Петр Романов

Россия и Запад на качелях истории: от Павла I до Александра II

© ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

Русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей. Им можно очаровываться и разочаровываться, от него всегда можно ждать неожиданностей, он в высшей степени способен внушать к себе сильную любовь и сильную ненависть. Это народ, вызывающий беспокойство народов Запада…По поляризованности и противоречивости русский народ можно сравнить лишь с народом еврейским.

Николай Бердяев, русский философ

Предисловие

Одним из главных раздражителей в отношениях России и Запада до сих пор остается страх перед «русской угрозой», или, если выражаться чуть дипломатичнее, дефицит доверия западного человека к способности русских быть настоящими европейцами. Этот камешек в башмаке то и дело дает о себе знать.

В течение какого-то времени после распада СССР западные политологи объясняли этот феномен, ссылаясь на коммунистическую идеологию, доминировавшую в России XX века. Некоторые при этом вежливо добавляли, что пройдет время – уйдет постепенно и недоверие.

Однако постепенно пришло понимание, что корневая система проблемы гораздо обширнее, да и уходят эти корни намного дальше в прошлое. Очевидно, что давний испуг, испытанный Европой во времена Петра Великого, когда одним неожиданным для всех рывком Россия встала во весь рост и заявила о себе как о великой державе, не забыт до сих пор. Тем более этим испугом дело не ограничилось.

Как при археологических раскопках, здесь можно снимать один исторический слой за другим и почти в каждом из них обнаружатся свои наконечники стрел и ржавые мечи. Но и эти находки объясняют не все. В конце концов, кто только не воевал в Европе между собой, однако страх перед русскими оказался намного более долговечным и мифологизированным, чем остальные. Возникает законный вопрос: почему?

Кажется, ни один народ в мире не избежал припадков воинственности. Находила иногда эта напасть и на русских. Славянофилы многие десятилетия бредили Константинополем, временами заражая своими идеями не только официальную власть, но и все общество. Правда, свою воинственность славянофилы старались объяснить, ссылаясь на то, что зоной их геополитических интересов являются не далекие заморские колонии, а лишь те европейские регионы, где под жестким мусульманским игом томятся близкие русским по крови или православной вере народы.

Иногда манией величия страдали даже русские западники. Например, философ Петр Чаадаев писал:

Россия слишком могущественна, чтобы проводить национальную политику, ее дело в мире есть политика рода человеческого. Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами; оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества. Все наши мысли в жизни, в науке, в искусстве должны отправляться от этого и к этому приходить, в этом наше будущее, в этом наш прогресс.

Однако и эта идея не столь уж оригинальна. Можно вспомнить средневековый Китай, почитавший себя пупом вселенной, или не такую уж давнюю Японию с ее фанатичным обожествлением императора и всего японского: от кимоно до харакири. Приблизительно тем же заболеванием страдали англичане времен Кромвеля. Не говоря уже о Германии с ее тевтонскими идеями.

Сегодня на свою особую миссионерскую роль претендуют США, которые (к несчастью для многих) слепо уверены, что только они и могут вести за собой в будущее цивилизацию. Причем чем больше Белый дом упорствует в том, будто «знает, как надо», тем чаще вспоминаются строки барда и диссидента Александра Галича:

Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,

Не бойтесь мора и глада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Действительно, с мессиями рекомендуется быть осторожнее.

Геополитические амбиции также были присущи многим. Достаточно вспомнить о неумеренных аппетитах Туманного Альбиона, Испании, Австро-Венгрии, Османской империи, Франции, Германии, Швеции. Однако европейский стресс во всех этих случаях был очерчен более или менее четкими временными рамками и почти всегда покоился на достаточно очевидных причинах. Как Европе было не испугаться откровенного экспансионизма Наполеона?

Что касается русского феномена, то здесь все обстоит несколько иначе. Обращает на себя внимание следующая особенность. После Петра I и Екатерины II, во внешней политике которых легко прослеживается защита национальных интересов, российским правителям все чаще изменял здравый смысл. Русские солдаты теперь умирали не за новые владения (своей земли хватало уже с избытком) и не за колониальные товары (чай, кофе, алмазы), что для европейцев тогда было как раз делом обычным и понятным, а за идеи и веру.

К тому же в этот исторический период Россия не раз, откликаясь на просьбу о помощи, вмешивалась в международные дела на стороне слабейшего, без всякой выгоды для себя. Парадокс, однако, в том, что обычно, едва дело было сделано, «русского медведя» тут же от греха подальше общеевропейскими усилиями (нередко при участии и самих спасенных) стремились снова загнать назад в берлогу.

Другие великие державы в своих геополитических устремлениях были намного рациональнее (или циничнее) России. В результате в Азии долгое время доминировали англичане, в Южной Америке – испанцы, в Африке – французы и немцы, но «русского медведя» все равно почему-то чаще других подозревали в стремлении к мировому господству. Отчасти это объяснялось, конечно, размерами «зверя» – загривок в Европе, хвост в Азии, что не могло не пугать, но причина не только в этом.

Тогдашнее «нестяжательство» России во внешней политике можно при желании оценивать с диаметрально противоположных позиций, делая упор либо на благородстве русских, либо на их чрезвычайной непрактичности. Слово «прагматизм» вошло в обиход русских значительно позже, чем на Западе.

Может быть, как раз эта непривычная для западного человека русская политика, где чувство, вера, а затем и идеология очень часто преобладали над здравым смыслом, стала одной из причин, почему мир привык смотреть на Россию с настороженностью. Прагматику с прагматиком договориться всегда проще, нежели прагматику с романтиком или, того хуже, с человеком, одержимым какой-либо идеей. А непредсказуемость в политике уже серьезнейший мотив для опасений.

Как ответная реакция у русских появился свой собственный комплекс. В глубине души у многих укоренилась обида на «черствый и меркантильный» Запад за неблагодарность и эгоизм, которые, с их точки зрения, и мешают установлению стабильных добрососедских отношений. К тому же добрососедских отношений русским обычно бывает мало, они хотят именно дружбы. А дружба и расчетливость действительно сочетаются плохо.

Итак, о взаимном стрессе и его исторических корнях.

Часть первая

Русские идут!

Самые первые залпы информационной войны на российско-западном фронте стали раздаваться еще в эпоху Петра Великого. В те времена в некоторых западных странах российскому реформатору доставалось от авторов различных пасквилей немало. В ответ и сам Петр не раз лично корректировал огонь своих пропагандистских батарей.

Именно при Петре I разговоры о русской угрозе стали постоянным фоном. Просто в моменты обострения отношений с Россией они резко усиливались, а в «хорошие дни» отходили на задний план – «уползали» на заранее подготовленные позиции. Однако полностью уже никогда не исчезали. Даже когда на политическом небосклоне, казалось бы, не было ни облачка и ярко светило солнце, на Западе всегда находился какой-нибудь махровый русофоб, а в России столь же махровый «патриот-антизападник», который с наслаждением занимался своим шаманским камланием: «про запас».

Грязные политтехнологии начала XIX века («Завещание» Петра I)

Все пропагандистские нападки на Петра I при его жизни не идут, однако, ни в какое сравнение с той атакой, что обрушилась на реформатора уже после его смерти. Объяснение этому феномену лежит на поверхности: петровские идеи и начинания оказались столь мощными по своему потенциалу, что намного пережили своего творца. Следовательно, кто-то пытался петровским идеям следовать, а кто-то продолжал с ними бороться. Самым известным продуктом политических технологов конца XVIII – начала XIX века стало фальшивое завещание Петра Великого, где российский император якобы начертал грандиозный план завоевания русскими чуть ли не всего мира.

«Завещание», впервые обнародованное в декабре 1812 года, затем многократно переиздавалось на Западе. На него как на подлинник ссылались многие поколения политиков в самых разных странах, в том числе основоположники научного коммунизма Маркс и Энгельс. Использовал эту фальшивку и Геббельс. Как доказательство экспансионистских замыслов русских «завещание» было опубликовано в фашистской прессе 25 ноября 1941 года. (То, что в этот момент германская армия вела бои на подступах к Москве, Геббельса, естественно, ничуть не смутило.)

Сегодня во многих учебных заведениях студенты исторических факультетов изучают этот опус как классический образец фальсификации исторического источника. Тратить время на фальшивку, может быть, и не стоило бы, если бы не одно «но»: мифы, к сожалению, не заканчивают свое существование после экспертной оценки ученых, а продолжают жить вопреки здравому смыслу и логике. Уже давно известно, например, как фабриковались так называемые «протоколы сионских мудрецов», однако это ничуть не мешает антисемитам и сегодня использовать их как подлинник.

Загнать подобного джинна в бутылку совсем не просто. Шагая в ногу со временем, применяясь к новым обстоятельствам и реалиям, точно так же демонстрирует чудеса живучести и миф о завоевательных устремлениях России. Так что фальшивку придется все-таки проанализировать. Хотя бы кратко, на студенческом уровне.

Это уместно сделать именно здесь как минимум по трем причинам. Во-первых, мир узнал о «завещании» из книги французского историка Лезюра в самый разгар наполеоновских войн, а дальше речь пойдет как раз об этой эпохе – времени общеевропейских коалиций и конгрессов, в которых Россия сыграла одну из главнейших, если не первую роль.

Во-вторых, будет справедливо после приведенных выше рассуждений об иррациональности русской внешней политики бросить камень и в противоположную сторону, то есть в сторону Запада. Дабы показать, что наряду с объективными причинами, вызывавшими недоверие к России, имелись и иные. Миф о русской угрозе носит откровенно заказной характер.

Наконец, об этом уместно поговорить именно сейчас, поскольку позже, когда речь пойдет о действительных событиях, читатель самостоятельно, без авторских подсказок (или даже вопреки им), сможет увидеть, в какой степени основные ориентировки «завещания» совпали или разошлись с реальным внешнеполитическим курсом России.

Книга Лезюра «О возрастании русского могущества с самого начала его до XIX столетия» была классическим заказным пропагандистским трудом, написанным по распоряжению французского правительства, чтобы оправдать войну с Россией и поднять в тяжелые времена боевой дух нации. Когда книга вышла, катастрофические последствия наполеоновского похода на Москву стали очевидны, теперь уже русские наступали на Данциг (Гданьск), Полоцк и Варшаву.

В книге Лезюра содержалась сенсационная новость:

Уверяют, что в домашнем архиве русских императоров хранятся секретные записки, написанные собственноручно Петром I, где откровенно изложены планы этого государя, которые он поручает вниманию своих преемников и которым многие из них действительно следовали с твердостью, можно сказать, религиозной.

Далее автор приводил, правда, не сам документ, а его изложение, но оно было достаточно подробным.

Если верить Лезюру, то выходит, что Петр I, грешивший во внешней политике скорее излишним прямодушием и неистребимой верой в союзников (взаимоотношения с курфюрстом Саксонским тому свидетельство), придумал коварный план, достойный хитроумного Одиссея, как перессорить все европейские народы. Чтобы затем, воспользовавшись хаосом, наводнить Запад дикими азиатскими ордами.

Пространный фрагмент из труда французского политтехнолога дает, на мой взгляд, точное представление о характере книги. Лезюр якобы цитирует Петра:

Необходимо втайне подготовить все средства для нанесения сильного удара, – действовать обдуманно, предусмотрительно и быстро, чтобы не дать Европе времени прийти в себя. Надлежит начинать чрезвычайно осмотрительно, с отдельного предложения сперва Версальскому двору, потом Венскому относительно раздела ими между собой власти над всем миром, давая им в то же время заметить, что это предложение не может казаться им подозрительным, ибо Россия на деле уже повелительница всего Востока и, кроме этого титула, больше ничего не выигрывает. Без всякого сомнения, этот проект не преминет увлечь их и вызовет между ними войну насмерть, которая вскоре сделается всеобщей вследствие обширных связей и отношений этих двух соперничающих дворов, естественно враждебных друг другу, а равно вследствие того участия, которое по необходимости примут в этой распре все другие европейские дворы.

…Среди этого всеобщего ожесточения к России будут обращаться за помощью то та, то другая из воюющих держав, и после долгого колебания – дабы они успели обессилить друг друга, и, собравшись с силами, она для виду должна будет наконец высказаться за австрийский дом. Пока ее линейные войска будут двигаться по Рейну, она вслед за тем вышлет свои несметные азиатские орды. И лишь только последние углубятся в Германию, как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими же ордами два значительных флота под прикрытием вооруженных флотов – черноморского и балтийского. Они внезапно появятся в Средиземном море и океане для высадки этих свирепых кочевых и жадных до добычи народов… которые наводнят Италию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность к свержению ига. Все эти диверсии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать со всею силой, в полной уверенности в победе и в покорении остальной Европы.

Вряд ли француз ставил перед собой такую задачу, но на самом деле ему удалось обидеть не только русских. Если Петр Великий изображен здесь политическим лунатиком, то Европа предстает в «завещании» в унизительной для себя роли наивной провинциальной простушки.

Рекомендации лже-Петра содержали как конкретные политические указания применительно к отдельным странам, так и общие наставления. Например: «Поддерживать государство в состоянии непрерывной войны для того, чтобы закалить солдата в бою и не давать народу отдыха, удерживая его во всегдашней готовности к выступлению по первому знаку». Или: «Поддерживать в боевой готовности и наращивать флот, настойчиво перенимая опыт у англичан» и т. д.

Как легко заметить из предыдущих глав, эти наставления реформатора, если допустить на минуту, что они в действительности имели место, последователи Петра выполняли без всякой твердости, а уж тем более «религиозной».

Вспомним о полководцах эпохи Елизаветы Петровны, воевавших с пруссаками по принципу «шаг вперед, два шага назад». Берлин то брали, то отдавали без всякой для себя пользы. Вспомним о развращенной после Петра Великого русской гвардии, где каждый из офицеров трогался в путь в сопровождении не менее десятка обозов. Забыв о петровских заветах, гвардия начала специализироваться в куртуазных, а не военных науках. Вспомним о докладах фельдмаршала Миниха императрице Анне Иоанновне по поводу гниющих в Кронштадте боевых кораблей или о том плачевном состоянии, в котором находился флот, когда на престол взошла Екатерина II (суда сталкивались, пушки палили мимо, снасти ломались на каждом шагу и так далее и тому подобное).

Все это свидетельства скорее разгильдяйства и некомпетентности властей, нежели последовательного милитаризма русской нации, сцементированной экспансионистской идеей завоевания мира. Только Екатерина II смогла навести в армии и флоте какой-то порядок, и то лишь отдаленно напоминавший былые петровские времена.

Несмотря на очевидную несостоятельность текста, «Завещание» вновь и вновь становилось бестселлером. В 1836 году все в том же Париже увидели свет так называемые «Записки кавалера д’Эона, напечатанные в первый раз по его бумагам, сообщенным его родственниками, и по достоверным документам, хранящимся в Архиве иностранных дел». Как указывается в книге, «Записки» подготовил к печати Ф. Гайярде. На этот раз читателю предложили уже не изложение, а сам текст «Завещания», который, как уверяет издатель, в 1757 году кавалер д’Эон привез в Париж, обнаружив «в секретнейших царских архивах благодаря его безграничной дружбе с императрицей».

Первые русские критики «Завещания» в полемическом запале и искренней обиде за Петра Великого назвали французского кавалера авантюристом, хотя это, конечно, не так. Д’Эон был человеком с дарованием, написал ряд трактатов, в том числе и по истории России, где находился в период с 1755 по 1760 год. Известно также, что он с разной степенью удачи выполнил ряд дипломатических и секретных поручений Людовика XV.

В полном смысле слова автором «Завещания» кавалер, судя по всему, не был. Скорее всего, фальшивку сфабриковали на основе тайных отчетов д’Эона о положении в России Министерству иностранных дел Франции. А вот кому пришла в голову оригинальная идея облечь эти отчеты в форму «Завещания», неизвестно.

Публикация «Записок кавалера» существенно разнится с книгой Лезюра в деталях, но полностью повторяет ее дух. И здесь в основе политики России якобы лежит старый колониальный постулат «Разделяй и властвуй». Если в первом варианте говорилось: тот, кто владеет Индией, владеет миром – то во втором варианте к Индии приплюсовали Турцию. Петр якобы рекомендует потомкам:

…возбуждать постоянные войны то против турок, то против персов, проникнуть до Персидского залива, восстановить, если возможно, древнюю торговлю Леванта через Сирию.

Как справедливо замечают исследователи фальшивки, Петр Великий интересовался многим, но не Левантом (прибрежными странами Малой Азии), так что данный фрагмент особенно любопытен. Издатели, невольно оговариваясь (Левант входил в зону как раз французских интересов), выдают свое авторство.

С каждым последующим изданием «Завещания» в нем появлялись все новые и новые географические названия, оно модернизировалось в угоду сиюминутным политическим и пропагандистским задачам. Когда в очередной раз обострялась ситуация вокруг Польши, соответственно расширялся польский раздел; когда горячо становилось на юге Европы, тут же новые подробности возникали в освещении турецких планов Петра. При необходимости дорабатывался шведский раздел документа, австрийский или какой-то иной.

В 1841 году к «крестовому походу против русских варваров» призывал французский историк Ф. Кольсон. Он не без патетики возвещал:

В начале XVIII века Петр I, остановив взгляд на карте мира, воскликнул: «Бог создал только Россию», и тогда он задумал те грандиозные планы, которые оформил потом в завещании.

Кольсон, ни в чем себе не отказывая, снова произвольно расширил притязания России, включив туда даже Бирму, о существовании которой тогда не догадывалось подавляющее большинство русских. В книге аббата М. Гома повторяется мысль о крестовом походе католиков против православной России, а в тексте «Завещания» неожиданно появляется уже и Япония.

Дальше – больше. В 1912 году в связи с событиями на Балканах снова расширяется раздел, посвященный Турции и Персии. Здесь Петр начинает говорить, по меткому выражению одного из исследователей, языком арабского халифа, рассуждает о том, как сделать Персию «послушным верблюдом». За период около 180 лет, по подсчетам специалистов, возникло четыре абсолютно самостоятельных текста «Завещания», связанных друг с другом лишь формально.

Было бы наивно полагать, что никто из публикаторов «Завещания» не догадывался о том, что оно является подделкой. Французский историк Шницлер, издавший фальшивку во второй половине XIX века, например, заявил, что, хотя, возможно, «Завещание» и является «чистейшей выдумкой, но оно прекрасно служит целям антирусских выступлений». Откровеннее не скажешь. Миф о «русской угрозе» выстраивался тщательно, кирпич к кирпичу – своего рода пропагандистская китайская стена европейского производства, которая должна была максимально надежно отделить Запад от русских, а русских от Запада.

Так что у создателей железного занавеса эпохи холодной войны есть предшественники. Но жили они не в России.

Павел I. Дон Кихот из Гатчины

Первым русским императором-фантазером, выстроившим свою политику не на расчете, а на идее, мечте и благородном жесте, можно по праву считать Павла I.

Русские историки и литераторы, как правило, отказывали Павлу в большом уме. Впрочем, как известно, очень многое в официальной истории (как в русской, так и в мировой) построено на мифах либо на умолчании, а потому и четыре с половиной года правления Павла заслуживают объективного анализа. Тем более что именно этот император, реформатор и фантазер, кое в чем сумел продвинуться на Запад гораздо дальше всех своих предшественников и последователей.

Да и отзывы западных исследователей о Павле куда более благожелательны, чем воспоминания русского дворянства, которому сын Екатерины за короткий срок своего правления действительно сумел изрядно насолить, урезав их льготы.

Известно, что Наполеон, узнав об убийстве Павла, пришел в неимоверную ярость и воскликнул: «Англичане промахнулись по мне в Париже, но они не промахнулись по мне в Петербурге». Наполеон имел в виду покушение, которое было совершено незадолго до того: он сам чудом избежал смерти в результате взрыва «адской машины».

Убийство российского императора действительно изменило всю европейскую историю. Одного этого уже достаточно, чтобы заинтересоваться царствованием Павла и его необычной личностью.

Если Павел и был безумцем, то его безумство было сродни безумству Дон Кихота из Ла-Манчи. Легко представить себе, что стало бы с Испанией, если бы на несколько лет этот рыцарь получил абсолютную власть над страной. Сколько благородных поступков было бы совершено на Пиренейском полуострове! И одновременно сколько ветряных мельниц уничтожено. Это и есть история царствования Павла в России.

В этом утверждении нет ни большого преувеличения, ни большой иронии. Достаточно представить себе, в какой обстановке рос Павел, что читал, на каких примерах воспитывался. Если верить дневнику его воспитателя Порошина, с раннего детства среди любимых книг мальчика, помимо Сервантеса, Расина и Мольера, было множество книг по истории рыцарства, Тевтонского ордена и братства тамплиеров.

Особое пристрастие Павел питал к мальтийским рыцарям. Самая любимая книга детства будущего российского императора – это «История Ордена Св. Иоанна Иерусалимского», написанная аббатом Верто. Плюс к этому бесконечное число рыцарских романов, с которых начались все неприятности и у знаменитого идальго. Известно, как мало в этих книгах подлинной, порой кровавой и жестокой истории крестоносцев, и как много романтизма, благородной позы и жеста. Отрывая же глаза от книги, Павел видел далеко не рыцарский двор своей прагматичной и фривольной матушки, где доминировали не благородные менестрели, а не в меру развязные фавориты. Контраст чрезмерный. Убийственный.

Было бы странно, если бы в подобной обстановке в голове и душе Павла постепенно не сформировались взгляды, диаметрально противоположные материнским. Формулу этих сложных и запутанных воззрений, где трезвая оценка сосуществовала с воспаленным воображением, расшифровать совсем не просто. Во-первых, объективные пороки Екатерининской эпохи многократно умножались Павлом, который испытывал обиду на мать. Не будем забывать, что Павел – рыцарь, неоднократно лишенный матерью наследства. Во-вторых, сама по себе не вполне объективная уже реальность причудливо преломлялась Павлом в масонском духе (причем явно не «по Новикову», а скорее в утопическом духе «Путешествия в землю Офирскую»). Наконец, полученный таким невообразимым образом результат, как на эталонно точном инструменте, поверялся благородными рыцарскими традициями и правилами в стиле фэнтези.

При таком подходе отделить важные и реальные вопросы от второстепенных и надуманных было практически невозможно. В итоге у наследника вызывала отвращение вся эпоха Екатерины. Павлу не нравилась внешняя и внутренняя политика императрицы, его оскорбляла коррупция ее режима, он презирал сибаритство ее гвардейцев, аморальность двора, его раздражало все – вплоть до формы шляпы или каблука на сапоге екатерининского вельможи.

Как у Петра I в юности было село Преображенское, так и у Павла I (только уже в зрелые годы) появилась своя собственная «земля обетованная» недалеко от Петербурга – Гатчина. Это бывшее имение своего любовника Григория Орлова Екатерина подарила сыну в 1783 году, разрешив Павлу на этом небольшом кусочке земли отводить душу, всласть экспериментировать над подданными, создавая в миниатюре тот мир и то общество, что он хотел бы в идеале выстроить в масштабах всей империи.

В отличие от петровских потех, гатчинские эксперименты Павла историки обычно описывали с нескрываемой издевкой, подчеркивая прусский казарменный дух, царивший там. Это правда. Но не вся. Можно посмотреть на гатчинские опыты и несколько иначе. Некоторые постсоветские российские исследователи это уже пытаются делать, объективно отмечая и положительные социальные эксперименты Павла на этом клочке земли. Простому человеку там жилось совсем неплохо. Было и где работать, и где учиться, и где лечиться. Да и с «казарменным духом» все было гораздо сложнее, чем описывается в официальной дореволюционной и советской истории. Шагистики в Гатчине хватало. Но было и другое.

Вот красноречивая цитата из труда историка Сергея Цветкова:

…У гатчинцев была одна несомненная заслуга перед русской армией, а именно – в организации артиллерийского дела. В конце XVIII столетия ведущими русскими полководцами было официально признано, что артиллерия не может играть решающей роли в победе. Это было тем более опасно, что в далекой Франции при осаде Тулона уже блестяще заявил о себе один молодой артиллерийский поручик по фамилии Буонапарте. Именно в Гатчине была опробована та система организации артиллерийского дела – создание самостоятельных артиллерийских подразделений и новых орудий, повышение подвижности полевых орудий, широкое применение стрельбы картечью, превосходное обучение артиллерийских команд – без которой русская артиллерия не смогла бы совершить свои славные подвиги в 1812 году.

Наконец, именно Павел, начиная опять же с Гатчины, где царил дух экуменизма, осуществил прорыв на Запад на самом, может быть, трудном для человека – духовном и религиозном – направлении. Этот прорыв так и остался неоцененным ни его современниками, ни его потомками. Между тем Россия и Ватикан во времена Павла находились гораздо ближе к взаимопониманию, чем сегодня. Папа Пий VI, давший Павлу и его супруге аудиенцию в ходе их заграничной поездки, назвал их «моими дорогими раскольниками» и поцеловал великого князя.

Ни один из русских государей не обладал столь либеральными взглядами на религию, как Павел, стремившийся максимально сблизить, если не воссоединить православную и католическую церковь. Ранее уже говорилось о его хлопотах в пользу ордена иезуитов – это было одно из тех редких направлений, где он последовал за матерью. Позже, в период, когда Наполеон угрожал Ватикану, Павел приглашал римского папу на жительство в Петербург. Он же стремился стать гроссмейстером Мальтийского ордена, напрямую подчиненного папе.

Религиозная веротерпимость может произрастать на разной почве. Павел, довольно долго пребывавший под влиянием масонов, являлся мистиком, человеком, безусловно, глубоко верующим, но в этой вере церковь была делом второстепенным, на первом месте стоял Господь Бог или, выражаясь масонским языком, Архитектор Вселенной. А при такой вере церковные разногласия неизбежно отступают на задний план, становятся несущественными.

Господину императору. Лично

Получив наконец власть, когда ему шел уже пятый десяток, Павел, боясь не успеть, начал менять все, хватаясь в горячке за политику, экономику, религию, армию и моду одновременно. Свой отпечаток на события в России наложила и французская революция. Если Екатерину революция очень встревожила, то Павла напугала. Французские эмигранты находили в нем благодарного и внимательного слушателя. Его инстинктивным желанием было отгородить страну от пагубного воздействия революционных идей, и самое мощное противоядие этому он видел в объединении христианского мира.

Царствование Павла, как и следовало того ожидать, началось по-рыцарски: масона Новикова выпустили из тюрьмы, писателя Радищева вернули из Сибири, а останки убитого Петра III были посмертно коронованы и торжественно перезахоронены рядом с гробом Екатерины II.

В заслугу Павлу можно поставить и то, что он первым из русских правителей изъявил желание напрямую говорить с народом. В первый же день правления у стен своего дворца новый государь приказал поставить большой почтовый ящик, куда его подданные могли бы бросать письма с жалобами на любое бесправие или факт коррупции в империи. Единственный ключ от ящика хранился у самого императора, так что конфиденциальность переписки гарантировалась. По словам самого Павла, он пошел на это, «желая открыть все пути и способы, чтобы глас слабого, угнетенного был услышан».

Жест был благородный, но, как оказалось, наивный и бесполезный. Низы о существовании подобной возможности напрямую общаться с царем не ведали, а недовольные Павлом дворяне вскоре засыпали ящик анонимными памфлетами на самого императора. В этой истории, как в капле воды, отражена судьба многих павловских начинаний.

И все же далеко не случайно, что столь строгий в отношении прочих русских самодержцев Василий Ключевский пишет о Павле с симпатией:

Император Павел I был первый царь, в некоторых актах которого как будто проглянуло новое направление, новые идеи…Это царствование органически связано как протест – с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников – с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями – его главной задачей.

Уже в день коронации Павла появилось несколько важных указов, главный из которых касался порядка престолонаследия и взаимоотношений членов императорской семьи. Павел исправил ошибку Петра Великого в этом вопросе – ошибку, которая привела Россию к многочисленным дворцовым переворотам, а значит, и нестабильности.

Столь же решительно Павел вторгся и в ту область, к которой старались не приближаться его предшественники, то есть в крепостную деревню. Указ 1797 года зафиксировал норму крестьянского труда в пользу помещика – не более трех дней в неделю. Он же попытался остановить процесс обезземеливания крестьян. В некоторых российских губерниях государь просто запретил продавать крестьян без земли.

Отклики на этот важный указ со стороны русских помещиков и иностранных наблюдателей оказались, по понятным причинам, разными. Первые возмутились, сочтя решение Павла прямым ударом по помещичьим привилегиям. Вторые указ горячо приветствовали: по их мнению, император двигался в правильном направлении.

Прусский дипломат Вегенер, анализируя ситуацию, подчеркивал:

Закон, столь решительный в этом отношении и не существовавший доселе в России, позволяет рассматривать этот демарш императора как попытку подготовить низший класс нации к состоянию менее рабскому.

Мальтийский крест на русском орле

Одно упоминание о том, что крест католического рыцарского ордена являлся когда-то частью государственного герба России, горделиво украшавшей шею двуглавого российского орла, повергает большинство слушателей примерно в такое же недоумение, как рассказ о том, что именно русские спасли в свое время иезуитов от полного уничтожения.

История Иерусалимского, Родосского и Мальтийского державного военного ордена госпитальеров Святого Иоанна начинается во времена, предшествовавшие еще первым Крестовым походам, когда между 1023 и 1040 годами несколько итальянских купцов основали (либо восстановили существовавший до них) госпиталь в Иерусалиме, недалеко от храма Гроба Господня. Рыцарскому ордену, возникшему на базе этого небольшого госпиталя и набравшему силу в ходе Крестовых походов, повезло больше остальных средневековых рыцарских орденов. Госпитальеры, или иоанниты, как их также часто называют, пережили всех своих коллег и конкурентов в рыцарском деле. На протяжении долгой и бурной истории орден не единожды попадал, казалось бы, в безвыходное положение, но всякий раз демонстрировал удивительный талант выживания, какой-то необыкновенный дар приспосабливаться к изменяющейся ситуации.

В разное время рыцари проявляли и героизм, и человеческую слабость, отдаваясь чувственным наслаждениям больше, чем молитве или боям. По-разному на протяжении веков складывались отношения ордена и с Ватиканом, где самостоятельность крестоносцев вызывала порой откровенное раздражение. Одно время очень острые противоречия существовали у госпитальеров с инквизицией и иезуитами.

Особое мужество проявили госпитальеры в эпоху окончания Крестовых походов, когда они вели отчаянные арьергардные бои с арабами, отстаивая последние укрепленные форпосты христианства на Ближнем Востоке под натиском превосходящих сил противника. Отступая с боями, госпитальеры отчаянно цеплялись за каждую возможность удержаться ближе к Иерусалиму.

С 1291 по 1310 год они занимали позиции на Кипре, где поняли, что пора переносить боевые действия с суши на море. В 1300 году в архивах ордена впервые появляются документы о создании военного флота. После 1310 года госпитальеры обосновываются на острове Родос в Эгейском море, откуда в течение 214 лет совершают рыцарские по замыслу и пиратские по исполнению набеги на мусульманские земли, нанося немалый ущерб прибрежным районам и торговым путям, контролируемым турками. В свою очередь, турки неоднократно пытались изгнать госпитальеров с Родоса, но терпели неудачу. Когда же в конце концов это им удалось, рыцари снова, сохраняя порядок в своих боевых рядах, отступили сначала в Триполи (Северная Африка), а затем и на Мальту.

Живы мальтийцы и сегодня. Их реальное влияние невелико, но, подобно антиквариату, они облагораживают своим присутствием политические салоны некоторых европейских стран.

С мальтийскими крестоносцами русские начали сотрудничать задолго до Павла. Их католическая вера ничуть не смущала еще Петра Великого, он увидел в рыцарях потенциальных союзников в борьбе с турками. Первым русским кавалером Мальтийского ордена стал боярин Борис Шереметьев, побывавший на Мальте по поручению царя в 1698 году. Сам царь в ходе своего Великого посольства доехать до Рима и Средиземного моря не успел из-за стрелецкого бунта. Поскольку задача сколотить антитурецкий альянс оставалась для России на тот момент еще актуальной, в Рим и на Мальту вместо себя Петр отправил Шереметьева – человека военного и уже заслужившего лавры во время боевых действий в Крыму.

Существуют две версии описания встречи Шереметьева с папой в Ватикане. Одна основана на официальных протоколах папской канцелярии, другая на русских источниках. Разноречия версий в дипломатии обычно списывают на дурной перевод, но здесь по-разному истолкованы не только слова, но даже позы и жесты участников церемонии.

Если верить русским, в ходе аудиенции Шереметьев говорил стоя, оставался при шпаге, в шляпе, и лишь по окончании беседы боярин из вежливости поцеловал руку римского первосвященника. По версии Ватикана, боярин читал речь коленопреклоненно, а по окончании аудиенции по традиции поцеловал туфлю Иннокентия XII.

Если принять во внимание деликатность отношений между католическим Ватиканом и православной Москвой, все эти детали приобретают существенный и красноречивый характер. Как бы то ни было, удовлетворенный беседой Ватикан энергично рекомендовал посланника Петра рыцарям. Они и отвезли боярина на своих военных галерах на Мальту. Приказ Ватикана, царская грамота и многочисленные рекомендательные письма от влиятельных в Европе персон произвели на крестоносцев должное впечатление. Боярину оказали прием по высшему разряду: под окнами посланника играл трубач, в честь гостя то и дело палили пушки, а на обедах он сидел на почетном епископском месте, как подчеркивают документы, «на двух подушках». Наконец, в день отъезда Шереметьева торжественно произвели в кавалеры Мальтийского ордена.

Несмотря на очевидный дипломатический успех боярина, православная Россия встретила новоявленного мальтийского кавалера прохладно. Патриарх Адриан, наслышанный о скандальной аудиенции в Ватикане, выразил Шереметьеву жесткое порицание, а дьяка, составлявшего протокольную запись этой церемонии, даже сослали в Соловецкий монастырь. Видимо, чтобы не разболтал лишнего.

Никаких конкретных результатов поездка Шереметьева поначалу не принесла, поскольку к моменту его возвращения сама идея Петра о создании антитурецкой коалиции потеряла актуальность – начиналась уже другая, не южная, а Северная война. Но путь на Мальту для русских был теперь открыт. И этим путем российская власть чуть позже удачно воспользовалась. Сначала посылая на Мальту людей для обучения морскому делу, а затем используя остров для ремонта российских судов.

Эпизодические сношения с орденом по разным поводам имели и императрица Елизавета, и Петр III, и Екатерина II. В 1792 году Екатерина писала Великому магистру:

Если орден чувствует наклонность ко мне, то это не напрасно. Никто на свете не ставит так высоко и не любит более страстно, чем я, доблестных и благочестивых рыцарей. Каждый мальтийский рыцарь всегда был объектом поклонения, поэтому, если я могу быть чем-то полезной ордену, я сделаю это от всего моего сердца.

Письмо теплое, но объективность требует признать, что любезностей в этом письме больше, чем правды. Когда в результате очередного передела Польши под русский контроль попали земли, входившие в польское приорство ордена, официальный Петербург, несмотря на настойчивые просьбы Великого магистра, не стал спешить с юридическим переоформлением прав госпитальеров, а без этого финансовые притязания ордена на польские владения повисали в воздухе.

Осторожность предписывали Екатерине события во Франции. Императрица не видела резона помогать рыцарям, крупно поссорившимся с революционной властью. Отношения ордена и Франции испортились после двух событий. Во-первых, мальтийцев возмутила секуляризации церковной собственности, в результате чего орден потерял огромные доходы от своих французских владений. Во-вторых, крайне оскорбительными им показались обстоятельства ареста королевской семьи: после неудачной попытки бегства коронованные особы были заключены революционерами (без разрешения мальтийцев) в башню Тампль, хотя формально эта крепость находилась еще под юрисдикцией крестоносцев.

Члены ордена расценили подобный шаг как посягательство на их рыцарскую честь и направили соответствующий протест главам всех европейских государств. В ответ Законодательное собрание Франции 19 сентября 1792 года конфисковало вообще все земельные владения ордена. Раздел Польши и возникшие вслед за этим сложности в ряде других стран посадили рыцарей на голодный паек.

Как дипломатично написал поэт и князь Петр Вяземский:

Политические выгоды, которые можно было извлечь из покровительства ордену, представлялись, вероятно, слишком затруднительными в последние годы царствования Екатерины…

В отличие от прагматичной матери, решившей не форсировать сближение с мальтийцами, Павел I сразу же после своего воцарения прибавил шаг, решительно двинувшись по тропинке, уже протоптанной боярином Шереметьевым. Увидев это, крестоносцы бросились навстречу Павлу с еще большим рвением. Мотивы сближения у партнеров были разными. Павел искал в ордене духовную опору, пытаясь идеологию рыцарства противопоставить революционным идеям. Орден, потерявший всего за десять лет две трети своих владений и доходов, искал у российского императора поддержки политической, а главное – материальной. Павел в духе экуменизма пытался нащупать пути сближения и соединения православия и католической веры. Орден, или, точнее, Ватикан, хотел не соединения, а поглощения православия католицизмом. Таким образом, краткость этого необычного «романа» между Россией и орденом – сначала бурная и горячая встреча, а затем прохладное расставание – была предопределена изначально.

Четвертого января 1797 года, то есть уже на третий месяц после своего восшествия на престол, Павел подписывает с представителями папы конвенцию об учреждении в Российской империи великого приорства Мальтийского ордена. Фантастические темпы. Учитывая тогдашние коммуникации, это значит, что реально переговоры с Ватиканом начались едва ли не на следующий день после смерти Екатерины.

Поскольку с самого начала орден по национальностям разделялся на так называемые «языки», новое приорство вместо бывшего польского формально присоединили к англо-баварскому «языку». В подписанном документе Павел «подтверждает и ратифицирует за себя и преемников своих на вечные времена… заведение помянутого ордена в своих владениях». Орден получил в России все те же привилегии, что имел и в других странах. На содержание российского приорства ежегодно выделялось 300 тысяч польских злотых. Немалые деньги по тем временам! Более того, хитроумные мальтийские переговорщики, используя романтизм Павла, добились того, чтобы польский злотый был оценен не по реальной цене в 15 копеек, а в 25, так что русская казна взяла на себя значительные дополнительные расходы, не предусмотренные основным текстом конвенции.

Орден и Ватикан действовали в России рука об руку, поскольку практически все дело вели братья – Джулио и Лоренцо Литта. Первый из них, Джулио, почти всю свою жизнь посвятил России. До того как стать послом ордена, он уже побывал на русской службе, воевал на Балтике, за военные заслуги был произведен в контр-адмиралы и женился на племяннице Потемкина. Он и умер в России в 1839 году, будучи членом Государственного совета и оберкамергером императорского двора. В России его называли несколько экстравагантно: Юлием Помпеевичем. Второй брат, Лоренцо, был сначала папским нунцием при польском дворе, а затем послом Ватикана в России.

Тем не менее, несмотря на все усилия братьев, с самого момента подписания конвенции этот документ стал яблоком раздора. Часть рыцарей и влиятельных лиц в Ватикане документ поддержала и приветствовала, учитывая материальные и политические выгоды от конвенции, но другие указывали на очевидную абсурдность существования в рамках католического ордена приорства под руководством православных. Эта противоестественность долго сглаживалась лишь благодаря неординарной фигуре Павла I, его удивительной способности гармонично существовать в рамках его экуменических воззрений на каком-то совершенно неопределенном нейтральном поле между двумя издавна противоборствующими конфессиями.

Дополнительную путаницу в спорное дело внесли последующие события: 7 августа 1797 года Великий магистр ордена Фердинанд фон Гомпеш ратифицировал конвенцию и в знак признательности объявил Павла протектором ордена. А 12 июня 1798 года генерал Бонапарт по пути в Египет без боя взял Мальту. Сам Наполеон в мемуарах писал о сдаче острова следующее:

Мальта не могла бы выдержать 24-часовой бомбардировки; остров, несомненно, обладал громадными физическими средствами к сопротивлению, но был абсолютно лишен моральной силы. Рыцари не сделали ничего постыдного; никто не обязан добиваться невозможного.

Сами госпитальеры думали, однако, иначе и были оскорблены фактом быстрой капитуляции до чрезвычайности. Великий магистр, не сумевший организовать достойного сопротивления, оказался дискредитированным, а потому уже в августе Павел, как протектор ордена, собрал мальтийцев на суд чести. Основным докладчиком по делу Гомпеша (сам он на суде отсутствовал) выступил все тот же Юлий Помпеевич, который и сообщил высокому собранию мнение римского первосвященника: гроссмейстерский жезл следует передать в другие руки.

Несколько дней спустя новым гроссмейстером избрали Павла I. Двадцать девятого ноября 1798 года православный император торжественно возложил на себя знаки католического сана: белый мальтийский крест, рыцарскую мантию и корону. Специальной прокламацией российскому Сенату было велено в императорский титул включить и звание Великого магистра. Единственное, что позволил монарх Сенату, – это выбрать соответствующее место в императорском титуле «по его благоусмотрению».

Первоначально звание Великого магистра оказалось в самом верху длинного списка императорских титулов, но затем, крепко подумав, Сенат решился все же переместить его вниз. Таким образом, в те времена официальный императорский титул начинался привычными для русского слуха словами «Мы, Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский…», а заканчивался удивительным текстом «…Великий Магистр Державного Ордена Святого Иоанна Иерусалимского и прочая, и прочая, и прочая».

Непосредственным результатом этой акции стало, во-первых, появление многочисленных православных и не православных мальтийских рыцарей из ближайшего окружения императора Павла. В числе первых крестоносцем стал, например, главный организатор будущего заговора против императора Павла граф Петер фон дер Пален (по своему вероисповеданию протестант), получивший звание великого канцлера Мальтийского ордена. Во-вторых, мальтийский крест официально включили в российский государственный герб и государственную печать. В-третьих, появились очень ценимые теперь нумизматами русские монеты с девизом, унаследованным госпитальерами от ордена тамплиеров: «Не нам, не нам, а имени твоему».

Эти монеты как вещественное доказательство того, что Россия движется «в правильном направлении» от православия к католицизму, братья Литта тут же направили в Ватикан. Наконец, главной наградой для русских военных стал католический Мальтийский крест. Его удостоился даже Александр Суворов.

Весь этот религиозный и правовой абсурд, официально одобренный Петербургом, вызвал в католическом и православном мире смятение чувств. Аббат Жоржель в это время пишет:

Русский император, не принадлежащий к католической церкви, но исповедующий схизму Фотия, сделался гроссмейстером ордена религиозного и военного, имеющего первым своим начальником папу. Император Павел поразил Европу.

Говоря о «схизме Фотия», аббат имел в виду знаменитого константинопольского патриарха, сыгравшего в IX веке одну из главных ролей в расколе христианской церкви на православие и католицизм.

То, что Ватикан выступал за смещение Гомпеша, вовсе не означало автоматически согласия папы на избрание новым гроссмейстером православного Павла. Даже на первое письмо об отстранении Гомпеша, полученное от братьев Литта, Пий VI ответил весьма дипломатично:

Поскольку русское приорство пока действует в одиночку, его решения не являются достаточными для того, чтобы объявить его [Гомпеша] лишенным полномочий великого магистра; необходимо подождать решения других языков и убедиться, насколько Гомпеш виновен в том преступлении, которое выдвинуто против него указанным приорством.

В том же духе папа ответил и возмущенному Гомпешу, потребовавшему немедленного подтверждения своих полномочий:

Ваша просьба не может быть выполнена, пока не опровергнете выдвинутые против Вас обвинения и не будете восстановлены в тех правах, которых, как они заявляют, Вы лишены.

Процесс, однако, набирал обороты, и Ватикан за событиями просто не успевал. Дипломатичный и осторожный ответ по поводу отстранения Гомпеша еще не успел дойти до Петербурга, а на стол римскому первосвященнику уже лег новый официальный протокол об избрании нового гроссмейстера. Причем, как бы предвидя возражения, изложенные в первом письме Пия VI, в документе особо подчеркивалось, что избрание произошло далеко не только от имени рыцарей русского приорства, а «от имени других языков и великих приорств в общем и от каждого из его членов».

О том, какое лицо было у папы, когда он открыл конверт с этим удивительным посланием, можно только догадываться. Понтифика поставили перед абсурдным и абсолютно неприемлемым для Ватикана фактом. При всей предрасположенности Пия к Павлу I и при всем желании Ватикана влиять на события в России, признать православного императора гроссмейстером католического ордена понтифик не мог.

Аргументов, чтобы опротестовать принятое в Петербурге решение, у Ватикана хватало с избытком. Хотя идея о приеме православных подданных Российской империи в состав ордена, учитывая позицию Павла, уже выдвигалась (идею поддержали на последнем из заседаний орденского капитула 1 июня 1798 года на Мальте), ее тем не менее в силу обстоятельств не удалось официально оформить. Ровно через неделю после заседания, то есть 8 июня, флот Бонапарта уже расположился около острова, и рыцарям стало, естественно, не до оформления протоколов.

Но имелись и другие веские возражения. Павел, даже будучи протектором мальтийцев, являлся не полноправным, а лишь почетным кавалером Большого креста ордена Святого Иоанна. Павел был женат, а значит, не мог принять на себя монашеские обеты, составляющие само существо понятия религиозного рыцарства. И так далее.

Учитывая деликатность ситуации, Ватикан начал маневрировать, не говоря по сути вопроса ни твердого «да», ни категорического «нет». Как отмечает ряд исследователей, вполне вероятно, что тут сказалась и личная признательность папы Павлу I, предложившему ему убежище в России в марте 1798 года, после оккупации Наполеоном североитальянских княжеств.

Противоречивая ситуация не укрепляла орден, а только ослабляла его. Часть приорств признала Павла гроссмейстером, а часть нет. Среди них и Римское приорство, находившееся под прямым влиянием первосвященника. Только в марте 1799 года папа решился наконец направить Лоренцо Литте специальный меморандум по этому больному вопросу. Среди прочего там говорилось:

Величие души Павла I не требует дополнительных подтверждений. Ему следовало использовать все свое могущество в пользу ордена без того, чтобы участвовать в дискредитации нынешнего Великого магистра [Гомпеша], и без того, чтобы добиваться отличия, которое не может быть даровано некатолическому монарху и которое требует согласно соответствующим вполне определенным правилам изъявления мнения всех языков, входящих в орден.

Содержание пакета с меморандумом, перлюстрированного российскими агентами, стало известно Павлу раньше, чем самим братьям Литта, и императорский гнев обрушился на них со всей силой. Нунция Лоренцо немедленно выслали из Петербурга по месту службы, то есть в неблагодарный Рим. А Джулио Литта, лишившись всех своих чинов и званий в ордене, отправился в ссылку в имение жены.

Но и эти события не стали последней точкой в борьбе Павла за легализацию своего гроссмейстерского титула. Вообще эта история закончилась скорее неопределенным многоточием. Сначала летом 1799 года австриец Гомпеш (как считается, под давлением австрийского императора) отказался от своего титула Великого магистра, официально уведомив об этом Вену и Петербург. Таким образом, Павел остался вне конкуренции, признанный всеми приорствами, за исключением испанцев. Затем в ссылке скончался Пий VI, и на папский престол вступил Пий VII. Новый понтифик, мудро решив, что время все лечит, предпочел не высказываться по спорному вопросу. Он не одобрял и не осуждал деятельность Павла в качестве Великого магистра.

Нового папу живо интересовал лишь один вопрос: когда сможет вернуться в Петербург нунций. Аббат Бенвенутти докладывал по этому поводу в Рим:

Император ничего не желает более, как поддерживать хорошие отношения со святым отцом, но при условии, что ему не будет отказано в титуле Великого магистра (по этому поводу он не желает слушать никаких возражений); он охотно вступит в переговоры относительно других вопросов и примет того, кого будет угодно направить его святейшеству в качестве нунция…

Еще одним важным каналом, по которому в Рим шла подробная информация о положении в Петербурге и настроениях императора, стал иезуит патер Грубер, тесно связанный с императорской семьей. Говорят, что в дом он вошел как прекрасный стоматолог, но затем продемонстрировал столько ума, находчивости и умения быть полезным, что стал близким конфидентом императора. Грубера даже наградили орденом Андрея Первозванного, но, проявив скромность и дипломатический такт, иезуит награду вежливо отклонил.

Есть свидетельства, что именно Грубер прорабатывал вопрос о личной встрече Пия VII с Павлом I где-нибудь в одной из западных провинций России, чтобы без посредников обсудить вопрос о воссоединении церквей и о легализации ордена иезуитов.

Если верить Груберу, то Павел в конфиденциальных беседах признавался иезуиту в том, что «сердцем он католик», и передавал через него приглашение теперь уже и Пию VII поселиться в России. В декабре 1800 года Грубер докладывал Маротти, секретарю папы:

Что касается состояния души нашего доброго императора, я добавлю, что еще несколько дней назад во время аудиенции он сказал мне: «Если папа ищет надежного убежища, я приму его как отца и защищу его всей моей властью».

В том же докладе Грубера есть многозначительная фраза: «Как желает он, чтобы его церковь была объединена со святою Римскою церковью. Впрочем, об этом следует говорить только устно и с крайней осторожностью».

О таких же настроениях Павла свидетельствует и посол Испании герцог де Серракаприола. Посетовав в ходе аудиенции послу на то, что именно Испания противится его утверждению в качестве гроссмейстера Мальтийского ордена, Павел затем заявил:

…учитывая опасность фальшивой философии, приобретающей все более широкое распространение, [он] считает, что против набирающего силу атеизма следует бороться, объединив усилия всех сил добра. Союз религий есть самая сильная преграда на пути распространяющегося вселенского зла.

Историки по-разному толкуют беседы Павла с католиками. Для одних многообещающие заявления российского монарха – это лишь тактические уловки в дипломатической игре, для других именно в этих конфиденциальных разговорах с глазу на глаз содержится подлинная суть мировоззрения императора. На мой взгляд, Павел находился над схваткой, и в этом смысле был ближе к Богу, чем противоборствующие конфессии. Его экуменизм являлся подлинным и носил не столько политический, сколько мистический характер.

Исторический казус, когда гроссмейстером католического ордена стал православный русский монарх, завершился лишь со смертью Павла. Думается, что известие о кончине русского императора в Ватикане встретили со смешанным чувством искреннего огорчения и естественного облегчения. Римский первосвященник потерял очень надежного, но чрезвычайно беспокойного партнера.

Девятого февраля 1803 года папа дал наконец свое согласие на отставку Гомпеша и на избрание Великим магистром Жана Батиста Томмази.

Де-юре Павел I так и не был признан гроссмейстером ордена.

Рыцарский дух как основа российской внешнеполитической доктрины

В одном старом анекдоте раввина спрашивают: «Зачем евреи делают обрезание?» Тот, крепко подумав, начал свой ответ словами: «Ну, во-первых, это красиво…» Приблизительно так же аргументировал свою внешнюю политику и Павел I: «Ну во-первых, это благородно…» Рыцарский дух, как понимал его император, стал решающим фактором, определявшим всю российскую политику в годы его царствования.

Некоторые трезвые мысли, которые Павел когда-то высказывал, критикуя порочность внешней политики Екатерины, «направленной на расширение границ империи ради пустой славы», и разумные в целом утверждения о необходимости сосредоточиться на внутренних российских делах – все это сразу же после восшествия на престол было либо полностью забыто, либо серьезно трансформировалось.

Прагматизма во внешней политике Павла приблизительно столько же, сколько реализма в легенде о Ланселоте. Зато все его действия во внешнеполитической области выглядели, как правило, исключительно благородно и красиво.

Павел являлся, например, принципиальным противником раздела Польши. Его рыцарский дух оскорбляла торгашеская сделка между Австрией, Пруссией и Россией за счет поляков. Вступив на престол, он не был в состоянии отменить результаты этого позорного договора, поскольку на то требовалось согласие и других участников, но Павел сделал то, что мог. Сначала он лично навестил главного польского пленника, одного из руководителей восстания, уже больного Тадеуша Костюшко и, взяв с храброго пана честное благородное слово, что тот не будет больше воевать с Россией, отпустил его в Америку, подарив на память собственную шпагу и пожаловав изрядной суммой денег. А затем 12 декабря 1796 года подписал указ об освобождении поляков, участвовавших в восстании.

Собственно, с самого начала своего правления Павел во внешней политике отчетливо сформулировал всего две задачи: 1) необходимость борьбы против революционной Франции; 2) возвращение крестоносцев на Мальту. На начальном этапе борьбы враг был лишь один – французы. Республиканские солдаты находились как в Италии, третируя личного друга Павла папу римского, так и на священном для императора острове, который он был обязан защищать в качестве протектора, а затем и гроссмейстера ордена. Таким образом, самое активное участие в антифранцузской коалиции, на что не решалась осторожная Екатерина, являлось для Павла делом закономерным, а главное – дважды благородным.

Из 65 тысяч русских солдат, выделенных на борьбу против французов, одиннадцать тысяч двинулись в Нидерланды, а остальные под командованием Суворова – в Италию. Великого полководца вызвали из его имения следующим посланием:

Римский император требует Вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на то согласиться, а Ваше – спасать их. Поспешите приездом и не отнимайте у славы Вашей время, у меня удовольствие Вас видеть. Пребываю к Вам благожелательный Павел.

Именно перед отъездом в Италию Павел и возложил на старика Суворова Мальтийский крест.

Некоторые исследователи полагают, будто Суворов был отправлен в этот поход чуть ли не против своей воли. Это не так. Во-первых, с волей у Суворова все было в полном порядке. А во-вторых, отправляясь в Италию, полководец соглашался с поставленными перед ним задачами полностью. В одном из писем он высказывается так: «Италия должна быть освобождена от ига безбожников и французов: всякий честный офицер должен жертвовать собою для этой цели».

Не стоит приписывать Суворову лишнее. Он был великим солдатом, любил свое дело и Россию, а потому со всей энергией и присущим ему талантом выполнял любые приказы российской власти. Надо было бить турок – бил турок, надо было охранять арестованного Пугачева – охранял, надо было подавлять польское восстание – подавлял, надо было «освободить Италию от безбожников» – отправился бить французов.

Стоит обратить внимание на следующее. В послании русского государя и письме Суворова есть упоминание об Австрии, Италии, римском императоре, рассуждения о безбожниках и, конечно же, о «славе» (за что Павел в свое время критиковал Екатерину), но нет ни одного указания на национальные интересы России. Хотя на смерть идет 65 тысяч русских солдат и офицеров. Это был как раз один из тех многочисленных в истории случаев, когда русского солдата заставляли улаживать абсолютно чуждые ему европейские склоки. Русские отправлялись в бой без малейшей надежды даже на чью-то благодарность. Впрочем, рыцарская внешняя политика этого и не предполагает.

Рассказывая об Итальянском походе Суворова, прежде всего, по понятным причинам, обращают внимание на блистательные победы русского полководца, сумевшего свести к нулю всю предыдущую кампанию Бонапарта. Старик Суворов так и не встретился на поле брани с самим корсиканцем, который в это время воевал в Египте, но его талантливых учеников разбил убедительно.

Не менее интересно, однако, и то, что происходило за кулисами. В описаниях Итальянского похода Суворова, командовавшего объединенными русско-австрийскими силами, то и дело находишь упоминания о бурных спорах полководца с союзниками. Учитывая, что на должность главнокомандующего, как видно из письма Павла I, Суворов был назначен по настоянию как раз австрийского императора, все эти эмоциональные перепалки выглядят на первый взгляд странно. Часть споров можно объяснить обычными разногласиями между генералами, в меру своего опыта, таланта и амбиций по-разному оценивавших обстановку. Но были и другие, действительно принципиальные конфликты, где просматривается уже большая политика.

Официальная история дореволюционной России рассказывает:

16-го числа [август 1799 года] Суворов получил первое известие о новых планах, по которым русские войска должны были двинуться в Швейцарию, а оттуда наступать на Францию… Венский двор торопил приведением его [плана] в исполнение вопреки серьезным возражениям Суворова, считавшего необходимым сначала довершить покорение Италии и лишь в следующем году приступить к выполнению нового плана. Но австрийское правительство, имея свои виды на Италию и желая остаться единственным в ней хозяином, настояло на немедленном удалении оттуда русских войск и вместе с тем поторопилось вывести армию эрцгерцога Карла из Швейцарии, вследствие чего оставшийся там корпус русских войск Римского-Корсакова поставлен был в опасное положение. Последнее обстоятельство заставило Суворова поспешить движением в Швейцарию.

Подробных комментариев не требуется. «Русского медведя», блистательно сделавшего свое дело в Италии, бесцеремонно теперь выставляли за дверь.

Что же касается истории с корпусом Римского-Корсакова, оставленного союзниками на произвол судьбы перед лицом превосходящих французских сил под командованием Массены, то можно лишь гадать, что в первую очередь двигало австрийцами: некомпетентность, трусость или трезвый расчет – желание побыстрее выманить из Италии Суворова.

Если верно последнее предположение, то затея австрийцам удалась полностью. Знаменитый переход русских через Альпы из Италии в Швейцарию и был отчаянной попыткой спасти товарищей. Подвиг Ганнибала русская армия повторила поневоле. Время не ждало, поэтому Суворов избрал самый короткий путь.

Причем и здесь по вине австрийцев русским пришлось идти по неразведанным тропам. Даже вьючные мулы, обещанные австрийцами, были доставлены с большим опозданием и в недостаточном количестве. В результате груз перевозили на казачьих лошадях, и животные вместе с людьми то и дело срывались в пропасть. Иначе как предательством всю эту альпийскую историю не назовешь.

В одном из своих донесений Павлу Суворов называет места, по которым они пробивались с боями, «царством ужаса». И здесь нет ни доли преувеличения.

Несмотря на нечеловеческие усилия, прийти на помощь товарищам солдаты Суворова не успели: корпус Римского-Корсакова был разбит. Хуже того, сама уже обессиленная тяжелейшим переходом и обескровленная беспрерывными боями армия попала в окружение. Благодаря Багратиону, который находился рядом с Суворовым, мы знаем, что сказал командующий своим солдатам:

Это уже не измена, а явное предательство… разумное, рассчитанное предательство нас, столько крови своей проливших за спасение Австрии. Помощи теперь ждать не от кого, одна надежда на Бога, другая – на величайшую храбрость и высочайшее самоотвержение войск… Мы на краю пропасти! Но мы – русские!

И они прорвались. Знаменитый военный теоретик Клаузевиц назвал это «чудом». Возможно. Вот только чудеса обычно случаются, когда Господу изо всех сил помогает сам человек. А в данном случае у Него были великолепные помощники.

Тем более и дальше история похода полна таких же «чудес». Не раз русские переходили в штыковую атаку против превосходящих сил противника и били французов. В одном из боев чудом избежал гибели обидчик Римского-Корсакова генерал Массена. В руке у русского солдата остался его золотой эполет. После этого поражения на новое наступление против русских Массена уже не решился.

Словарь Брокгауза и Ефрона резюмирует:

Вскоре император Павел, убедившись в невозможности совместных действий с такими союзниками, как австрийцы, приказал Суворову со всеми русскими войсками возвратиться в Россию. За швейцарский поход Суворов был возведен в звание генералиссимуса, и ему приказано воздвигнуть монумент в Петербурге…

Иначе говоря, рыцарские устремления Павла, столкнувшись с бухгалтерской расчетливостью австрийцев, потерпели полный крах.

Индийские планы Наполеона и Павла

Еще раньше гроссмейстера Мальтийского ордена ожидало разочарование в его взаимоотношениях с другим союзником по антифранцузской коалиции – англичанами. Двадцать третьего декабря 1798 года ради освобождения Мальты Павел подписал договор о военной помощи с турецким султаном Селимом III. Адмирал Ушаков, пройдя со своей эскадрой через Босфор и захватив ряд Ионических островов, двинулся к Мальте, но его опередили англичане.

Лондон не захотел выпустить добычу из рук, невзирая на все уговоры стратегического союзника, императора и гроссмейстера. По рыцарским понятиям это являлось оскорблением.

Антифранцузская коалиция разваливалась. В ответ на столь недружественные действия англичан Павел приказал наложить эмбарго на все английские суда и товары в российских портах. Австрийцы и англичане либо так и не поняли характера Павла, либо просто не сочли необходимым принимать его в расчет. Этой грубой ошибкой сразу же воспользовался Наполеон. Первый консул Франции прекрасно просчитал все нюансы характера российского императора, несмотря на то что сам был выкован из совершенного другого материала.

В отличие от Павла, корсиканца бесплодные победы никогда не интересовали. Как точно заметил академик Евгений Тарле:

Разбить противника, чтобы этим самым навязать свою волю, длительно, прочно, «навсегда» подчинить его… – вот зачем, по убеждению Наполеона, нужны войны, штурмы, походы, нашествия.

Тем не менее Наполеон, будучи не только гениальным полководцем, но и талантливым дипломатом, понимал, что с рыцарем, чтобы завоевать его симпатии, нужно обращаться по-рыцарски. Вежливый жест в политике, так же как и в обычной жизни, стоит иногда немного, но окупается сторицей.

В тот момент, когда Франция официально находилась еще в состоянии войны с Россией, Павел получил от Бонапарта послание, перевернувшее весь ход европейской политики. Наполеон предлагал без всяких условий немедленно вернуть на родину всех русских пленных из корпуса Римского-Корсакова. Русский посол Спренгпортен, прибывший по поручению Павла в Париж в декабре 1800 года, выслушал самые теплые слова уважения в адрес российского императора и получил заверение, что все шесть тысяч пленных будут отправлены домой при полном вооружении и в новом обмундировании, сшитом за счет французской казны.

Это был поистине рыцарский жест, и Павел не мог не оценить его по достоинству. Одновременно Наполеон сообщал, что мир между Францией и Россией может быть заключен в 24 часа, было бы желание российского императора.

Сближению Петербурга и Парижа в немалой степени способствовали и очевидные перемены, происходившие во Франции: страна от хаоса и республики шла к жесткому порядку и новой монархии. Первый консул Франции вызывал в связи с этим все большие симпатии у такого последовательного монархиста, как Павел. Вот как передает свою беседу с российским императором датский посланник Розенкранц:

…российская политика вот уже три года остается неизменной и связана с справедливостью там, где его величество полагает ее найти; долгое время он был того мнения, что справедливость находится на стороне противников Франции, правительство которой угрожало всем державам; теперь же в этой стране в скором времени водворится король, если не по имени, то, по крайней мере, по существу, что изменяет положение дела…

Вот положение дела и изменилось. В ответ на слова Наполеона, сказанные русскому послу: «Ваш государь и я – мы призваны изменить лицо земли», Павел 18 декабря 1799 года пишет:

Я не говорю и не хочу говорить ни о правах человека, ни об основных началах, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается.

Возможно, Павел и был искренен, когда писал эти строки, но уже очень скоро тон его заявлений стал полностью совпадать с тоном заявлений Наполеона. Забыв о своем намерении «возвратить миру спокойствие», а уж тем более о планах заниматься исключительно внутренними делами и не искать пустой славы, Павел вместе с новым партнером быстро переходит к самым амбициозным замыслам; оба пытаются изыскать способ, чтобы как можно больнее ударить своего общего противника и обидчика – англичан. Скоро такой проект появляется и своей неожиданностью изумляет историков даже сегодня. Целью совместной операции против англичан избрана Индия!

Совместный план Парижа и Петербурга – нанести удар по владычеству Альбиона в столь отдаленном регионе – часто вызывает ироническую улыбку, настолько нереальным он представляется. В русской истории индийский проект оброс множеством забавных подробностей, которые должны засвидетельствовать некомпетентность, если не безумие Павла I. Как анекдот рассказывается, например, история о том, как Павел, призвав казацкого атамана Платова и лишь мимоходом поинтересовавшись, знает ли тот, где находится Индия, тут же отправил его в авантюрный поход.

Идея и вправду кажется экстравагантной – из тех, что рождается в голове у политиков, привыкших управлять миром, глядя на глобус. Однако за этим предприятием стоял не только фантазер Павел, но и серьезный аналитик Наполеон. Великий корсиканец в своих расчетах, конечно, не раз ошибался, но чаще все-таки оказывался прав.

Если проект и являлся безумным, то не безумнее многих других в истории человечества, которые закончились тем не менее успешно. Можно напомнить о том, как горстка конкистадоров покорила Центральную и Южную Америку.

Стоит отметить, что военные силы в Бенгалии состояли всего из 2 тысяч английских солдат и 30 тысяч сипаев – индийцев, обученных европейским методам ведения войны. К тому же верность сипаев всегда находилась под большим вопросом. И недаром. Через полвека после описываемых событий, в 1857 году, именно сипаи встали во главе восстания против английских колонизаторов. Для сравнения скажем, что у атамана Платова, направленного Павлом в индийский поход всего лишь в качестве авангарда, было 40 донских полков, то есть свыше 20 тысяч человек. Другое дело, сколько казаков реально добралось бы до Индии, учитывая труднейшую дорогу и климат.

Сам Наполеон рассматривал возможность лично отправиться в Индию во главе экспедиционного корпуса, он намеревался пройти через Южную Россию на соединение с русскими войсками. Как считали Павел и Наполеон, если англичане смогли покорить Индию в одиночку, то почему это не под силу вместе русским и французам? Наконец, если бы индийский проект действительно являлся чистой утопией, то не вызвал бы такого беспокойства в Англии, стране, где паника обычно не в моде.

Все это, впрочем, любопытно, но и только. Важнее вопрос: зачем? Найти хоть малейшую выгоду, ради которой России имело бы смысл гнать своих казаков в Индию, нельзя. Наоборот, война с Англией наносила немалый ущерб русской торговле, ослабляла ее и без того не очень здоровую экономику. Если для Наполеона успех индийского проекта означал ослабление могущества Англии, что автоматически делало Францию полновластной хозяйкой Европы, то Павел ввязался в это дело из-за ущемленной рыцарской чести. Главной целью всей российской внешней политики того времени стало освобождение от англичан небольшого острова посреди Средиземного моря. Войска Платова шли в Крестовый поход против Альбиона, но уж очень замысловатым путем. Продолжался поход, правда, недолго, с конца февраля по март 1801 года, когда в пути казаков настиг приказ: возвращаться домой, Павел I скончался.

У Наполеона участие англичан в убийстве российского императора не вызывало ни малейших сомнений. Если исходить из классической формулы «кому это выгодно?», то Наполеон прав. Союз Франции с Россией моментально рухнул, и выиграла от этого Англия. Но имелись и другие заинтересованные лица. Множество лиц. Чуть ли не все российское дворянство. На следующий день после гибели Павла в Петербурге нельзя было достать шампанского – так бурно дворяне праздновали смерть государя, за все свое царствование не казнившего ни одного подданного.

Народ шампанское не пил. По воспоминаниям гвардейского офицера Саблукова, свидетеля событий той трагической ночи, когда солдатам из караула предложили принести присягу новому императору, они поначалу не согласились, потребовав показать им мертвого Павла. Заговорщики, поколебавшись, все же предпочли пропустить в императорскую спальню солдатскую делегацию.

На вопрос, готовы ли они теперь присягнуть Александру I, один из солдат невесело ответил: «Точно так… хотя лучше покойного ему не быть… А впрочем, – добавил он, – все одно: кто ни поп, тот и батька!»

Александр Павлович – либерал, альтруист, консерватор (нужное подчеркнуть)

Александр I совместил в себе многие несовместимые качества, присущие двум его родственникам-антиподам: Екатерине II и Павлу I. Историки по окончании его царствования – а оно продолжалось ровно четверть века, с 1801 по 1825 год, – споря между собой, называли Александра Павловича то «отвлеченным либералом», то «политическим альтруистом», то «религиозным консерватором». При этом все были правы. Личность императора оказалась на удивление многогранной.

Расщепления личности при этом не происходило. Причин тому несколько. Одни из них следует искать в наследственности императора, другие кроются в его воспитании и в эпохе, в которую он жил.

Уже в юности Александр демонстрировал удивительное умение приспосабливаться к любой среде обитания. Утром он бывал у отца в Гатчине, старательно подражая во всем великому князю, а вечером, скинув прусский мундир и припудрив нос, появлялся в Эрмитаже, поражая екатерининский двор своими изысканными манерами и блистательной внешностью.

С другой стороны, в «религиозном консерватизме» Александра, особенно проявившемся на закате жизни, легко увидеть наследие уже не бабки, а отца: мистицизм Павла I. Просто сын пошел здесь не извилистой и сложной тропой экуменизма, а хорошо протоптанной православной дорогой.

Будучи любимым внуком Екатерины, Александр был воспитан разнообразно, но хлопотливо и поверхностно. В основном наследник учился на «моральных сказках», далеких от реальной жизни. Сначала ему читали сказки в буквальном смысле слова (их с удовольствием писала внуку сама Екатерина), а затем – в переносном. Главным воспитателем политической мысли будущего императора стал швейцарский республиканец Лагарп, по ироничному замечанию Ключевского, «ходячая и очень говорливая либеральная книжка».

В результате Александр знал очень много и слишком мало, то есть прекрасно ориентировался в трудах Демосфена, Плутарха, Тацита, английских и французских историков и философов, но слишком долго не имел представления о том, что реально происходит за пределами Гатчины и Эрмитажа. Поэтому, получив императорскую корону, Александр I часто тяготился ею и искренне мечтал избавиться от непомерного груза ответственности.

Прологом царствования Александра I явился последний в истории царской России классический византийский дворцовый переворот, когда далеко не лучшая часть российского дворянства, защищая в основном свои эгоистические интересы, устранила неугодного ей монарха. А эпилогом стало восстание декабристов – принципиально иных по своим взглядам и морали дворян, самых просвещенных людей России. Рискуя своим благополучием и жизнью, они попытались повернуть страну от абсолютизма к республике или как минимум к конституционной монархии, целенаправленно уходя от Византии на Запад.

Как и Екатерина II, Александр I умел и любил нравиться, а потому не отличался прямодушием, мог приспосабливаться к ситуации, притворяться. И тем не менее в главном он был, пожалуй, искренним человеком и искренним политиком, хотя зачастую и идеалистом, чем напоминал Павла. Отец пытался строить свою политику, опираясь на кодекс рыцарской чести, а сын (особенно в последние годы царствования) – на Евангелие.

В юности, защищая дорогие ему идеи «отвлеченного либерализма», Александр на глазах у изумленной светской публики как-то на прогулке в саду подрался с братом Константином, исповедовавшим сугубо консервативные взгляды. Братья катались по траве и работали кулаками искренне и ожесточенно. Не вызывает никакого сомнения и та религиозность, что отличала Александра перед смертью.

Столь же искренен был Александр I и в своем политическом альтруизме. Многих историков, в зависимости от их национальной принадлежности и симпатий, восхищало или, наоборот, отчаянно огорчало хитроумие Талейрана и Меттерниха, не раз переигрывавших русских на дипломатическом поле. При этом, однако, никто из них не принимал в расчет решающего на самом деле фактора – Александр, признанный глава антинаполеоновской коалиции, ее Агамемнон, полагал, что для прочного мира и устройства запутанных европейских дел, Российская империя может и обязана поступиться многим.

Русские не раз в это время уступали, но не от слабости, а от сознания своего превосходства. Слава Талейрана и Меттерниха заметно тускнеет, если учесть, что они, играя в политические игры с Россией, почти всякий раз закатывали мяч в пустые ворота, которые Александр и не думал защищать.

Не всякий – Александр Македонский

Возвращаясь к разговору о «русской угрозе», отмечу, что среди российских императоров искать великих полководцев не стоит. Петр I – великий реформатор, но, если не впадать в извечный патриотический соблазн приукрашивать свою национальную историю, придется признать, что как полководец он выиграл лишь одно по-настоящему крупное сражение – Полтавскую битву.

Другой разговор, что эта битва с политической точки зрения стоила многих сражений и стала историческим рубежом не только для самих русских, но и для всей Европы. Одной великой державой после Полтавы стало в Европе меньше (Швеция), а другой – больше (Россия).

В ходе этой битвы Петр применил ряд новшеств в военной тактике, о чем говорилось, но на этом личный вклад российского царя в военное искусство, пожалуй, и ограничивается. Полтава была не рядовым сражением, а тем, что на века определяет судьбу нации, поэтому Петр, встав во главе войск, играл роль не столько военачальника, сколько политического лидера, честно и мужественно взвалившего на свои плечи всю полноту ответственности. Царь готов был выиграть либо умереть со своим народом. А потому подвиг Петра – это, прежде всего, подвиг нравственный, гражданский, а уж потом, конечно, и воинский: осколки да пули свистели и у его виска.

Среди российских императоров нет своего Карла XII, то есть государя, готового воевать с кем угодно и когда угодно ради азарта, удовольствия и славы. Шведского государя даже трудно назвать «завоевателем», его больше интересовали не сами завоевания, а война как процесс, война ради войны.

Среди российских императоров никогда не было и своего Наполеона, государя, равного корсиканцу по военным талантам, а главное, по безграничному тщеславию и постоянной нацеленности на безудержную экспансию. Если бы Наполеону удалось завоевать, помимо остальной Европы, Англию и Россию, то можно не сомневаться, что он пошел бы войной не только на Индию, Китай или Америку, но и на пустые монгольские степи, холодную Гренландию и самый малый кокосовый островок в Полинезии.

Едва ли не первым российским императором, возмечтавшим о военных лаврах, оказался Александр I. Даже его отец, Павел I, рыцарь-фантазер, хотя и мечтал завоевать огромную Индию, чтобы освободить Мальту, направился туда не сам, а послал в поход атамана Платова. Воевал с французами в Италии и переходил через Альпы также не Павел, а Суворов. При всем сюрреалистичном мировоззрении, присущем Павлу, он все же отдавал себе отчет в том, что полководец Суворов лучше справится со всеми этими задачами, нежели он сам, с его ограниченным опытом гатчинских маневров.

Александр I по молодости лет этого не понимал. Правда, и Суворова к моменту нового обострения международной ситуации в Европе у императора уже не было. Лучший из русских полководцев, высокочтимый и самим Наполеоном, уже лежал в земле. Остальных же русских военачальников, в том числе и столь уважаемого в России Михаила Кутузова, корсиканец ни в грош не ставил. Из всей плеяды тогдашних русских генералов Наполеон на самом деле выделял лишь одного ученика Суворова – Петра Багратиона. Позже, даже проиграв войну 1812 года, Наполеон не изменил своих оценок. Бог ему судья!

В первой общеевропейской антифранцузской коалиции, ставившей своей задачей подавление революции и реставрацию монархии, Россия принимала пассивное участие. Екатерина помогала коалиции морально, политически и деньгами, но не войсками. Союз окончательно распался в 1797 году. Вторая коалиция, в которой Россия поначалу приняла самое активное участие (поход Суворова), развалилась после того, как сначала австрийцы предательски подставили корпус Римского-Корсакова под удар французов, а затем англичане отказались вернуть Павлу I желанную Мальту.

К этому моменту вернулся из Египта и Наполеон, принудивший в 1801 году Австрию подписать мир. Убийство Павла разрушило неожиданно возникший русско-французский союз и заставило Наполеона внести коррективы в свои планы. В конечном счете все это привело к подписанию ряда двусторонних мирных договоренностей и дало Европе небольшую передышку, во время которой все участники недавних баталий смогли оценить сложившуюся ситуацию.

Выводы из ее анализа в различных европейских столицах были сделаны разные. В Петербурге молодые либералы во главе с Александром поначалу решили, что пришло время заняться внутренними делами и что Европа подождет. Не так думали, однако, в Париже, Лондоне, Вене и Берлине, где передышку восприняли лишь как возможность перегруппировать силы, готовясь к новому столкновению. Наполеон в 1804–1805 годах всерьез рассматривал планы высадки своих войск на английской земле и похода на Лондон. В первой половине 1805 года в Булони уже стояла прекрасно экипированная французская армия, ожидавшая только тумана на Ла-Манше, чтобы погрузиться на суда и отправиться к английским берегам.

В Лондоне, в свою очередь, готовились к войне. И дело было не только в возможной десантной операции французов. Англичане, исходя из своих традиционных стратегических торгово-экономических интересов в Европе, считали, что нынешний мир может устраивать лишь Наполеона. Само существование наполеоновской Франции, доминировавшей на континенте, означало огромные финансовые потери для английских промышленников. К тому же в Париже как альтернативный вариант десантной операции рассматривали возможность организации континентальной блокады, ущерб от которой для английской экономики мог быть колоссальным. Выход из положения, найденный Лондоном, заключался в том, чтобы за английские деньги заставить воевать с Наполеоном австрийцев и русских. Было очевидно, что если удастся добиться создания новой антифранцузской коалиции, ни о каком прыжке через Ла-Манш корсиканец не сможет уже и думать.

Что касается австрийцев, то их склонить к коалиции большого труда не представляло. Война казалась Вене единственным шансом избежать печальной участи стать второстепенной державой. Наполеон уже резко сузил зону влияния Австрии, вернув себе Италию, где без русских войск австрийцы не смогли оказать противнику серьезного сопротивления, и фактически присоединив к Франции мелкие разрозненные немецкие государства. Их марионеточные монархи больше времени теперь проводили уже не в Вене, а в Париже.

Не меньшее беспокойство действия Наполеона вызывали и у Пруссии, но до времени она предпочитала лавировать между двумя политическими полюсами, боясь прогадать.

Труднее дело обстояло с русскими, занятыми своими либеральными реформами. В это время Александр с несколькими друзьями, в глубочайшей тайне и без особого, правда, успеха, продумывали важнейший вопрос: как дать стране конституцию? В их интересах было спокойно торговать и дружить как с Англией, так и с Францией. Никаких серьезных причин для вступления России в антифранцузскую коалицию не существовало.

Лондону помог сам Наполеон. Если Павла он в свое время из антифранцузской коалиции вытащил, то Александра в нее втянул. Речь идет о знаменитом расстреле герцога Энгиенского, ставшего невинной жертвой Наполеона. Корсиканец мстил за покушение на него самого, организованное англичанами и роялистами – сторонниками Бурбонов. Единственная вина герцога заключалась в том, что и он принадлежал к этому роду.

Говорят, что косвенным виновником случившегося стал Талейран, сказавший Наполеону взрывоопасные слова: «Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная».

Герцог Энгиенский, на свою беду, оказался ближе всех к французской границе – он мирно проживал на нейтральной земле Бадена. По приказу Наполеона в ночь с 14 на 15 марта 1804 года французский отряд проник на чужую территорию, захватил герцога, вывез его во Францию, где после короткого разбирательства в военном суде Бурбона расстреляли. История вызвала в Европе законное возмущение. Именно по этому поводу Талейран произнес фразу, ставшую потом крылатой: «Это хуже чем преступление. Это ошибка».

Резче всех по этому скандальному поводу выступил Александр I. Как очень точно заметил академик Тарле, храбрость выступлений европейских государей «неминуемо должна была оказаться прямо пропорциональной расстоянию, отделявшему границы их государств от Наполеона». Великий герцог Баденский, на чьей территории арестовали невинную жертву, был настолько любезен, что даже поинтересовался у Наполеона, не причинили ли местные власти каких-либо неудобств французам при проведении ареста. Зато Александр протестовал особой нотой, упирая на грубое нарушение международного права.

В ответ российский император получил от Наполеона такую пощечину, после которой у России сразу же нашлась масса аргументов в пользу того, что в ее национальных интересах положить на алтарь очередной европейской войны тысячи жизней русских солдат. Процитируем Евгения Тарле, одного из лучших знатоков этой непростой эпохи:

Наполеон приказал своему министру иностранных дел дать тот знаменитый ответ, который никогда не был забыт и не был прощен Александром, потому что более жестоко его никто никогда не оскорбил за всю его жизнь. Смысл ответа заключался в следующем: герцог Энгиенский был арестован за участие в заговоре на жизнь Наполеона; если бы, например, император Александр узнал, что убийцы его покойного отца императора Павла находятся хоть и на чужой территории, но что (физически) возможно их арестовать и если бы Александр в самом деле арестовал их, то он, Наполеон, не стал бы протестовать против этого нарушения чужой территории Александром. Более ясно назвать публично и официально Александра Павловича отцеубийцей было невозможно. Вся Европа знала, что Павла заговорщики задушили после сговора с Александром и что юный царь не посмел после своего воцарения и пальцем тронуть их… хотя они преспокойно сидели не на «чужой территории», а в Петербурге и бывали в Зимнем дворце.

Лучше Тарле не скажешь. Хотя утверждение академика о том, что Павел был убит заговорщиками «после сговора с Александром», нуждается все-таки в пояснении. Если иметь в виду «сговор» с целью переворота, то этот факт никогда не подвергался сомнению. Что же касается убийства отца, то здесь историк вступает в область психологических догадок. Тому, что сын дал согласие на убийство отца, нет ни одного серьезного подтверждения. С другой стороны, зная русскую историю и бескомпромиссный характер Павла I, наследник престола не мог, конечно, не догадываться, что переворот вряд ли завершится добровольным уходом отца на «пенсию» и тот согласится до конца своих дней безмятежно выращивать капусту в Михайловском дворце.

Оскорбление, нанесенное Александру, привело Россию в третью антифранцузскую коалицию, а самого императора заставило потерять хладнокровие. Может быть, именно это чувство оскорбленного достоинства и стало причиной того, что Александр захотел попробовать себя в роли не только политика, но и полководца. Время и обстоятельства для этого и без того неразумного шага были крайне неподходящими. Помимо очевидной неравнозначности военных способностей Наполеона и Александра, следует учесть, что русские снова оказались в зависимости от тех же самых ненадежных союзников, что не раз подводили их в прошлом.

Как известно, несчастья начали преследовать союзников с самого начала, хотя готовились к войне они тщательно. Сначала Наполеон разгромил хорошо подготовленную австрийскую армию под командованием Мака, которую планировалось усилить еще и русскими войсками под командованием Кутузова. Корсиканец сумел опередить и Мака, и Кутузова. Никто из союзников не ожидал, что Наполеон в одночасье двинет вперед все свои силы, находившиеся в Булони и предназначенные для действий против Англии. Плененного Мака за ненадобностью отпустили на все четыре стороны, а сдавшуюся австрийскую армию отправили на подсобные работы во Францию.

Русские стали теперь главной надеждой всех участников коалиции. Оставалась, правда, еще колеблющаяся Пруссия. Переговоры, которые вел в Берлине Александр I с Фридрихом Вильгельмом III как раз в тот момент, когда решалась судьба австрийской армии, оказались непростыми, но в конце концов пруссаков удалось все же уговорить примкнуть к коалиции. Способствовало этому несколько обстоятельств. Король был раздражен тем, что французские войска без его разрешения прошли через южную Пруссию в Австрию, а с другой стороны, он не мог предвидеть (впрочем, как и сам Александр) катастрофического поражения Мака.

К тому же оба переговорщика прониклись друг к другу личной симпатией. Эта симпатия оказалась столь горячей, что император и король договорились не просто до союзнических отношений, а до вечной дружбы. В чем и поклялись друг другу на могиле Фридриха Великого. Редкий современный историк, описывая эту сентиментальную сцену, удерживается от сарказма, настолько подобные клятвы не в духе нынешнего времени. К тому же и место для своей клятвы закадычные друзья избрали уж очень неудачно. Все-таки отношения русских и Фридриха Великого складывались скорее скверно, чем хорошо: сначала король изрядно колотил русских, а затем русские взяли Берлин и чуть не довели Фридриха до самоубийства.

Но в те времена эта трогательная клятва, рассказ о которой опубликовали все европейские газеты, вызвала слезы умиления в Англии и Австрии. Всем казалось, что объединенные силы русских и пруссаков должны сокрушить Наполеона. Воодушевленный одержанной дипломатической победой Александр I тут же отправился к войскам, чтобы увенчать себя еще и военными лаврами. Чем это закончилось, хорошо известно – знаменитым Аустерлицем, где союзники получили от Наполеона жесточайшую трепку.

При штабе союзников находилась масса русских и австрийских генералов и два императора – Александр I и Франц II. Мнений и суждений о том, как лучше действовать, хватало с избытком, а вот кто имеет право принимать окончательное решение, не знал, кажется, никто. Присутствие двух императоров, каждый из которых светился юношеским, школярским оптимизмом (мол, кривая обязательно вывезет), никак не способствовало здравому взгляду на ситуацию. Единственным из всех военачальников, кто тогда не потерял способности трезво рассуждать, оказался Михаил Кутузов.

Зная все недостатки расположения союзной армии и все преимущества Наполеона, он в самой корректной форме, чтобы не обидеть двух полководцев-дебютантов, высказался за отступление, за необходимость оттянуть столкновение, рассчитывая на то, что к будущему генеральному сражению армия союзников сумеет найти лучшую позицию и усилится за счет Пруссии. Кутузов предупреждал, что, если вовремя не отступить, союзников, возможно, ждут крупные неприятности. Александр, выслушав Кутузова, ему не поверил. Искушение славой и страстное желание наказать оскорбителя – Наполеона – оказались выше его сил. Кутузов, видя этот юношеский пыл, настаивать на своей правоте не стал.

Именно с Аустерлицкого сражения император и невзлюбил Кутузова. И позже, в 1812 году, поставил его во главе русских войск не по своей воле, а лишь подчиняясь необходимости и общественному мнению. Любопытно, однако, что мотивом этой очевидной неприязни являлась не ревность бездарности по отношению к таланту, как это может показаться кому-то. Наоборот, Александр, признавая большой талант Кутузова, упрекал его в том, что он, как опытный полководец, был обязан найти весомые аргументы и уговорить своего молодого и не сведущего в военных делах императора не совершать столь грубой ошибки.

Русская официальная история об этом предпочитает не рассуждать, но упреки Александра следует признать справедливыми. В отличие от ершистого, язвительного и несговорчивого Суворова, Михаил Кутузов был опытным царедворцем. Причем царедворцем, не лишенным византийских манер, сибаритом, ценившим свой уют и покой и совсем не расположенным лишний раз спорить с государем.

Как говорил о себе Суворов: «Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом и Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду». Кутузов был придворным. Таким образом, исторические слова «Впрочем, если прикажете…» (ответ на приказ императора – наступать) у Кутузова вырвались не случайно. Суворов так бы не сказал и не отдал бы приказа, который вел к очевидной катастрофе.

Трагедия разыгралась 20 ноября (2 декабря) 1805 года в 120 километрах от Вены, западнее деревни Аустерлиц. Разгром русско-австрийских сил был полным. Оба императора, Франц и Александр, в панике бежали с поля битвы. По свидетельству очевидцев, молодой русский государь дрожал как в лихорадке и плакал, потеряв самообладание. Горькие императорские слезы присутствуют во всех описаниях аустерлицкого позора. Что делать, не каждый Александр обязательно Македонский.

Сам Александр Павлович, нужно отдать ему должное, необходимые выводы из поражения извлек, поняв, что далеко не всегда присутствие императора в действующей армии усиливает ее боевой потенциал. Как император и политик, он, естественно, и дальше вмешивался в военно-стратегические вопросы, но уже редко пытался сам строить колонны в боевой порядок. В войне 1812 года всю полноту военной власти он отдал в руки опытного Кутузова.

В роли неформального главнокомандующего царь снова испытал себя лишь в 1814 году на европейском театре военных действий, уже после смерти Кутузова, и на этот раз справился со своей задачей неплохо. Слабость, проявленную им под Аустерлицем, Александр I также искупил с лихвой, позже он не раз мужественно держался под яростным обстрелом противника, подавая пример другим.

Следующим российским императором, кто рискнул возложить на себя бремя главнокомандующего, оказался Николай II. И именно этот шаг стал его последней, роковой ошибкой, во многом спровоцировавшей революцию 1917 года.

«Корсиканское чудовище» у беззащитного глобуса. Как резать мир: вдоль или поперек?

Третья коалиция закончила свое существование. Император Франц отправился мириться к Наполеону. Тот принял его корректно, но потребовал, чтобы остатки русских войск немедленно покинули Австрию. Наполеон вошел в Вену, а Австрийскую империю еще раз значительно урезал.

Прусскому дипломату Гаугвицу, направлявшемуся к Наполеону от своего короля с резким ультиматумом, пришлось по приезде импровизировать и горячо поздравлять французского императора с блестящей победой. Выслушав прусского посланника, Наполеон не без ехидства заметил: «Фортуна переменила адрес на ваших поздравлениях!» Чуть позже Пруссия, полагаясь лишь на собственные силы, попыталась в одиночку бросить вызов Наполеону. Попытка закончилась плачевно. Молниеносно разгромив 180-тысячную прусскую армию, Наполеон подчинил себе всю Германию.

Глава английского правительства и вдохновитель третьей коалиции Уильям Питт, не пережив катастрофических новостей об итогах Аустерлицкого сражения, скончался. Если бы он не скончался тогда, то наверняка умер бы от удара 21 ноября 1806 года, когда Наполеон, добив остатки прусской армии, подписал в Берлине декрет о континентальной блокаде Великобритании.

Русский царь, уединившись в Петербурге, переживал трагедию. Царь по-своему наказал и себя самого, и Кутузова. Когда Георгиевская кавалерская дума предложила императору (в награду за участие в боевых действиях) высшую степень самого почетного в России ордена, царь согласился принять лишь «знак четвертого класса». Кутузова наградили орденом Святого Владимира I степени, но тут же отправили с глаз долой в Киев военным губернатором. Многим другим генералам, участвовавшим в сражении под Аустерлицем, досталось больнее. Умные догадались сами подать в отставку, других уволили. Двух генералов после возвращения из плена судили и разжаловали в рядовые.

Пережитый позор наложил отпечаток на характер Александра. Один из очевидцев писал:

Аустерлицкая баталия сделала великое влияние над характером Александра, и [ее] можно назвать эпохою его правления. До того он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, коварен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто говорил ему правду; к одному Аракчееву имел полную доверенность…

С консерватором Аракчеевым, с которым Александр сошелся еще во времена пребывания Павла в Гатчине, молодому императору в эти дни было действительно проще. Это так. Аустерлиц и последовавшие вслед за ним события стали причиной того, что Александр начал постепенно расходиться даже с самыми близкими своими друзьями-либералами. Подал в отставку Адам Чарторыйский. Поляк в специальной записке императору не побоялся высказать все, что думал о его попытке стать великим полководцем:

Ваше присутствие во время сражения не принесло никакой пользы даже в той именно части, где Вы находились, войска были тотчас же совершенно разбиты, и Вы сами, Ваше величество, должны были поспешно бежать с поля боя… Надо отдать справедливость генералам, что еще заранее, до катастрофы, чувствуя, насколько Ваше присутствие, Государь, затрудняет и осложняет их действия, непрестанно упрашивали Ваше величество… удалиться из армии. Если Ваше величество будет продолжать не обращать внимания ни на какие делаемые вам представления, то впоследствии Вы будете упрекать себя, что повиновались побуждениям чисто личного свойства, не сообразуясь с тем, что ясно требовалось для блага России и всей Европы.

В отличие от дерзкого Чарторыйского, Аракчеев, слепо выполнявший и одобрявший любую государеву волю, никогда бы не осмелился на такую критику Александра I.

После Аустерлица и разгрома Пруссии Европа на какое-то время стала напоминать ателье, где главным законодателем политических мод и одновременно «закройщиком» выступал Наполеон. Наполеоновские «ножницы» и «игла» сновали повсюду, карта Европы кроилась и перекраивалась заново. Священная Римская империя германской нации, как гордо именовала себя Австрия, перестала существовать. Франц II, отказавшись от пустого теперь титула германского императора, стал просто императором австрийским.

Сам Наполеон шутя раздавал в качестве подарков должности королей своим родственникам и маршалам. Ганновер, из-за которого в Европе шли постоянные склоки, был выставлен на торги, Париж предлагал его в обмен на политическую лояльность одновременно и пруссакам, и англичанам.

Постепенно наполеоновские «ножницы» начали перемещаться и к российской границе, к Польше. Русские много раз воевали в Европе за австрийцев, англичан и пруссаков. Но только теперь у них появились личные мотивы, чтобы драться с Наполеоном.

Не исключено, что именно поэтому здесь, на ближайших подступах к России, у наполеоновских войск и обозначились первые настоящие трудности в столкновениях с русскими войсками. Отличился Леонтий Беннигсен. В конце декабря 1806 года его корпус сумел в битве при Пултуске потеснить корпус маршала Ланна. Французы с удивлением констатировали, что русские дерутся с молчаливым ожесточением и падают на землю без единого стона. «Казалось, мы деремся с призраками», – с удивлением отмечал один из французских генералов.

Но это стало только прологом. В феврале 1807 года в битве при Прейсиш-Эйлау русские во главе с Беннигсеном выстояли уже против самого Наполеона. Более того, был момент, когда в ходе сражения лишь мужество Мюрата и его подчиненных спасли французского императора от смерти или плена: наша конница едва не захватила его. Русские сначала наступали, а затем вернулись на свои же позиции. После кровопролитного сражения, проходившего к тому же в метель, на поле боя остались лежать тысячи убитых. Только к ночи русские, сохраняя полный порядок, отошли. По данным «Всемирной истории войн» Эрнеста и Тревора Дюпюи, потери составили с нашей стороны – 23 тысячи убитых и раненых, а с французской – 22 тысячи. Это первое большое сражение, которое Наполеон не смог выиграть.

«Что за бойня и без всякой пользы» – так прокомментировал исход баталии маршал Ней. Потрясен был даже привыкший ко всему Наполеон, заметивший, глядя на поле боя: «Это не сражение, а резня». В феврале в своих письмах к императрице Жозефине он неоднократно возвращается к той же теме: «У меня погибло много людей… Вся здешняя окрестность покрыта мертвыми и ранеными… Душа страждет при виде стольких жертв…»

Точно такие же настроения царили и среди тех, кто оценивал ход военных действий со стороны. Талейран в присущей ему манере язвительно пошутил: «Это немного выигранное сражение». Один из ближайших сподвижников Наполеона Коленкур сетовал:

«В течение четырех месяцев мы не могли добиться никакого результата с русскими, и Господь знает, когда мы их настигнем!»

Такие признанные авторитеты в военной науке и истории, как Альфред Шлиффен и Генрих Жомини, также особо выделяют именно эту баталию. Шлиффен подчеркивает:

День сражения при Прейсиш-Эйлау означает поворот в полководческой жизни Наполеона. Ряд успешных сражений на уничтожение, какими были Маренго, Ульм, Аустерлиц, Йена, более не повторялся. Еще раньше не удалась Пултуская операция, построенная по тому же плану, как и Йенская… Прейсиш-Эйлауская операция оказалась неудавшимся ударом.

О том же говорит и Жомини:

Русский главнокомандующий Беннигсен избавил Наполеона от неприятности уступить поле сражения: он отошел к Кенигсбергу. Наполеон отказался от преследования. Его армия, ослабленная сражением, не могла продолжать военные действия. Простояв под Прейсиш-Эйлау более недели, французы также отошли.

Русский военный исследователь Александр Михайловский-Данилевский заметил, что армия Наполеона после сражения была похожа на «исстрелянный линейный корабль с подбитыми снастями, колыхалась, неспособная не только к нападению, но даже к движению и бою».

К сожалению (для русских), Беннигсен был лишь способным генералом, а Наполеон гениальным полководцем, поэтому уже 2 (14) июня под Фридландом, используя неудачные действия русского военачальника, император нанес ему сокрушительное поражение. «Не каждый день поймаешь неприятеля на такой ошибке», – комментировал случившееся Наполеон, вспоминая, как Беннигсен умудрился сконцентрировать все русское войско в узкой лощине при переходе через реку Алле.

После Фридланда переговоры с французами стали неизбежными. Александр I, живший воспоминаниями об удачной битве при Прейсиш-Эйлау, все еще рвался в бой. Урезонить императора не удалось даже его брату Константину Павловичу, заметившему:

Государь, если Вы не хотите мира, тогда дайте лучше каждому русскому солдату заряженный пистолет и прикажите им всем застрелиться. Вы получите тот же результат, какой вам даст новая (и последняя) битва, которая откроет неминуемо ворота в Вашу империю французским войскам.

В необходимости переговоров с Наполеоном Александра убедила лишь обстановка, которую он застал при штабе русской армии. Эту обстановку блестяще передал Денис Давыдов, поэт и знаменитый партизан будущей войны 1812 года:

Я прискакал в главную квартиру. Толпы разного рода людей составляли ее. Тут были англичане, шведы, пруссаки, французы-роялисты, русские военные и гражданские чиновники, разночинцы, чуждые службы и военной и гражданской, тунеядцы, интриганы – словом, это был рынок политических и военных спекуляторов, обанкрутившихся в своих надеждах, планах и замыслах… Все было в тревоге, как за полчаса до светопреставления.

Получив от Александра предложение о мире, Наполеон тут же согласился и, разложив перед посланником русского монарха географическую карту, разъяснил условия предстоящего соглашения. «Вот граница обеих империй, – сказал Наполеон, указав на течение Вислы, – по одну сторону должен царствовать ваш государь, а по другую сторону – я».

Выполняя распоряжение Александра, русский дипломат попытался замолвить слово за прусского короля, но Наполеон лишь отмахнулся от прусской темы, как от назойливой мухи. Позже, в ходе личных встреч между Наполеоном и Александром, российский император сумел-таки выторговать сохранение Пруссии как государства, но вышло довольно куцее образование. На землях, отобранных у Фридриха Вильгельма, французский император создал сразу два королевства, одно из которых он отдал саксонскому курфюрсту, а другое – своему брату Жерому.

При этом Наполеон был искренне убежден, что пруссаки должны радоваться, что так легко отделались. «Подлая нация, подлая армия, держава, которая всех обманывала и которая не заслуживает существования» – так убеждал Наполеон Александра. «Ваш король, – заявил французский император прусскому министру Гольцу, – всем обязан рыцарской привязанности к нему императора Александра: без него династия короля лишилась бы престола».

С момента появления на европейской политической сцене императора Наполеона и вплоть до его поражения в 1812 году в России европейский миропорядок покоился на политическом цинизме. Позиция Александра I по Пруссии – редчайшее исключение из правил. Тон всему задавал, конечно, сам Наполеон, но в принципе с этикой и моралью оказались не в ладах буквально все основные политические игроки того периода. Честное слово австрийцев или пруссаков стоило в политике в те времена немного. Фридрих Вильгельм, поклявшийся в вечной дружбе Александру I на могиле своего знаменитого предка, предал союзника сразу же, подписав тайное соглашение с Францией. Клятвенные уверения были даны в середине мая, а уже 1 июня Пруссия вступила в тайный сговор с Парижем. И таких примеров в ту пору можно найти немало.

Даже Англия, которая, казалось бы, могла позволить себе, отгородившись от Наполеона Ла-Маншем, сохранять хотя бы видимость добропорядочности, вела себя в этот смутный период как вульгарный грабитель с большой дороги. В 1807 году, чтобы не допустить присоединения Дании к континентальной блокаде, английская эскадра без всякого объявления войны атаковала Копенгаген, обрушив на беззащитный город огненный град ядер. После этого англичане ворвались в датскую столицу, захватили военные и торговые корабли, выгребли содержимое из всех городских складов и погребов, а затем, как и положено пиратам, удалились восвояси с награбленным добром.

Прошлые нарушения международного права на этом фоне казались уже невинной шалостью. К тому же вся эта пиратская акция, как и случай с герцогом Энгиенским, являлась не только преступлением, но и грубой политической ошибкой. На этот раз просчет своих противников в полной мере использовал уже Наполеон, тут же напомнивший российскому императору о традиционных семейных связях Романовых с датским двором. В результате Александр I, несмотря на негативные последствия этого шага для русской торговли, разорвал отношения с Великобританией и объявил ей войну.

Чистым не остался никто. В том числе и Россия. Александр I, сочтя, что сделал для своего друга Фридриха Вильгельма все возможное, начал рассуждать вполне в духе своих бывших союзников: «Конечно, Пруссии придется круто, но бывают обстоятельства, среди которых надо думать преимущественно о самосохранении».

Политический торг между Парижем и Петербургом, начавшийся еще в Тильзите во время знаменитой встречи двух императоров на плоту посреди Немана 25 июня (7 июля) 1807 года, шел как по мелочам, так и по-крупному. В основе торга лежал главный, но неопубликованный пункт Тильзитского договора: Россия и Франция обязались помогать друг другу в любой наступательной и оборонительной войне. Россия, кроме всего прочего, взяла на себя обязательство способствовать тому, чтобы континентальная блокада, направленная против Англии, соблюдалась повсеместно. Наполеон стремился законопатить на европейской границе каждую щель, чтобы изолировать Лондон, а без помощи русских сделать это было просто невозможно.

Наполеон вторгся в Испанию, но дал понять, что не будет возражать, если русские войска вступят в Финляндию, что и было сделано в 1808 году. Формальным поводом для нового столкновения на севере стало нежелание шведского короля Густава IV присоединиться к вооруженному нейтралитету против Великобритании. Если же иметь в виду не формальную, а истинную суть проблемы, то она оставалась все той же, что и прежде. В Швеции никак не могли отказаться от мечты повернуть историю вспять и хотя бы частично пересмотреть итоги Северной войны, а в России считали целесообразным при любой возможности напоминать шведам, что их мечты абсолютно беспочвенны.

И это новое столкновение с русскими не принесло шведам ничего хорошего. Россия приобрела Финляндию до реки Торнео с Аландскими островами, а Густава на престоле сменил новый король Карл XIII. К самим финнам Александр отнесся благосклонно. Лично прибыв в Финляндию, император, открывая местный сейм, объявил, что «сохранил веру, коренные законы, права и преимущества, коими пользовалось дотоле каждое сословие в особенности и все жители Финляндии вообще по их конституциям».

Не возражал Наполеон и против того, чтобы Россия несколько подкорректировала свои южные границы. Война на юге с турками пошла поначалу не столь удачно, как на севере, но и здесь Россия все же добавила к своим владениям Бессарабию и заставила Турцию предоставить Сербии внутреннюю автономию.

Бойтесь данайцев…

С точки зрения Парижа все это означало лишь разминку перед главным делом. В феврале 1808 года Наполеон представил на рассмотрение Александра I следующий проект:

Армия в 50 тысяч человек, наполовину русская, наполовину французская, частью, может быть, даже австрийская, направившись через Константинополь в Азию, еще не дойдя до Евфрата, заставит дрожать Англию и поставит ее на колени перед континентом. Я могу начать действовать в Далмации. Ваше величество – на Дунае. Спустя месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется в Индии, и Англия подчинится. Я согласен на всякий предварительный уговор, необходимый для достижения этой великой цели. Но взаимные интересы обоих наших государств должны быть тщательно согласованы и уравновешены. Все может быть подписано и решено до 15 марта. К 1 мая наши войска могут быть в Азии, и войска Вашего величества – в Стокгольме; тогда англичане, находясь под угрозой в Индии и изгнанные из Леванта, будут подавлены тяжестью событий, которыми будет насыщена атмосфера. Ваше величество и я предпочли бы наслаждаться миром и проводить жизнь среди наших обширных империй, оживляя их и водворяя в них благоденствие посредством развития искусств и благодетельного управления, но враги всего света не позволяют нам этого. Мы должны увеличивать наши владения вопреки нашей воле.

Это было уже нечто иное, чем ограниченные боевые действия на севере со шведами или на юге с турками. В письме Наполеона речь шла о переделе мира. Можно догадаться, какую противоречивую бурю вызвало это письмо в душе у российского императора: он все-таки был внуком Екатерины, мечтавшей о Константинополе, и сыном Павла – «покорителя Индии». Наверняка соблазн был велик, но существовали и сдерживающие факторы.

Александр I не мог не подписать Тильзитского договора, но не мог и не понимать, как на мир с Наполеоном отреагируют его собственные подданные.

Многочисленные свидетели в подробностях описывают те взаимные любезности и комплименты, которыми обменивались в Тильзите французская и русская делегации, но неравные позиции договаривающихся сторон добавляли желчь даже в самую сладкую протокольную речь. Тильзитский договор писался под диктовку Франции, что было естественно после трагического поражения русских войск под Фридландом. Наполеона Тильзит возвел на вершину славы, зато Александра поставил в труднейшее положение.

Ослабленная армия, жаждавшая тем не менее реванша, и политические салоны в Петербурге, заполненные местными патриотами и французскими роялистами, громко роптали. Русское купечество, издавна торговавшее с англичанами, раздражала континентальная блокада. Простой народ, уверовавший благодаря официальной пропаганде в то, что Наполеон – антихрист, решивший уничтожить православие (об этом говорили попы в каждой церкви), получив известие о неожиданной дружбе своего монарха с «дьявольским отродьем», пребывал в горьком недоумении. В Петербурге открыто и зло шутили: русских дипломатов, что подготовили Тильзитский договор, нужно ввести в столицу на ослах. Шведский посланник докладывал в Стокгольм: «…Неудовольствие против императора все возрастает, и на этот счет говорят такие вещи, что страшно слушать».

Нетрудно догадаться, на что намекал швед: все чаще в Петербурге вспоминали 11 марта 1801 года – убийство Павла I.

В пустой казне гулял ветер, армия нуждалась в новых рекрутах и пушках, подданные роптали, а новая война с «парижским другом» представлялась неизбежной: каждый мирный договор, что пишется под диктовку лишь одной из сторон, недолговечен. Самое время было думать не о планах передела мира, а о наведении порядка в своем собственном «маленьком хозяйстве», как часто говаривала еще бабушка императора.

Не нравился Александру и предлагаемый Наполеоном миропорядок, построенный на силе и цинизме. Слова корсиканца – «Мы должны увеличивать наши владения вопреки нашей воле» – не убеждали. Это был путь в никуда, путь бесконечного экспансионизма. Если политических лидеров других стран не устраивала лишь новая, перекроенная Наполеоном европейская карта, то российского императора все меньше устраивал царивший в Европе беспредел, который не обязательно должен был закончиться с уходом Бонапарта.

Самым последовательным противником Наполеона был Лондон, но мысль о новом европейском порядке родилась в Петербурге. В отличие от англичан, Александр думал не только о том, как сформировать очередную антифранцузскую коалицию, но и о том, по каким правилам должна жить послевоенная Европа.

Агамемноном Александра прозвали позже, но можно предположить, что ощущать себя общеевропейским лидером он начал уже между Тильзитом (1807) и Эрфуртом (1808), где два императора встретились снова. Уже на этой второй встрече Александр демонстрировал куда больше хладнокровия и несговорчивости, чем в Тильзите. На людях оба императора по-прежнему были взаимно любезны, обменивались дружескими объятиями, подарками и поцелуями. Театр двух великих актеров был рассчитан на вполне определенного зрителя. Как с юмором заметил Евгений Тарле, «…для Наполеона эти поцелуи утратили бы всю свою сладость, если бы о них не узнали австрийцы, а для Александра – если бы о них не узнали турки».

За ширмой, где шли тайные переговоры, атмосфера была совершенно иная. И страсти здесь бушевали уже нешуточные. В обмен на обязательство России выступить вместе с французами, если это потребуется, против Австрии, Наполеон предлагал русским Галицию. Позже многие славянофилы будут упрекать царя за то, что он не воспользовался этим уникальным шансом. По их мнению, он оказался плохим внуком своей великой бабки: Александр мог получить Галицию так же легко, как Екатерина получила древние русские земли в результате раздела Польши. Александр I предложение Наполеона отклонил.

Причин тому было несколько: и этических, и экономических, и политических. Если говорить об этике, то раздел Польши Александр (вслед за отцом и вопреки аргументам Екатерины) всегда считал не успехом, а позором русской дипломатии. Если говорить об экономике, то разрыв с Англией и континентальная блокада наносили все более ощутимый ущерб России, а потому пора было думать не о французских интересах, а о своих собственных. К этому же подталкивали настроения в русской армии и позиция сильной англофильской партии в Петербурге, мнение которой, учитывая историю с убийством императора Павла I, не стоило игнорировать.

Из всего этого вытекала принципиально новая внешнеполитическая задача: постепенно и очень осторожно начать дрейфовать от Парижа к Лондону. Наполеон все еще по инерции говорил о русско-французской коалиции, а Александр уже задумывался о своей главенствующей роли в новой коалиции, направленной против Наполеона.

Французский император не раз признавал дипломатические таланты русского монарха и, видимо, не без некоторых оснований называл его «настоящим византийцем». Известно, каким хладнокровием отличался Наполеон, поэтому, как правило, неистовая ярость, в которую он иногда публично впадал, на самом деле являлась лишь хорошей инсценировкой, рассчитанной на слабонервных зрителей. «Византиец» Александр I был одним из тех редких людей, кто мог вывести корсиканца из себя на самом деле. Однажды на переговорах в Эрфурте, когда Наполеон, взбешенный неуступчивостью русского императора, бросил в сердцах на пол свою шляпу и стал ее топтать, Александр, ничуть не потеряв самообладания, жестко заметил: «Вы резки, а я упрям. Гневом вы от меня ничего не добьетесь. Будем разговаривать, будем рассуждать, а иначе я уеду». Так с Наполеоном мог говорить только уверенный в своих силах политик.

О многом свидетельствует и тот факт, что уже в Эрфурте в тайные переговоры с Александром вступил тонко чувствовавший перемены в политическом климате Талейран. В личных беседах с царем он доказывал: если в России нецивилизованный народ, но цивилизованный царь, а во Франции цивилизованный народ, но нецивилизованный император, то логично, если русский царь будет искать общий язык не с Наполеоном, а с французами. Именно России предстоит спасти Европу и саму Францию от Бонапарта, доказывал Талейран. Иначе говоря, он предлагал Александру I эскиз политического моста из настоящего в будущее.

И эти разговоры не прошли для российского императора впустую. Крайне разочаровав Наполеона, вместо того чтобы стать по сути его оруженосцем и слепо следовать за корсиканцем по тропе войны, Александр I проявил характер, отклонил предложение французского императора и предпочел вернуться к внутренним российским делам, своей реформаторской деятельности.

Тем более, как показалось российскому императору, он нашел наконец человека, способного его собственный отвлеченный либерализм сделать конкретным.

«Французский агент» Михаил Сперанский

Для российского лидера, решившегося на преобразования в столь огромной стране, найти достаточное количество толковых помощников всегда оказывалось одной из сложнейших проблем. Даже Петру Великому, обладавшему особым даром отыскивать таланты и оставившему после себя целый выводок своих последователей – «птенцов гнезда Петрова», – и тому постоянно не хватало людей умных, энергичных и образованных, не говоря уже порядочных. То, что ему до конца дней пришлось как на главного своего помощника опираться на безграмотного Меншикова, известного своим казнокрадством, говорит о многом.

Катастрофической нехваткой собственных кадров большей частью объясняется постоянное и широкое присутствие иностранцев в России практически при всех режимах. Так было и в «бироновские» времена Анны Иоанновны, но так было и в «национально-патриотические» времена Елизаветы Петровны. Екатерина II в самом ближнем своем окружении действительно предпочитала держать коренных русских, но уже в соседнем от императорского будуара коридоре легко обнаруживался наемный иностранец.

Несмотря на появление ряда крупных учебных заведений и на то, что собственные национальные кадры во многих отраслях уже твердо занимали доминирующие позиции, коренным образом ситуация не изменилась и к XIX веку. Россия по-прежнему испытывала хронический голод на таланты. Все еще не хватало школ и университетов, их выпускники просто растворялись на огромных русских просторах. Здесь потерялись бы, наверное, лучшие специалисты из нескольких европейских стран, вместе взятых. Но у этой острейшей проблемы имелись и иные причины, на что обращали внимание многие думающие русские люди того времени.

Поэт, журналист и общественный деятель Иван Аксаков в 1863 году с горечью писал:

Требование на ум! А где его взять? Занять? Но мы и без того уже постоянно живем чужим умом, и легкость, с которою производился этот заем, – одна из причин нашего собственного скудоумия. Мы долго жили чужим умом и платили за это дорогими процентами – нашей честью, нашей духовною независимостью, нашею нравственною самостоятельностью… Конечно, Россия не без умных людей, но количество их ничтожно в сравнении с потребностью в умных людях, предъявляемой всеми отраслями управления. Если бы дело шло только о войне, то, конечно, можно было бы обойтись одним пожертвованием жизни и достояния, но теперь, как нарочно, ни жизни, ни достояния не требуется, а требуется только ум, ум и ум, и на это-то требование и сверху и снизу и со всех сторон слышится одно: «людей нет, безлюдье!»

Пытаясь понять причину этого «безлюдья» при безусловной талантливости русского народа, Аксаков приходит к выводу о «ненародности, искусственности» образованной среды российского общества, его оторванности от национальных корней. Если на Западе, делает он вывод, общество устроено таким образом, что поднимает ум наверх, а потому элита умнее низов, то в России уже который век низы умнее правящей элиты, поскольку она не подпитывается в достаточной степени талантами и жизненными силами народа. Наоборот, поднимаясь наверх, «творческая сила, – пишет Аксаков, – развиваясь, слабеет и оскудевает».

Продолжая мысль Аксакова, можно сказать, что Россия слишком долго жила надеждой на чудо – появление новых Ломоносовых, способных не только самостоятельно выучиться, но и пробиться наверх, в то время как на Западе процесс «золотодобычи», то есть поиска талантов, давно уже пытались поставить на «промышленную основу».

Кстати, само слово «самородок» – а именно так называют в России талантливых людей из низов, добившихся успеха вопреки системе, – в самой своей основе подразумевает не только драгоценный талант, но и редкость подобного «природного обособления». Самородок – это не россыпь, а потому только подчеркивает безлюдье, о котором пишет Аксаков. В результате России и приходилось столь часто прибегать к западным займам. А Запад одаривал Россию и истинными талантами, и горами отработанной, пустой человеческой руды.

Но издавна существовала в России и еще одна проблема: неумение толково, то есть в полной мере, использовать даже случайно найденный самородок. Судьба Михаила Сперанского тому пример.

Михаил Сперанский был как раз выходцем из самых низов. Его отец – провинциальный сельский дьякон, под старость дослужившийся до сана священника, судя по всему, не имел даже родовой фамилии. В документах родня Сперанского названа лишь по именам: священник Василий (дед) и священник Михаил (отец). Историки, изучавшие биографию Сперанского, выяснили, что фамилию он получил мальчиком в семинарии, когда ему шел уже одиннадцатый год.

Свои способности Сперанский проявил уже в детстве, а потому сначала, как лучшего ученика Владимирской семинарии, его перевели в главную семинарию при Александро-Невском монастыре в Петербурге, а затем оставили там же на преподавательской работе. Уже тогда Сперанский изучал далеко не только богословие. Согласно его воспоминаниям, один из учителей семинарии оказался тайным поклонником Дидро и Вольтера, чьи идеи и пытался внушить своим слушателям даже под крышей православного монастыря.

Как и всякий самородок, основные свои знания Сперанский получил путем самообразования, поглощая неимоверное количество книг, в том числе работы Декарта, Руссо, Локка, Лейбница, Канта. Кроме того, исследователи творческого наследия Сперанского считают, что он немало идей почерпнул у таких известных англичан, как Адам Смит, Джеймс Стюарт и Дэвид Юм.

Из русских наибольшее влияние на семинариста оказал Радищев. Необычайно важной показалась Сперанскому мысль о том, что, поскольку в крепостничестве заинтересован на самом деле не царь, а дворяне, то только самодержец и способен без революционных потрясений отменить в России позорную работорговлю.

Более того, развивая идею Радищева, Сперанский указал и на многие другие застарелые болячки российской жизни, которые вполне поддаются не революционно-хирургическому, а мягкому терапевтическому лечению, лишь бы на то была воля просвещенного монарха. Сперанский по своему характеру и убеждениям был не революционером, а эволюционером.

В 23 года, отказавшись от монашества, будущий реформатор сначала становится префектом семинарии, а затем и вовсе уходит из нее. По рекомендации митрополита он становится личным секретарем князя Куракина. Собственно, с этого момента и стоит вести отсчет уже государственной карьеры Сперанского. Князь Куракин, выполнявший обязанности управляющего одного из государственных департаментов еще при Екатерине II, при Павле I становится сначала сенатором, а затем и генерал-прокурором. Блестящие способности Сперанского, умевшего моментально подготовить необходимую служебную записку по любому вопросу, позволили ему с должности личного секретаря князя в кратчайшие сроки подняться до поста правителя канцелярии.

Сам князь Куракин не продержался на своем месте и года, а вот Сперанского ценили, а потому оставляли на месте все последующие генерал-прокуроры. В чиновных кругах Петербурга канцелярский стиль Сперанского приобрел заслуженную славу. Но главное, из блестящего канцеляриста постепенно формировался выдающийся государственный деятель.

Впервые с императором Сперанский столкнулся в 1806 году, когда случайно, в связи с болезнью своего непосредственного начальника, попал к Александру I на доклад. Именно это свидание заставило государя обратить внимание на толкового чиновника, а затем и взять его с собой в Эрфурт на встречу с Наполеоном. Эрфурт дал новый виток карьере самородка, там он сумел произвести впечатление на всех. Наполеон, поговорив со Сперанским на одном из приемов, был настолько восхищен знаниями и логикой царского чиновника, что, подведя его к Александру, в шутку заметил: «Не угодно ли вам, государь, променять мне этого человека на какое-нибудь королевство?»

Многозначительный разговор в Эрфурте произошел у Сперанского и с российским императором. На вопрос Александра, как ему понравилась заграница по сравнению с отечеством, Сперанский сказал: «Мне кажется, здесь установления, а у нас люди лучше». «Воротившись домой, – ответил император, – мы с тобой много об этом говорить будем». В результате всего лишь один государственный чиновник, выбившийся наверх из самых низов, из русской глубинки, заменил Александру I весь его кружок либеральных друзей, с которыми он раньше пытался подготовить в России европейские реформы.

Сегодня бывшего семинариста из низов, ставшего впоследствии графом, чаще всего называют «великим русским реформатором», хотя реально из его грандиозных планов по переустройству российского общества, к сожалению, удалось реализовать немного.

Одно время Сперанского в России называли не иначе как «французским агентом», а в его реформах видели влияние бонапартистской Франции. Особенно доставалось тогда планам судебной реформы, где многие находили прямую связь со знаменитым Кодексом Наполеона. В других проектах критики, наоборот, усматривали увлечение английским конституционным правом.

Старый спор, насколько патриотично в ходе национальных преобразований использовать зарубежные наработки, начался, как уже отмечалось, задолго до Сперанского и ведется в России до сих пор. Думаю, что Сперанский в своем подходе к западной науке чем-то напоминал Петра I. Если учесть, что всерьез обсуждение правовых вопросов началось в России только при Екатерине II и Александре I и отечественное правоведение находилось в то время приблизительно на том же уровне, что и кораблестроение в допетровские времена, нет ничего удивительного в том, что Сперанский во многом опирался на западное право. Как Петр Великий использовал опыт голландцев и англичан на отечественных верфях. Что не мешало обоим реформаторам оставаться русскими и действовать исключительно в национальных интересах.

Как всегда, точнее всех попал в яблочко Ключевский, называвший Сперанского «Вольтером в православно-богословской оболочке». Во всяком случае, парадоксальность оценки равнозначна в этой формуле неординарности самой личности.

Реформатор побывал и на самой вершине государственной власти, и в жестокой опале. Его часто ценили люди, принципиально расходившиеся с ним во всем другом. Участники дворянского восстания 1825 года – декабристы – в случае своей победы планировали включить Сперанского в кабинет министров. А с другой стороны, его же наградил орденом Андрея Первозванного Николай I, подавивший это восстание, причем в знак особого расположения к реформатору снял орденскую ленту со своего плеча.

Сперанский являлся блестящим знатоком международного права, великолепно знал, как функционирует государственная машина в крупнейших европейских странах, детально изучил их конституции. Однако, зная глубинную природу болезней Российского государства, Сперанский прекрасно понимал, что автоматическое применение в России западного опыта необходимых результатов не даст. «Тщетно писать или обнародовать общие государственные статуты или конституции, если они не основаны на реальной силе в государстве», – замечал Сперанский.

Его принципиальной позицией была необходимость учитывать не только «внешнюю конституцию» государства – то есть свод формально изданных законодательных актов и наличие тех или иных учреждений, но и «конституцию внутреннюю» – то есть реальное положение в обществе. Если положения конституции «внешней» не согласуются с конституцией «внутренней», то самые замечательные законы не будут исполняться и останутся мертворожденными.

Для Сперанского, способного грамотно и быстро подготовить любой документ, не представляло большой сложности составить самую передовую в мире конституцию. Куда сложнее было написать основной закон, пригодный для использования в тогдашней России. С учетом ее тяжелобольной «внутренней конституции».

«Я нахожу в России два класса: рабов самодержца и рабов землевладельцев. Первые называются свободными только по отношению ко вторым. В России нет истинно свободных людей, не считая нищих бродяг и философов», – ставил диагноз Сперанский.

И еще. Как полагал реформатор, «истинная сила правительства состоит: 1) в законе, 2) в образе управления, 3) в воспитании, 4) в военной силе, 5) в финансах».

Из этих необходимых государству элементов «три первые», по мнению Сперанского, в России практически не существуют.

Исходя из этого нелицеприятного диагноза, Сперанский не раз ставил перед Александром I ряд жестко увязанных между собой вопросов, настаивая на том, что, либо государь в реформе обязательно учтет все элементы предлагаемого плана, либо план обречен на неудачу. План государственного переустройства должен быть всеобъемлющим, затрагивать всю политическую систему и общество: исполнительную, законодательную и судебную власть, центральные и местные учреждения.

К тому же, учитывая умонастроения российского общества, нужно точно знать не только «что делать», но и когда начинать реформы. Для России и самих реформаторов одинаково опасно как забежать вперед, так и отстать. И наконец, не менее важен вопрос о том, кто будет реализовывать намеченные планы. Самый прекрасный проект могут легко загубить бездарные исполнители. На это Сперанский обращал внимание постоянно:

Все чувствуют трудности управления… К сему присовокупляется недостаток людей. Тут корень зла; о сем прежде всего должно бы было помыслить тем юным законодателям, которые, мечтая о конституциях, думают, что это новоизобретенная какая-то машина, которая может идти сама собою везде, где ее пустят.

На предложения Сперанского император, как главный заказчик проекта, реагировал по-разному, в чем-то с ним соглашаясь, а в чем-то нет, то есть изначально разрушал общий замысел реформатора. Соглашаясь, например, с мыслью Сперанского о необходимости точно выбрать момент начала реформ, император расходился с ним в оценке конкретной исторической ситуации. Александр больше боялся забежать вперед, чем опоздать. Его не убеждали даже апокалиптические предсказания Сперанского, который пытался воздействовать не столько уже на разум государя, сколько на его эмоции. Если Александр не решится пойти на реформы, писал императору Сперанский, то он может вызвать «бурю народных страстей»:

Произвол и анархия будут казаться единственными средствами получить свободу… Падение сего колосса [империи] не может не быть ужасающим. Реки, текущие кровью виновных и невинных жертв, понесут будущим поколениям память об этом событии.

Зная, что произошло в дальнейшем, можно сказать, что предсказания Сперанского относительно того, что медлить с реформами в России крайне опасно, сбылись. И даже дважды. Многое из истории падения Российской империи в 1917 году и последовавшей затем Гражданской войны соответствует апокалиптическим картинам, нарисованным Сперанским. Падение советской империи, к счастью, не сопровождалось «реками крови», но и оно имеет свой собственный мартиролог.

Вместе с тем вопрос о выборе приемлемого для начала глубоких реформ момента столь сложен и неоднозначен, что было бы неверно упрощенно упрекать Александра I в нерешительности, а из Сперанского делать радикала, каким он на самом деле никогда не был. Тот же Сперанский в своих рассуждениях не исключал, что между подготовкой конституции и ее обнародованием может пройти полстолетия, в ходе которых власть должна постепенно готовить общество к столь важному шагу.

Легко заметить, насколько изменились в сторону большего консерватизма многие первоначальные оценки Сперанского. Поздний Сперанский не отказался от своих основных идей, но стал осторожнее в рекомендациях. В какой степени это диктовалось горьким личным опытом и конъюнктурой, а в какой более взвешенным и трезвым под старость взглядом на жизнь, сказать сложно.

Общий план преобразований Сперанский подготовил очень быстро, практически за год. Работа началась в конце 1808 года, а закончилась в октябре 1809 года. Коротко и емко этот план изложил Ключевский:

Сперанский заплатил в своем плане щедрую дань политическим идеям XVIII века о воле народа как истинном источнике власти… План его излагал основания уравнения русских сословий пред законом и новое устройство управления: крестьяне получали свободу без земли, управление составлялось из тройного рода учреждений – законодательных, исполнительных и судебных. Все эти учреждения сверху донизу… имели выборный характер. Во главе этого здания стоят три учреждения: законодательное – Государственная дума, состоящая из депутатов всех сословий, исполнительное – министерства, ответственные перед Думой, и судебное – Сенат. Деятельность этих трех высших учреждений объединяется Государственным советом, состоящим из представителей аристократии…

Ключевский заключает: «Это была политическая мечта, разом озарившая два лучших светлых ума в России». То есть Сперанского и Александра I.

Реализовалась эта мечта вопреки пожеланию Сперанского не целиком, а отдельными частями и в разное время.

Сослужил своей стране Сперанский и еще одну службу, хотя сами русские по достоинству ее до сих пор не оценили. В годы нашествия Наполеона реформатор находился уже в ссылке, а потому мало кто догадывается о том немалом вкладе, что внес Сперанский в победу над французами. Просто свои баталии он начал раньше других и воевал не на поле боя, а за письменным столом, приводя в порядок вконец расшатанные российские финансы.

К 1810 году главной проблемой для императора Александра I стало найти министра финансов, поскольку от должности отказывались все. И было из-за чего. С одной стороны, неумелое управление, а с другой – ряд войн и невыгодная российской экономике континентальная блокада Англии, навязанная Наполеоном, привели к тому, что государственный долг России достиг катастрофической черты. Бюджет на 1810 год вскрыл, что страна имеет 125 миллионов дохода, 230 миллионов расхода, 577 миллионов долга и ни малейшего резерва или хотя бы идеи, как получить дополнительный доход. Если учесть, что на политическом горизонте все отчетливее просматривалась полномасштабная война с наполеоновской Францией, а государству не хватало денег, чтобы прокормить армию, понятно, что ситуация являлась катастрофической.

На помощь призвали Сперанского. За два месяца, опираясь на идеи Адама Смита, он и разработал план выхода из финансового тупика. За короткий период, остававшийся до 1812 года, чуда Сперанский не совершил, но из кризиса страну вывел и позволил ей подготовиться к войне. Реформатор просто грамотно применил на русской почве западный опыт: установил жесткий контроль над государственными расходами, приступил к изъятию из обращения ассигнаций и образованию капиталов для их погашения, предпринял ряд мер по развитию внутренней и внешней торговли, ввел новые налоги и т. д.

Не вдаваясь в детали финансового плана Сперанского, замечу лишь, что в ходе этих преобразований он значительно увеличил и без того уже немалое число личных врагов. Впервые в отечественной истории Сперанский ввел начала отчетности и проверки финансового состояния страны, чем усложнил жизнь многим крупным российским казнокрадам. К тому же предложенный им бюджет обсуждался не двумя-тремя лицами, как это делалось раньше, а Министерством финансов и Государственным советом. В результате бюджет перестал быть черной дырой и стал открытым для контроля.

Сперанский сумел вызвать ярость даже у Наполеона. Желая вывести страну из кризиса, реформатор занялся разработкой новых таможенных тарифов и торгового уложения, чтобы поддержать национального производителя. В условиях континентальной блокады Англии удар пришелся главным образом по французским товарам, ряд которых Сперанский обложил солидной пошлиной. Одного этого шага уже хватало, чтобы вызвать недовольство Парижа.

Однако еще большую ярость у Наполеона вызвала другая мера, предложенная Сперанским: разрешить швартоваться в русских портах судам с английскими товарами, пришедшими под нейтральным, например американским, флагом. Эта мера, по существу, выводила Россию из числа стран, бойкотировавших Лондон, и срывала все усилия Франции, направленные на ужесточение континентальной блокады. Для Бонапарта это означало провал стратегического масштаба.

Если бы Наполеон мог предвидеть, во что Франции обойдется деятельность Сперанского, то в свое время в Эрфурте уже не в шутку, а всерьез попытался бы обменять этого скромного российского чиновника не на одно королевство, а на два-три, как минимум.

Все эти меры отвечали, естественно, исключительно национальным интересам, однако в ссылку Сперанский попал (очередной парадокс истории) как «французский агент». В преддверии столкновения с Францией в России все больше набирал силу примитивный национализм, требовавший, как это обычно бывает в таких ситуациях, начать борьбу с любыми иноземными заимствованиями.

Талантливый историк Карамзин и влиятельный вельможа граф Ростопчин, министр полиции Балашов и императрица Мария Федоровна, придворные и чиновники, иезуиты и православные иерархи, объясняя Александру I всю порочность идей Сперанского о реформировании России, настаивали на том, что царь не имеет права поступиться даже пядью дарованных ему предками и самим Господом Богом привилегий самодержца. Карамзин замечал:

У нас не Англия; мы столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали вышним уставом… В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретается страхом последних… В монархе российском соединяются все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное.

Самодержавие, с точки зрения противников реформ, являлось главным национальным достоянием России, следовательно, посягать на него мог только предатель. По их мнению, все предложения Сперанского были проникнуты заграничным «конституционным духом».

Неоднократно пытались демонизировать Сперанского и позже. Иногда исходя из политической конъюнктуры, иногда в угоду эстетическим или философским соображениям, иногда просто потому, что реформатор слыл масоном. Писатель Василий Розанов, известный своим своеобразным взглядом на мир – он являлся одним из первых русских экзистенциалистов, – делясь своими впечатлениями от посещения в 1910 году выставки исторических портретов, написал:

Все-таки русская история XVIII века и первой трети XIX века роскошна, упоительна. Упоительна – я не стыжусь этого слова. Потом что-то случилось, лица пошли тусклые… Что такое произошло? Мне кажется, что разгадка этого находится в одном уголке этой дивной выставки; в отделе портретов эпохи Александра I висит впервые выставленный портрет Сперанского… Губы выражают безмерное высокомерие, упорное презрение ко всему окружающему, ко всей этой «старографской и старокняжеской рухляди», которая так ярко представлена на портретах Елизаветинской и Екатерининской эпохи и которую вот-вот он начнет ломать; а глаза его, эти маленькие, свиные, до таинственности закрытые… – это феномен.

Если оставить на совести Розанова, явно не симпатизировавшего реформатору, «свиные» глаза Сперанского, то суть противостояния с Екатерининской эпохой схвачена, конечно, верно. Сперанский действительно другой. Только по своему происхождению из низов он похож на многих фаворитов и дельцов Екатерины II. Все остальное абсолютно иное: образование, менталитет, а главное, сам смысл вхождения во власть. Деньги, титулы и поместья реформатора не очень интересовали. Однако и здесь перебор у Розанова очевиден. Потенциал Сперанского власть использовала, к сожалению, мало. Могильщиком «старографской и старокняжеской рухляди» он не стал.

Учитывая, что основную часть либеральных идей Сперанского император разделял сам, трудно предположить, что основанием для отставки реформатора послужили его политические взгляды. Александр просто устал от чрезмерно умного советника. Сперанский относился к той породе людей, к которым применим термин, придуманный великим Кантом, – ноумен (от греческого noumenon), то есть непознаваемая вещь в себе. С такими людьми обывателям нередко бывает очень интересно, но лишь до поры до времени, затем обычно наступает утомление, что-то вроде передозировки информации.

Вот и Александра I рекомендации помощника стали все чаще и чаще раздражать. Видимо, «этап Сперанского» был императором уже пройден. Сперанский выполнил поручение царя и подготовил проект реформ, но сам «заказчик» в силу ряда причин оказался не готов реализовать проект в полном объеме. В то же время настойчивые напоминания проектанта, что уже пора приниматься за дело, начали заказчика сильно нервировать.

Семнадцатого марта 1812 года государь объявил Сперанскому, что в связи с приближением Наполеона к границам империи у него нет времени и возможности внимательно разобраться со всеми обвинениями и доносами в адрес своего помощника, поэтому он вынужден отправить его в отставку. Русское общество, даже не поняв толком, что теряет с устранением Сперанского, с восторгом приняло известие об его опале. В Перми, куда он был сослан, каждое появление отставника на улице сопровождалось криками озлобленной толпы: «Изменник!»

Только в 1816 году Сперанский был снова востребован Россией и назначен сначала губернатором Пензенской губернии, а затем, в 1819 году, генерал-губернатором Сибири. Александр I сообщал в своем указе о реабилитации, что, рассмотрев обвинения против Сперанского, «не нашел убедительных причин к подозрению». Вместе с тем бывшего ссыльного особо уведомили о том, что он обязан проследовать к новому месту службы, не заезжая в столицу. Встретиться со Сперанским лицом к лицу император не захотел.

По-человечески Александра I понять можно. Он был стыдливым самодержцем.

В просьбе о заключении брака господину Бонапарту отказать

Со времени встречи в Эрфурте и по 1812 год вся Европа, лихорадочно перестраивая ряды, переписывая заново тайные и явные дипломатические соглашения, готовилась к решающему столкновению между Россией и Францией. То, что подобное столкновение неизбежно, стало окончательно ясно после того, как Александр I вежливо, но решительно отказал Наполеону в просьбе выдать за него свою сестру великую княжну Анну Павловну. Те, кто привык читать между строк, тут же поняли, что Наполеон потерпел неудачу не в сватовстве, а в еще одной, уже последней попытке вовлечь Россию в союз против Англии.

Сватовство Наполеона вызвало в Петербурге изрядный переполох. Ни для кого не являлось секретом, что развод Наполеона с Жозефиной и поиски новой супруги продиктованы исключительно политическими соображениями. После многочисленных баталий в Европе кроме Франции оставались лишь три великие державы: Англия, Австрия и Россия. Первая являлась для Наполеона смертельным врагом, а потому ни о каком компромиссе с англичанами не могло быть и речи. Австрийцев корсиканец недавно в очередной раз разгромил, уговорить их сложности не представляло, но и выгода от подобного союза была не столь уж велика. Оставалась Россия, поэтому именно туда и направили поначалу сватов.

Отказ Александра диктовался как политическими, так и семейными соображениями. Отдать свою сестру Наполеону означало приблизительно то же, что принять из рук французского императора Галицию. И то и другое неизбежно предусматривало вступление в коалицию с Францией и обязательство твердо следовать в фарватере наполеоновской внешней политики. Но перманентная война в планы России не входила.

Что касается семейных обстоятельств, то здесь категорически против брака выступала мать русского императора. Отдавать свою дочь на заклание «корсиканскому чудовищу» даже во имя большой политики Мария Федоровна не пожелала. Получив отказ, Наполеон, привыкший в дипломатии к таким же решительным действиям, что и на поле брани, тут же высказался в пользу дочери австрийского императора Франца – Марии Луизы.

В отличие от Петербурга, в Вене сватовство Наполеона вызвало восторг. Из уст в уста передавалась одна и та же фраза: «Австрия спасена!» Если до этого судьба империи, казалось, висела на волоске, то теперь у австрийцев снова появилась почва под ногами. Это был драгоценный подарок, преподнесенный Наполеоном венским политикам не без помощи русских.

Большинство тогдашних аналитиков понимало, что от исхода войны Франции с Россией зависит судьба Наполеона, а значит, и Европы. Не ясно было другое – кто победит, – поэтому немалое число стран колебалось, к кому же примкнуть. Чаще всего избирали хитроумный вариант: открыто клялись в верности одной из сторон, а тайно – другой. Так вели себя в этот момент, например, Пруссия и Австрия. В декабре 1811 года Фридрих Вильгельм написал Александру I, что вынужден пожертвовать влечением своего сердца и во имя благополучия пруссаков подписать союзный договор с Францией. Одновременно с тайной миссией к царю отправился фон Кнезебек. Он привез заверения прусского короля в том, что Пруссия ждет спасения только от своего вечного друга Александра. О том же самом писал прусский король русскому царю и в марте 1812 года, уже накануне войны:

Пожалейте обо мне, а не обвиняйте меня… Если начнется война, то мы не повредим друг другу более, чем сколько потребуют строгие правила войны, и не будем забывать, что мы друзья и придет время, когда мы будем союзниками.

Прусские подарки России и Франции оказались, как легко заметить, неравнозначными: Александру достался горячий дружеский привет, а Наполеону предлагалось использовать по своему усмотрению сто тысяч прусских солдат в обмен на присоединение к Пруссии (после победы над русскими) значительной части прибалтийских земель. Все это столь дурно благоухало, что язвительный Наполеон в очередной раз не преминул напомнить прусскому государю: «А как же клятва при гробе Фридриха Великого?» Впрочем, не очень полагаясь на боеспособность прусских войск, Наполеон взял из предложенных ему ста тысяч только двадцать, да и то в качестве вспомогательного корпуса.

Приблизительно так же вела себя и Вена. У австрийцев к Наполеону многие годы сохранялось противоречивое и двойственное отношение. Корсиканец вполне устраивал Вену как противовес России и в то же время пугал как чрезмерно темпераментный и непредсказуемый сосед. Архитектора австрийской внешней политики Меттерниха в идеале устроило бы «пол-Наполеона», но это было нереально, поэтому в зависимости от обстоятельств венская дипломатия играла то за, то против Наполеона или Александра I. В зависимости от своих симпатий или антипатий различные историки подобную политику венского двора называют либо прагматичной, либо вероломной.

Дважды отвергнув до этого предложение о союзе с Россией, в марте 1812 года Вена подписала договор с Францией, предоставив свои военные силы в распоряжение французского императора. Неожиданно для себя породнившись с Парижем, Вена снова стала давать по дипломатическим каналам советы Наполеону, откровенно интригуя против России.

Особенно раздражали Вену успехи Кутузова на турецком фронте, в том регионе, который Австрия уже давно определила как зону своих интересов. Одну из таких типичных австрийских рекомендаций Наполеону того периода приводит известный русский историк Сергей Соловьев:

У Европы один страшный враг – это Россия; цивилизации Запада грозит варварство московское; его независимость находится в опасности от этой страшной империи. Император Наполеон один может ее сдержать: от его твердости и высокой предусмотрительности Запад ожидает своего спасения.

Вряд ли подобные внушения оказывали серьезное воздействие на корсиканца. И австрийцев и пруссаков Наполеон откровенно не любил и не раз давал им самые презрительные характеристики. Поэтому и здесь, как и в случае с пруссаками, не очень полагаясь на верность изменчивой Вены, Наполеон взял себе из предложенных австрийцами войск не так уж и много – всего один тридцатитысячный корпус.

Рассчитывая получить независимую Польшу из рук Наполеона, тысячами стекались под французские знамена поляки. Горячо мечтая о собственной независимости, они весьма равнодушно относились к чужой, а потому пролили немало крови, сражаясь под французскими знаменами против Испании. Особой жестокостью отличался Польский легион, созданный Наполеоном в 1807 году после того, как французские войска заняли Польшу. Корсиканец не раз прямо давал понять полякам, что независимость нужно заработать. Это поляки и делали. Со всей старательностью, на какую были способны.

Польша вообще являлась в этот период едва ли не главным яблоком раздора и одновременно предметом торга между Наполеоном и Александром I. Оба императора вели себя по отношению к Польше схоже. С одной стороны, и тот и другой, кажется, искренне сочувствовали полякам и были не прочь дать Польше если и не полную независимость, то хотя бы автономию и либеральную конституцию. С другой стороны, в случае необходимости оба императора удивительно легко жертвовали именно этой картой в своей европейской политике.

При желании можно привести немало цитат из заявлений и писем как Наполеона, так и Александра I, показывающих, что у обоих на удивление гармонично сосуществуют два взаимоисключающих, казалось бы, чувства: симпатии к полякам и циничное пренебрежение к Польше. В этом смысле два крупнейших политических игрока на европейской сцене ничем не отличались друг от друга. Они то раздавали полякам авансы, обещая независимость и конституцию, то подписывали между собой тайные соглашения в ущерб полякам. Вроде того, что русский император подписал с французским послом Коленкуром в 1809 году. В этой тайной конвенции обе стороны давали друг другу ручательство, что Королевство Польское никогда не будет восстановлено и что само слово «Польша» навсегда исчезнет из официальных государственных актов. В силу исторических причин верили поляки, правда, больше французам, чем русским, но итог оказался для них неутешительным.

Нашлись в Европе, однако, и те, кто сразу же поставил на русских. Верным союзником Александра стал избранный в 1810 году депутатами шведского риксдага наследником престола французский маршал Жан Батист Бернадот, принявший имя Карла Юхана. На первый взгляд могло показаться, что избрание наследным принцем Швеции французского маршала отвечает лишь интересам Парижа и заметно ухудшает в Стокгольме позиции русских. Так думало в то время большинство европейских наблюдателей. Накануне выборов один из финских аналитиков докладывал генерал-губернатору Финляндии Штейнгелю: «Все в Стокгольме заявляют о своей принадлежности к профранцузской партии и считают уже почти решенным делом, что Бернадот будет престолонаследником».

К удивлению многих западных дипломатов, ожидавших со стороны России противодействия, Александр I к переменам в Швеции отнесся бесстрастно. Российскому послу в Стокгольме от канцлера Румянцева в самый острый предвыборный период направлялись следующие инструкции:

Его величество будет доволен Вами, если Вы будете обрисовывать картину постепенно и с точностью, но он повелел мне напомнить Вам, что интересы его дела требуют, чтобы он был осведомлен и ознакомлен со всем, однако же, без малейшего прямого или косвенного участия Вашего превосходительства в том, что должно произойти.

Хладнокровие русского императора объяснялось просто. В Петербурге знали то, чего не знала остальная Европа. Бернадот уже давно дружил с личным представителем императора при Наполеоне полковником Александром Чернышевым, который курировал и всю русскую разведку во Франции. В одном из своих донесений, докладывая об очередной встрече с Бернадотом, он привел следующее заявление, которое сделал маршал, узнав о смерти шведского принца Карла Августа:

Я буду говорить с вами не как французский генерал, а как друг России и ваш друг. Ваше правительство должно всеми возможными средствами постараться воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы возвести на шведский престол того, на кого оно могло бы рассчитывать. Такая политика правительства тем более для него необходима и важна, что, если предположить, что России придется вести войну либо с Францией, либо с Австрией, она могла бы быть уверенной в Швеции и совершенно не опасаться, что та предпримет диверсию в пользу державы, с которой России придется сражаться. Она извлечет неизмеримую выгоду от того, что сможет сосредоточить все свои силы в одном месте.

В Петербурге отдали должное дальновидности Бернадота, а потому, когда он сам оказался главным претендентом на шведский престол, русские не стали ему мешать, что и было высоко оценено умным маршалом. В одном из первых своих писем после избрания Бернадот пишет Александру: «Ваше величество особенно ярко доказали мне свое уважение тем, что ни в чем не помешали моему избранию в Швеции».

Высокомерие, с которым Наполеон принял новость о неожиданном возвышении своего бывшего подчиненного, а затем и оккупация французами шведской Померании заставили Бернадота окончательно сблизиться с Александром I.

В отличие от Наполеона, Александр I не скупился на добрые слова в адрес Швеции и Карла Юхана. Император писал:

Я с юных лет научился ценить более человека, а не титулы, поэтому мне будет более лестно, если отношения, которые установятся между нами, будут носить характер отношений человека с человеком, а не монархов… Рассчитывайте на меня всегда и во всем и ни в коем случае не давайте запугать себя сомнениями в отношении России, которые попытаются вселить в Вас. В ее интересах видеть благоденствие Швеции.

Наполеон был по отношению к Бернадоту груб, зато Александр подчеркнуто любезен. Узнав, что шведский монарх поручил приобрести в России для себя шубу, русский император тут же приказал одарить Карла Юхана лучшими мехами. Таким образом, благодаря умелым действиям русской разведки и тонкой дипломатической игре, Россия сумела одержать очень важную победу. Установившиеся «человеческие отношения» с Бернадотом позволили Александру I решить очень важную задачу – отозвать русские войска из Финляндии и присоединить их к силам, сконцентрированным на западных границах.

Более того, и позже коронованный маршал, превосходно зная французскую армию, дал немало толковых советов русским в отношении того, как лучше воевать с Бонапартом. Приведу лишь один из них:

Я прошу… не давать генеральных сражений, маневрировать, отступать, длить войну – вот лучший способ действия против французской армии… Особенно употребляйте казаков: они дают вам большое преимущество пред французской армией, которая не имеет ничего подобного. Пусть казаки имеют в виду великую задачу – искать случая проникнуть в главную квартиру и схватить, если возможно, самого императора Наполеона. Пусть казаки забирают все у французской армии: французские солдаты дерутся хорошо, но теряют дух при лишениях; не берите пленных, исключая офицеров.

Зная все, что случилось позже, не перестаешь удивляться точности многих рекомендаций Бернадота.

«Разве мы уже не аустерлицкие солдаты?»

В мае 1812 года совершенно неожиданно для Наполеона подписала мир с Россией и Турция, что также освободило часть русских войск с южного фронта. Продиктовал туркам условия мира Михаил Кутузов, сумевший незадолго до этого разгромить армию великого визиря. Новость о русско-турецком мире Наполеона потрясла: «Это такая грубая ошибка, что я не мог даже предвидеть. Турки еще дорого заплатят мне за эту ошибку!»

Война становилась неизбежной и в силу политики континентальной блокады, проводимой Францией против Англии. Эффективной блокада могла стать лишь будучи общеевропейской и полностью подконтрольной Наполеону. Россия, предоставившая свои порты английским судам под американским флагом, исходя из своих собственных национальных интересов, фактически бойкотировала экономические санкции, введенные Францией. Наполеон должен был либо признать крах всей своей антианглийской стратегии, либо заставить Александра I изменить позицию. Подкупить Россию обещанием Галиции и привязать Петербург к Парижу брачными узами не получилось. Оставалась война.

Наконец, Наполеон все еще не отказался от своей давней мечты – покорить Индию. Накануне похода на Россию французский император говорил генерал-адъютанту Нарбонну:

Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва. Предположите, что Москва взята, Россия повержена, царь смирился или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре, и скажите мне, разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов и вспомогательных войск? А Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы обрушилось все здание меркантильного величия.

Не сумев переправиться через Ла-Манш, Наполеон мечтал ударить по англичанам в обход. Идя на Москву, император видел перед собой воды Ганга, а дальше – и Темзы.

Путь предстоял неблизкий и предельно рискованный. Тем не менее реалистов в стане Наполеона практически не оказалось. Баварский генерал Вреде, один из немногих, кто осмелился заметить вслух, что лучше воздержаться от войны с русскими, в ответ услышал от французского императора: «Еще три года, и я – господин всего света». Если и были другие скептики, то они предпочли тогда смолчать и обнародовали свои разумные доводы уже постфактум. Талейран в своих воспоминаниях написал:

Когда, отвергая всякое разумное соглашение, Наполеон бросился в 1812 году в роковой поход против России, всякий рассудительный человек мог заранее указать день, когда, преследуемый оскорбленными им державами, он будет вынужден перейти Рейн и утратить власть, дарованную ему судьбой. Побежденный Наполеон должен был исчезнуть с мировой сцены; такова судьба узурпаторов, потерпевших поражение.

Сам Наполеон в канун похода на Москву вовсе не считал себя ни узурпатором, ни «оскорбителем Европы». В своем «Мемориале» французский император пишет:

…Я не имел привычки опаздывать. Я мог идти против России во главе остальной Европы; предприятие было народное, дело – европейское; в этом заключалось последнее усилие Франции; ее судьба и судьба новой европейской системы зависела от конца этой борьбы.

Многое в этих словах можно оспорить. Прав был Талейран: наполеоновская «европейская система» на самом деле не нравилась не только России и Англии, но и почти всем остальным европейским странам. Другое дело, что в предстоящем противостоянии двух гигантов – французской и русской империй – большинство на европейском тотализаторе действительно ставило на Наполеона. Он все-таки вел в Россию огромную, невиданную армию в полмиллиона человек. Конечно, не все в этой смешанной колонне страстно рвались в бой. Помимо французов в колонне находились и представители многих покоренных европейских стран, в том числе австрийцы, немцы, итальянцы, голландцы, швейцарцы. Были даже насильно мобилизованные испанцы.

Впрочем, в наполеоновской армии имелись и пламенные добровольцы – поляки. В наполеоновской армии их насчитывалось 90 тысяч. Из Польши Наполеон и начал свой поход на Россию. Герцогство Варшавское постепенно превратилось в плацдарм для нападения. Как указывают книги по военной истории, на Висле, от Варшавы и до устья, создавались продовольственные и артиллерийские склады. В Данциге – главном складском пункте – в январе 1812 года имелся 50-дневный запас продовольствия для 400 тысяч человек и 50 тысяч лошадей. Большие запасы продовольствия и боеприпасов имелись и в самой Варшаве.

Двадцать восьмого мая 1812 года в Познани французского императора торжественно встретили разодетые польские вельможи. Наполеон, мысленно уже находившийся в действующей армии, парадную церемонию скомкал, заявив, что предпочел бы увидеть всех присутствующих в сапогах со шпорами и с саблей на боку, готовыми двинуться в поход. Поляки тут же бросились переодеваться.

В воззвании к войскам Наполеон подчеркивал, что в Тильзите Россия поклялась в вечном союзе с Францией и в том, что будет вести войну с Англией. Французский император резюмировал:

Она теперь нарушает свою клятву… Считает ли она нас уже выродившимися? Разве мы уже не аустерлицкие солдаты? Она нас ставит перед выбором: бесчестье или война. Выбор не может вызвать сомнений. Итак, пойдем вперед, перейдем через Неман, внесем войну на ее территорию… Мир, который мы заключим, будет обеспечен и положит конец гибельному влиянию, которое Россия уже 50 лет оказывает на дела Европы.

Простой арифметический подсчет указывает на то, что Бонапарт отсчитывал время «гибельного влияния» России на европейские дела с 1762 года, то есть года вступления на престол Екатерины II. Почему, в отличие от других недоброжелателей-пропагандистов, Наполеон начал свой отсчет не с Петра Великого, а с эпохи Екатерины, можно предположить, учитывая место и обстоятельства появления документа.

В своем воззвании поход на Россию Наполеон называет «второй польской войной», войска стоят в Польше, а значительную часть армии составляют поляки. Петр I был, как известно, противником раздела польских земель, а Екатерина II – одна из главных участниц раздела Польши. Хорошо помнили в Польше и имя Суворова, дважды по приказу Екатерины, в 1772 и в 1794 году, железной рукой подавлявшего польские восстания. В данном конкретном случае имя Екатерины как символ «гибельного влияния» русских, безусловно, звучало для поляков и для армии, стоявшей в Польше, намного убедительнее, чем имя Петра Великого, личного друга польского короля Августа.

Через два дня после наполеоновского воззвания, в ночь на 12 (24) июня 1812 года, войска начали переправу через Неман. Долго стоять на одном месте разноязыкая армия Наполеона не могла. Как метко заметил сам полководец: «Моя армия составлена так, что одно движение поддерживает ее. Во главе ее можно идти вперед, но не останавливаться и не отступать, это армия нападения, а не защиты».

Дальнейшие события этот диагноз Наполеона полностью подтвердили. Как замечает «Всемирная история войн»:

Есть с десяток различных показаний о численности Великой армии, перешедшей через Неман. Наполеон говорил о 400 тысячах человек, барон Фэн, его личный секретарь, о 300 тысячах, Сегюр – о 375 тысячах, Фезанзак – о 500 тысячах. Цифры, даваемые Сент-Илером (614 тысяч) и Лабомом (680 тысяч), явно принимают во внимание и резервы… Большинство показаний колеблется между 400 и 470 тысячами.

В любом случае на Россию надвигалась огромная, прекрасно экипированная и вооруженная сила – на русских шло настоящее цунами. К тому же во главе Великой армии стоял гениальный и непобедимый до того полководец.

В своей очередной победе французский император не сомневался, а стратегический план был прост и рассчитан на быстрый успех: «Я иду на Москву и в одно или два сражения все кончу». То, что целью похода оказалась Москва, а не тогдашняя российская столица Петербург, не случайно. «Если я возьму Киев, – замечал полководец, – я возьму Россию за ноги; если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову; заняв Москву, я поражу ее в сердце».

Император в своих планах явно исходил из среднеевропейских стандартов ведения войны. Австрийцы сдались, потеряв Вену, пруссаки сдались, потеряв Берлин. Таким образом, русские были обязаны сдаться, потеряв Москву. Между тем то, что представлялось само собой разумеющимся во Франции, было далеко не бесспорно для самих русских. Москву русские сдавать, конечно, не собирались, но, помня свою историю, уже знали, что интервенты в Кремле – это еще не гибель России.

Как раз накануне вторжения граф Ростопчин, назначенный московским генерал-губернатором, резонно писал царю: «Русский император всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске».

Действительно, учитывая российские просторы, у царской армии хватало места для маневра. Для русских театр военных действий простирался до Сибири. На этих бесконечных просторах могла затеряться и растаять любая самая многочисленная и «великая» армия. Французский план все это не учитывал, игнорируя очевидное.

Возможность появления широкого народного сопротивления интервенции в расчет также не брали. Хотя неудачный испанский опыт мог бы навести Наполеона на эту мысль. Французская разведка, активно работавшая в этот период на русской территории, подобного варианта даже не предполагала. Появление некоего аморфного народного ополчения в России на базе земской милиции, незадолго до войны распущенной, конечно, принималось во внимание, но не пугало. Как представлялось в Париже, русские милиционеры, лишь на треть по штату 1807 года вооруженные ружьями (остальным полагалось иметь только пики и косы), не могли представлять серьезной угрозы. Исход поединка русского мужика с косой против опытного французского гренадера не мог вызывать с точки зрения Парижа никаких сомнений.

Вполне предсказуемой представлялась Наполеону и реакция русского императора на вторжение. Корсиканец ни минуты не сомневался в том, что после потери Москвы Александр I подпишет любой мирный договор. Наполеона не убедили слова, сказанные царем в беседе с французским послом Нарбонном накануне войны. Признав военный гений Наполеона, Александр I вместе с тем заметил, что на стороне русских пространство и время. «Во всей этой враждебной для вас земле, – сказал он, – нет такого отдаленного угла, куда бы я не отступил, нет такого пункта, который я не стал бы защищать, прежде чем согласиться заключить постыдный мир. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России».

Трезвых скептиков в окружении Наполеона, как уже говорилось, не нашлось. Казалось бы, кому, как не полякам, знать, что с русскими на их собственной земле лучше не драться. И что взять Москву (они там уже бывали) не означает выиграть войну. Тем не менее первыми переправились через Неман 300 воодушевленных предстоящим приключением поляков.

Домой вернулись единицы.

Русская армия против призрака Фридриха Великого

В России к войне готовились, однако вторжение застало русскую армию на этапе реформирования, а значит, все-таки врасплох.

Безграничными в России эпохи Александра I были только просторы, а не материальные и финансовые ресурсы. Часть наиболее острых финансовых проблем благодаря Сперанскому удалось решить, но все равно, выделять на армию столько средств, сколько реально было необходимо, учитывая угрозу вторжения, правительство не могло.

Не хватало и людских ресурсов, уже изрядно растраченных в ходе предыдущих войн с Наполеоном. Достаточно взглянуть, как постепенно с 1800 по 1812 год снижались официальные требования, предъявляемые к рекрутам. Если в начале века в русскую армию забирали мужчин от 17 до 35 лет и ростом не ниже 1,6 метра, то к 1812 году русский рекрут стал старше на пять лет и ниже на десять сантиметров: в рекруты брали уже и сорокалетних не ниже 1,5 метра роста. Если учесть, что срок службы солдата составлял тогда 25 лет, то нетрудно представить себе, насколько великовозрастной в 1812 году была основа русской армии – пехота.

В отличие от русской артиллерии, которая, благодаря гатчинским экспериментам, оказалась к войне 1812 года полностью (как по вооружению, так и по выучке) готова, пехота в канун войны по многим параметрам серьезно отставала от французской. Что также было предопределено Гатчиной, а именно: ориентацией императора Павла I, а затем и Александра I на прусский военный опыт. В ноябре 1796 года, в первый месяц царствования Павла, у армии появились новые военные уставы, представлявшие собой переработанные уставы Фридриха Великого.

С этими военными представлениями русская армия прожила до аустерлицкого позора 1805 года, когда сама жизнь заставила многое пересмотреть в военном деле. В результате русские военачальники в чем-то вернулись к наследию своих талантливых предшественников – Суворова и Румянцева, а кое-что позаимствовали у Бонапарта. Новый устав о пехотной службе появился в 1811 году. К январю 1812 года русская армия получила и так называемое «Учреждение для управления большой действующей армией» – документ, высоко оцененный военными историками. Данное наставление, в частности, предоставляло главнокомандующему почти полную самостоятельность в ведении военных действий и предусматривало строгое единоначалие. Аустерлицкий казус, когда при обилии генералов (не говоря уже о двух императорах) никто толком не знал, кто же принимает окончательные решения, не должен был повториться.

Летом 1812 года появилось и важное «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения», куда вошли многие рекомендации, продиктованные уже не прусским, а русским и французским военным опытом. К сожалению, немногие офицеры успели ознакомиться с этим важным наставлением до начала боевых действий, а уж тем более переучить своих солдат. К началу вторжения Наполеона русская пехота в своей основной массе все еще была обучена на прусский лад. Таким образом, переучиваться русскому пехотному офицеру и рядовому пришлось уже в бою.

К тому же (в отличие от тех же артиллеристов) и вооружение тогдашнего русского пехотинца оставляло желать лучшего. Пехотное ружье имело 28 разных калибров, что, естественно, создавало массу сложностей. Дальность стрельбы достигала всего 200 метров, а скорострельность равнялась одному выстрелу в минуту. (Для сравнения заметим, что скорострельность русского артиллерийского орудия в 1812 года достигала трех выстрелов в минуту.) Нарезного оружия в русской пехоте также было еще мало, штуцера выдавались лишь унтер-офицерам и лучшим стрелкам – 12 на роту.

В том же переходном состоянии, что русская армия, пребывали в 1812 году и военные представления самого императора Александра I, а именно от него зависел выбор той или иной стратегии на случай французской агрессии. Уже поняв несостоятельность многих аспектов прусской военной доктрины, он тем не менее все еще находился под влиянием немецких военных специалистов. Тень Фридриха Великого все еще витала над Эрмитажем и не давала покоя русскому императору.

В результате, несмотря на протесты многих русских военачальников, император в качестве стратегического плана войны с Францией взял на вооружение план прусского генерала Фуля – последователя известного военного теоретика фон Бюлова. Согласно Бюлову, главным объектом военных действий должна быть не армия противника, а ее коммуникации и базы снабжения. Уклоняясь от генерального сражения и одновременно последовательно разрушая вражеские базы снабжения, можно, по Бюлову, малой кровью выиграть кампанию: подразумевалось, что силы неприятеля неизбежно иссякнут сами собой.

На этом логическом построении и базировались рекомендации Фуля императору Александру I – разбить все русские силы на три части. Согласно замыслу, 1-я Западная армия под командованием Барклая-де-Толли должна была, медленно отступая, сдерживать войска Наполеона, 2-я Западная армия под командованием Багратиона – громить тылы наступающих французов, а 3-я Резервная армия Тормасова – прикрывать Киев и богатые продовольствием южные районы России.

Этот замечательный план, правда, полностью игнорировал весь предшествующий опыт наполеоновских войн, в частности излюбленную и многократно опробованную тактику корсиканца – громить противника по частям. Если в иных случаях Наполеону приходилось исхитряться, чтобы заставить противника разъединить свои основные силы, то здесь по рекомендации Фуля русские сами добровольно расчленили все имевшиеся в их распоряжении боевые соединения на три части и расположили их вдалеке друг от друга.

Если французский стратегический план грешил очевидной легковесностью, то русский (прусский) стратегический план оказался необычайно громоздким и усложненным, он мог быть реализован лишь на бумаге, но не в реальной жизни. Русским предложили воевать уже давно устаревшим и неподъемным прусским двуручным мечом.

Правда, русские поняли свою ошибку быстро. Практически сразу же после перехода Наполеона через Неман 1-я и 2-я русские армии начали маневрировать, чтобы соединиться. Попытки Наполеона воспрепятствовать этому, чтобы разбить противника по частям, не удались. После ряда кровопролитных столкновений с наседавшими французами русские войска 22 июля (3 августа) соединились у Смоленска. Откуда, впрочем, под натиском неприятеля довольно быстро отошли еще дальше, к Москве.

Новое отступление русской армии вызвало в обществе смешанное чувство страха и негодования. Барклай-де-Толли, командовавший до этого русскими войсками, был смещен, а на его место назначен Кутузов.

На войне и фамилия «стреляет»

Михаил Барклай-де-Толли происходил из старинного шотландского рода, предки которого в XVII веке переселились в Россию. Он сумел войти в русскую историю как хороший полководец, толковый военный министр, смелый и порядочный человек, что по любым меркам уже немало. Барклай успешно воевал с турками, шведами, прекрасно показал себя в двух самых крупных битвах русских с Наполеоном – при Прейсиш-Эйлау и Бородино, где он командовал правым крылом и центром русских войск.

В значительной степени как раз благодаря Барклаю русская армия после Аустерлица начала постепенно реформироваться. Именно он в качестве военного министра работал над новыми военными уставами и составил «Учреждение для управления большой действующей армией» – документ, столь высоко оцененный военными историками. Наконец, именно Барклай не позволил Наполеону разбить по частям русских на первом этапе войны, успешно (в условиях большого превосходства французских войск) осуществив планомерный отход и соединение под Смоленском двух русских армий. После смерти Кутузова все тот же Барклай успешно руководил русской армией в походах 1813–1814 годов против Наполеона, отличился в сражениях при Лютцене, Бауцене, под Торном, Кульмом, Лейпцигом и Парижем. Закончил свою блестящую военную карьеру Барклай в звании фельдмаршала.

Есть лишь один горький и обидный для Барклая эпизод в его долгой и беспорочной службе на благо России. В самый трудный момент, когда Наполеон стоял уже под Москвой, русское общественное мнение потребовало отставки Барклая с должности главнокомандующего и назначения Михаила Кутузова. Этого хотели солдаты и офицеры, не желавшие больше отступать, этого требовали обыватели, напуганные французским вторжением.

Конечно, в этом требовании к Александру I огромную роль играла надежда российского общества на полководческий талант Кутузова, но ради объективности следует признать, что имелся и иной мотив. Отставки Барклая потребовала и издавна укоренившаяся в русском сознании подозрительность к иностранцам. «Барклай ведет неприятеля прямо в Москву», – говорили и в народе, и в русской армии. В роковой для родины момент русские захотели видеть во главе своей армии русского. Не затрудняясь в поиске других ответов, обыватель нашел виновника обрушившихся на него бед в человеке с непривычной чужеземной фамилией.

История неприятная, да к тому же оставившая свой след надолго. Рассказывают, что в сталинскую эпоху на заседании ученого совета Ленинградского университета один из профессоров упрекнул докладчика – академика Тарле: «Товарищ Сталин показал нам, что Кутузов был на две головы выше Барклая-де-Толли, а у вас получается – только на одну». Сегодня – смешно, а по тем временам обвинение опасное.

Впрочем, приступы национализма в трудные для страны времена – грех распространенный, кто этим не страдал?

Император, так и не простивший Кутузову Аустерлица, на требование общественности заменить главнокомандующего согласился против своей воли. «Публика желала его назначения – я назначил его, – заявил Александр I графу Комаровскому. – Что касается меня, то я умываю руки».

Есть версия, что за Кутузова активно хлопотали при дворе и русские масоны, поскольку полководец являлся одним из виднейших вольных каменщиков той эпохи. Если такая версия верна, то это был тот редкий в русской истории случай, когда желания «публики» и масонов совпали на все сто процентов.

На прощальной аудиенции с Кутузовым (до своего нового назначения старик занимал скромную должность начальника петербургского ополчения) царь объявил, что главнокомандующему предоставляется полная свобода действий, за одним исключением – запрещается вести какие-либо переговоры с Наполеоном. В свою очередь Кутузов обещал императору, что умрет, но не допустит неприятеля в Москву.

Как рассказывает академик Тарле, перед отъездом из Петербурга в действующую армию у Кутузова состоялся разговор с племянником. На вопрос, действительно ли дядя надеется разгромить Наполеона, Михаил Илларионович ответил: «Не надеюсь. Надеюсь обмануть».

В русской армии времен войны с Наполеоном среди генералов было немало геройских, но чрезмерно горячих голов, которые рвались в бой с противником постоянно и расценивали отступление все дальше и дальше в глубь страны не просто как национальную трагедию, но и как позор русского оружия. Один из самых ярких примеров – блестящий Петр Багратион. Мастер арьергардных боев и тактического маневра, человек по-суворовски храбрый лично, наконец, полководец, сохранявший железное хладнокровие в ходе самой горячей, смертельно опасной схватки, был, однако, куда слабее в стратегии.

Все планы Барклая-де-Толли казались Багратиону трусостью, он не только шумно их не одобрял, но и постоянно интриговал против шотландца, писал, как теперь бы сказали, во все инстанции, обвиняя Барклая буквально в предательстве.

Сильно подозреваю, что если бы Багратион не погиб на бородинском поле, он бы очень разочаровался и в дальнейшей стратегии Кутузова, поскольку от стратегии Барклая она мало чем отличалась: измотать противника физически и психологически, максимально растянуть его коммуникации, оставить интервентов на голодном пайке, без фуража для кавалерии, без боеприпасов и без надежды на победу. А потом, уже сломленного, добивать.

Тем не менее на войне и фамилия полководца иногда «стреляет». Назначение Кутузова вызвало у солдат прилив энтузиазма. Появление престарелого, но умудренного огромным опытом полководца в действующей армии солдаты встретили восторженными словами: «Приехал Кутузов бить французов!»

«Можно ли все отступать с такими молодцами?» – громко произнес новый главнокомандующий, осмотрев войска. И уже на следующий день дал приказ снова отступать. Фамилии у Кутузова и Барклая были разные, но ситуацию они оценивали одинаково.

Бородино – битва, данная по просьбе общественности

В мировой истории военную кампанию 1812 года обычно именуют московским походом, тем самым как бы ставя эту войну в один ряд с другими баталиями эпохи наполеоновских войн. Русские назвали войну 1812 года Отечественной, причем именно с большой буквы, тем самым подчеркнув ее народный характер и особую роль в истории. Русские, безусловно, точнее в анализе. Словосочетание «московский поход» дает представление лишь о географии, но никак не о причинах и масштабах поражения Наполеона.

Одним из последствий наполеоновского вторжения в Россию стало то, что в стране появилось общественное мнение, причем сплоченное, как никогда. Русский вельможа и мелкий провинциальный помещик, офицер и солдат, городской обыватель и сельский мужик объединились в одном желании изгнать интервентов. Это общественное мнение («публика», как раздраженно заметил царь) диктовало в этот период свою волю всем, включая государя императора. «Публика» сместила Барклая и назначила Кутузова вопреки императорскому желанию, «публика» заставила Кутузова дать знаменитое сражение под Бородино.

Очень точно по этому поводу высказался академик Тарле:

Кутузов знал, конечно, что Барклай прав, что Наполеона погубят (если вообще что-нибудь его погубит) отдаленность от базы, невозможность длительной, годами или даже долгими месяцами длящейся войны в нескольких тысячах километров от Франции, в пустынной, скудной, враждебной громадной стране, недостаток продовольствия, непривычный климат. Но еще более точно Кутузов знал, что отдать Москву без генеральной битвы не позволят и ему, несмотря на его русскую фамилию, как не позволили сделать это Барклаю. И он решил дать эту битву, ненужную, по его глубочайшему убеждению, как он дал в свое время, тоже против своего убеждения, Аустерлицкое сражение. Излишняя стратегически, она была неизбежна морально и политически.

Как справедливо замечают многие исследователи, Кутузов не хотел Бородинского сражения как раз потому, что Наполеон его жаждал. Первый желал сохранить русскую армию, ибо она являлась гарантом будущей победы, второй стремился ее одним ударом уничтожить, прекрасно понимая, что, пока у Александра будет в руках реальная военная сила, договариваться с ним о мире будет сложно. Признавая гений Наполеона, Кутузов намеревался противопоставить ему стратегию, основанную на большой маневренной войне, в которой бы действия регулярных сил гармонично сочетались с действиями ополченцев и партизан, то есть вынудить Наполеона вести одновременно «большую» и «малую войну», что должно было окончательно измотать и обескровить противника.

Расчет Кутузова, а до этого и Барклая был верным. Уже на первом этапе войны, понеся потери в столкновениях с арьергардами отступающей русской армии, в результате партизанских налетов, во время ожесточенных боев под Смоленском и в других местах, вынужденно оставляя по дороге гарнизоны для охраны коммуникаций, наконец, из-за болезней и дезертирства Великая армия растеряла значительную часть своих сил. Сведения о потерях на этом этапе войны приводятся разные. По данным Тарле, Великая армия к Бородинскому сражению уменьшилась приблизительно в три с половиной раза. Сохраненная и укрепленная регулярная русская армия должна была в решающий момент довершить разгром ослабевшего противника. Таким образом, генеральное сражение под Москвой в эту стратегию никак не вписывалось. И все же оно произошло. По просьбе общественности.

Само Бородинское сражение описано историками по минутам. Это одна из тех великих битв мировой истории, когда противники оказались достойны друг друга, демонстрируя массовый героизм. Силы были приблизительно равны. Русские имели, по разным данным, 120–130 тысяч человек, французы – 124–135 тысяч. Первый пушечный выстрел прогремел еще перед рассветом 26 августа (7 сентября), а последний в вечерней темноте. Многие позиции не раз переходили из рук в руки. Пленных, если учитывать масштабы сражения, с обеих сторон было совсем немного, где-то по тысяче человек, что говорит об ожесточении боя. Победителя битва так и не выявила. Обе стороны могли считать себя как победителями, так и побежденными.

Оба полководца – и Наполеон и Кутузов, – узнав о потерях, впали в уныние. Русские потеряли половину армии и ночью оставили позиции, отступив снова. Французы потеряли около 30 тысяч человек и 49 своих лучших генералов: по данным инспектора Главного штаба Великой армии Денье, 10 генералов было убито и 39 ранено.

Впрочем, называются и другие цифры. Гораций Вернет в своей «Истории Наполеона», изданной в России в 1842 году, пишет:

Урон в Бородинской битве со стороны русских простирался от пятидесяти семи до пятидесяти восьми тысяч убитыми и ранеными; со стороны французов до пятидесяти тысяч, в том числе сорок три генерала… Французы сражались в этой битве так, как можно было и ожидать от прекрасно образованной армии; но счастье изменило своему наперснику: русские остались непобежденными. Не постигая, каким образом Наполеон не одержал победы, имея армию, пятьюдесятью тысячами человек превосходящую русские силы, французы стараются истолковать это событие разными предположениями.

Эти «предположения» хорошо известны, начиная со знаменитого насморка Наполеона и кончая упреками некоторых французских историков в адрес корсиканца, что он чувствовал себя под Москвой уже не столько полководцем, сколько императором, а потому утратил часть своего военного дарования. Все эти аргументы так поверхностны, что даже оспаривать их всерьез смешно. Насморку Наполеона русские могут противопоставить букет старческих недомоганий Кутузова или напомнить известные исторические факты, когда корсиканец оставался на высоте своего гения даже будучи раненым.

Что же касается известного высказывания маршала Нея, который после Бородинского сражения якобы заметил, что Наполеон в императорской мантии перестал быть генералом, то этот довод опроверг сам Бонапарт, блестяще выигравший после московского похода еще немало сражений в Европе.

Не стоит искать нелепых объяснений там, где и так все очевидно: французы под Бородино сражались великолепно, но русские были не хуже их. Нередко Наполеона укоряли за то, что он не отважился в ходе сражения ввести в бой свой последний резерв – старую гвардию. «Всемирная история войн» резонно объясняет:

Французский полководец вводил гвардию в сражение всегда в последний момент, когда победа уже была подготовлена другими войсками… Здесь, оценивая обстановку, он не видел признаков победы и поэтому не рискнул ввести в бой свой последний резерв.

Сам Наполеон о Бородино говорил следующее:

Из пятидесяти сражений, мною данных, в битве под Москвой выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех… Сражение при Бородино было одно из тех, где необыкновенные усилия имели самые неудовлетворительные результаты.

В докладе, направленном Кутузовым царю, сообщалось, что сражение «кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни шаг земли», но что ввиду огромных потерь ему пришлось отдать приказ отойти с занимаемых позиций. Донесение Кутузова в Петербурге восприняли как известие о победе. Сам Кутузов был произведен в генерал-фельдмаршалы и награжден изрядной денежной суммой, а Барклай за проявленное в сражении мужество награжден крестом Святого Георгия 2-й степени.

Однако уже следующая новость, полученная с театра военных действий, произвела в том же Петербурге эффект холодного душа – Москва оставлена без боя.

За это решение на военном совете в подмосковных Филях выступили и Кутузов и Барклай. Свою позицию Кутузов обосновал так:

С потерею Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностью поставляю сберечь армию и сблизиться с теми войсками, которые идут нам на подкрепление. Самым уступлением Москвы приготовим мы неприятелю неизбежную гибель. Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно завершить войну, но когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия. Приказываю отступать.

Кутузов не выполнил слова, данного им императору, зато выполнил свой долг перед Россией. Под Аустерлицем ему не хватило мужества противостоять воле царя, зато в Филях он взял на себя всю ответственность за судьбу отечества.

Паника, охватившая многих в Петербурге при известии о сдаче Москвы, не затронула Александра I. Он сумел навести порядок и в городе, и у себя при дворе, и в собственной семье. Его мать, убежденная в том, что Наполеон вот-вот появится и в столице, готовилась бежать. Сын, как государь, приказал матери остаться. Все это далось императору огромным напряжением воли. Рассказывают, что, когда в Петербург пришли известия о тяжелых потерях при Бородино и сдаче Москвы без боя, его появление у Казанского собора народ встретил гробовым молчанием. Царь прошел сквозь грозную толпу и испепеляющие его взгляды бледный как смерть.

Престиж царя и у себя дома, и за границей был тогда невысок. Меттерних без какого-либо намека на сочувствие к царю или России писал в это время прусскому канцлеру Гарденбергу:

…Я тут вижу только потерю европейского существования России… Я не рассчитываю ни на какую твердость со стороны императора Александра, ни на какую связность в настоящих и будущих планах его кабинета, ни на какие решительные результаты в его пользу вследствие климата, приближения зимы: я отрицаю возможность, чтоб те же самые люди, которые поставили государство у края погибели, могли вывести его из этого положения.

В этот период Меттерних язвительно называл Александра I не иначе как «московским императором», прямо намекая на сдачу Москвы.

Особенно пристально следили за психологическим состоянием русского императора англичане и французские эмигранты, больше других заинтересованные в том, чтобы Россия не вышла из борьбы. Выводы, к которым приходили они, коренным образом отличались от пессимистического прогноза Меттерниха.

Английский посланник генерал Вильсон, встречавшийся в этот трудный момент с царем, беседой остался удовлетворен, поскольку Александр I позорного мира подписывать не собирался. «Лучше отращу себе бороду и буду питаться картофелем в Сибири», – заявил он Вильсону. О том же свидетельствовал и французский эмигрант Жозеф де Местр, записавший в своем дневнике: «Император тверд и слышать не хочет о мире».

Александр принял решение сражаться до конца. В письме к Бернадоту царь писал:

Потеря Москвы дает мне случай представить Европе величайшее доказательство моей настойчивости продолжать войну против ее угнетателя. После этой раны все прочие ничтожны. Ныне, более нежели когда-либо, я и народ, во главе которого я имею честь находиться, решились стоять твердо и скорее погрести себя под развалинами империи, нежели примириться с Аттилою новейших времен.

Наполеон в пылающей Москве: «Это скифы!»

Если Александр I называл Наполеона Аттилой, то приблизительно то же самое думал в этот момент французский император о русских, наблюдая из кремлевских окон пылающую Москву. Такого он не видел ни в одном из многочисленных европейских городов, что ему пришлось брать в своей жизни. Если верить воспоминаниям очевидцев, то, глядя на огненное зарево и ощущая на своем лице жар бушующего пламени, Наполеон с изумлением произнес: «Москвы нет более. Я лишился награды, обещанной войскам! Русские сами зажигают… Какая чрезвычайная решительность. Что за люди! Это скифы!»

В том, что Москву сожгли сами русские, французский император ничуть не сомневался. Главным виновником пожара Наполеон до самой смерти считал московского градоначальника графа Ростопчина, называя его не иначе как «поджигателем» и «сумасшедшим». В своем письме царю из Москвы, на которое он так и не получил ответа, Наполеон, пытаясь оправдаться, пишет:

Красивый, великолепный город Москва не существует; Ростопчин ее сжег. 400 зажигателей пойманы на месте преступления; все они объявили, что жгли по приказанию губернатора и полицмейстера; их расстреляли… Так поступали начиная с Смоленска и пустили 600 000 семейств по миру. Человеколюбие, интересы Вашего величества и этого обширного города требовали, чтоб он был мне отдан в залог, потому что русская армия не защищала его; надобно было оставить в нем правительственные учреждения, власть и гражданскую стражу. Так делали в Вене два раза, в Берлине, в Мадриде; так мы сами поступили в Милане пред вступлением туда Суворова. Пожары ведут к грабежу, которому предается солдат, оспаривая добычу у пламени.

По свидетельству французов, когда в Москве начались пожары, они не нашли в городе ни одной пожарной трубы – все оборудование вывезли по приказу градоначальника. Любопытно, что сами русские, хорошо знавшие колоритную фигуру Ростопчина (в этом человеке удивительным образом сочетались организаторские способности, позерство и зазнайство), говорили о графе, что «в нем два ума, русский и французский, и один другому вредит». Сам Ростопчин, объявивший себя главным российским патриотом, свое участие в поджогах то признавал, гордясь этим, как подвигом, то категорически отрицал, трезво оценивая ужасные последствия трагедии. Следует также признать, что после ухода оккупантов граф сделал немало, чтобы снова обустроить город и помочь москвичам.

На самом деле, вольными или невольными организаторами пожара являлись обе противоборствующие стороны. Помимо русских (как поджигателей, так и тех, кто, в спешке покидая город, просто оставлял незатушенными свои очаги) виновными были, конечно, и сами французы. Сразу же после того, как был занят город, в нем начались грабежи, мародерство и пьянство. В этих условиях пожаров в Москве избежать было нельзя. Как свидетельствует история, пожары в городе возникали всякий раз, когда там накалялась политическая ситуация и начинались народные волнения. Несколько раз Москва выгорала, по свидетельству летописцев, полностью. Пожар 1812 года стал последним в этом страшном огненном списке. Из 8771 жилой постройки сгорели 6341, из 387 государственных и общественных зданий сгорело 191.

В какой-то степени виновником московского пожара можно считать даже Петра I. Стремясь как можно быстрее украсить Петербург, царь в 1714 году повелел запретить строить каменные дома в Москве: все каменщики в обязательном порядке направлялись в петровский «парадиз». Много лет спустя этот приказ отменили, но к моменту наполеоновского нашествия Москва оставалась в основном деревянной, была застроена беспорядочно и хаотично, так что побороть огонь в пылающем городе мог разве что вселенский потоп.

Пожар 1812 года оказался столь силен, что Наполеону пришлось покинуть Москву: языки пламени охватывали уже кремлевские стены, а стекла во дворцах стали лопаться от жара. Как вспоминает один из очевидцев, когда свита Наполеона покидала Кремль, чтобы перебраться в загородный Петровский дворец, им пришлось идти сквозь дым и падающие со всех сторон искры: «Мы шли по огненной земле под огненным небом, между стен из огня».

Впрочем, настроение корсиканцу русские испортили еще до вступления в Москву. Французский император рассчитывал на триумфальный въезд в город и готовился принять депутацию горожан с ключами от древней русской столицы и просьбами о пощаде. Вместо этого ему долго и безрезультатно пришлось топтаться в московском пригороде, пока разведка наконец не донесла, что город пуст.

Следующая новость встревожила корсиканца еще больше: русская армия, пройдя Москву насквозь, исчезла, словно провалившись сквозь землю. Это редчайший случай в практике Наполеона: великий полководец потерял армию противника на две недели! Когда же разведка ее наконец обнаружила недалеко от Москвы в Тарутине, то причин для беспокойства только прибавилось. Предприняв мастерский маневр, Кутузов не только вывел свои войска из-под удара противника, но и расположил их таким образом, что поставил под угрозу основные силы французов и все их коммуникации. Наполеон, формально получив то, что хотел, – Москву, оказался заблокированным в городе, как в мышеловке.

Неоднократные попытки наладить контакты с царем, чтобы заключить мир, провалились: Александр I даже не желал об этом слушать. В результате дезертирства, ударов партизан, голода и болезней французские полки таяли и теряли боеспособность на глазах. Что было закономерно. Наполеон сам совершенно точно подметил, что командует армией наступления, а не обороны, ей противопоказано стоять на месте. В это же самое время русские войска постоянно укреплялись.

В середине сентября положение Наполеона стало уже без всякого преувеличения критическим: в Москве и ее окрестностях, безостановочно разлагаясь и теряя моральные и физические силы в бессмысленном ожидании, томились 95 тысяч французов. К югу от Москвы, под Калугой, стояла уже 110-тысячная армия Кутузова – свежая и полная желания драться. Есть свидетельства, что в создавшейся проигрышной ситуации французский император всерьез думал даже о том, чтобы спровоцировать в России крестьянское восстание, благо память о Пугачеве в народе еще жила. По некоторым данным, делались даже наброски манифеста к российскому крестьянству.

Некоторые полагают, что если бы Наполеон ударил по самому слабому и больному месту Российской империи, то есть провозгласил отмену крепостного права, то это могло бы его спасти. Вопрос спорный. Возможно, это действительно погубило бы империю и Александра I, но вряд ли существенно помогло бы Великой армии. Ненависть к оккупантам в русском народе была столь велика, что выжить французам в глубине России посреди полыхающего крестьянского восстания было бы, пожалуй, еще труднее, чем противостоять Кутузову.

К тому же вечно находиться в России Наполеон не хотел, следовательно, французам требовался оппонент, с которым можно было хоть о чем-то договориться. С крестьянской революцией вести переговоры бесполезно. Таким образом, и «пугачевский вариант» оказался для французов тупиковым. Как бы то ни было, ящик Пандоры Наполеон открыть так и не решился. И это было, кажется, самое мудрое решение из тех, что принял корсиканец за все время своего «московского похода».

Кутузов и Александр I полностью переиграли Наполеона. Первый в военно-стратегическом, а второй в политическом плане. Кутузов обыграл корсиканца, найдя в себе мужество вовремя отступить, несмотря на многочисленные протесты патриотов. В свою очередь, Александр I обыграл Наполеона, наоборот, не уступив ему ни пяди политического пространства, несмотря на тяжелейшую ситуацию и на то, что в окружении царя паникеров имелось немало.

Победа стоила русскому императору огромных душевных сил и наложила отпечаток на всю его оставшуюся жизнь. Как пишет историк Сергей Платонов:

…Последствием был перелом в его религиозном сознании. Он сам говорил, что пожар Москвы осветил его душу и согрел его сердце верою, какой раньше он не ощущал. Деист превратился в мистика. Мало интересовавшийся Библией и не знавший ее, Александр теперь не расстается с нею и не скрывает своего нового настроения. Он теперь убежден, что для народов и для царей слава и спасение только в Боге, и на себя смотрит лишь как на орудие Промысла, карающего им злобу Наполеона… Такой склад мыслей и такое настроение Александр сохранил до конца своих дней.

Поле, где «остановилось завоевание мира»

Отступление французов началось позорно, а продолжилось трагически. Уходя из Москвы, Наполеон приказал оставить в ней десять тысяч раненых, уповая на милосердие русских, но одновременно при этом распорядился взорвать храмы и дворцы Кремля, снять крест со знаменитой колокольни Ивана Великого. Варварский план, к счастью, русским частично удалось сорвать: многие церкви, рискуя жизнью, москвичи смогли в последний момент разминировать. Тем не менее и разрушения оказались большими, часть кремлевских башен дала трещины. Стоит ли после этого удивляться, что разъяренные чудовищным приказом Наполеона москвичи, вернувшись в разоренный город, не пощадили многих пленных: четыре тысячи из десяти были перебиты толпой.

Попытка Наполеона прорваться на богатую припасами Калужскую дорогу, чтобы подкормить свою оголодавшую армию, успехом не увенчалась. Кутузов, твердо следуя своему плану, намеревался дать генеральное сражение, но не допустить туда французов. Знаменитой в этот период стала фраза Кутузова: «Я заставлю их есть конину».

Психологически ситуация изменилась. Русские спокойно готовились к сражению, а Наполеон его опасался. Прощупав в нескольких столкновениях русских и почувствовав их силу, Наполеон предпочел начать отступление по тому разоренному войной коридору, куда направил неприятеля Кутузов. Теперь он диктовал правила игры.

Этот ключевой в психологическом, стратегическом и историческом плане момент очень точно уловил французский генерал Сегюр. Вот как он описывает столкновение под Малоярославцем:

Помните ли вы это злосчастное поле битвы, на котором остановилось завоевание мира, где двадцать лет непрерывных побед рассыпались в прах, где началось великое крушение нашего счастья?… Представляется ли вам Наполеон… его взгляды, блуждавшие с юга на восток, с Калужской дороги на Медынскую? Обе они для него закрыты: на Калужской – Кутузов и 120 тысяч человек, готовых оспаривать у него 20 лье лощины, со стороны Медыни он видит многочисленную кавалерию – это Платов.

Да, тот самый казачий атаман Платов, что незадолго до этого, реализуя общие замыслы Павла I и Наполеона, возглавил передовые части, двинувшиеся на завоевание Индии. Судьба явно благоволила к казаку. Атаман мог бы погибнуть в индийском походе, воюя против англичан. Но дело закончилось тем, что Платов за успешную войну с французами получил от англичан в 1814 году диплом почетного доктора Оксфордского университета.

Французская армия отступала, на каждом шагу теряя людей, пушки, обозы, знамена, замерзая в сугробах и питаясь лишь трупами павших лошадей. Меню, как и обещал Кутузов, разнообразием не отличалось. Чудом остался в живых и сам Наполеон. На следующий день после исторического боя под Малоярославцем, возле села Городни на небольшую группу всадников, среди которых находился и французский император, налетели казаки. (По рекомендации Бернадота и по собственной инициативе многие казаки и партизаны целенаправленно охотились за Наполеоном.)

Взяться за оружие пришлось всем, включая маршалов Мюрата и Бессьера. От неминуемой гибели императорскую свиту спасла лишь польская конница.

На всем пути от Малоярославца до реки Березины (ныне белорусской), если оставить за скобками налеты на отступавших французов казаков и партизан, история 1812 года выделяет всего два эпизода, которые у нас принято называть сражениями под Вязьмой и Красным. Хотя, на мой взгляд, в данном случае точнее, пожалуй, использовать какой-нибудь другой термин. Бои у Вязьмы и Красного, в которых друг другу противостояли авангард русской армии и арьергард французов и где основные силы участия не принимали, события, конечно же, не такого масштаба и важности, как Бородинское сражение или сражение за Малоярославец. Тем не менее и здесь дрались ожесточенно, а потери, в первую очередь у французов, были серьезными. Хотя помощь своему авангарду Кутузов посылать не пожелал, несмотря на многочисленные просьбы генералов.

На главный итог боев под Вязьмой указал в своих записках генерал Ермолов:

В Вязьме в последний раз мы видели неприятельские войска, победами своими вселявшие ужас повсюду и в самих нас уважение. Еще видели мы искусство их генералов, повиновение подчиненных и последние усилия их. На другой день не было войск, ни к чему не служила опытность и искусство генералов, исчезло повиновение солдат, отказались силы их, каждый из них более или менее был жертвою голода, истощения и жестокости погоды.

Про погоду Ермолов вспомнил не зря. Буквально на следующий день после боев под Вязьмой пошел снег, который еще больше усложнил положение французов.

Несмотря на всеобщие требования предпринять решительные действия, чтобы окончательно разгромить противника, Кутузов флегматично отвечал: «Все это развалится и без меня». Царю же в Петербург докладывал: «Полагаю нанести неприятелю величайший вред параллельным движением».

Последний эпизод войны 1812 года – сражение при Березине – можно одинаково справедливо называть либо триумфом русской армии и поражением французов, либо, наоборот, успехом Наполеона и провалом русских. Такое в истории бывает. Все зависит от того, с каким мерилом подходить к этому событию. Если исходить из числа потерь, то для Великой армии переправа через Березину закончилась трагической катастрофой. А если исходить из того, что Наполеон с присущим ему талантом запутал командующего Дунайской армией адмирала Чичагова, сумев скрытно возвести переправу у деревни Студенка и с остатками Великой армии уйти во Францию, то это, конечно, важная стратегическая победа корсиканца.

В ходе переправы французы и их союзники потеряли примерно 35 тысяч человек убитыми, ранеными, замерзшими, утонувшими, пленными. Немалая часть из этих 35 тысяч – гражданские лица, их могилы можно увидеть на кладбище в белорусском Борисове и сегодня, но точное число не известно никому. Брошены были и практически все обозы, которые каким-то чудом еще добрались до переправы. Как писал генерал Ермолов: «Богатства Москвы через Березину не перешли, за них было заплачено бегством, срамом и жизнью».

А вот Наполеон, его старая гвардия и кадровый офицерский костяк армии через Березину перешли и вернулись во Францию, где вокруг этого ядра корсиканец быстро создал новую многотысячную силу, с которой и пришлось иметь дело антинаполеоновской коалиции в тяжелейшую кампанию 1813 года.

Таким образом, план Александра – окончательно разгромить Наполеона на русской земле, зажав, остатки Великой армии между силами Кутузова и войсками Чичагова, провалился. Правда, как увидим дальше, не по его вине. Война 1812 года закончилась, а вот война 1813-14 годов только начиналась.

Официальная история вину за исход сражения на Березине, как правило, возлагает на Чичагова, хотя, конечно же, этот исторический эпизод был во многом предопределен кутузовской стратегией «все развалится и без меня». И здесь на помощь Кутузов не поспешил. Тем не менее после окончания войны 1812 года Чичагова буквально затравили. Из видных фигур той войны в знаменитой галерее Эрмитажа нет только его портрета, а в 1814 году адмиралу и вовсе пришлось эмигрировать из России.

О том, насколько прав был Кутузов, спорят и сегодня. С точки зрения одних, Кутузов все делал верно, сберегая силы для будущих баталий с Наполеоном. Но есть и иная точка зрения. Историк Сергей Цветков пишет:

Медлительность Михаила Илларионовича, ставившего себе в заслугу сбережение людей, «чтобы было с чем явиться на границу», не оправдывается цифрами потерь, которые понесла русская армия: из 100 тысяч человек, вышедших из Тарутина, в Смоленск пришла только половина, причем лишь 10 тысяч из них выбыло в сражениях, остальных скосили голод, холод и болезни… Вряд ли генеральное сражение нанесло бы русской армии больший ущерб.

Если в такой степени голод, холод и болезни преследовали русскую армию, прекрасно экипированную в Тарутине, то можно представить себе, каким адом стало отступление для французов.

Данные о том, сколько из них сумели выбраться из России, разнятся. По некоторым сведениям, из полумиллионной армии вернулось домой лишь 18 тысяч человек. Сто тридцать тысяч солдат сдались в плен, остальные, следовательно, погибли. «Всемирная история войн» дает приблизительно те же цифры: в ней сообщается, что в ходе военной компании 1812 года Великая армия убитыми и ранеными потеряла 370 тысяч человек, причем приблизительно 300 тысяч из них французы. И это несмотря на то, что Наполеон не проиграл в России ни одного крупного сражения!

Ни один год эпохи наполеоновских войн не был столь трагическим по числу потерь для Франции. Наполеон, однако, в отличие от Александра I, никаких душевных потрясений в связи с этим не пережил, и к Библии его не потянуло.

Говорят, что в 1805 году, беседуя с Меттернихом, Наполеон хладнокровно заявил, что «может позволить себе расходовать 30 тысяч человек в месяц». В 1812 году эту «квоту» он явно перебрал, но не отчаивался. Покинув отступающую армию и в двенадцать дней домчавшись до Парижа, император тут же начал деятельно набирать новые войска.

«Я ошибся, но не в цели и не в политической уместности этой войны, а в способе ее ведения», – сделал для себя ошибочный вывод Наполеон. Он признавал, что в России получил тяжелую рану, но еще не осознал, что на самом деле она смертельна. Провал московского похода дал сигнал всей Европе, что наполеоновской эпохе приходит конец.

Европейское будущее. Кутузов против Александра

Если на первом этапе в 1812 году политическая и военная задачи полностью совпадали – главным было спасти Россию, то на втором этапе, когда в войне обозначился перелом и Великая армия покатилась по Старой Смоленской дороге назад к Березине и Неману, политика о себе тут же напомнила и стала пробиваться на первый план. На вопросы о том, какой должна быть послевоенная Европа и в чем здесь состоят интересы России, Александр I и Кутузов отвечали по-разному, что и влияло едва ли не в решающей степени на действия русской армии.

Для историков это не секрет, а вот остальные просто не знают, что в описываемый нами период в России существовала, организационно, разумеется, никак не оформленная, так называемая «русская партия», куда помимо Кутузова входили, например, тогдашний министр иностранных дел Николай Румянцев и председатель Государственного совета адмирал Александр Шишков.

Члены этой партии существенно расходились с императором во взглядах на внешнюю политику России в этот период, хотя и были, говоря современным языком, «системной оппозицией», то есть выражали свою точку зрения Александру I открыто, а он их вежливо выслушивал. Снимать во время войны со своих должностей Румянцева и Шишкова император не стал, но их влияние на внешнюю политику, которой занимался лично, максимально ограничил.

Другое дело – главнокомандующий всеми русскими армиями, да еще в разгар боевых действий, светлейший князь Голенищев-Кутузов, чей авторитет в общественном мнении после начала отхода Наполеона вырос до уровня национального героя. С этим приходилось считаться и императору.

Чем же отличались взгляды членов «русской партии» от взглядов государя?

С точки зрения «русской партии», больше всего интересам России отвечало бы серьезное ослабление позиций Франции при сохранении у власти Наполеона, что позволило бы добиться в Европе равновесия. Такой баланс сил, по мнению этой партии, мог бы гарантировать относительную стабильность в Европе, не позволил бы чрезмерно возвыситься Великобритании и дал бы возможность России проводить на европейском континенте гибкую политику.

Поэтому Кутузов на втором этапе войны радовался тому, как постепенно таяли силы французов, но вовсе не стремился Наполеона добить. Шишков также был убежден, что, поскольку Наполеону в России крепко досталось, он не будет в дальнейшем представлять угрