облегченно, с гордецой произнес Коновалов и выпрямил сутулую спину. — Сколько лет миновало, а он ведь помнит! Ну, Петро, сказывай, что еще доброе разносит про меня Ергин? Он-то про меня все знает. Вместе молодыми были… Оно, конечно, — призадумавшись, словно вспоминая что-то давнее, хорошее, сказал столяр и подсел на скамью к подростку. — И я бы тоже мог тебе, Петро, немало поведать о Мокеиче. Мы с ним немцев били и японцев из Маньчжурии гнали… — Но вдруг спохватился: — Ты вот что… Ты поменьше слушай этого Ергина. Давай-ка лучше думать, как нам обскакать его с Порошкиным, как им устроить конкуренцию?

Оба глубокомысленно помолчали, и столяр спросил:

— Не увлекался ли ты, Петро, в детстве чем-нибудь выдающимся?

— Еще как увлекался! Пуговицы в школьной раздевалке срезал, пока батька не врезал мне ремнем по заднице. Может, заварить снова?

— Не городи ерунду! — осерчал Демьян Васильевич. — Были или нет, спрашиваю, у тебя благородный способности?

— Были, — кротко признался Петя. — На парте царапал всякие буквы… — Коновалов в отчаянии опустил руки. — А также умею лобзиком из фанеры шкатулки… — поправился подросток.

— Тоже не годится, — безнадежно изрек столяр. — Хотя погоди… У тебя талант к вырезыванию или было временное поветрие? Погоди… Да ведь мы с тобой, Петро, такое можем вычудить, такое!.. — И столяр ликующе застучал костяшками пальцев по скамье. — Прямо сей же час и возьмемся фуганить. Нет, сперва ты уроки выполни. Уроки надо, Петро. Без них никак нельзя начальство заругается. А я пока материалу припасу…

Взялся Коновалов перебирать листы фанеры, доски, приговаривая:

— Объявим Ергину конкуренцию!..

Надо сказать, в училище долго никак не набирало разгон техническое и художественное творчество. Были комнаты, руководители кружков, висел ярко написанный примерный план, чем надо бы заняться. Ребята же увлекались в основном спортивными секциями. Но после того, как Дегтярев устроил выставку рисунков Порошкина, начались упорные творческие изыскания…

Галина Андреевна как-то ухитрялась первой узнавать все новости училища и спешила рано утром к замполиту. Сейчас тоже: Илья на порог — воспитательница тут как тут. На лице одновременно и радость, и удивление, и тревога…

— Знаете ли, что-то новое, непонятное творится у нас!

И взволнованно рассказала. У преподавателя по черчению исчез ватман. От художника-оформителя, работающего по найму, «уплыли» краски, кисточки, карандаши. У руководителя оркестра пропали латунные ударные тарелки. Горько отчаивался белый, как лунь, инструментальщик Махоркин: прямо из-под носа его, пока отфукивал густой табачный дым, сгинула коробка надфилей. Вахтерша общежития, нервная старушка, ночь напролет не могла сомкнуть глаз от стука молотков, визга напильников и лобзиков в запертых комнатах…

Илья кинул на стул пальто, шапку и, не дослушав Галину Андреевну, завосторгался:

— Пилят, стучат!.. Только бы не вспугнуть. Пусть уйдут с головой в свои творческие секреты, а потом!..

Мастера и преподаватели требовали от Ильи немедленно пресечь подпольную самодеятельность подростков. Но как остановить стихийное явление, никто не знал. Мастер Парков, например, ночью нагрянул к своим, изъял из-под подушек, матрацев ворох разного инструмента, дощечек, железяк да в наказание заставил мальчишек пять раз обежать вокруг училища. Ну и что из этого вышло? Утром нашел свой шкаф в мастерской открытым. И все, что отнял у ребят, исчезло…

Замполит объявил конкурс технического и художественного творчества, назвал призы и тут же вывесил плакат: «Прогульщики и двоечники в конкурсах не участвуют… Работы авторов, уличенных в порче и хищении казенного имущества, также отвергаются».

В училище привезли полную машину обрезков фанеры, листовой латуни, меди, дюраля; сгрузили березовые, ясеневые, липовые чурки и доски. Стали «изыскателям» выдавать инструменты для тонкой работы.

Ребята каждое утро подбегали к Доске объявлений — узнать, что еще нового появилось по поводу конкурса.

Каждый старался держать в секрете свою задумку. «Творили» и по два-три человека, а то даже целой группой во главе с мастером.

Столяр Коновалов и Петя Гомозов сделались друзьями не разлей вода. Сиживали в столярке с занавешенными окнами, на крючке. Если стучались к ним — накрывали свою работу простыней. Петя частенько мысленно грозил Ергину и Порошкину:

— Ужо погодите, мы вас подковырнем…

И вот наступил долгожданный день подведения итогов. Было воскресенье. Двери актового зала — нараспашку, стулья убраны, расставлены столы; играл инструментальный оркестр. Ребята явились как один; пришли все преподаватели и мастера.

Коновалов с Петей молча ходили по залу. Подойдут к иному макету, посмотрят, послушают, что вокруг говорят, и перемигнутся между собой. Когда все столы были заняты удивительными изделиями, стены завешены картинами, чеканкой и радость творцов, восхищение зрителей достигли апогея, Коновалов шепнул Гомозову:

— Пора, Петро. Настал наш час…

Оба скореньким шагом пробежали по коридору и скрылись в столярке.

Вынесли они на широкой доске что-то объемное, закрытое полотном.

— Не горячись, Петро, — срывающимся голосом говорил Коновалов. — Только теперь нам осталось споткнуться…

Они вошли в зал, поднялись на сцену и поставили на длинный стол перед замполитом свою ношу.

— Посторонись!.. — разворотливо скомандовал Демьян Васильевич.

Петя тянул к розетке гибкий провод. Оба смотрела зорко, чтоб раньше времени не узнали, что там у них спрятано. В зале выключили свет, Коновалов торжественно, с удалью махнул шапкой:

— Расступись!..

Петя щелкнул выключателем и сдернул покрывала со щита. На огромном макете какой-то неведомой земли (так сперва показалось Дегтяреву) вспыхнуло радужное сияние. Реки были выложены разноцветными камешками и так искусно освещены изнутри, что, казалось, мчались, стремились к морям и океанам… Между скал, поперек рек, — белые дворцы электростанций.

Преподаватель Марсов тут же выразил желание заполучить макет Коновалова и Пети в свой кабинет. Он похаживал вокруг стола, сцепив за спиной руки, одобрительным тоном повторял: «Недурно, недурно…» — так любил говаривать на уроке, если ученик отвечал ему на «отлично».

Ергин позавидовал Коновалову, однако, пересилив себя, уважительно глянул в гордое лицо столяра.

— Ну, соседушка, выбил ты искру из моего сердца, выбил… Плямяш, пожми умелую руку Петра.

Когда начали подводить итоги конкурса, завуч принес стопу классных журналов, хотел проверить, нет ли у «творцов» двоек да прогулов. Его остановил замполит:

— Что проверять? Разве были в этом месяце ЧП? — обратился он к залу.

— Не было! — с гордецой отвечали ребята.

— А может, кого-нибудь приводили к директору или ко мне за плохую учебу, недостойное поведение?

— Не было такого! — последовал многоголосый ответ.

— Конкурс продолжается! — Дегтярев переждал восторженные аплодисменты, возгласы. — А что, ребята, неплохо бы иметь в училище уголок боевой и трудовой славы… Да мало ли к чему можно приложить свои руки! Вон и соседний детский сад ждет от нас чудес… Немедленно за дело возьмемся!

Шум, смех, беготня подростков, их возбужденные лица, одобрительные реплики мастеров — все это в тот день горячо отозвалось в душе Дегтярева.

Глава девятая

В круглое оконце самолета АН-2 Илья глядел на заснеженную марь с желтеющим, расчесанным ветром тростником, на извилистые белые ленты реки, обрамленные полукружьями выстуженных прозрачных редок. Ни дороги внизу не видно, ни лыжни, нет и заброшенной избушки людской, и зверь не выскочит на равнину. Снега и снега… Но что-то необъяснимое, родное с детства притягивало взгляд Ильи. Он знал: летом над озерами и речками носились табуны уток, гусей, кружились цапли и коршуны; мари и болота, рощи берез и дубняка раздольно, зазывно зеленели, и каждый раз, летя на самолете, Илье хотелось пройти пешком эту равнину, постоять на высоком мыске у озера, послушать комариный звон тишины…

Игорь Мороков сидел возле Дегтярева и тоже глядел вниз. То и дело он подталкивал плечом Илью, дескать, смотри! Игорь истосковался по дому; раньше хоть раз в неделю прибегал из леспромхозного интерната в деревню. А город от деревни далеко, когда захочешь — не побежишь; как реки закует, только самолетом можно. В последние перед Новым годом дни он не давал покоя Дегтяреву, все надоедал:

— Ну, когда мы полетим? Домой хочу, наверно, тебя не дождусь, удеру один…

Самолет, тарахтя и дергаясь, приземлился на бывшем колхозном поле, подрулил к бревенчатой избе, покрашенной в голубой цвет, и заглох. Илья, не дожидаясь пилотов, открыв дверь, спрыгнул на землю. Мороков подал ему два рюкзака.

— Что, не терпится? — недовольно заметил молодой пилот с вислыми украинскими усами. — Порядка не знаете.

Не слушали они летчика, помчались не к поселку, а в сторону, напрямик домой. Накатанная дорога, блестя на солнце, взлетала на перелески, круто скатывалась на луга и лугами успокоенно вытягивалась стрункой. Слева чернели тальники Амгуны, справа — гряда сопок в седой зелени. Из распадка, тяжко пыхтя и мозгло постукивая колесами, выползал состав платформ с длинными хлыстами. От перестука колес Илья слышал под ногами содрогание земли. Уцелевшие ветки раскачивались из стороны в сторону, словно прощально махали сопкам, где родились. Еще пять лет назад с сопок вывозили толстые деревья, в два обхвата, да все кедры, а теперь тонкомер разнолесный: березу, ясень, осину, лиственницу, пихту…

— Скоро ведь закроют леспромхоз, — глядя на состав с жидкими хлыстами, сказал Дегтярев. — Так что забудь, Игорь, о должности сучкоруба. Нет, это точно: быть тебе на стройке электриком.

Они шли быстро, то и дело оглядываясь назад, — не нагонит ли какая-нибудь машина.

Был тихий день с низким солнцем, с пушистым инеем на деревьях. Путники наперебой вспоминали, как, бывало, целой ватагой школьников спешили из интерната домой и обратно. Лисиц видели; сохатые иной раз злой иноходью неуступчиво пересекали им путь… Вот и теперь из гремучего дудника выскочили три косули и огромными прыжками, неторопливо и высоко взлетая, как в замедленной киносъемке, устремились в густой березник. Мороков бабахнул ртом, Дегтярев пронзительно свистнул. Косули на минуту остановились, быстро глянули на них и опять подхватили, взмахивая белыми, наверно, белее снега, «платочками». Илье и его спутнику подумалось: а не этих ли косуль они встречали в детстве?..

— Ну, так что, Игорь? — на Дегтярева нашло веселье. — Петька Гомозов по-прежнему на меня сцены устраивает? Или угомонился? Не знаю, что я ему, Петьке, плохого сделал?.. Вот и от мастеров слышу, как он мой говор передразнивает, походка моя ему не нравится… Хоть директору жалуйся.

— Да ведь тут главный закоперщик не Гомоз, а Пороша. Это он все против тебя воду мутит, — огорченно отозвался Мороков. — Никакой сознательности нет у Пороши. Ты вот его спас тогда, на рыбалке. Не ты, унесло бы его и Гомоза в Амур, а там — в море-океан. А теперь, бывает, соберутся парни, кто-либо скажет про тебя доброе слово, — Пороша тут же ухмыльнется, чем-нибудь да подковырнет тебя. То что-то неправильно ты выразил, то баскетбольная команда группы из-за тебя проиграла, — не вовремя подачу дал… А Петька Гомозов слушает Порошу и все на ус наматывает, в уморительных сценах показывает… Начинаю заступаться за тебя, Илья Степанович, и меня просмеивает: подлизой дразнит. Рад бы лишний раз к тебе в кабинет забежать, о деревне посудачить, да нельзя, засмеют. Вот как хочешь, так и выкручивайся: тебя не могу дать в обиду и сам смотри не попадись на крючок Петьки… А знаешь, Пороша почему-то не может тебя видеть спокойно с Галиной Андреевной — это я давно усек. Если вы бываете вдвоем да смеетесь, Пороша просто из себя выходит. Парням грубит, ничего не спроси у него. Лютый… А не втюрился ли он сам? Надо разведать.

— Если и влюбился, так чего ж тут плохого? — заметил почему-то вдруг сразу погрустневший Илья. — Первое увлечение на всю жизнь запоминается, все темное скрашивает. Вот тебе, Игорь, неужели ни одна девушка не нравится? Ведь приходят к нам на вечера старшеклассницы — такие красавицы!

Мороков смущенно разулыбался, стал вытирать перчаткой нос.

— Нужда была… Будто делать нечего. Одна ко мне подкалывалась. Ты ее видел, такая шустрая, все игры устраивала. Парней, которые не танцуют, на дамский вальс вызывала… — сбивчиво рассказывал Мороков в все больше смущался от непривычного, сложного для него разговора. — Стала она заговаривать мне зубы: почему я не танцую да какие электростанции буду строить…

Илья улыбнулся: он вспомнил, как, собираясь на вечер в училище или в соседнюю школу, Мороков и некоторые другие ребята особенно старательно наглаживали брюки, чистили туфли, зачесывались, брызгались одеколоном, но, придя в зал, сбивались в угол, что-то озорное выкрикивали своим более разворотливым, общительным товарищам. Бывало, подходили к ним девушки пригласить станцевать, так они прятались друг за друга, убегали. И провожать девушек никогда не ходили, только лишь, выйдя на улицу, незлобиво улюлюкали, свистели вдогонку уходящим, и без того робеющим парочкам.

— Хочешь, с той, шустренькой, пособлю подружиться? — предложил Морокову Дегтярев.

— Ни к чему все это, — по-взрослому рассудил Игорь. — После училища начнутся командировки, а там — в армию…!

Мороков сел на снег, снял валенок, перемотал портянку; и дальше пошли.

Под хруст снега Илья неотступно думал о Галине Андреевне. «Уже несколько месяцев мы вместе работаем. Разговоры у нас все об одном: об учебных планах, подростках, соревнованиях… Знаю, что живет она у дальних родственников, кажется, ни с кем из мужчин не встречается… Неужели никто даже в кино не приглашает?.. Они-то, пацанва, уж наверняка все знают… — с улыбкой глянул на Морокова. — Спросить бы, да как спросишь?.. А отчего бы мне не пригласить Галину Андреевну в деревню и вместе не пройти эту дорогу со следами зверей? Да показать ей на фоне бледно-синего неба черную вязь веток берез… В другой раз намекну Игорю, пусть пригласит ее в гости… Но почему через Игоря, разве я сам…»

— Женись-ка ты, Илья Степанович, — будто угадав мысли Дегтярева, посоветовал Мороков, — и делу конец. Ведь все равно женишься. Мамка в письмах спрашивает, когда свадьба у тебя. В армии, пишет, отслужил, выучился, работает, водку не пьет, не курит, что еще надо для жениха? Только смотри, меня не забудь, твоего верного защитника, пригласить на свадьбу. — Игорь с хитрецой глянул на Дегтярева.

За разговорами, шутками на закате солнца они подошли к Голубичной. Осталось только перебежать нетропленную лыжниками Амгуну. Не сговариваясь, присели отдохнуть на бревно.

Крутой дорожкой женщины спускались к проруби за водой, гремели пустыми ведрами; дым из труб валил клубами, подпирая низкое небо; в окнах быстро угасали отблески зари. Где-то у протоки, в будке, глухо загудел дизель, и на столбах, в окнах загорелся неяркий свет, желтые пятна плеснулись на заборы и снег.

Избы на берегу старые, с прогнутыми от тяжести лет крышами. Новые некому строить: в Голубичной — лишь пожилые пасечники, сборщики ягод, кородеры. Ну а жители, которым еще далеко до пенсии, тоже настроились тянуть время по-стариковски: день да ночь — сутки прочь…

А среди завалюшек стоит-красуется новый, диковинный дом — двухэтажный, с верандами, с необычной, фигурной крышей; флигель, похожий на теремок, соединен со вторым этажом резным мостком. На окнах дома особенно долго задержалась вечерняя заря. Дымок вился из кирпичной трубы.

— Глянь, Илья Степанович! — обрадовался Мороков. — Тетя Надя на мосту узорчатые перила поставила. Во молодчина!.. Рассказываю в училище парням, как твоя мать сама дом строит, — да еще какой дом! — не верят… Смотри! А что такое на крышу подняла? Петуха или глухаря?.. Ну, чего стоишь? — Игорь соскочил о бревна. — Ринулись, разглядим.

Дегтярев и Мороков перешли Амгуну, усыпанную острыми торосами, полюбовались на тети Нади дом, и каждый потянулся своей тропкой.

Илья открыл калитку, зашел в молодой сад. Груши, яблони, маньчжурский орех… В саду пышно улегся снег; над снегом ссутулилась статуя бурого медведя на задних лапах, красовалась — будто живая — кабарга; деревянный орлан на суку вспугнуто приподнял крылья, готов взлететь. Тихо и таинственно кругом. «Видно, отца дома нет, — подумал Илья, — а то бы он сейчас тюкал топором или кружился во дворе, прибирая то одно, то другое». Да, у отца Ильи была закоренелая привычка вечерами гоношиться возле дома. Дегтярев прошел садом, ожидая: кто-нибудь его вот-вот окликнет. С чувством встречи с необычным открыл скрипучую дверь веранды, постучался… Ему ответила мать. Она бросила чистить картошку; рослая, статная, шагнула навстречу сыну — так и светилась чистым лицом, темно-серыми глазами.

— А мы тебя ждали, — сказала грудным голосом, не по-здешнему смягчая букву «т». — И кошка ворожит гостя — весь день сидит на печи, умывается…

В детстве Илья заслушивался сказками матери, пытливо размышлял, как она по взгляду, слову могла безошибочно угадать его настроение, утешить в горе… Песни пела, вкусные блюда готовила… В огороде от ее рун буйно росло, цвело и вызревало. Она все умела. И теперь Илья не перестает удивляться матери. Всегда ждет от нее чего-то светлого, необыкновенного. Уж не это ли ожидание чуда так и тянет Дегтярева в родительский дом?

Илья поцеловал мать, разделся и сказовым тоном спросил:

— Можно, хозяйка, посмотреть убранство твоего терема?

В большой комнате — камин, не железный охотничий, а гостиный, в узорах орнамента, каким расписываются шкатулки. В камине приготовлены березовые дрова, подложены кедровые стружки; поднеси спичку — и вспыхнет, загудит огонь. Стояла густая елка, наряженная самодельными игрушками, которые еще в детстве Илья с матерью вырезал и склеивал. Все готово торжеству праздника, и Илье невольно почудилось, что вот-вот с реки раздастся заливистый звон бубенцов, лихой посвист полозьев саней, кошевок и громкие, разудалые песни хмельных гостей…

Другие комнаты были разрисованы цветами перелесков, лугов, берегов Амгуны. Илья мысленно представил себя летом на лужайке и будто услышал шелест крыльев махаонов, стрекоз, теплого ветра. И увидел: паутина чуть провисла от росы, как бывает на утренней заре…

Илья вернулся к камину, поднес горящую спичку к стружкам. Языки огня заныряли между дровами — пестрые тени заметались по стенам в росписи тонких, прозрачных берез. Он присел перед огнем и смятенно думал: «Это какое же надо иметь терпение, какую волю и любовь к красоте, чтобы нарисовать карандашом, а потом раскрасить столько ландышей, ирисов, саранок! Как надо верить в вечную, неистребимую силу жизни, чтобы в таежной, никому неведомой деревушке возник этот деревянный дворец, созданный руками женщины во имя памяти о погибшем в прошлой войне отце, во им скорби о сожженном доме детства…»

Глава десятая

Временами Дегтярев чувствует себя старше своих лет. И все, что выстрадала мать, то кровно близко ему. Мать пережила войну — Илья тоже явственно представляет то страшное лихолетье. Фотографии деда, отца матери, погибшего на фронте, в семейном альбоме нет. Но порою Илье кажется, что и деда он хорошо знал в лицо, сиживал с ним на берегу речки, у ночного костра, слышал его голос…

Уважали деда на курской земле, добрая молва широко летала о нем. Называли Красавцем-золотые руки, — так рассказывала мать сыну. Была в жизни у деда одна страсть — любил плотничать, строить дома. Пока стучит топором, машет по доске фуганком — весел характером, добр. И народ идет к нему любоваться на мастерство. Но как построит дом — сникнет духом, и тоскливо становится ему, чуждо, неприкаянно в новом доме: усадьба не нравится, солнце светит не во все окна, ветер северный задувает… Дом теперь кажется мастеру вовсе не таким уж дивным, какой хотел поставить… И начинал он строиться заново. Года два творил, и вставал дом куда краше прежнего…

Уже перед войной, рассказывала Надежда Алексеевна, приходит к ее отцу местный, многодетный мужичонка да говорит с завистью:

— С годик бы пожить в твоих хоромах, Алексей, после и умирать не жалко.

— Вон чего захотел! — весело воскликнул мастер. — Ну что ж, грузи на телегу свою мелюзгу и перекочевывай в мой дом. — Был он нравом легкий, на добрые поступки неожиданно отчаянный. — Я хоть сейчас в твою завалюшку готов…

Так нашелся деду повод строиться заново.

— Не надо насмехаться над горемыкой, — обиделся мужичонка. — Господь накажет…

— Дело тебе говорю, переселяйся! — настаивал удалой мастер.

Жена поняла: в который раз ей надо будет собирать скарб! Запричитала сквозь слезы:

— Антихрист!.. Одна слава, что избы строишь, а добра с тобой не накопишь…

Она была права: каждый переезд опустошает сундуки, изводит во дворе живность.

— Вытри мокроту и уймись, недогадливая! — посмеивался дед. — Завалюшка-то — на высоком берегу речки, у леса, поля рядом раскинулись. На месте той хибары я такой дворец сотворю — всей округе на удивление! Пустырь распашем — разведем сад и огород урожайный. Живи да радуйся!..

Срубил-таки дед свой последний дом — весь в деревянных кружевах и быстролетных птицах, и яблоневый сад успел развести. А тут и война нагрянула. Мастер стряхнул с одежды стружки, опилки и, наказав жене спрятать подальше столярный инструмент, ушел с котомчонкой за потной, не обсохшей от крестьянской работы спиной на сборный пункт.

А потом в селе Михайловке побывали немцы. Зимой выгнали на косогор стариков, женщин и ребятишек, выстроили в ряд. Прячась за живым заслоном, отбивались от наступающих советских солдат. А село подожгли со всех концов.

Надя тоже стояла на косогоре, — уцепилась за подол матери, глаз не сводила со своего дома-терема. К дому-то все ближе подкатывались черно-красные, выше тополей факелы. Девочка, не слыша трескотни немецких автоматов, пулеметов, злобных выкриков фашистов, громко плакала.

— Мама, родненькая! — кричала Надя. — Ой, сгорит наш дом!

Она вырывалась из рук матери спасать родной дом. Но что могло сделать малое дитя! И вот уже гудит над их домом жирное пламя, носятся черные смерчи пожарища…

Илья так ясно представляет, как сгорело село, будто тоже стоял на косогоре и слышал отчаянный, безутешный плач девочки Нади.

Отца Нади убили на фронте. Новый дом построить некому: с матерью остались три девочки.

Наде долго верилось: нет, дивный дом сгореть не мог, не подвластна красота огню. Может, в последнее мгновение волшебные руки перенесли куда-нибудь их терем, сберегли. Каждое утро она выбегала из землянки на берег речки, ждала появления дома. Но чуда не произошло.

Вот с тех пор и задумала Надя возродить сгоревший дом в память об отце-мастере.

Шестнадцати лет она приехала на Амур, в Хабаровске стала учиться на швею. Но мечту свою сберегла. Отправится, бывало, в культпоход по Амуру и глаз не сводит с лесных берегов. «Вот на этом месте папа выстроил бы дом… Или здесь…»

Подружилась Надя с парнем, недавним солдатом. Поженились. Через несколько лет отправили их на таежную метеостанцию — Степан был радистом.

Добрались до Голубичной. Дальше залом на заломе, топляки и пропастные бучи. Так — до самой метеостанции Геран, в которую направлялись Дегтяревы. Мыслимое ли дело плыть на долбленке по дикой речке женщине с двумя детьми-погодками на руках?.. Да и третьего уже ждала. Деревенские отговаривали Надежду отчаливать в тайгу. Купили Дегтяревы сарай, железную печку. Отец Ильи двинулся с проводником вверх по течению Амгуны, а мать взялась утеплять, обмазывать глиной их новое жилье. Помогали ей молодые учительницы из детдома. Приглянулась им новенькая поселянка, веселая нравом швея. Девушки месили глину, пилили дрова, нянчили ребятишек. Надя обшивала их — нравилось ей видеть вокруг себя людей нарядными.

Потом и Степан осел в Голубичной. Избой со временем обзавелись. Но про терем — задумку свою девичью — Надежда не забывала.

Глава одиннадцатая

Рано утром, собираясь на пасеку к отцу, Илья с матерью завтракали. Тут без стука распахнулась дверь и в клубах холода вкатились трое ребятишек, за ними полная, с круглым, горящим от мороза лицом женщина в старой фуфайке.

— Приятный аппетит! — грубоватым, сильным голосом сказала Маруся Морокова, мать Игоря. — Ты один, что ли, приехал, Илья? — по-свойски подступила к Дегтяреву. — Как же так?.. Вокруг тебя краля воспитательница увивается: Игорь мой в письмах сообщал. И ты к ней, ребятишки замечают, с большим вниманием. Ну и привел бы к нам показать-похвастаться. Что прячешь глаза?.. Дело я говорю, верно, мать? Ох и отгуляли бы свадьбу в этом тереме! — размахнула руки, повела глазами и притопнула. — Ну, хоть третий раз разводись да снова сходись. Пустишь, Надя, отпраздновать?

— Садитесь с нами за чай, — предложил Илья гостям.

— Мы от своего стола едва отвалили, — отказалась Маруся. Но ребята охотно взяли по пирожку с клюквенным вареньем. — Как мой там?.. — Маруся спрашивала об Игоре.

— Не хуже и не лучше других, — Дегтярев встал из-за стола, — серединка на половинку.

— Может, и так, — с обидой протянула Маруся. — А вот вчера заходит сын в избу, а я не узнала его, думала, мужик какой… Получил деньжата на каникулы за питание и, вы думаете, куда пустил? На подарки ребятишкам фукнул, и мне — платок, отчиму — портсигар. Ведь Игорь первый раз в жизни заимел собственные деньги и на все купил нам гостинцы. Какой же он «как все»…

— Слышишь, мама? — улыбнулся Илья. — Мы с тобой говорили, что учитель не видит плодов своего труда долгие годы. Но я уже пожинаю плоды. То ли еще будет…

Маруся в Голубичной была заметным лицом. В избе ее годами не белилось, кастрюли не чистились, одежонка на ребятишках не чинилась. В огороде Маруси редко произрастали культурные растения — бурьян матерел. Лентяйка баба, — скажем, — и ошибемся. Верно, дома Маруся ничего не делала. И углом-то своим будто вовсе не дорожила, под собственную крышу загоняли ее непогода, ночи. Зато у чужих она вся преображалась. Сама напрашивалась в избе побелить, грядки прополоть, даже сено состоговать. И работала за троих! У чужих не знала Маруся ни боли в пояснице, ни головокружения, веселой и молодой была на людях! Сама приходила к соседям на подмогу и табун ребятишек приводила. Ребят у Маруси было пятеро. Игорь — самый старший. Было три мужа. Все мужья, как сговорившись, целенаправленно выколачивали из Мороковой страстное увлечение с утра до позднего вечера бродить по чужим дворам. Маялись мужики с бабой до последней возможности. Видя в скудном хозяйстве неисправимую запущенность, двое спились и бесповоротно ушли в тайгу. А ребятишки у Маруси один за другим прибавлялись. Она их записывала на свою, девичью, фамилию…

Дегтяревы прошли огород, подались на пасеку, но Маруся с выводком все еще постаивала в ограде, глядела им вслед, наверно, колебалась: в деревне остаться или пуститься вдогонку за Дегтяревыми.

— Ну, чего бы ей с утра прохлаждаться! — Надежда Алексеевна не выносила ветреный образ жизни Маруси. — И третий муж долго не продержится…

— Мужчин шалопутных тоже хоть косой коси, — недовольно заметил Илья, поправляя на плечах лямки рюкзака с провизией. — Побывал я в семьях подростков, насмотрелся…

Санная дорога взбиралась на сопку, заросшую смешанным лесом: березой, дубом, ясенем, чернодубом. Илья вспомнил, как в детстве мать водила его по этой же дороге на пасеку и сравнивала снег, лежавший на валежинах, с полярными медведями, на пеньках — с зайцами, на ветвях — с куропатками. Благодаря матери зимний лес виделся Илье заставленным охотничьими избушками, теремками, наполненным белыми зверями, птицами, дремлющими под кротким солнцем. Оттого и в доме, построенном матерью, в росписи комнат многое от природы.

Немало лет назад, а кажется Илье — совсем недавно, мать сказала отцу:

— В эту зиму надо строить…

Отец начал уговаривать мать потерпеть еще немного. Скоро, дескать, сыновья вырастут и за топор возьмутся. Мать отцу отвечала:

— Сыновьям свои дома возводить, нам — свои…

Отец так и хотел увильнуть от серьезного разговора, спешно засобирался на улицу.

Мать отняла у него телогрейку, посадила на скамью.

— Послушай меня, Степан… Вот как подрастут наши дети, так и разбегутся от завалюшки по белому свету. Надо строить дом, чтоб тянуло в него сыновей и внуков. Надо строить, не то зачахну я…

Отец курил, отмалчивался. Знал он, сколько хлопот, тягот придется нести долгие годы: дом-то не в городе, даже не в большом селе мать решила построить, — облюбовала верховье глухой речки, куда добираются одни глиссеры да моторные лодки. За каждой доской, гвоздем придется ездить за тридевять земель. Понимал отец: с началом стройки не миновать ему должности доставалы и возчика. Он издавна привык к лесному покою на метеостанции, потом — возле пчел. Какой из него добытчик…

— Ну, ладно, Степан, — тихо сказала мать, — раз не хочешь строить, давай расходиться, чем в одной избе чужими жить…

И отец Ильи сдался.

На другой день Дегтяревы проводили ребят в школу-интернат леспромхозного поселка, а сами взяли мотопилу, топор, еды на неделю и отправились в сопки валить лиственницы.

Деревенские то и дело наведывались к Дегтяревым полюбоваться макетом терема. Знали, ради чего люди взялись строить дом, — понимали, одобряли. Дегтяревы так и думали: только затей они стройку — соседи кинутся поднимать на сруб бревна. Однако ничего подобного не произошло.

Когда трактор приволок из тайги хлысты лиственниц, явилось из города четверо проворных и разговорчивых шабашников, затюкали в огороде топорами по звонким бревнам. Деревенские толпились возле плотников и глубокомысленно рассуждали:

— Как думаешь, сват, вытянут али нет этакую домину?

— Я так кумекаю, свояк, положат венца три и надорвутся.

— Непременно должны, сват, опамятоваться. В лесу-то на что царские хоромы?..

— Чистая комедия! Исполняет капризы своего детства. Умно ли? В детстве и рыцарем хочешь быть, и летчиком, и певицей, а подопрут к тебе годы — и жизнь диктует свои права…

Медленно вырастал в деревне расчудесный дом. Дом безжалостно напоминал людям о детских и юношеских мечтах, о молодости и надеждах: вот придет к тебе однажды что-то необыкновенное, непохожее на счастье близких… Дом жестоко судил за впустую прожитые годы, за каждодневную суету, сплетни, ругань… Дом звал людей, уже привыкших жить как живется, куда-то в недосягаемую даль, где много счастья и любви. Оттого, наверно, Дегтяревы возбуждали у иных односельчан раздражение и недобрую зависть.

Плотнички подобрались избалованные, привередливые: видят, что кроме них больше некого нанять строить, требовали у хозяйки деньги вперед. Когда мать Ильи отказала им в ежедневных выдачах, плотнички сели на катер и умчались в город. Хотя оставалось всего-то пару венцов поднять да стропила сростить и — крышу крой.

Одна сторона деревенских ликовала: шабашники больше носа не покажут в Голубичную, выходит, гнить срубу на дождях. Да и разошлись по домам. Больше смотреть не на что.

— Как бы не так, едрена мать! — возмутилась другая сторона. Взяла да вызвала из леспромхоза своих сыновей, родственников и явилась к Дегтяревым.

— Готовь, хозяюшка, застолье, — сказали односельчане матери Ильи, — а мы тем временем топориками потюкаем, бревнышки постругаем…

К полудню вся деревня сошлась у Дегтяревых. Другое бревно четверо бы подняли, но его подхватывали десять человек. И столько наработали за день, что наемным плотниками за неделю бы не осилить. Обед приготовила Надежда на славу, к тому же соседи понанесли всякой всячины. На крутояре реки сбили из досок столы. И отпраздновали постройку сруба. Слезы радости видел тогда Илья на глазах у матери. И, наверно, никогда так хорошо, сердечно она не пела песни.

На склоне сопки бревенчатая избушка, рядом беседка — красный с белыми крапинками мухомор. Беседку обвивали усохшие к зиме, голые лианы амурского винограда, лимонника. На тропинке стоял смехотворный леший, вырубленный из бархатной чурки. Илья ждал: вот-вот выглянут из избушки препотешный старичок с приветливой старушкой и попотчуют гостей холодной медовухой. Пасеку сделала сказочной тоже мать Ильи.

Отец оставил метеостанцию: на охоте помял медведь. Выучился Степан на пчеловода. Мать у него была помощницей.

Среди поляны, под молодыми липами, стояли на крылышках пустые ульи. Точок напоминал Илье поселение карликов, до крыш занесенное снегом.

Они зашли в избушку. Тепло натоплена печка — и никого. Потом за низкой дверью, обитой козьей шкурой, заскрипел снег и ввалился бородатым, кряжистым лешим отец.

— Ба! Княгиня терема пожаловала. С ней и замполит прибыл.

Илья не понял: искренне или наигранно радовался отец. Загоношился вокруг стола, чему-то загадочно посмеиваясь, собрал холостяцкую, задубевшую от копоти посуду, унес за печку.

— Ну, чего ты засуетился, — недовольно сказала ему Надежда Алексеевна, — будто времени у тебя не было прибраться.

— Не ради тебя стараюсь, — пробубнил пасечник. — Я теперь, сын, прописался в тайге на постоянное жительство, — и пчеловод с обидой глянул на жену. — Раз ты замполит, должен по справедливости разобраться. Это ли жизнь?.. Наработаюсь, как черт, прихожу в свой терем, до княгини. А вокруг терема и внутри его приезжие бродят толпами — поклонники ее талантов, значит, — кивнул на Надежду Алексеевну. — Меня в упор не видят, еще и пихнут, где помешаю дак: куда прешь, мол, в богатые палаты, старый затрапезный хрыч. Пасечник негожий в тереме — атмосферу портит. Прошу княгиню, — опять обидчивый кивок на жену, — сажай меня при гостях в угол заместо статуи…

— Задумала я мельницу ставить на ручье. — Сняв тужурку, Надежда Алексеевна поставила на плиту чайник, пошуровала кочергой в печке. — Уж и ветряк смастерила. Назначаю тебя, Степан Петрович, на должность мельника!

Илья послушал родительскую — сплошь на иронии — перепалку, затем вышел. Взялся он колоть дрова и вспугнул из кустов яблони-дичка двух рябчиков — это и послужило ему поводом подольше не заглядывать в избу. Он снял с гвоздя в сенцах дробовик, нашарил на полке в картонной коробке патроны и побрел глубоким снегом искать рябчиков. Когда вернулся назад, безнадежно потеряв в чаще птиц, мать с отцом сидели рядом, озабоченные и, наверно, говорили об Илье, потому что, едва он отворил дверь, они замолчали. Мать сразу стала собирать обед, отец побежал в амбар, принес белый язык сот с засахаренным медом.

— Отведай, сын! — поставил миску перед Ильей; опять в голосе отца послышались жалобные, напускные нотки: — Женись немедленно да вези мне внучку. Я бы у мельницы посиживал и внучку нянчил, про тайгу ей рассказывал… Кому я нужен теперь, только внукам… — он с укором глянул на жену.

Глава двенадцатая

Как-то слышит Дегтярев за дверью кабинета уже знакомое покашливание. И заходят к нему Демьян Васильевич с Петей Гомозовым. Петя мнет лацканы темно-синего пиджака.

— Полюбуйтесь на этого буравчика, товарищ замполит! — Коновалов горестно кивает на понурого подростка. — Вчера он ухитрился и на второй попытке не попасть в союз молодежи! А мне-то каково на старости лет переживать стыд-позор! — Демьян Васильевич горемычно покрутил головой, наверно, думая: «Не-ет, таи дальше жить нельзя». — На других юношей любо посмотреть, — продолжал. — Смотришь — и душа радуется, но тут… — огорченно крякнул, опустился на стул. — Вон Сергей Порошкин, племяш Ергина, да он с малых лет, еще в школе, поступил в комсомол. Куда тебе, Петро, до Сереги. У тебя на уме одни детские шалости. Ты хоть чувствуешь, понимаешь, мне-то каково видеть Ергина заносчиво гордым?.. Ничего ты не переживаешь, — Коновалов вытер острый продолговатый нос платком, устало вздохнул. — Подумать только, два раза получил в комитете отлуп! Как мне прикажешь смотреть в глаза соседу Ергину? Он ведь запросто может выпалить: «У меня целая группа наследничков да на стороне прихватываю «племяшей» — и ничего, справляюсь. Ты же, Демьян, одному-единственному Петьке толку не дашь…» — Столяр выразительно, жалобно глядел на Дегтярева, войди, дескать, в мое положение… — Как же тебя, Петро, угораздило отхватить двойку по черчению и ничем не заслонить ее? Ну, двойка-то ладно. Ты пошто походку воспитательницы пересмеиваешь? Она с тобой нянчится, уму-разуму учит… Она сутками — из-за вас, баламутов, — не выходит из общежития, а ты чем ей платишь? — Коновалов ястребом глянул на горемычного Гомозова. — Стоишь теперь, сопишь в две норки. Что теперь сопеть — дело сделано. А я ли тебе не внушал: держи, Петро, оберучь смертоносное оружие — смех! Воли ему не давай. Смехом можно мертвого на ноги поднять, живого замертво уложить. Так-то ты меня слушаешь? Ты на кого, негодник, свое грозное оружие направил? На беззащитную женщину! — Коновалов до стона повысил голос. Дегтярев слушал его с серьезным видом, перебирая бумаги на столе, осуждающе посматривал на Петю и… едва сдерживал смех.

— Может, я не передразнивал Галину Андреевну, — заговорил Гомозов, — может, у меня у самого теперь такая походка: с кем поведешься, от того и наберешься…

— Ладно, не выкручивайся, — безнадежно отмахнулся столяр. — Если поглубже копнуть твои проделки, так никакой товарищеский суд тебя не оправдает, — и столяр особенно выразительно глянул на Дегтярева. — Скажи, Петро, честно товарищу замполиту, ты когда основательно приготовишься в комсомол? Или мне дальше терпеть лютый позор?

— И на второй попытке не приняли, говоришь? — обратился к подростку Дегтярев. — Ну, если и в третий раз отклонит комитет твою кандидатуру, тогда действительно Демьяну Васильевичу будет очень стыдно за тебя… Кстати, а стихи как?.. — доверительно спросил.

— Какие такие стихи? — с недоумением привстал со стула Коновалов. — Сатира, что ли?..

Петя покраснел…

Иван Гаврилович Марсов работал энергетиком на электростанции. Из-за плохого здоровья и возраста — уже готовился на пенсию — попал в техническое училище. Ходил Марсов — сам смугл, худощав — всегда в черном костюме и белейшей сорочке с галстуком. На уроках никогда не улыбался, не шутил, говорил резковатым, звенящим голосом. Да разве уместны шутки, балагурство в его кабинете! Вдоль стен — высокие щиты стального цвета, пульты с измерительными приборами, со множеством таинственно перемигивающихся разноцветных лампочек. И столы необыкновенные — опутаны проводами, с вычислительными устройствами. В свой кабинет Марсов разрешал заходить ребятам непременно в форменных костюмах, в светлых сорочках и галстуках. «Электричество не терпит разгильдяев», — строго говаривал и называл ребят серьезно — на «вы».

Когда Петя впервые очутился в кабинете Марсова да увидел светящиеся лампы, бегающие стрелки, да услышал натужное гудение трансформаторов — он так и оцепенел. Все казалось ему таинственным и непостижимым, уму. А строгий, в черном, Марсов — космическим, с другой планеты существом. И Марсов, точно издеваясь над земным Петей, изо дня в день ошарашивал его непонятными таблицами и синусоидами. Раздаст перфокарты с дырочками — и сиди за ЭВМ, маракуй, что к чему…

И вот по училищу разнесся слух: в кабинете Марсова кто-то бывает глубокими ночами, до первых петухов.

…Утром прозвенел звонок, подростки столпились у двери кабинета. Пришел Марсов, отпер дверь и…

— Следы!.. — словно Робинзон Крузо, увидевший на необитаемом острове отпечатки ног людоедов, воскликнул он.

На свежевыкрашенном полу смутно просматривались следы от ботинок. Петя Гомозов, высунув кончик языка, сгорбясь, вздумал изображать домового.

— Вон отсюда, нахал! — загремел Марсов. — Тут побывал какой-то проходимец, а он, видите ли, скоморошничает.

Марсов кинулся к щиту выключателей, рубильников, включил ток — заперемигивались, засветились лампочки, засновали стрелки на приборах, словно они знали что-то такое…

— Все в порядке! — вроде бы успокоился Иван Гаврилович. — Ладно хоть ничего не крадет, не крушит. Но скажите мне, кто сюда ходит, зачем? Что он тут делает? Кто позволил ему сидеть на моем стуле? Профессор тоже нашелся!..

— Может, вы сами сюда приходили, — вкрадчиво предположил Гомозов, — да забыли?

— Неуместны шутки! — вознегодовал Марсов.

— Тогда, наверно, лунатики здесь учатся, — не смолкал Петя.

Марсов своими черными, пронизывающими глазами вглядывался в лица ребят, очевидно, думая: «Уж вы-то знаете, кто тут шарится, да помалкиваете…»

Не разгонисто начал урок Иван Гаврилович, все о чем-то задумывался, и взгляд его становился отсутствующим. Он даже по рассеянности вместо обычной двойки поставил четверку Игорю Морокову…

Коновалов заменил замок в двери, однако это Марсова не успокоило. Стал он иной раз наблюдать за своим кабинетом, кого-нибудь брал в напарники, чтобы при надобности легче было скрутить неизвестного. Или чтоб на всякий случай свидетели были тому, что здесь происходит…

И вот однажды часа в два ночи заходит он с замполитом и сторожем в свой кабинет — у порога ботинки, включена настольная лампа. А за столом преподавателя спит-посапывает… Петя Гомозов. Проснулся, вскочил на ноги, глаза вытаращил и не знает, что делать, куда бежать, как ответ держать перед грозным Марсовым.

Марсов — высокий, неумолимый — возвышался над Петей и гремел, гремел… Потом в изнеможении сел на стул, закурил папиросу.

— Зачем вы сюда ходите? — спросил Петю. — Отвечайте честно, не изворачивайтесь, а то хуже будет.

— Задачки решаю, — промямлил Петя.

— Дорогой коллега! — обращаясь к Дегтяреву, опять заволновался Марсов. — Вы слышали; он задачки решает! Да у вас и днем-то терпения не хватает как следует заниматься электротехникой. А сейчас глубокая ночь. А ну-ка подайте мне свою тетрадь! Живо, чего там копошитесь!

Петя хотел незаметно бросить под стол общую тетрадь. Марсов перехватил ее, открыл, всмотрелся и недоуменно скосил глаза на окаменевшего Петю.

— Тут что угодно, но не синусоиды, не графики… — Марсов включил все плафоны и, уткнувшись в тетрадь, зашагал по ярко освещенному кабинету. — Ничего не понимаю, коллега! Стихи, что ли?.. Он стихи сочиняет!.. Да, стихи…

…Петя стал стихотворцем неожиданно для себя, после творческого конкурса в училище. Может, оттого взялся за это дело, что все было на конкурсе, кроме стихов. Замполит тогда сказал: «Жаль, что нет стихов. Жаль». Петю так сильно завлекло новое занятие, что спать не мог ночами. А зимой трудно, негде уединиться, держать в тайне свои способности… Потому иногда после отбоя Петя куда-то исчезал. Говорил товарищам: ухожу в мастерскую Коновалова делать уроки. Не успел, дескать, днем. Ну, в корпус мастерских он не мог попасть: на дверях, обитых железом, два амбарных замка да внутренний. Зато в учебный проникал легко: у столяра ключей целые связки, было из чего подобрать…

Не чуя под собою ног, заходил Петя в кабинет. В потемках ему чудились инопланетные карлики — большеголовые, глазастые. Они будто летали в помещении бесшумно, как совы, и прятались от Гомозова в электрических щитах, глядя оттуда круглыми разноцветными стеклышками. Петя, весь собравшись в кулачок, проходил к столу преподавателя, включал зеленую лампу и погружался в таинственную тишину. Желтые полосы света от пробегающих мимо училища автомобилей блуждали по стенам, по щитам; блестели стекла измерительных приборов. Гомозов мысленно представлял себя в космическом корабле, летящем среди планет и звезд…

Вот так ночами он пускался в поднебесное странствие — и писал стихи… Утомится за день, едва ноги передвигает, но все же идет в кабинет электротехники. Хотелось вновь и вновь пережить необычное. Порой он тут и засыпал с чудными грезами и возвращался в общежитие тайком от вахтера только рано утром.

…Илья Дегтярев тоже взял тетрадь, прочел несколько стихотворений. Немало удивился. Спросил у Гомозова, давно ли тот пишет, обратился к Марсову:

— Педагог вы, оказывается, Иван Гаврилович, замечательный. Ведь не мой, скажем, кабинет, а именно ваш выбрал юный поэт. Значит, даете ребятам нечто важное не только для ума — и души развиваете. Как не завидовать вам! Вот пройдут годы, и кто знает, может быть, появится в вашем кабинете мемориальная доска: «Здесь написал первые стихи выдающийся поэт Петр Гомозов»… Может ведь случиться? — говорил Илья да косил глазом на угрюмо вышагивающего Марсова.

— Да, да, чего на этом свете не бывает, — двусмысленно проговорил Марсов. — Хоть не куришь? Нет?.. — Преподаватель незнакомо добрым голосом впервые обратился к Пете на «ты». — Ладно уж, пиши здесь пока не надоест. Как-нибудь потерплю.

— А мы до поры до времени все держим в секрете, верно, Иван Гаврилович? — сказал замполит.

На том и порешили.

Глава тринадцатая

Марсов завел в приемную Игоря Морокова и рассерженно спросил у маленькой шустрой секретарши:

— Директор и замполит у себя?

— Сегодня — День ребят, — ответила девушка. — Начальство на занятиях. Если срочно надо, могу вызвать по селектору.

— Ну что ж, вызывайте сегодняшнее начальство, — сказал Марсов. Он совсем забыл про этот День ребят — нововведение, придуманное Дегтяревым.

Вскоре появились запыхавшиеся Сергей Порошкин, «замполит», и отличник по всем предметам Виктор Шульга, «директор». Оба в комбинезонах, руки замаслены: прибежали из мастерской.

Ребята зашли в кабинет директора, сели за полированный стол, предложили кресло Марсову. Хотел было и Мороков плюхнуться на стул, но Порошкин шумнул на него:

— Ты постой, ноги не отвалятся. Что случилось, Иван Гаврилович, за что привели его? — Порошкин строго глянул на ухмыляющегося Морокова.

— Что ж, извольте, расскажу, — начал Марсов. — Этот нахал, по фамилии Мороков — и фамилия ему дана под стать, хуже не придумаешь — саботажничает на уроке… Сидел он за одной ЭВМ, машина оценивала его непосильные труды… — Марсов скривил в кислой усмешке тонкие губы, — на «пять». Перевел я его за другую машину — и та наградила лоботряса пятеркой. Но я-то вижу — он и на «три с минусом» не тянет.

— Верно, когда-то и не тянул, — подал нетвердый бас Мороков и плечом навалился на косяк. — Я ведь расту, развиваюсь. Помогает мне замполит, не этот, а настоящий, да и ты, Серега, уже с месяц натаскиваешь меня по электрике. А вы, Иван Гаврилович, как навесили с первых дней на человека ярлык никудышного, так и не снимаете до сих пор. — Мороков уставился в пол, запыхтел, вот-вот, казалось, заплачет. — Не видите человека…

— Ну, глубокоуважаемое начальство, какие меры приспособите к лодырю? — Не так-то просто было, оказывается, провести и разжалобить строгого преподавателя.

— Что у тебя случилось с ЭВМ? — спросил у Игоря «директор» Шульга и надул по-детски пухлые щеки.

— Понравился, значит, — Мороков, склонив набок обросшую густой шевелюрой голову, загадочно разулыбался. — Машина, она, товарищи начальники, сознательнее некоторых, знает, кого выдвигать в передовики в обход учителя…

— На неисправность ЭВМ грешить не следует, — заметил Иван Гаврилович. — Первая ЭВМ, как оставил ее Мороков, снова начала здраво рассуждать, по достоинству оценивать знания учеников. А вторая всем подряд до сих пор закатывает сплошные пятерки. До чего уж сложная, неподкупная техника, и ту он на свой лад повернул, — сокрушался Марсов. — Ну и прохиндей! Вижу, однако, тут вам, неопытной дирекции, не под силу разобраться, нужна более твердая рука, — Марсов с угрозой глянул на Игоря, — иначе из него не вытрясти всю подноготную.

— Оставьте нам алхимика, — не обращая внимания на подмигивание Игоря, сказал Сергей. — Мы с ним наедине потолкуем… Ну, друг лукавый? — обратился Сергей к Морокову, когда Марсов удалился из кабинета. — Как же тебя сподобило понравиться ЭВМ? Открой нам секрет…

— Да нет у меня никакого секрета. — Игорь бухнулся в кресло, где только что сидел Марсов. — Имей две иголочки с проволочкой и полеживай, поплевывай в потолок, — запросто будешь круглым отличником. Мне один кореш показал. Курить охота, ребя… — Мороков полез в карман за папиросами.

— Я с тобой время терял — вдалбливал, что такое ампер, вольт, а ты мухлевать! — строго отчитывал Сергей Игоря. — Руки-то у тебя крестьянские, рабочие. Не так ли тебе говорил Елизар Мокеич, помнишь? Такому лбу, — взялся еще пуще стыдить, — горы бы рушить, реки поворачивать вспять — не мельчиться иголочкой с проволочкой…

— Ну, поволок! — Мороков спрятал руки в карманы брюк. — Старо и не влияет. Выдай что-нибудь поновее. Тоже мне, отец-воспитатель выискался. Другое дело, если Ергин… Он-то умеет. Гляди-кась, уселись за блестящий стол с телефоном и командуют. Так и я могу…

— Что с ним долго ворковать, — подал решительный голос «директор» Шульга. — Закрывай дверь на замок. Мы сейчас ему покажем, чтоб своих не подводил, — и встал было.

— Вы бросьте мне! — Мороков попятился к двери. — Вот придет Илья Степанович, я ему на вас капну… — И сбежал.

— Ну и работенка! — пожаловался Шульга. — С одним и то умотались. А у директора и замполита вон гавриков сколько!.. Это какие же надо иметь нервы, чтобы не свихнуться.

— Парни учатся подключать магнитные пускатели, а я тут волыню… — засокрушался Сергей. — Может, ты, Витек, один поруководишь, а?

Ребята глянули на круглые настенные часы — как медленно время ползет! Вышли из кабинета, поднялись на второй этаж учебного корпуса. Из классов доносились спокойные голоса ребят, преподавателей. Занятия шли, как всегда, своим чередом, может, еще и лучше без исконного начальства. Порошкин тихонько приоткрыл дверь кабинета электротехники. Иван Гаврилович заметил его, подошел.

— Как вам удалось, товарищи, подействовать на Морокова? Вычислительная машина опять нормально заработала! Заходите к нам. Мы сейчас самостоятельно занимаемся. Посмотрите.

Суровый преподаватель обращался к подросткам почтительно, те смутились, в класс войти отказались.

Слышат они: в раздевалке шумок. У окна трое ребят; Петя Гомозов что-то им рассказывает.

— Щемись, косяк, начальство нагрянуло! — съехидничал.

— Так… — напряженным голосом, мрачно проговорил Порошкин. — Добрые люди науку грызут, не жалея сил, а вы тут!..

— Водички попить отпросились, — наигранно смиренно ответил Гомозов, боком проходя мимо Сергея. — Глядите, други, новоиспеченное начальство сияет, светится ясным солнышком. На лицах морщины мудрости… «Добрые люди науку грызут», — произнес тоном Порошкина. — Пропали наши кореши, други, отныне так и будет на их челах должностное блестеть…

Уводя из раздевалки ребят, Гомозов тихонько пропел:

Любой из нас ну чем не чародей!

Из преисподней наверх уголь мечем…

Едва Порошкин и Шульга вернулись в мастерскую, к любимому делу — подключать пускатели, как их тут же отвлек старший повар: на кухне исчезло электричество, остывают плиты. А обед не готов…

После занятий прослышали подростки, что с обедом дело затянется, и как-то вдруг захотели есть, раньше обычного столпились в фойе перед столовой.

— Подать сюда замполита и директора! — скандировали.

Из общего гула выделялся тонкий, звенящий голосок Пети Гомозова и ломкий бас Морокова.

— Дисциплину, успеваемость требуют, — гудел Мороков, — а сами не кормят…

— Подать директора и замполита!..

Сергей и Виктор сообща решали неожиданно возникающие проблемы, сообща и схватывались со строптивцами. И теперь, в комбинезонах, вышли к «оголодавшим», — поднялись по лестничной клетке на несколько ступенек выше вихрастых голов.

— Все слышали, по какой причине обед задерживается? — спросил Порошкин у притихшей ребятни. — Слышали?.. Тогда чего волынку сочиняете? Может, делать нечего? Идите в спортзал или читайте книги…

— Давай обед, а не толкуй!..

— Я знаю, где директор и замполит, — взъерошился Порошкин. — Звонить им, да? Приезжайте, дескать, скорее, Иван Семенович, Илья Степанович, а то мы без вас не можем и часа протянуть, нам есть охота. Квелые мы, выходит, слабаки… А нам ведь по пятнадцать стукнуло, кое-кому и шестнадцать отзвонило…

— Ты лучше расскажи, — перед Сергеем вьюном вертелся Петя Гомозов, — как в гражданскую и отечественную наши ровесники в разведку ползали, у станков сутками на холоде дубарили…

— Неужели ты даже этого не знаешь? — нарочито удивился Порошкин. — Вот умник… Да какие вы парни? Вы — мямли, тюхи… Всего-то день без нытья не можете продержаться…

А тут еще некстати вошла с улицы женщина в белом полушубке, завхоз, и повелительно сказала:

— Ребятки, надо срочно машину проводов, электродов разгрузить. Ну, кто смелый?..

— Натощак не желаем работать, — заявил Мороков. — Вон начальство пусть в деле покажется.

Сергей Порошкин послушал ехидные реплики и сказал громко, но будто одному Шульге:

— Неужели мы позволим слабой женщине разгружать машину? Или мы не мужчины с тобой?..

«Дирекция» надела пальто — и во двор. За их спинами бестолково шумели мальчишки, но насмешливых реплик, выкриков уже не было слышно. Едва Сергей и Виктор забрались в кузов грузовика, к ним подбежала ватага ребят — пальто нараспашку, шапки набекрень.

— Налетай — подешевело! — Игорь Мороков только успевал подавать из кузова бухты проводов в протянутые руки.

Галина Андреевна объявила в столовой, что после обеда состоится встреча с приезжими писателями. И хоть бы один подросток загудел: «Опять лекция! Что там интересного?..» Со всех сторон к воспитательнице полетели вопросы:

— Какие книжки написали эти писатели?.. Про войну или шпионов? А почему бы и про нас им не написать? Или мы не герои?..

Только Игорь Мороков вспомнил, что сегодня не будет в клубе Дегтярева и можно ускользнуть на улицу. Он подсел к двери и ждал момента удрать. Да тут Сергей Порошкин пригласил за парадный, накрытый алым плюшем стол двух преподавателей, двух ребят отличников — президиум, — а Морокову погрозил пальцем.

«Ха! Боится! — Игорь удивился догадливости Сергея. — Не дрейфь, не сбегу. Мне очень даже интересно видеть тебя замполитом. Если «наследнички» хай поднимут — караул завопишь, а я посмеюсь».

У самой трибуны уселись рядом Коновалов и Ергин. Оба не пропускали ни одного культурного мероприятия — ни вечером, ни днем.

— Мой-то каков племяш! — Елизар Мокеич гордо кивнул на Порошкина. — Видал, сосед, в центре стола сидит, строгий и озабоченный — настоящий замполит! Нам любая должность по плечу. А где ж твой закадычный друг Петька-пересмешник, пошто его не видно за столом? Видно, не тянет в руководство…

Коновалов в ответ покашлял и отодвинулся от Ергина.

Сергей Порошкин сильно волновался, хотя Галина Андреевна, забегая в зал, успокаивала его: «Все будет хорошо». Сергею надо как замполиту представить ребятам писателей и на встрече следить за порядком в зале. Вдруг да что-нибудь не понравится шухарным подросткам — начнут шуметь, бузить. В любую минуту могут неожиданное выкинуть. Со стыда сгоришь.

Сергей явственно помнит свою первую встречу с писателем. Случилось это три года назад. Пожаловал в школу сгорбленный старичок, на шишковатой голове редкие прозрачные волосы хохолком, взгляд острый, добрый. Сел он за низкий столик перед ребятами и тихим голосом, покашливая, начал рассказывать, как плавал на корабле вокруг света. Потом Сергей с упоением взялся читать романы знакомого писателя о русских моряках. Полюбил море, которое никогда не видел. И теперь он невольно ждал старого знакомого.

На сцену поднялись двое гостей, привела Галина Андреевна. Ребята встали и дружно захлопали в ладоши. Первым вышел за трибуну низкий ростом, с гладким лицом. Минут тридцать он говорил о полезности чтения книг.

Сначала подростки молчали, наверно, ждали: вот-вот выступающий войдет в азарт, отмахнется от прописных истин и скажет что-нибудь интересное, свое сокровенное прочтет. Но писатель слишком долго никак не мог взять разгона.

— Мы это в школе проходили! — первым не выдержал Мороков.

— Проходили!.. — загудел зал.

— Какие вы книжки написали? Покажите их…

— Вижу, друзья мои, — гость вытирал лоб носовым платком, — наскучил я вам прозой. Зато мой коллега, поэт, воздаст вам с лихвой за терпение.

Низкий, с неудовольствием на распаренном лице, сел за стол, что-то прошептал Галине Андреевне. Та, глядя в зал, смущенно, с недоумением пожала плечами, зарделась лицом, прикладывала ладошку к щеке и тут же, словно обжигаясь, отрывала.

«Ну что, замполит! — торжествующе улыбался Мороков. — Страсти накаляются. Ага, не можешь унять гомон, это тебе не меня в директорском кабинете воспитывать…»

Сергей постучал авторучкой по графину. За трибуну прошел поэт. Стройный, молодой, в изрядно потертых джинсах. Наступила тишина. Поэт, приподняв гордо голову, глядя куда-то ввысь, с ходу начал со стихов. Читал напевно о том, как нашли его в капусте и как посеял он в горшочке манную крупу…

Сергею стало жаль гостей, обидно за них. Он смотрел на дверь и ждал того седого старичка, который своими романами зажег в нем страсть к морю. Сергею хотелось высоких, необыкновенных слов, которых не скажет ему ни отец, ни преподаватель, и нигде их не прочтешь, не услышишь. Но вот пришли писатели к ребятам и ничего особенного, своего почему-то не сказали. «Зачем они явились к нам с «манной крупой»?»

Ребята вертелись, галдели. Преподаватели встали вдоль стен, неодобрительно поглядывая на сцену, одергивали то одного, то другого дебошира. Порошкин — на Галину Андреевну: надо что-то делать, но что? «Ты — замполит, — выражением глаз говорила ему Галина Андреевна. — Думай, действуй».

— Преждевременно, однако, вы пришли к власти, — заметил Коновалов насупленному Ергину. — Видишь, каково твоему племяшу терпеть стыд-позор? Выручай, сосед, наследничка. Да призовите на подмогу моего Петра…

— Ну-ка закройте коробочки! — крикнул в растревоженный зал Мороков. — Чего хай подняли, не видите, что ли: начальство молодое и писатели начинающие. Совесть надо иметь. — И Порошкину: — Не унывай, Серега, я с тобой.

— Спасибо за выступления, — обратился Сергей к писателям. — А то, что шумновато, так это знак благодарности и восторга. Теперь и мы вас развлечем, — повернулся к притихшему залу. — Музыканты, бегом за инструментом. Петр Гомозов, прочти стихотворение про молнию…

— И выступлю! — смело отозвался Петя.

Он взбежал на сцену и прочел стихи о грозе, сочиненные однажды ночью в кабинете электротехники.

— Давай еще, — требовали мальчишки.

Прибежали музыканты с флейтой и кларнетом, со скрипкой и гитарой.

— Гена Свиридов! — сказал Порошкин. — Спой нам о красной кавалерии.

— Во дает наш замполит! — заликовали подростки. — Оправдал наше доверие. Выбираем тебя и на другой День ребят.

— Молодец, Сережа! — похвалила Галина Андреевна.

Ее одобрительная улыбка была для Порошкина самой дорогой наградой.

Глава четырнадцатая

Раньше, бывало, отправлялся Сергей в пионерский лагерь — у отца, как нарочно, возникали на производстве неотложные заботы, провожал сына редко. И сегодня, когда Сергей уезжает на практику, отец снова где-то завертелся.

Сергей ходил по перрону, болезненно завидуя тем своим товарищам по училищу, вокруг которых увивались матери, отцы, сестры, напичкивали провожаемых советами, лаской, чтоб всего хватило им на два месяца разлуки. С Галиной Андреевной Сергею тоже словом не обмолвиться, она в окружении подростков. Сергей вслушивался в такой волнующий его душу голос воспитательницы, злясь на мальчишек, как ему казалось, слишком болтливых и легкомысленных.

Сергею вспомнилось, как однажды Галина Андреевна завела разговор о его матери, какой она была и помнит ли он ее в лицо. Вызвала Сергея на откровенность. Он признался, что Галина Андреевна напоминает ему мать, даже показал фотографию. Воспитательница ничего общего не нашла в лице молодой женщины со своим лицом, но согласилась:

— Да, Сережа, что-то было в твоей маме моего или наоборот…

С тех пор Галина Андреевна чувствует себя при Сергее немного скованно, — опасается обидеть неосторожным словом, тоном голоса, взглядом. А ему, когда он смотрит на воспитательницу, все в ней нравится: и прическа, и платье, и туфли, и то, как она разговаривает.

Побывала она и квартире у Порошкина. Они поговорили о многом, затем Галина Андреевна собралась уходить. Сергей упросил остаться на ужин.

Хлопочут они на кухне, а паренек все посматривает в окно.

— Вот и папа идет! — обрадовался.

Старший Порошкин был немало удивлен, застав гостью, да еще в переднике.

За столом воспитательница рассказывала о проделках ребят; смеялись. И Сергея шуткой не обошла. Он все выносил терпеливо, лишь бы гостье и отцу было весело. Сидел напротив Галины Андреевны, пил чай и не спускал глаз с обоих. Будто они, его родители, вернулись из долгой поездки, а Сергей так соскучился по ним…

Глянув на часы, он живо засобирался сбегать к соседу за учебником. Отец заметил: можно и после сходить. Сергей продолжал спешно одеваться — товарищ куда-нибудь уйдет, а завтра контрольная… Возьмет он книгу — и назад.

Галина Андреевна и старший Порошкин остались вдвоем. И сразу все изменилось: разговор не клеился; отец Сергея все время прислушивался к шагам на лестничной клетке.

Галина Андреевна видела, что Порошкину трудно наедине с ней, оттого с нетерпением ждет возвращения сына. Да и самой было тягостно. «Вот сейчас встану и уйду», — говорила себе. И, злясь на себя, почему-то продолжала сидеть, пить чай, поддерживать натянутый разговор. Наконец вернулся Сергей без книги: товарищ ушел в кино…

Отец и сын толкались в коридоре, помогая гостье одеться.

— Папа, проводи, — сказал Сергей.

— Да, конечно, — будто бы обрадовался отец.

Потом Галина Андреевна ехала домой в автобусе и старалась понять, зачем Сергей так настойчиво звал ее в гости, почему оставил наедине с отцом, почему не сам проводил до остановки — отправил отца?..

— …Что так быстро вернулся? — встретил отца Сергей. — Догадываюсь, тебе, как всегда, не о чем было говорить с Галиной Андреевной?..

Отец снял пальто с каракулевым воротником, каракулевую шапку и, разматывая шарф, рассеянно ответил:

— Так ведь мороз.

— А кафе, кинотеатры зачем? — Сергей, глубоко засунув руки в карманы брюк, выглядел ершисто.

— Никак не пойму, отрок мой, — озабоченно сказал отец, близко подойдя к сыну и пощипывая двумя пальцами свою черно-бурую бородку, — чего ты хочешь от меня?

— Хочу, чтоб ты влюбился и малость поглупел… Где-то я читал: чересчур умные — всегда одинокие.

— Перестань язвить, — рассеянно усмехнулся отец, проходя в комнату. — Лучше займись делом.

Галина Андреевна вырвалась из окружения ребят, подошла к Сергею.

— Скучно мне будет без вас, мальчишек, — сказала. А Сергею послышалось: «Без тебя».

— Будь я твоей матерью, наказала бы не загуливаться допоздна, куда не следует не лезть, слушаться старших.

— А будь вы моей мамон, — шутливо ответил Сергей, — я бы вас тоже очень просил приходить с работы пораньше домой и не болеть.

— Пиши, про все пиши, сыночек мой. — Галина Андреевна говорила ласково, коснулась теплой ладонью щеки подростка. — Я буду ждать твоих писем.

— Обещаю, мамочка, каждый день по письму…

Вокруг Елизара Мокеича — ребята и мастера. Ергин наставлял «наследничков», как надо жить на стройке, чтобы люди уважали.

— Какой монтер пошлет вас искать искру, вы не отбрыкивайтесь — за лопату да ступайте откапывать эту самую искру… Если даже шибко не по нраву там будет — все равно в бега не кидайтесь, пропадете: апрель на дворе, медведь из берлоги вылез…

— Мишка-то косолапый к чему? — Петя Гомозов вертелся перед Ергиным.

Ребята и мастера притихли, ждали, что же ответит Ергин? Тот поправил на себе шапку из ондатры, слегка дернул Петю за красный, рано опаленный веснушками нос.

— Было время, наследнички, гулял я молодым и здоровым, работать ленивым был, среди вас таких нет… Командировали меня в леспромхоз. Ну, повалил я лиственницу первое время, с охотки, потом крепко призадумался: эти лиственницы я не ставил и не мне их сворачивать с корня. Закинул я котомчонку на плечо и побег в родные края. Бегу зимой. А по моим горячим следам — волки, штук шашнадцать. Кусок говядины в котомчонке учуяли паразиты. — Елизар Мокеич рассказывал, как всегда, беспристрастно, точно о самом обыденном. — Бегу тайгой, оглянусь — звери настигают. Швырнул им говядину в морды. Нате, душегубы, рвите! Меня оставьте живым. Проглотили мясо хищники и опять — мах-мах за мной. Куда деваться? Лиственницы голые, что свечки, кошке не вскарабкаться. Бегу и вижу: из-под выворотня парок струйкой вьется. Смекнул — берлога! Юркнул в отдушину к медведю. Берлога тесная, кое-как умостился под брюхом зверя, головой потолок достаю, ноги некуда протянуть. Чую в потемках: хозяин заворочался, зарычал. Одну лапу сосет, а другой меня нашаривает. Вот, думаю, поймает, жамкнет и вышвырнет на съедение волкам. Сижу, боюсь, а деваться некуда. Тут осенило меня!.. Заткнул шапкой отдушину — медведь начал утихомириваться от нехватки кислорода. Обмяк и в обморок упал… Так мы с хозяином тайги и перезимовали, наследнички; как только очухивался Миша да начинал меня вытеснять, я — шапку в дырку…

Петя внимательно слушал Ергина. Рот разинул и округлил глаза, что-то бормотал про себя, наверно, повторял за мастером слова; поднимал руку Ергин, дергал головой — и Петя то же выделывал.

— Что вы ели в берлоге? — спросил у мастера Петя.

— Как и все медведи зимой — лапу сосал, — не изменив выражения на подвижном морщинистом лице, ответил Ергин. — Хозяин одну, а я — другую. Вот почему, наследнички, уж если бежать с БАМа, так не весной, а зимой. Зимой-то не пропадешь…

— Да куда ж это годится! — И столяр Коновалов был на вокзале. Он так и шастал мимо Ергина с лютым взглядом. — Вы только послушайте, товарищи, что он плетет юношам — и в такой-то ответственный день! Юноши уходят БАМ строить, можно сказать, на подвиг героический, а Ергин морочит им головы каким-то паршивым медведем.

Коновалов решительно подступил к Дегтяреву:

— Товарищ замполит, вы куда провожаете молодежь, куда, я вас спрашиваю? Почему вы дали право Ергину балагурить? Петро! Ты хоть наведи сатиру на непутевого мастера. Кроме нас с тобой, Петро, я вижу, некому осадить Ергина, поставить его на правильном направление. Ладно хоть едешь ты вместе с мастером Ергиным, а то бы…

Гомозов пристально глядел, как закуривал Ергин, держа в ладонях зажженную спичку, сосредоточенный над огоньком. Потом, словно очнувшись, Петя отскочил к столяру и чуть вибрирующим голосом Елизара Мокеича произнес:

— Бягу и вижу — бярлога…

— Не высекай искру, Демьян Васильевич, — дружелюбно сказал Ергин, фукнув изо рта белым облачком. — Ума не приложу, сосед, что тебя от моих слов ведет и корчит? Давай, брат, хоть перед дорогой не будем ссориться. Не то меня в отдалении совесть загложет: бросил соседа непримиримого…

Худощавое лицо Коновалова трогательно изменилось. Так и верилось Дегтяреву: скажи еще Ергин два-три теплых слова — и Коновалов кинется обнимать его на прощание. И обнял бы, если б мастер, может, без всякой задней мысли, не попросил:

— В моем палисаднике покосился забор. Ты уж, сосед, не поленись — подопри сухостоиной…

— Вы слышите, товарищ замполит! — ошпаренно взвился Коновалов. — На что он намекает? На мой рост!..

Подали поезд. Замполит встал на деревянный ящик и сказал подросткам, что судьбы народа — ратные и мирные — начинаются с вокзалов. С вокзалов когда-то отправлялись бойцы громить фашизм, на вокзалах собиралась молодежь строить в тайге города. И великая магистраль совсем недавно начиналась тоже с вокзалов. Вот и ребятам настала пора отсюда, с вокзала, идти не на большое, но на славное дело…

Демьян Васильевич отвел в сторонку Петю, смущенно оглядываясь, достал из кармана длинного пальто пуховые варежки, сунул в карман куртки Пети. Тот начал было отказываться: зачем рукавички ему — на дворе весна.

— Бери, бери, — настаивал Коновалов. — Бабка связала… Тут воробьи пьют из лужи, а на БАМе, поди, морозы лютуют, где БАМ-то — у Северного полюса. — Столяр, как отец, наказывал Пете работать достойно комсомольца (на третьей попытке все-таки приняли его), оставить заметный след на стройке века. И напоследок добавил: — Держись поближе к Елизару Мокеичу, с ним не пропадешь, да запоминай его шутки-прибаутки, стажируйся самоучкой без моего руководства, понял?

— Будет сделано! — глядя, как друзья садятся в вагон, нетерпеливо ответил паренек, побежал занимать верхнюю полку.

Игорь Мороков не отходил от своего односельчанина замполита. Куда тот, туда и Мороков.

— Смотри мне, парень, — с улыбкой, но строговато говорил ему Илья, наблюдая за посадкой ребят, — не сорвись с БАМа в леспромхоз сучкорубом. Иначе не бывать мне в родной Голубичной — люди засмеют: один, мол, у Дегтярева в училище земляк, и тот сплоховал. Значит, плевый он, Дегтярев, замполит. А когда каникулы будут, домой вместе полетим, договорились?

Порошкин протиснулся к окну вагона. Галина Андреевна и Дегтярев стояли рядом. Ну почему отец Сергея не замполит? Он бы каждый день встречался с Галиной Андреевной. И однажды могло быть так: возвращается Сергей домой, нажимает кнопку звонка три раза — и слышит за дверью быстрые, легкие шаги… Очень редко случаются чудеса на свете, но ведь случаются! Не будь чудес, тогда во что верить, чего и ждать…

Вагон сдвинулся с места, плавно покатил. Галина Андреевна оставила Дегтярева и шла, убыстряя шаг, против окна Сергея, что-то говорила, махала рукой.

Вагон деловито застучал колесами.

Ребята сновали по вагону, занимали полки; в одном купе дренькнула, заиграла гитара и несколько хрипловатых голосов недружно запели: «Как нас дома ни грей, не хватает всегда новых встреч нам и новых друзей…»

А мимо окон вагонных пролетали назад рыжие прошлогодние травы, разнолесные прозрачные релки, поля с ярко-белыми заплатами снега. Вихревато носились стаи скворцов.

Глава пятнадцатая

Едва занялось серое утро, ребят растолкали мастера. Поезд тихо стоял между штабелей бетонных плит, кирпича, досок… Практиканты кое-как оделись и высыпались из вагона.

— У-у-у, мороз-колотун! — ежились, зарываясь носами в воротники курток и пальто.

— Даешь БАМ!..

Сквозь мглу виднелся приземистый поселок с шапками снега, нахлобученными на самые окна, а дальше — заиндевевшие лиственницы, березы в снежной бахроме. Там щелкало и потрескивало, точно лопались струны. Из туманного миража вывернулся к Ергину круглый мужичок в белом полушубке, весь заиндевевший. Этот мужичок завел ребят в просторную, как стадион, столовую из рифленого цинка, но теплую, потом — в общежитие оставить пожитки и, наконец, повел на ремонтный завод по бригадам.

Взошло солнце, высоко подняло, обновило небо, раздвинуло даль. Сергей увидел на скате сопки, в километре от временного поселка, уже готовые дома, куцые кладки корпусов и мачты кранов. Мимо будущего города летели рельсы, пронзая лес, перемахнули через белую ленту речки, ударились в крутой лоб скалы и неудержимо устремились по другую сторону сопки навстречу солнцу, плавясь в его огне.

— Вот бы нарисовать! — сказал Сергей мастеру Ергину.

— Люди без нас не дремали — работали, — добрым голосом ответил Ергин. — И нам скучать не придется: вон сколько фундаментов для новых домов заложено — стройка в полном разгаре.

С улицы ремонтный завод — главное предприятие станции Узловой — не приглянулся Сергею: показался обшарпанным, вместо окон местами фанера; вокруг завода мусор, ямы, наворочены горы земли. Но зашел внутрь и остановился в изумлении. Цех почти весь из стекла. Высоченный потолок как бы держался сам по себе, невесомо. Грузовики и люди выглядели маленькими, слабыми. «Да разве людскими руками сотворен этот цех! Нет, тут не обошлось без волшебников… Вот бы нарисовать! — опять загорелся Сергей. — Да на трех листах ватмана и — красками…»

— Чего ворон ловите! — крикнул мастер Парков отставшим от группы ребятам. — Будет еще время, наглазеетесь. Догоняйте.

Мужчина в полушубке спрашивал у встречных рабочих, где обитает бригадир Шапкин.

Шапкин запомнился Сергею с первого взгляда. В бытовке, по углам заваленной проводами, светильниками, какими-то приборами в железных коробках, собралась бригада электриков. Сам бригадир, мал ростом, худощав, стоял на свободном пятачке пола перед сидящими на лавке, на ящиках монтерами, размахивал руками и без зла бранил здоровенного, с черными бакенбардами парня:

— Поденки у него, чем удивил! На кой сдались мне твои поденки? Только и похвалить тебя можно за поденки — ежедневные крестики в табеле, а работы от тебя не видно…

— Хватит шуметь, Тимофеич! — бодро сказал бригадиру мужчина в полушубке. — Принимай подмогу.

— Кто такие? Откуда взялись? — резко повернулся к ребятам Шапкин. — И все ко мне? Не возьму…

Мужчина успокаивал бригадира: только семерым приезжим ему надо обеспечить практику.

— У меня свои дети, — Тимофеич сердито кивнул на увальня, — хоть и с бородами. Пятерых беру, не больше. Пригодятся помогать, кому делать нечего.

И тут же велел звеньевым набирать пополнение.

Кабельщик Костя Жигов, одет не в пример другим монтерам чисто, встав со скамьи, оглядывал ребят с насмешинкой в черных молодых глазах.

— Ты и ты, — кивнул на Петю Гомозова и Порошкина. — За дверью арматура, провода разные… Ну-ка дуйте узнать, есть ли кабель марки… Посмотрим, посмотрим, чему вас научили мастера-воспитатели. — Жигов свысока, недоверчиво глянул в лица Паркова и Ергина. — Или только лишь за пивом посылали вас.

— Угадал, дядя! — Ергин драчливо дернул пучками бровей. — Люльку с младенцем качать заставляли, селедку чистить…

Ребята вернулись в бытовку, нашли нужный кабель. Жигов выслушал их и спросил:

— А еще что там есть? Какие провода, какие расцветки?..

Один провод Сергей назвал.

— Будешь моим напарником. — Жигов шагнул к Порошкину. — Только запомни: я тебе покажу один раз, а ты увидь в десять раз больше…

— Что, дядя? — поддел Жигова Ергин. — Слова твои на вес золота или дороже стоят? Ладно. Бывай, племяш, — Ергин дружески коснулся рукой плеча Сергея. — Если кто вздумает притеснять — приходи ко мне, я рядом буду, — мастер напустил на себя строгость, задиристо глянул на Жигова, на других монтеров и вышел из бытовки.

— Это из моей группы чиж, — мастер Парков указал на Сергея. — Голова у него работает, но и лишним кое-чем забита. Не жалейте, старики, ему работенки, выветривайте лишнее…

В бригаде осталось пятеро подростков, остальных мастера увели на другие объекты.

— Ну, а теперь расскажи нам, детина, — тоном сказочника спросил Жигов Порошкина, — кто ты есть, откуда родом?.. Кто у тебя батюшка с матушкой? Нам ведь, парень, придется с тобой сиживать в котловане один на один…

— Да какая у него биография — с гулькин нос, — снисходительно заметил бригадир Тимофеич и хлопнул о свое колено рукавицами-верхонками. — Мальчишка от горшка два вершка. Только и может сказать, когда родился да крестился.

— Как бы не так! — возразил Жигов. — Биография начинается от прадеда и деда, от матери и отца.

«Ну и зануда! — вспыхнул Порошкин. — Уже сейчас притомил, а что дальше будет?» И, поправив на голове шапку, одернув куртку, нарочито сказовым тоном начал:

— Зовут меня Сергей Порошкин. Родился я, товарищи строители, в Белеве, что на Оке стоит. Городок древний, как сама Русь. Славится городок белым-белым цветом яблонь, оттого и название — Белев! Врубаетесь?.. Волшебный тот город, до сих пор загадочный… И нынче из Оки выплывают при ясной луне русалки-симпатяги, ночами ходят по улицам города бородатые, с клюкой колдуны… Неплохо бы парочку леших и сюда привезти, чтоб они кое-кому мозги набекрень поставили, а то шибко умные…

— Хороши помощнички к нам прибыли! — сказал бригадир. — Какие-то все крученые. Тот сивобровый мастер язвил, и этот оголец с чего-то взвился…

— Дальше все ясно, — добродушным смехом перебил бригадира Костя Жигов. — Отец есть? Кем работает?

— Начальником участка…

— Ого! — зашевелился на круге проводов монтажник, которого только что бригадир распушал за поденки. — Это называется профессия по наследству: отец начальник, а сын работяга…

— Недалек ты в мыслях! — ответил ему Костя. — Очень даже правильно, когда будущий инженер начинается с монтера. Потом ты уж его вокруг пальца не обведешь, он с первого взгляда раскусит, где у тебя поденки, а где честный труд… Колдунами да русалками, говоришь, Белев-то славится? — опять рассмеялся Жигов и молодцевато подмигнул: — Да, неплохо бы здесь, на БАМе, иметь окских русалочек!.. Так быть же тебе, Порошкин, кудесником в электричестве! Благословим, монтеры!.. — Жигов застегнул на себе брезентовую куртку, с затылка на лоб сдвинул всклокоченную меховую шапку. — Пройдусь-ка я с орлами по заводу да похвастаюсь, чего мы тут натворили, не возражаешь, бригадир?

Шли по цехам подростки за спиной рослого, подбористого Кости, перестраивались, сбивались, словно гуси в полете, стараясь шагать рядом с монтером, в ногу. Рабочие, встречаясь, непременно здоровались с Костей. Сергею казалось, что и с ним они тоже здоровались.

— Неужели знает вас весь завод? — удивился Порошкин.

— Может, и так, знает, — ответил Костя. — Живем мы, электрики, с рабочим людом дружно, а иначе нельзя, ребята. Сами посудите, пока каменщики не выстроят корпус, а сталемонтажники не поставят станки, вентиляторы, — электрику в цехе делать нечего. Но пока он не приложит руки к вентиляторам да станкам, ржаветь им мертвым железом. И вас, поскольку вы монтеры, встретят приветливо, а будут или нет уважать — это уж целиком и полностью зависит от вас — как в работе покажетесь.

Жигов останавливал ребят возле устройств с красными вывесками: «Опасно для жизни!», «Высокое напряжение!» Распахивал дверцы щитов, панелей с приборами. Наконец подвел к открытой подстанции, огороженной проволочной сеткой, и гордо сказал:

— Вот, орлы, венец нашему делу!

В окружении заиндевевших лиственниц — ажурные мачты, гирлянды фарфоровых и стеклянных изоляторов, высокий взлет проводов, поднебесные пики громоотводов… Сергею так и чудилось, что эти закурженные провода летели откуда-то с неба, от звезд, неся на Землю волшебную силу — электричество, без которого люди не могут жить.

Глава шестнадцатая

Всего два дня пустовало училище. Со строек нагрянули «старички». Только на год они были взрослее уехавших на БАМ ребят, но физический труд, вольный воздух вымахнули их на целую голову выше первогодков. Гуляли по городу парни с длинными космами, с пухом на подбородках. Руки кое у кого вытянулись из рубашек почти до локтей, ноги из брюк — выше щиколоток. Парни дерзкие на язык; ты им одно слово, они тебе десять выпалят. Иной раз прибегали в слезах к замполиту женщины-преподаватели. Даже Галина Андреевна, умеющая легко находить с подростками общий язык, и та бывала в отчаянии.

Воспитатели уверяли Дегтярева, что осенью ребят проводили на стройки пай-мальчиками, искали причину их взбалмошности в чьем-то дурном влиянии.

«Выходит, и мои первогоднички, — беспокоился Дегтярев, — вернутся в училище разгуляями?»

А тут еще, спустя полмесяца после проводов ребят на БАМ, в городе оказались трое из группы Паркова — сбежали. Трудновато показалось на стройке…

Илья помчался в командировку к практикантам.

За окном вагона как бы переступали с ноги на ногу, медленно кружились в вальсе весны голенастые лиственницы, березы. Где-то горела старая трава, и запах луговой гари напомнил Илье о деревне. Он скучал по матери и, как в детстве, хотел домой. Был дома — ему не хватало ребят и Галины Андреевны. В училище тосковал о доме.

На перевалочной станции Дарга Дегтярев пересел в поезд местного значения — два жестких вагона, списанных с больших дорог, полны пассажирами, локомотив тоже помятый, старчески пыхтящий. Пассажиры молодые, загоревшие до кирпичного цвета — так можно загореть на севере рано весной, на резком ветру.

Локомотив, чихая и фыркая, но зато шустро насвистывая, с ленцой тянул вагоны по новым, необкатанным рельсам. Навстречу поезду еще не успели наставить предупреждающих знаков, будок стрелочников тоже пока не видно. Никакой график не подгонял поезд, не придерживал на стрелках. Поезд сам по себе, где надо, набирал скорость — и тогда, как люлька, раскачивались скрипящие вагоны, — либо двигался кое-как, словно задремывал на ходу или закуривал, как дед, трубку. Неожиданно среди сопок расплескивалось зарево новостройки, — поезд останавливался. Илья видел в окно близкие звезды, черную стену леса. Шумные пассажиры сходили, садились новые — и снова неторопкий перестук колес…

Еще год назад толчея сопок, обгоревшие лиственницы вечно слушали зимой вьюгу, летом — гул водопадных речек, металлический крик одиноко летящего ворона. А нынче на пологом склоне одной из сопок росли каменные дома станции Нерги, сновали грузовики и самосвалы, надсадно гудел бульдозер, сталкивая лиственничные пни в овраг.

Видит Дегтярев: пятеро ребят из группы Паркова чистят траншею под электрический кабель. Запачканы глиной, с обветренными, загрубевшими лицами.

— И давно у вас такая поучительная практика? — спросил Дегтярев у понурых ребят.

— А как приехали… То канаву роем, то машины разгружаем. Или ничего не делаем.

Дегтярев посидел с ребятами, узнал, как они «монтажничали», и велел:

— Берите лопаты, кирки, идем к бригадиру.

Бригадир, рослый, средних лет, корпел в вагончике над какими-то потрепанными бумагами.

— Фу-ты, башка надвое раскалывается, — хлопнув рукой по лбу, произнес, не то жалуясь Дегтяреву, не то просто так сказал. — А вы представитель из училища? Говорите, ваших корефанов не учим, а мучим? Траншею выкопать монтер тоже обязан уметь… Если жалко вам их, — бригадир небрежно, как на неодушевленные предметы, кивнул в сторону открытой двери на ребят с лопатами, — можете забрать, скучать не буду, только спасибо скажу.

— Не зарекайтесь! — выпалил Илья. — Придет время, заскучаете. Крокодильи слезы по нас будете лить. В ножки упадете…

О чем можно было разговаривать с душевно черствым человеком? Мастера и прораба в это время не оказалось на объекте. Дегтярев вышел из душного вагона, сел на пенек среди берез, от зла молчалив; попадись ему сейчас мастер Парков, ох, не сдобровать бы тому!

«А может, он заболел? — успокаиваясь, подумал Илья. — Или в другом месте с ребятами… Мало ли что…»

Подростки несмело жаловались на монтеров, которые никак не хотели замечать их, учить. Дегтярев кивал в ответ, а сам мысленно прикидывал: «Ну, сорву я с места удальцов и куда пристрою?.. По Восточному БАМу развезли сто «наследничков». Что и говорить, они пока еще бригадам не подарочки. Больше мешают, чем помогают. Но кому-то их надо учить? Мастеру по всей дороге не разорваться».

До вечера Илья обошел объекты, где работали монтеры: котельную, пилораму, школу… Присмотрелся к электрикам.

Вечером рабочие сходились в вагончик усталые, молчаливые.

— Так, значит, вы замполит? — едко спросил Дегтярева подвижный, как шарик, монтер и включил ослепительную, ватт на пятьсот, лампу. Все зажмурились, потом смотрели с прищуром. — Замполит, значит? — продолжал монтер. — Вот и расскажите нам, чему вы учите огольцов в училище? Как мясо да хлеб лопать?..

— Ребята — ух, работают до двух, — неслись к Дегтяреву насмешки.

Илья сидел за столом, сбитом на скорую руку из неоструганных досок, никому не мешал высказываться и подсмеиваться. Он впервые встретился лицом к лицу с рабочими, которым надлежало помочь пока еще неумелым подросткам стать монтажниками. Дегтяреву пришлось выслушать немало неприятного: и то, что касалось его, замполита, и что директора, старшего мастера…

Наконец монтеры разом стихли, насупились. Дегтярев поблагодарил их за прямые, откровенные слова, многое признал верным. Толкнул ладонью дверь, распахнул. Свежий воздух, настоенный на хвое, вереске, багульнике, хлынул в прокуренный вагончик, колыхнул жаркую лампу, обволок туманом лица монтеров. Илья тихим голосом, хотя в душе кипя, обратился к монтерам:

— Вы хоть знаете, кого посадили в траншею?.. Даже не поинтересовались. Некогда. Так я вам скажу: один из детдома, круглый сирота, двое росли без отцов. Мальчишки с малолетства не знали строгой мужской доброты, не слышали напутствий от друга-мужчины. Вам бы видеть, как они рвались на БАМ — к сильным духом, честным, отзывчивым стремились… Да, видно, промахнулись, не к тем попали. Видно, здесь, в вашей бригаде, трясутся из-за каждой копейки, боятся на учебе практикантов потерять время-деньги. Где ж им, бедолагам, делу-то научиться, от кого? Неужто им век горе мыкать подлетышами?.. — Осекся, как бы в мыслях зайдя в тупик, и снова, сдерживая голос: — Сегодня вам безразлична судьба моих ребят, а завтра они так же отнесутся к вашим сыновьям. По традиции, так сказать…

— А мастер Парков на что? — угрюмо спросил бригадир. — Его корефаны, пусть он наставляет их.

— С Паркова будет спрос особый, — ответил Дегтярев, — за то спросится, что не сумел он вам как следует показать ребят. Думаю, вам понятно, что я имею в виду. Но и вы, товарищи мужчины, за мальчишек в ответе.

Монтеры вдруг заспорили между собою, кто должен учить ремеслу подростков — рабочие или мастер. Бригадир сцепил руки на столе, на руки опустил квадратный подбородок, глядел то на монтеров, то на замполита. Он будто только что проснулся и не мог взять в толк, из-за чего разгорелся сыр-бор.

— Ладно! Молчок! — сказал наконец. — С пацанами мы маху дали, и нечего оправдываться. Надо признаться, попали впросак…

Утром монтеры, самые опытные и общительные, увели за собою ребят. Дегтярев, одет по-рабочему, три дня не покидал бригаду, — до тех пор не покидал, пока не убедился, что подростки приставлены к действительно знающим, отзывчивым людям. Значит, толк будет.

Илья приехал к Ергину. В закрытой подстанции двое ребят промывали в керосине какие-то детали, шлифовали медные пластины. Игорь Мороков, в брезентовой робе, закрыв лицо щитком, что-то сваривал в узкой ячейке. А мастер Ергин, чем-то сейчас смахивающий на колхозного бригадира, в брезентовой тужурке, в неизменной восьмиклинке, водил красным карандашом по истрепанной схеме, разостланной на деревянном ящике, возле него склонились трое практикантов.

Илья стоял в распахнутых дверях, незаметно наблюдая за мастером и мальчишками. Уже вечер, пора заканчивать работу, но они вроде и не собирались уходить отсюда.

— Ну, здравствуйте!.. — сказал Дегтярев, не скрывая волнения от желанной встречи. Ребята сразу окружили его.

— Как там в училище?.. Что нового?

— А Галина Андреевна как?..

Все такие доверчивые стояли перед Ильей. Он видел их повзрослевшими, и в то же время в блестящих главах неуемное детство, открытая радость. Замполит и воспитанники забыли все неурядицы, что бывали между ними в училище, — встретились друзьями.

«Как хорошо, что я приехал к ним, — растроганно думал Дегтярев. — Какие у них прекрасные лица!»

— Да пропустите меня, наследнички! — не мог подойти к замполиту мастер. — Здравствуйте, гость из родных краев!.. Взгляните-ка, как мы размахнулись! Выключатель высокого напряжения монтируем. Это вам ре проводки… Так и трудимся все вместе, — в голосе мастера покой и озабоченность; на минуту посерьезнел, видно, вспомнил какие-то неполадки. — А вот и наш будущий классный сварщик, прошу любить и жаловать — Игорь Мороков! — Ергин сбил молотком окалину с толстого шва на угловом железе. — Взгляните, полюбуйтесь! Пока еще аляповато, зато намертво схвачено. Вот погодите, замполит, дайте нам срок, мы научимся медь и алюминий сваривать — будем мастерами на все руки, верно я говорю, Игорь?.. А как поживает мой закадычный друг и сосед Коновалов? — Елизар Мокеич мягко улыбнулся, сдвинув на прищуренные глаза кепку-восьмиклинку, помолчал. — Скучаю без Демьяна Васильевича. Не с кем и сразиться… Все тут обидчивые, чересчур гордые, шутку принимают всерьез, не то что мой сосед Коновалов…

— И Коновалов без вас места себе не находит в училище, — рассмеялся Илья, вспомнив распри мастера со столяром. — Ведь он может и захворать от тоски по другу. Так что иногда наведывайтесь домой…

Игорь подобрался вплотную к Илье, наверно, что-то хотел сказать, хитровато вытирал верхонкой законченный нос.

— Посоревнуемся, Илья Степанович? — Мороков подал Илье щиток, рукавицы.

Мастер отговаривал замполита: пальто, мол, прожжете искрами и напрасно беретесь тягаться на сварке с Игорем. Дегтярев, однако, склонился над угольником и, крикнув «Берегите глаза!», чиркнул электродом по металлу, в азартном напряжении поймал трескучую, бойкую дугу. Между электродом и угольником забесновалось белое пламя.

Еще не успел затвердеть и погаснуть металл, а Мороков уже сбивал с него окалину.

— У меня лучше! За нами победа!..

Подростки собрали в сумки инструменты, выключили ток. Шли в поселок вразвалочку, во всю ширину весенней, в лужах дороги. И видно было Илье: поработали ребята с удовольствием, до приятной усталости.

Стекла завода оранжево пламенели, точно под каждым окном садилось по солнцу. Звук, даже от слабого удара по железу, раздавался в вечернем охладевшем воздухе колокольно, набатно-гулко, точно предвещая нечто очень значительное. Дегтярев замедлил шаг, любуясь новым ремонтным заводом. Скоро сюда прикатят своим ходом, привезут на буксире с дальних верст горячие локомотивы, электровозы. Отдохнут, подлечатся машины и снова, пыхтя на крутых сопках, потянут в дальние края лес, руду, океанскую рыбу…

Ергин надвинул на самый нос восьмиклинку, будто от колючих лучей солнца прятал под куцым козырьком зоркие, с хитринкой глаза.

Глава семнадцатая

В субботу зоревым утром Игорь Мороков тормошил Илью и спросонья ворчал:

— Поднимайся. Сколько тебя ждать надо?..

Вот так же в деревне, бывало, чуть свет вскарабкивался он по скрипучей лестнице на чердак избы и будил Илью, — звал на рыбалку.

Илья рывком встал с постели, надел старые брюки, кирзовые сапоги, накинул на плечи фуфайку — и на улицу. Он выбежал, как и в отрочестве, встретить на реке восход солнца. Деревянные дома в обильной росе сияли свежестью, словно их возвели за минувшую ночь. И тротуары будто только что вымыли.. И березы, казалось, лишь в последний час перед рассветом распустили мягкие листья. Чуть ниже временного поселка, среди островков лиственниц, виднелись каменные дома, неподвижные краны. А еще ниже — зеленым сплошняком тайга, сопки из перевала в перевал. Среди сопок — речка небрежно брошенной бирюзовой лентой. По насыпи, как по взлетной полосе, мчались вдаль рельсы.

— А что, ребята? — воскликнул Илья, обращаясь к ватаге рыбаков. — Прокатимся в первом поезде, обновим первыми рельсы?

— Что хорошего увидишь из окна вагона? — возразил замполиту Сергей Порошкин. — Лучше пешком от Амура до Байкала!

— Можно и с рюкзаком да палатками, — размечтался Илья. — Не знать нам, парни, истинной радости, если не увидим эту дорогу от первой до последней версты…

Мелкая речка Ураса пробиралась широким, захламленным корягами, валунами руслом.

— Как же здесь рыбачить? — сомневался Дегтярев. — Глубины-то воробью по колено…

— Ног не пожалеешь, так и ухи похлебаешь, — скупо улыбнулся Сергей. — Рыба тут знает себе цену, даже к замполиту сама не приплывет. Не стыдно ли будет, если ни одного хвоста не поймаете? Опозоритесь с удочкой — поднимем на смех.

— Меня подучит местной рыбалке землячок, верно, Игорь? — нашелся Дегтярев.

— Он-то у нас мастак ленков и хариусов тягать! — Сергей кивнул на Морокова. — Да что ленки! К нему даже лебеди косяками слетаются… Не верите?.. Прибегает раз в общежитие: «Ребя, я лебедя поймал! Лебедь весь белый, шея длинная, а лапы кожаные…»

— А вы и рады, — обидчиво прогудел Игорь, — подхватили: «кожаные лапы», так и стараетесь прицепить к человеку прозвище. Тоже мне — кореши. Петька Гомозов начал про меня сцены показывать. Смотри, Петька!.. — Мороков погрозил пальцем веснушчатому Гомозову. — Рассержусь — худо будет… — И вдруг переменил тон. — Слышите?.. — с радостью и сочувствием произнес Мороков и остановился. — Не улетел еще…

Дегтярев услышал кликанье, чем-то похожее одновременно на звуки горна, охотничьего рога и пастушьей дудки. Голос начинался от речки, а потом, казалось, прозрачные лиственницы и чистое небо скорбно запели.

…В обширном котловане, заполненном водой, плавал лебедь-кликун. Изредка поправлял на спине белые крылья, высоко держа черноклювую голову. Ребята подошли к озерку — лебедь замолчал, замер посередине котлована, — застыл как мраморный. Игорь достал из мешочка хлеб, мелко нарезанную треску, бросил в озерко.

— Ну, почему не летишь, Кликун? — участливо спросил. — Ведь мозолей под крыльями нет, а сидишь… — Игорь первым подался к речке. — Пошли отсюда. Нечего нервировать птицу, ей и без нас тошно…

А началась вся эта история с лебедем вот с чего.

Когда очистилась ото льда, заискрилась Ураса, Игорь стал замкнутым, нелюдимым и свободное от практики время пропадал на речке. Он скучал по дому.

Раз выдалось холодное, со снегом и дождем утро. Игорь рыбачил и вдруг увидел над собою четырех огромных белых лебедей. Да так низко летели они, что вот-вот ударятся о сухие макушки лиственниц. Порывистый ветер швырял птиц из стороны в сторону, наверно, забивал им дыхание и глаза крупчатым, что дробь, снегом. Один лебедь сел, нет — он упал в речку, у самого берега, за ним и другие понеслись было на посадку, да увидели Игоря. И снова птицы с громким кликом, устало набрали высоту. Ветер подхватил их, понес куда-то за лес, во мглу. Игорь кинулся ловить севшего лебедя. Тот почему-то не взлетал, не убегал, только лишь хлопал по мелководью, по камням размашистыми крыльями, хрипел… Игорь взял птицу на руки, внимательно осмотрел. Ушибов и ран не обнаружил.

— Ну, чего ты скуксился, захирел, а? — сострадательно спрашивал лебедя подросток. — Или доконали тебя снег, ветер?..

Мороков сидел в кустах, в затишье, и, как ребенка, качал лебедя, дул ему в нос, поил из ладони. А лебедь вовсе сник, будто собрался умирать: свесил шею плетью, закрыл круглые желто-зеленые глаза. Игорь сперва надумал унести кликуна в поселок, в общежитие, но как оставить на сухом водяную птицу? Ей требуется озеро или река поглубже… А Ураса совсем обмелела — волки и лисы перебегали ее вброд, бурые медведи по воде шатались. И пустил Игорь птицу в котлован. Котлован, конечно, не раздольный плес, не место в нем гордому лебедю. Но здесь можно было в случае чего нырнуть и спастись от опасности.

Вечером, после работы Игорь прибежал к лебедю. Тот, застыв у края котлована горкой снега, сворачивая на спине шею, беспомощно распускал по воде крылья… И взялся Мороков как мог холить слабую птицу. Даже несколько раз ночевал у котлована. Оберегал лебедя от браконьеров, следил, чтобы взрослые и дети, радостно всполошенные близостью поднебесной птицы, не причинили ей вреда.

Кое-кто рассудил: ну, лебедь отдохнет, а взлетит ли? Ведь ему нужен для взлета разгон по водной глади. А тут, вокруг котлована, кусты да коряги. Запутается птица, изорвет крылья.

Прислушался Игорь к этому мнению, привел ребят, и вырубили они кустарник, растаскали коряги — устроили взлетную полосу. И снова оставался паренек наедине с лебедем, слушал его тоскливый клич, видел, как он о грустью смотрел на север, вслед летящим табунам перелетных птиц. Игорю становилось не по себе. Он и сам бы на крыльях улетел в деревню Голубичную, домой…

Игорь вел Дегтярева за собою по чаще тальника, через завалы деревьев — в самые потаенные, удачливые заводи. То и дело закидывал самодельную мушку в прозрачную воду, тянул поверху эту мушку, похожую на красного жучка. Глядь — уже трепещется, взыгрывает в воздухе пятнистый большеглазый ленок или пестрый хариус!

У Дегтярева не хватало терпения таиться за кустами, крадучись приближаться к берегу. Он вспугивал осторожную рыбу резким взмахом удилища, хрустом сучка. С малых лет Илья привык рыбачить сидя на берегу, а не бегать с места на место.

«Вот и опозорился, — огорчился Дегтярев. — Видно, не поймать мне ни одного хвоста. Что теперь скажет Сергей Порошкин — засмеет».

Илья присел на обшарпанный плавун, положил рядом удочку с тальниковым удилищем, оглянулся на треск в чаще. К нему пробирался мастер Ергин.

— Вот где вы! — мастер сел возле Ильи. — Крепко я сегодня спал, как молодой после гулянки. И рыбалку проспал.

Нравилось Илье сидеть с Ергиным за куревом. За куревом мастер обычно рассказывал о ребятах что-нибудь комичное и вроде бы оправдывал их шалопутные выходки. Илье хотелось, чтоб у Ергина подольше не гасла папироса, потому что, накурившись, он сразу спохватывался: «Сидим-посиживаем, а дело-то стоит!»

Вот и теперь, у реки, Дегтярев ждал, когда Елизар Мокеич достанет папиросы. Но тот почему-то и не думал привычно дымить; натянув на самые глаза кепку-восьмиклинку, пулял камешки в барашковый перекат.

— Давайте закурим, — напомнил Илья мастеру.

— Рад бы угостить вас, да нечем. — Ергин хлопнул по карманам куртки. — Против воли своей оставил это развлечение. Наследнички вынудили… Как прибыли сюда на практику, вижу: коптят мои в открытую! И раньше я тоже кое-кого подозревал — курили украдкой, тайком от взрослых. А тут подхожу вплотную к наследничкам — они и в ус не дуют — жгут напропалую! Безгрешными ангелами уставились мне прямо в глаза и наперебой протягивают сигареты — угощают. Взрослыми себя почувствовали на стройке. Мне этот ложный вырост видеть было не впервой. Знаю… Не стал я бранить ребят, пугать хворями, хилым здоровьем — все равно словами не убедил бы. Взял у Морокова сигарету, подкурил от его же огонька. Стоим кучно, дымим, загадочно посмеиваясь, стараемся понять, у кого что на уме держится. Затянулся я несколько раз глубоко, со смыслом, потом поплевал на сигарету, печально вздохнул и растер сапогом.

— С этой минуты, — строго говорю ребятам, — бросаю курить! Маятно, трудно мне, старику, придется, но и вас чтоб с сосками больше не видел, договорились?.. Потому как по-отцовски желаю вам ясного ума, богатырского здоровья и вечной молодости. Сказал это шутливо. Но с тех пор наследнички так и посматривают за мной, я — за ними. Вроде бы пока крепимся, держим слово…

Солнце поднялось высоко, подобрало с заводей сумрак, и рыба перестала клевать. Ребята начали собираться у плеса. Здесь уже дымили костры. Строители семьями, компаниями усаживались на теплой гальке, детишки кружились возле котлована, с любопытством разглядывая лебедя.

В северную сторону летели вереницы гусей, суматошно проносились табунки уток. На базарно-веселый, ликующий крик птиц лебедь трубил зазывно и печально. И тогда птицы в небе умолкали или начинали всполошенно галдеть, сбивая ритм крыльев, спутывая строй. Видно, сочувствовали лебедю, да ничем не могли помочь.

Монтажник Шнурков, голый до пояса, загорал на ватнике; повернулся он лицом к котловану и сказал:

— Сдохнет твой лебедь, Мороков, без пользы. Кокнуть бы его — и делу конец. На всех хватило бы царской птицы…

Монтеры выжидательно посматривали на Игоря. Он сидел на коленях, раздувая затухший костер, будто не слышал роковых для лебедя слов. Шнурков поднялся на ноги, выбрал из дров крепкий сук, примерил на глаз, хороша ли дубинка.

— Никому нет дела до страданий животины. Пойду уйму, а то душу нытьем выворачивает.

— Вы, конечно, шутите! — спохватился Дегтярев. Глянул на Игоря, увлеченного костром, на других ребят, боялся; а вдруг да поддержат Шнуркова.

Не успел монтер и двух шагов сделать в сторону котлована, как налетел на него коршуном Мороков, сбил с ног — и давай мутузить по чем попало да приговаривать:

— Вот тебе лебедятина! На! Получай!..

Шнурков едва успевал закрывать лицо, спасать локтями ребра.

— Я же пошутил… Мужики, отнимите, убьет!..

Электрики только смеялись, на выручку не торопились.

— Искупаем за вредные мысли против лебедя! — крикнул Сергей Порошкин.

Подростки подхватили за руки, за ноги монтера, поволокли к воде. Если он в единоборстве с Игорем полушутя взывал о помощи, то теперь бранился откровенно, зло: «Хочешь в рожу!..»

Все-таки посадили его в холодную воду.

— Ну, куда ты прешь против моих наследничков! — вразумлял Шнуркова Елизар Мокеич. — Да тебя двое скрутят в бухту — и пикнуть не успеешь, а у меня вон сколько племяшей. Такие-то проводки…

Между смехом и едкими перепалками электрики сверили ведро ухи, вскипятили чаю, быстро разостлали на гальке брезент, нарезали ломтями пшеничного хлеба, раскромсали надвое головки лука. Мастер Ергин с шутками и прибаутками разливал уху.

— Косте Жигову — хвост да плавники, чтоб вовремя улепетывал от подружек и заметал следы. Шнуркову — голову, а то с одной долго думает…

— Летят, летят!.. — от соседнего бивака послышались громкие крики.

Низко над рекой летело шесть крупных белых птиц с черной оторочкой крыльев. «Кеаг, кеаг!..» — кричали птицы. И лебедь закликал, закружился на одном месте, словно выбирал, в какую бы сторону разогнаться для взлета. Он приподнялся над водой, размахнул поземкой саженьи крылья и помчался, как по льду, на широких лапах. Пронесся водой, полетел просекой, вырубленной ребятами. Дегтярев опасался: чуть сверни лебедь в сторону или сбей напряженный ритм взмахов крыльев — и насмерть расшибется о лиственницу. Кусты вырывали из крыльев перья, но лебедь неудержимо набирал высоту. Наконец, белый, с розовым отблеском, взмыл над лесом!..

Игорь бежал вслед за лебедем. И тут Дегтяреву почудилось, что и Игорь, разбежавшись, отрывается от земли, еще миг — и он тоже очутится в небе!..

Лебедь растаял над сопками, истончился в комариный звон его тревожный клик…

Игорь постоял у речки, потом нехотя вернулся к притихшему, отчего-то погрустневшему табору…

Глава восемнадцатая

Все электрики сваривали железо, гнули трубы, напаивали на провода наконечники. Но никто не мог, не имел на то права — соединять между собою высоковольтные кабели. Эту работу выполнял лишь один Костя Жигов.

Кабели сходились в колодцах и воронках толстыми венами. Сергей Порошкин, глядя на кабели, представлял себе завод существом безжизненным до тех пор, пока Костя не срастит перебитые вены.

Костя и Порошкин поднимали над колодцем брезентовый тент, чтобы не заносило внутрь пыль и мусор, включали яркий фонарь. Колодец под тентом смахивал на туземную юрту. Сергей наводил в ней уют: убирал камни, стекла. Потом Жигов доставал из деревянного чемоданчика инструменты — ножовки, кусачки, плоскогубцы… Все это он протирал ветошью и клал в рядок на чистый лоскут брезента — готовился к работе сосредоточенно, со смыслом: ни дать ни взять к операции на живом теле. Глянув на обмытые бензином концы кабеля, Жигов удовлетворенно кивал напарнику. Но нередко велел:

— Работай снова, да ладом. Чуть-чуть поленимся с тобой, Серега, потом кабель пробьет, завод остановится, так-то…

Сергей разжигал наверху паяльную лампу и, гудящую, пышущую сине-белым огнем, подавал Жигову в колодец.

Теперь начиналось у Кости самое важное и кропотливое — спайка проволочных жил. От лампы под тентом быстро нагревалось. Костя снимал куртку на байке, поднимал повыше рукава свитера, протирал руки техническим спиртом, протирал и оголенные медные проводки. Затем, несколько минут потоптавшись и размяв отекшие ноги, он снова садился на складной стул и начинал действовать…

Напряженно и неспешно работал Костя. Потом прикручивал паяльную лампу, устало отодвигался от срощенного кабеля. Подмигнет напарнику, с довольным видом хмыкнет… Сергей не мог удержаться, чтоб не потрогать ладошкой кабель, теплый, словно от пульсирующего тока.

Раз приходит Костя на работу, правая рука забинтована, болезненно морщится, постанывает и говорит Сергею:

— Ну, парень, сегодня тебе придется работать одному… Видишь, всю ладонь у меня разнесло — зашиб. Знобит меня, и голова кружится. А кабель хоть умри, да соедини. Надо срочно запитать токарный цех. Наладчики станки опробовать будут. Сможешь или нет — говори сразу. Вот тебе мой инструмент…

Стоит Порошкин перед Костей и чувствует, как ноги холодеют, на душе мрачно. Наверно, подобное испытывали потерпевшие кораблекрушение моряки, когда оказывались на необитаемом острове. И все-таки согласился он соединить кабели.

Костя посмотрел, все ли у Сергея имеется для работы, пожелал ему успехов и удалился.

«Мог бы рядом посидеть, подсказать, а то оставил одного — делай как знаешь…» В голове Сергея все перепуталось и замутилось. Когда он помогал Жигову, то казалось ему: кабель спаять — раз плюнуть. Теперь очутился в безвыходном тупике, словно ничего не проходил в училище, не видел, не делал на практике у Кости.

Он залез в колодец. Засмоленный толстый кабель вытянулся разрубленным удавом, оба конца будто бы шевелились, вздрагивали в предсмертных судорогах. И колодец бетонный Сергею казался горным ущельем, облачное небо недосягаемо высоким. Завывал ветер, занося в колодец, как из другого мира, пыль. Сергею так и хотелось вырваться отсюда.

Что же делать? С чего начинал Костя?.. Снимая с брони джутовую оплетку, Сергей нетерпеливо посматривал на чистый, блестящий инструмент — так и просился в руки — резать, гнуть, спаивать…

Но вот Сергей взял инструмент — инструмент ухоженный, удобный, отказывался подчиняться его рукам. Не признавал в нем мастера — и все тут! «Да эти ли плоскогубцы держу, которыми работал — залюбуешься — Костя?»

Полдня ушло, пока зачистил Сергей медные жилы. Остались пустяки — спаять их, всего-то восемь концов. Придет Костя, поможет залить в муфту эпоксидную смолу — и включайся токарный цех, крути новые станки.

По сухой земле застучал, запрыгал картечинами дождь. Темно, сыро стало в колодце. Сергеем овладела безысходная тоска. Зажег он паяльную лампу, снял с себя куртку, засучил рукава рубахи — так готовился к работе Костя. Лампа гудела, выдыхая синее тугое пламя. У Сергея работа будто бы наладилась; в колодце терпко запахло канифолью, парафином и еще чем-то кислым. К вечеру спаял он кабели и поджидал Жигова с эпоксидной смолой. Сидел на стульчике устало, глядел на свою работенку и почему-то не радовался.

Пришел Жигов, спросил, как работалось напарнику. Похвалил: вовремя выполнил задание. Только оно было не настоящее. Косте хотелось узнать, сможет ли Сергей без наставника, сам выполнить сложное дело. Оказывается, сможет. И выдернул он из земли два коротких куска кабеля, которые так трудно, мучительно спаивал практикант.

— Врагу не пожелаю такую злую шутку! — сжал кулаки Сергей. Горько обиженный, выбрался из колодца, побежал прочь.

— Стой, куда ты!.. — кричал ему вслед Костя. — Беги, беги, а завтра проверим, что ты перенял у меня за месяц…

Так вот обучал кабельщик паренька…

Глава девятнадцатая

Утром мастер участка обошел стройку и велел монтерам и практикантам собраться на пустыре перед заводом. Надо было срочно растянуть кабель высокого напряжения. Парням пришлось оторваться от настроенного дела, да и знали они, как тяжело разматывать толстый кабель; ума не требуется — знай тащи. Но не заставили себя долго ждать, побросали свою работу и быстро собрались у барабанов — шумные, веселые, будто после того, как управятся с кабелем, их позовут к богатому столу.

— Начинать давай! — азартно кричали. — Поехали!..

Протолкнули стальной стержень в отверстие барабана, подняли его домкратами на козлы и закрутили, подхватывая смолистый, в извести, неподатливый конец кабеля, — перли рысцой вдоль траншеи, выкрикивая из бурлацкой песни «Дубинушка»:

— Сама пойдет! Сама пойдет!..

Монтеры двигались с кабелем плечо к плечу, рука к руке…

Дегтярев стоял, поправляя на руках верхонки, возбужденный ватажной работой, ждал момента тоже ухватиться за кабель.

— Набегай, замполит! — крикнул ему Костя Жигов. — Или скромным подступиться негде?

Оказалось место между Гомозовым и Порошкиным. Илья подхватил на плечо кабель и резко ощутил вдоль спины его свинцовую тяжесть, он бы, наверно, упал, взвалив на себя непосильную ношу, да к нему вовремя подоспел Костя Жигов.

— Пупок надорвешь, замполит! Ты же поднял за троих. Не вставай между низкорослыми. Ну, взяли, ребята! Еще разок дернем!..

Гудела, улюлюкала длинная вереница монтеров в испачканных смолой, известью брезентовках, в резиновых, кирзовых, залепленных грязью, сапогах. Дегтяреву живо вспомнилась картина «Бурлаки на Волге» и будто он сам, низко припадая потным лицом к раскаленному песку, тянул бечевой баржу. Он зримо представил себе знойный день, яркие, до рези в глазах, блестки на широкой реке, полет чаек. Еще он подумал о строительных лесах, бесконечных ступеньках куда-то в небо. И будто он, Илья, на стройке первой пятилетки, среди сотен подносчиков — таких же, как и он, уставших, мечтающих о небывало светлой жизни, — тащит на себе стопу кирпичей под самое солнце…

Верховодил монтерами Жигов. Он бегал по всей длине растянутого кабеля, зычно командовал:

— Заходим назад! Подхватывай… Кто там запинается, гляди, растопчут.

Шнурков, которого подростки посадили вчера за лебедя в речку, хотел воспользоваться веселой кутерьмой, — он тоже кричал, подбадривая бригаду, а сам держался за кабель для видимости. Жигов погрозил ему кулаком.

— Зачем с него много требовать, — подал голос в защиту монтера мастер Ергин. — Шнурков уже свое отработал — двоих ребятеночков состряпал…

Дегтярев видел, что пустячное слово, которое бы в другом месте пропустили мимо ушей, тут, на растяжке кабеля, легко вызывало дружный смех, новые шутки, реплики — да все в нужную минуту, в цель…

Среди заводских каждый практикант был на виду.

— Игорь, подставь каток, — то и дело слышалось. — Помогай, Петро… — И мальчишки бегали проворно, потревоженными муравьями.

Внимание Дегтярева особенно привлекал Сергей Порошкин. То он впереди Ильи нес кабель, то позади; кого-то бранил за слишком круто согнутое кольцо кабеля. Он вовремя, не ожидая просьбы, кому-то помогал, заскакивал в траншею. И еще Дегтярев часто ловил на себе пристальный, неприветливый взгляд подростка.

С тех пор, как замполит приехал на стройку, Сергей болезненно думал о нем и Галине Андреевне. И до этого все опасался, что пока он, Сергей, здесь, на практике, воспитательница и замполит вовсе сдружились. И теперь Галина Андреевна недосягаемо удалилась от отца, наверно, забыла уж про него, да и Сергея все реже вспоминает. Он перечитывал ее письма, выискивая коварную суть в добрых словах…

Сергей не сводил глаз с замполита, стараясь угадать, как близок тот стал Галине Андреевне; непрошенно навертывались мысли о поцелуях, о клятвах в любви на всю жизнь. Слышал он в голосе замполита что-то счастливое.

«Зачем он остался у нас? — досадливо рассуждал Порошкин, — ну, проведал и катил бы дальше. Зачем я стараюсь перед ним показать свою силу, стараюсь говорить умно, а получается глупо…»

— Пороша-то неспроста жмется к Илье Степановичу! — выкрикнул занозистый Петя Гомозов. — Знает малый: замполит всегда возьмет на себя его тяжесть.

— Елизар Мокеич! — Сергей не растерялся. — Почему Гомозов используется не по назначению? Его бы надо на высокую горку поставить: пусть оттуда бухтит, людей веселит…

А кабель полз и полз все дальше от барабана — извивался сытым удавом на поляне, нырял в траншею, пропадал в колодце и снова выползал на пустырь. Дегтяреву казалось, что кабель сам по себе движется, а монтеры, шустрые, бойкие, лишь играют, забавляются этим гибким, как бы живым, сгустком проводов…

Глава двадцатая

В комнате ребят Парков пил чай из железной кружки и жаловался на неохватную территорию, на которой рассеяны его ученики. Мастеру надо всюду успеть, проследить, чтоб сытыми, необиженными были «чижи». А замполит побывал там да сям — и сделал вывод: мастер забыл-забросил свою группу, неизвестно где баклуши бьет, равнодушен к ребятам…

Подростки собрались в кино, с нетерпением поглядывая на часы, молчали.

— Тягостно нам с вами, — откровенно сказал Сергей Порошкин Вадиму Павловичу.

— На вас даже веселая сценка не выходит, — добавил Петя Гомозов и спрятался за спину Порошкина. — На Мокеича хоть воз потешных номеров могу выкинуть и на замполита — запросто. А вы, наверно, нам совсем чужой, потому и шутки не получаются…

— Положите заявление на стол директора, чем так вот… — продолжал тяжелый разговор Порошкин. — Смотрите вы на нас в упор и не видите…

Вадим Павлович отставил кружку в сторону, потер на лбу глубокую складку или шрам; в глазах — недоумение. Он хотел что-то строго сказать, даже прикрикнуть, но, видно, не мог собраться с мыслями — так неожиданна была для него дерзкая встреча «чижей». Может быть, он впервые понял, что с понуканиями да окриками на ребятах далеко не уедешь.

— Выходит, я не пришелся ко двору, — мрачно проговорил Парков. — И так бывает…

Ребята потянулись к двери, торопились в кино. И тут Порошкин увидел на лице мастера незнакомое выражение, вызывающее сострадание, и почувствовал себя в чем-то виноватым перед ним.

— Постойте! — Сергей оттолкнул от двери мальчишек. — Что мы лопочем? Куда нас повело?! Гомоз, разве бригадир не хвалил тебя за чистое лужение концов, за выкладку проводов на панели?.. Хвалил же, сознайся? За образец бывалым монтерам ставил, так? А кто тебя научил? Мастер Парков! У меня Жигов заметил и одобрил крепление кабеля скобами. И я перенял это от мастера…

Лицо Паркова дрогнуло; он чему-то сдержанно, смущенно улыбнулся.

— Идемте с нами в кино, Вадим Павлович, — пригласил Порошкин. — Ну, если не хотите в кино, так в баскет играть.

— Да, да, — откашливаясь, сказал мастер, — будем вместе работать, еще наверстаем…

Парков остался в комнате один. Он слышал, как будто с другого берега реки, скрип половиц в коридоре, голоса парней, говорок и смех девушек. Мимо окон проходили строители — кто в клуб, кто на речку. Паркова со всех сторон обтекала молодая жизнь, но не звала его за собой, даже не замечала.

«Я-то их не подпускал к себе на пушечный выстрел, — подавленно думал мастер о ребятах, — все командовал. И не было мне до них никакой заботы, чем они живут, о чем мечтают. Знал: Порошкин, Петров, Иванов. Имен чи… парней до сих пор не запомнил. Вот за это сейчас получил хороший урок… Надо же, Порошкин вспомнил, как я учил его наконечники на провода напаивать, монтеры, говорит, хвалят…»

Мастеру захотелось рассказать Дегтяреву и Ергину о происшедшем. Но ни того, ни другого не нашел я общежитии.

«Вот тебе и чиж Порошкин! — озадаченно думал. — А может, я его никогда и не знал?.. Грозился я перед замполитом: если что будет не по мне в училище, так я заявление на стол — и бывайте. Говорил так. Но теперь меня будут гнать в шею, а я ухвачусь за косяк двери и не сдвинусь. Теперь-то понимаю: уйду от ребят — и что-то важное, невосполнимое потеряю. Я еще себя покажу настоящим мастером. Замполит должен мне поверить…»

Глава двадцать первая

Поздно ночью Сергей приехал с практики домой. Начинались летние каникулы. Утром надел он модный костюм (купил отец), начистил до блеска черные туфли и долго причесывался у зеркала, смачивая теплой водой одичавшие вихры. Собрался в училище.

— А поворотись-ка, сынку! — шутливо, под Тараса Бульбу, сказал отец, пощипывая бородку. — Дай посмотреть на тебя при солнечном свете… Загорел, изменился… Два месяца назад ты был весь мой, а сегодня будто бы мой и не мой сын…

С чего бы это Сергею оставаться прежним? Как бы не так! Он строил БАМ, о котором миллионы его ровесников знают только понаслышке, спят и видят, как бы попасть на магистраль века. Труд Сергея, хоть капля, да есть в сотворении дороги. Может, оттого вместо рук у него будто выросли крылья, и вылетел он в необозримое небо, — вылетел и не знает сгоряча, от радости, куда рвануть, в какую высь? Где уж тебе, отец, найти прежним сына!

Сергей выпил стакан чаю и побежал в училище. Никогда бы раньше не подумал он, что училище станет ему роднее отчего дома. Дома переночевал, как в гостинице, и теперь вот мчится на встречу с родными…

Паренек задержался в молодом парке, осенью, уже по заморозку, засаженном деревьями. Теперь ярко зеленели густые кустарники, искрилась росой трава и тонкие деревца озорно встряхивали чубчиками. Ему вспомнилось, как сажали с Галиной Андреевной маленькие, сморщившиеся стебельки. Все ли деревца выжили?

«Вон груша лесная, — узнавал свои саженцы Сергей. — Такая хилая была, думали, пропадет… И дубок шумит широкими листьями».

Подлетает Сергей к училищу — у крыльца ребята, тоже съехались с практики. Как они вымахали! Хоть сейчас любого бери в артиллерию, на флот. Жмут крепко руку Сергея и, словно не узнают, пристально, изучающе осматривают его с головы до ног. Один Гомозов как будто нисколько не подрос и не возмужал, разве только веснушки потемнели да нос сильнее облупился. Он смешил ребят каким-то рассказом.

— …Она у меня и спрашивает: «Откуда на электростанцию ток привозят?» А я ей отвечаю: «От северного сияния в бидонах…»

— Про Мокеича выступи! — просили Петю.

Петя уж было начал о том, как мастер потерял искру, но тут подошел сам Ергин. Ребята обступили его, все разом протягивали руки здороваться.

— Задубели мы без вас… Расскажите что-нибудь…

— Ну, берегитесь, Елизар Мокеич! — пригрозил Гомозов. — Мы с товарищем Коноваловым напишем на вас донесение замполиту.

— И за какой такой грех? — приподнял пучки сивых бровей Ергин.

— То-то не знаете? Вот за что. Раньше было как хорошо! Захотел покурить — к твоим услугам папиросы ваших наследничков. А теперь днем с огнем не найдешь в их карманах даже бычка.

— Твоя правда, Петро, — будто сожалея, признал мастер. — Некогда было нам сидеть да покуривать — мы БАМ строили!

— Ходят по городу слухи, — не отставал от мастера Гомозов, — между вами и Демьяном Васильевичем нынче мир на века, так? Ну а мне-то что делать, на кого теперь нападать?..

Сергей мчался по кабинетам и классам — искал Галину Андреевну. Как она встретит его, какие первые слова скажет? За два месяца, наверно, и она изменилась.

— Здравствуй, Сережа! — окликнула воспитательница в узком коридоре, шла навстречу ему. — Как ты возмужал! Какой парень! — Поправила на нем воротник оранжевой сорочки.

Сергей вдруг выпалил:

— Поедемте на лодке втроем; вы, я и отец?.. На протоке палатку поставим. Знаете, как там караси ловятся! А вечерами калуга на мели играет.

— А что! — согласилась Галина Андреевна. — И поедем.

— Вы узнаете, как отец варит уху и шашлыки из сигов жарит… Он вовсе не молчун… Он хорошо знает многих рабочих, инженеров… Его в тресте хвалят… — торопился высказать Сергей, словно побаивался, что ему помешают.

Мимо них проходили преподаватели, мастера, ребята. Но, увидев замполита, Сергей сразу замолчал. И Галина Андреевна, заметив резкую перемену в настроении подростка, тоже отчего-то смутилась.

— Удивительно выросли за зиму наши парни, — сказал Дегтярев, тепло глядя на Сергея, — не так ли, Галина Андреевна? Разве деревьям угнаться за ними! — И, как бы сравнивая, глянул в окно на недавние саженцы, потом снова на Сергея, спросил: — А ты поплывешь по Амгуне, в деревню Голубичную, в гости ко мне, к Игорю Морокову? Игорь уже дома, встречу нам готовит с хлебом и медом. Много охотников набралось. Галина Андреевна тоже едет…

В Сергее вспыхнули отчаяние, паника. Словно жили они с матерью вдвоем, и вот явился тот, кого она ждала, а Сергей остался одиноким, несчастным, потому что дороже матери у него никого не было. А ее уводят…

Приходит Сергей домой — отец перелистывает какой-то технический справочник. Сергей сел в кресло напротив отца, огляделся вокруг. Все есть у них: хорошая мебель, книги, дорогая люстра, и в то же время нет семейного духа, теплоты, которые образуют в доме уют. Тихо, а нет покоя…

Отец оторвался от книги. Он почувствовал на себе взгляд взволнованного сына, это мешало читать, ждал от него какого-то вопроса.

— Ты часто уезжал в командировку от мамы? — спрашивает сын.

Отец удивленно поднял брови, кивнул.

— Да… Тогда я был мастером на целый район, приходилось ездить, — голос у него грустный.

— Ты всегда спешил домой? — напористо спрашивал сын. — Встречи с мамой ждал?

Отец потер ладонью высокий лоб, рассеянно улыбнулся.

— А ты как думал?.. Ну а тебя домой тянуло?

— Нет, — честно признался Сергей.

Сын и отец почти всегда были в ладах. За слабые оценки отец бранил, но и помогал учиться. Помнит Сергей, бывало, драл отец за налеты на сады частников, Драл ремешком и сам же огорчался; всю ночь в его комнате не гасла лампа. Приходил к сыну и неловко гладил его голову. «Горько нам, Серега, без мамы…» И Сергей начинал всхлипывать. Тогда отец ложился с ним. Так и спали до утра. Вот и сейчас побаивался Сергей, как бы отец ласково не прикоснулся к нему. Не выдержит, разревется Сергей. Чувствует он себя слабым, беззащитным ребенком, которого впервые насильно увезли от матери. И ребенок тоскует, не понимает, зачем мать его, такого хорошего, ни в чем не повинного, отдала чужим?

— Расскажи, как вы поженились? — попросил отца.

— Ну, как тебе сказать, — замялся отец, пощипывая бородку. — Когда без твоей мамы я не смог представить себе смысл жизни — я сделал ей предложение… — произнес он, и что-то грустное, светлое появилось в его лице. — Но почему тебя это заинтересовало? Уж не собрался ли ты, сын мой, жениться?

Сергей не принял его шутку, заявил:

— Я хочу, чтоб ты сегодня же, сейчас же сделал предложение. Вставай, пойдем к ней. Завтра поздно будет.

Отец понял, кого Сергей имел в виду, глуховато покашлял, будто запершило в горле.

— Ты бы лучше рассказал, как завод строили. Тебе понравился БАМ?.. — Потом о другом: — Ничего ты не понимаешь, сын… Не так-то просто сходятся люди. Она нисколько не похожа на твою покойную мать. Что ты придумал? Ни к чему все это. Если уж для тебя, маленького, я так и не нашел новую, вторую мать, то теперь зачем? Ты уже взрослый…

Отец обнял сына. Они долго сидели рядом и молчали. Старший Порошкин с безотчетной тоской думал: «Вот и Сережка мой вырос, и, кажется, пришла к нему первая любовь. Ну а я что приобрел, что утратил?..»

Глава двадцать вторая

Речные крачки, дурашливо перекликаясь, садились на покатые волны Амура и легко, белыми перышками взмывали в небо. У галечного берега покачивалось судно «Заря», похожее на большую задремавшую чайку. Вереница подростков с рюкзаками, спиннингами и улочками — шумная, беззаботная, как и птицы, — бежала к «Заре». Сергей Порошкин стоял у каменного парапета. Его звали друзья; торопись, дескать, чего застрял, сейчас отплывем! Вот уж «Заря» тяжело присела, будто для взлета, а Сергей все стоял.

— В чем дело, Сережа? — недоумевала Галина Андреевна. — Ты ведь собрался с нами?

— До встречи, парни! — срывающимся, наигранно веселым голосом проговорил Сергей. — До свиданья, Илья Степанович! Прощайте, Галина Андреевна!

— Почему «прощайте»? — удивилась воспитательница, заспешила к выходу. — Подожди, Сережа, что с тобой?..

«Ничего страшного не случилось, — мысленно отвечал ей Сергей, быстро уходя от берега. — Сегодня я, кажется, расстаюсь с детством и — с вами».

«Заря» оторвалась от уреза воды, вздыбила за кормой пенистый бурун и, едва касаясь кормою речной глади, полетела в сторону сопок…

Возле Ильи сидели молоденькая девушка в летнем цветастом платье и полная, средних лет женщина. Опрятно одетый старик с пушистыми, как метелки тростника, усами, сидевший впереди Дегтярева, оглядывался на женщину. Из их разговоров Дегтярев узнал, что все трое плыли в Голубичную только лишь с одной целью — посмотреть дивный дом. Рассказывали были и небылицы о матери Ильи.

— …Намыкались, бедные, пока дом-то построили… — сочувственно говорила девушке женщина и поглядывала на узкий затылок деда. — Зато теперь в газетах про них пишут, по телевизору показывают…

— А не знаете ли вы, гражданочка, — резко повернулся и тоном яростного спорщика спросил дед женщину, — на какие средства возведен терем, а? Любопытно послушать.

— Накопили… — неуверенно начала женщина.

— Во-от! — с укоризной, обрадованно протянул дед. — Слыхали вы, гражданочка, звон, да не знаете, однако, где он. Послушай-ка, дочка, меня. Вот чистая правда… Была хозяйка терема, еще девочкой, в концлагере у фашистов. Замученные люди знали: не выйти им живыми на свободу. Собрали, у кого что было спрятано: золотые серьги, кольца, медальоны… Завязали в узелок и вручили девочке с наказом: «Вырастешь — построй в память людей, убитых фашистами, в память сгоревших городов и сел — выстрой терем!» И помогли девочке убежать от немцев. Вот откуда, сударыня, средства-то взялись, а вы говорите…

Дед молодцевато глянул на девушку, дескать, я еще не такое знаю, фукнул в усы и отвернулся.

Слушал попутчиков Илья, и мать ему представлялась волшебницей. Мысленно спрашивал себя; «Да о моей ли матери я слышу? Может, о какой-нибудь святой, неземной женщине? Неужели люди так сильно тоскуют о красоте, что едут за тридевять земель повидать дом? Или все диво в тереме то, что его построила одна женщина?..»

«Заря» повернула с Амура в Амгуну.

Каждый раз Амгуна представлялась Илье по-новому… Помнит он, когда еще мальчишкой уплывал из дому в далекий интернат, — река летела навстречу плоскодонке хмурая и холодная. Кривуны казались Илье нудно долгими, сквозняковыми: мальчик зяб от острого ветра. Но вот мчался он на попутной моторке из интерната домой — было совсем другое: река ворковала серебряными барашками, то зверя выставляла на берегу для мальчонки, показывала птицу диковинную, коряги замысловатые. А Илье-студенту быстрая Амгуна виделась наполненной каким-то глубоким философским смыслом и наводила на размышления о жизни и быстротекущем времени. В армию река провожала его, будущего солдата, сдержанно-строго: крапал дождь, тальники низко свешивали мокрые пряди ветвей. Зато после службы она встречала Илью веселым половодьем. Вылетала из-за лесных кривунов с вихревой стремительностью и вязала перед ним загадочные письмена! По речным узорам он старался понять, что ждет его дома, какая ему уготована судьба?.. И, наконец, уезжал Илья в город в ПТУ, — Амгуна неслась светлой и тревожной, с частыми перекатами, торчащими топляками, чуть зазевайся — и пробьет лодку, вышибет мотор. Как будто река по-своему говорила что-то, напутствовала Илью.

Теперь Амгуна встречала Дегтярева буйным разноцветьем трав и кустарников. В ложбинах — алые разливы зацветающего иван-чая, дудник и медуница убеляли поляны. Едва посторонятся, раздвинутся береговые сопки — вдали катятся горы, сизые от кедров и ясного неба.

Галина Андреевна стояла у борта, на ветру. Ей так и верилось: все, что она видит, — эти рослые травы, деревья, крупные цветы, далекие сопки — все совершенство. Она с благодарностью смотрела в круглое оконце на Дегтярева, будто здешняя природа — творение его рук.

«Каким-то слишком суровым, взыскательным был для нас этот год, — думала Галина Андреевна. — Жили так, будто мы не способны ни увлекаться, ни любить. Одна забота, одна тревога, одна надежда — «наследнички»… — Она улыбнулась с грустинкой, глянула на Дегтярева, сидевшего с задумчивым видом в салоне, — они встретились взглядами. Галина Андреевна повернулась загоревшимся лицом навстречу ветру.

«Да… Вот и миновал год, — думал Дегтярев. — Мама, наверно, полностью дом построила… А мы с Галиной Андреевной порою неумело, но старательно, как могли, учили ребят. И чует мое сердце; мне без Галины не обойтись. Ни в училище, ни где бы то ни было. Что это — привязанность, боязнь остаться без хорошей помощницы или увлечение, любовь?.. Что-то мне журчит, на что намекает Амгуна? — в душе улыбался Дегтярев. — Ведь я с Галиной Андреевной к матери плыву».

К вечеру «Заря», пластая волны, отбросила назад последний поворот реки и очутилась перед голубым домом. Дом и флигель искусно расписаны орнаментом. Ребята, обгоняя друг друга, устремились с «Зари», словно дом возник лишь на мгновение и мог исчезнуть в любую минуту.

Каждый, кто приезжал сюда, видел в доме свое: один раскраску и орнаменты, другой любовался скульптурами животных, птиц, водяной мельницей, третий осуждал хозяев за то, что не умеют они получать прибыли за свои таланты. Вот если б в городе поставить такой терем, тогда и денежки можно бы брать за смотр. А в тайге зачем дворец отгрохали, для какой выгоды?

Ребята не рассуждали, не спорили, они увлеченно глядели на терем, на мельницу, на зверей в саду, наверно, мысленно перенесясь в мир сказок и легенд.

— Неужто опять никого нет, — отчаивался усатый дед. — Вот невезучий я, прости господи! Второй раз приезжаю и — к замку. Под кустом ночь перебьюсь, но в дом проникну.

Галина Андреевна не спускала глаз с фигурных окон дома, с расписного флигеля, ей бы хоть издали глянуть на мастерицу.

Из проулка, гремя пустыми ведрами, выкатилась на берег приземистая женщина в фуфайке без пуговиц, в ботинках «прощай молодость». Маруся Морокова, мать Игоря, с каких-то пор взяла на себя по доброй воле обязанность встречать любознательных и рассказывать им, где приукрасив, где подчернив, про Дегтяревых, их дом. Обычно Маруся крутилась на берегу, в ожидании гостей, а теперь где-то замешкалась, опоздала.

— Неужели женщина построила дом? — обратился к Марусе усатый дед. — Или пустые слухи?

— А кто ж еще! — вроде недовольно, грубоватым голосом ответила Морокова. — В деревне у нас одна баба с вывихом. Сама разукрасила, образин на стены понавешала. Все сама… Правда, и моего труда немного есть… Семь лет уже пурхается. Тут и без художества не знаешь, с утра за что хвататься, — строчила бабенка. — А где же сама-то Дегтяриха? Только что она шуганула полную лодку зевак. Маленько выпимши были мужики, так ей не понравилось… Она такая, Надька, кого примет в терем, а кого и на порог не пустит.

— Она кто, художница? — обступили Марусю приезжие, каждому хотелось послушать об интересном человеке.

— Еще какая художница! — двусмысленно выкрикнула Маруся. — Такую бабу, как наша Надька, надо днем с огнем поискать — и то не найдешь. Что вы на наружность дома уставились! По сравнению с тем, что нагорожено в тереме, внешность — тьфу. Вы внутрь зайдите, если она пустит. Там — это да! Все этажи обставлены мебелью, да не простой, а работы собственных рук Надьки. Она что вытворяет, зараза! Видите, плывут по речке чурки да коряги? Дегтяриха ловит их, затаскивает под навес, потом из коряг этих кресла, препотешные стулья выдалбливает…

Подростки смотрели на Марусю восторженно, просительно, словно она распоряжалась теремом.

— И не стремитесь напрасно в хоромы. Не вы первые… Вот так же прикатят, походят вокруг да около и, разнервированные завистью, обратно уплывают… Илюша-а!.. — растерянно пропела Морокова. — Как же я тебя сразу-то не приметила? Вот стыдобушка! Плету, наговариваю и сама не знаю, про что. — Маруся протянула Илье крупную, под стать мужской, руку здороваться.

Илья обнял за плечи Марусю, поцеловал в рыхлую рябоватую щеку. Лицо его светилось радостью и добротой.

— Соскучился я по вас, голубичникам! — сказал.

— Матери с отцом нету, на пасеке, кажись. Да что ж ты не сообчил, встретили бы. — Морокова хитренько, с любопытством глядела на Галину Андреевну. — Игорь два дня ждал вас, а потом ушел к отчиму на пасеку. Игорь-то мой такой серьезный стал, как ты, Илюша, — радовалась за сына мать. — Не скажет лишнего слова, не усмехнется. Что-то шибко умный, как я погляжу. Даже побаиваюсь за него… Поднялась было я ругать Мишку, мужика своего. А Игорь на меня: «Уймись, — говорит, — мать. Как будто все отчимы были плохие, одна ты хороша». Мишку называет Михаилом Авдеевичем. Так и говорит: «Пойдем, Михаил Авдеевич, на пасеку, помогу тебе дров напилить, а то зимой будешь один кожилиться». Вот каким хорошим человеком стал мой сын! — гордилась Маруся. — А тебя-то как он нахваливает, ты бы послушал, Илюша!.. А это твоя невеста? — увлеченно осматривала с головы до ног Галину Андреевну. — Деваха ничего. А волосы-то какие густые да, видно, длиннющие. Небось, до пояса! — И с досадой ворохнула свою короткую, кудлатую стрижку. — Вот мать с отцом обрадуются…

— Кто-то огородом к дому идет, — заметил усатый дед. — Может, она, хозяйка? — И первым подступил к узорной калитке.

Приезжие замолчали, на лицах почтительность и робость; не чаяли увидеть мастерицу, а увидев ее издали, растерялись.

Мать Ильи шла с пасеки в защитной куртке и косынке.

Дегтярев отворил калитку, все заторопились пройти во двор.

— Вы-то куда? — закричала на непрошенных гостей Маруся. — Вас-то кто звал? Бегите, бегите. Сейчас вам будет от ворот поворот.

Маруся замыкала нетерпеливое шествие.

— Ну, что мне с вами делать?! — встретив толпу любопытных, с неподдельным отчаянием воскликнула Надежда Алексеевна. — Утром проводила две лодки. Даже белье постирать не дают.

— Я им уже сто раз про это говорила! — громко поддержала хозяйку Маруся, растолкав гостей, вырвалась вперед. — Ни свет ни заря едут и едут. Вот житуха у тебя, Надежда: встречать да провожать зевак — не позавидуешь. Понамудрила на свою беду. Вот и майся теперь, не жалуйся. Гляди-ка, сына твоего оттеснили назад. Комедия и только!

Илье, и верно, гости не давали выбраться: не верили, что он родной сын мастерицы, потому и не пропускали вперед. Все засмеялись. И Надежда Алексеевна подобрела. Приезжие, обгоняя друг друга, ринулись к хозяйке.

— Куда вы толпой-то? Толпой, кроме своих лиц да ног, ничего не увидите. Ладно уж, заходите в дом по пять человек, смотрите…

От того, что Галина Андреевна увидела, мчась по реке, от знакомства с теремом, его мастерицей, она приблизилась душой к Илье и не отводила очарованных глаз от его матери. В хозяйке дома ей казалось все необыкновенным — и спокойный, с насмешинкой, тон разговора, и руки деревенской женщины — обветренные, быстрые — руки созидательницы.

Проводив гостей, Надежда Алексеевна взялась разжигать примус в летней кухне.

— Разрешите мне? — вызвалась Галина Андреевна.

— Охотно уступаю, — хозяйка дала ей фартук, повязала голову ситцевой косыночкой. У гостьи сразу куда-то исчезла скованность, стало ей свободно и легко.

— Помоги, Илюша, своей сотруднице, — не без какого-то скрытого намека сказала мать. — А я быстренько достираю: того и гляди лодка или катер прикатят с любознательными. Они меня скоро выведут из терпения. Вот как рассержусь да начну каждого приезжего заставлять дрова рубить и картошку окучивать… сперва поработай, а потом посмотришь мой дом, — добродушно засмеялась.

— Возьмете меня помощницей? — откликнулась Галина Андреевна.

Надежда Алексеевна, в который раз, одобрительно посмотрела на сына и его подругу, вышла из кухни.

Илья стругал рубанком рейки и удивлялся общению матери с воспитательницей. Словно встретились сердечные подруги, имея много сходного в характерах, во вкусах, поэтому, встретясь, не могут они разлучиться ни на минуту, не могут наговориться. Выпив чашку чая, Галина Андреевна побежала помогать матери стирать белье. Она и молодой картошки набрала ведерко, и печку растопила — все делала быстро и весело. Знала, о чем спрашивать у хозяйки, чтобы той было интересно рассказывать, и сама увлекательно поведывала о своем городском детстве, о работе с подростками.

— Она всегда такая? — улучив минуту, спросила мать сына. И неожиданно сказала: — Велики ли мои заслуги — трое сыновей и дом… А тебе, Илья, трудно будет в жизни, — тебе надо воспитать сотни мастеров. Сможешь ли в одиночку?..

Галина Андреевна ходила по саду, останавливалась возле каждой скульптуры. Потрогала кофту из мешковины на бабе-яге. Ведьма воровато выглядывала с чердака мельницы. Сидя на метле, она точно выжидала ночной час, чтобы вылететь на колдовские козни. Постояла Галина Андреевна возле деревянного колеса. На лопасти, брызгаясь и шумя, падал ручей, и они медленно вращались, словно кому-то, уходящему в ночь, прощально махали. Потом видит гостья: у порога мельницы сидит смуглолицый старик. Сидит он на чурбачке, обеими руками держит палку, на жилистых руках — щетинистый подбородок; сидит старик, и пот блестит на его лице, самокрутка в зубах дымится.

— Илья Степанович! — воскликнула воспитательница. — Вы присмотритесь к этой скульптуре. Ну, как живой старичок!

Неожиданно мельник шевельнул опаленными солнцем бровями, открыл голубоватые глаза и ухарски подмигнул незнакомке.

— Ой!.. — Галина Андреевна кинулась под навес, к Илье.

Прибежала Надежда Алексеевна, обняла гостью, как невестку. Она знала: к кому бросится девушка в испуге, тот и будет ее суженым.

— Ме-ельник… живой… — кое-как выговорила Галина Андреевна.

— Где, какой мельник, голубушка? Да это же все из глины…

— Вон там сидит.

Пошли все трое в сад и видят: посиживает на чурбачке преподобный отец Ильи — смирный, даже комаров не гонит с лица.

— Что это за фокусы такие? — упрекнула Надежда Алексеевна. — Девушку до смерти напугал. Ты же остался на пасеке, как очутился тут? Шутник выискался…

— Сижу, где полагается, — пробурчал отец и пристукнул березовой палкой. — Ну, что так, красавица? — обратился к Галине Андреевне. — Ведьму трогали — и ничего, а меня испугались.

— Да, ведьма не подмигивала, не фыркала, а вы… — воспитательница держалась поодаль от пасечника, все еще не веря, что перед ней человек, а не статуя.

— Ступай-ка под душ, — сказала мать отцу, — ужинать пора.

Пришел отец к столу в чистом, рядками влажных волос прикрыл загоревшую лысину, но щетину не сбрил с лица — может, хоть этим хотел досадить жене. Сел на краешек табуретки, взял с блюдца тонкую корочку хлеба. «Что случилось с моим отцом? — думал Илья. — Неужели правду говорит Маруся Морокова: доконали его любознательные туристы. Или постарел да прячет какую-то недобрую перемену в себе?» Хотелось верить Илье, что все это у отца напускное и временное. Он всегда держался дома в ровном настроении. Бывало, летом отец неделями не являлся с пасеки, зимой часто уезжал на охоту, потом дома молча работал. Отца дети уважали. Любое поручение его спешили выполнить наперегонки, получше. От его скуповатой улыбки становилось будто бы светлее в доме. Видели ребята, как всегда внимательна к отцу мать. Когда придет он с работы, воду греет ему, еду готовит. «Ребятки, отец идет!» — воскликнет мать и внешне преобразится: волосы поправит у зеркала, взглянет на себя критически и выбежит отца встречать. Пока отец переодевается с дороги, мать так и вьется вокруг него ласточкой…

— А что, отец! — озорно сказала мастерица за столом. — Подарим терем ребятам? — И обратилась к Илье: — Возьмете? А мы новый срубим.

— Давай, женушка, — вроде бы согласился отец Ильи. — Снова да ладом разворачивай стройку. Начинай, пока я не забыл должность экспедитора. Только ради строек и живем с тобой на свете, других удовольствий у нас вроде бы и нет.

— Я ведь не шучу, — блестели карие глаза хозяйки. — Здесь можно санаторий или дом отдыха открыть. Тут ли ребятам не приволье: сопки, река, озеро…

Отец Ильи ушел к соседу, мать принялась за домашние дела. Едва заикнется Илья что-либо сказать — мать так и насторожится, — ждет от него чего-то последнего, решительного. Прибирает она комнаты, но Илья видит: не думает о том, что делает, — одну и ту же вещь перекладывает с места на место. Ее мысли о сыне, о гостье. Зачем гостья в доме, кто она все-таки для Ильи?..

Галина Андреевна ходила по гостиной, негромко о чем-то напевала, осматривала роспись на стенах.

— Сыграй, мама, что-нибудь, — попросил Илья.

— Да уж поздно…

Однако Надежда Алексеевна взяла с этажерки баян в присела на стул. Трогала тонкими пальцами перламутровые клавиши, подбирала голоса, созвучные своему настроению.

— Застоялся мой дружок, обезголосился… — Мать чему-то рассеянно улыбалась, продолжая перебирать клавиши.

И вот послышались аккорды. Галина Андреевна сразу представила себе широкий разлив Амура, медленный, неотвратимый накат волн — пенистые волны наступали от вечерней зари, забавлялись камешками, растекались прозрачными ручейками…

Поцеловав хозяйку в щеку, гостья вышла из дома. Илья — за ней.

Речка была залита лунным светом — струилась и трепетала. Полыхающий костер высоко освещал черный вал тальников. От костра доносились говор, громкий смех ребят. В деревне ни огонька, только в окне соседа мерцала свечка: электростанция выключилась в полночь.

Они шли рядом белеющей тропинкой к огню ребят.

— Знаете ли? — сбивчивым голосом сказала Галина Андреевна. — Сегодня, как никогда, я чувствую себя перед кем-то виноватой, будто что-то важное нельзя забывать, а я взяла да забыла, как будто жила без роду, без племени, — ничего не видела, не знала. Но вот увидела ваш дом, и в памяти моей озарилась судьба далеких предков с лесами муромскими, с теремами и соборами. Я, наверно, старомодна, к прошлому тянет, а еще воспитательница…

Илья взял ее теплую, шелковисто-сухую руку, чувствовал лесной, цветочный запах волос, вслушивался в ее голос.

Галина Андреевна нерешительно высвободила свою руку и подумала: «Странно все это… Речка Амгуна, родительский дом Ильи… А свечка все горит…»

Илья остановил Галину Андреевну и вплотную увидел ее большие, с лунным светом глаза.

— Ну, что вы? — тихим, напряженным голосом спросила она. — Что-то непонятное сегодня происходит со мной… С нами что-то творится… Вот и Сергей собрался было плыть сюда, к дому-дворцу — и вдруг отказался. Почему, что с ним?.. Пойду к наследничкам, они для меня палатку поставили. И вам спокойной ночи. Нет, спокойного утра…

У дома, смутно освещенного луной, то и дело поскрипывала калитка. Может быть, стояла мать и в тревоге касалась калитки. Звенела, шумела Амгуна, залитая желтым светом…

Через какое-то время на востоке стала заниматься заря. Покатая сопка осветилась бледно-алым контуром. В тальниках запорхали, робко пробуя голоса, птицы. Крупная рыба взыграла на перекате.

На земле начиналось новое утро.

Content

Анатолий Николаевич Максимов
Подлетыши

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая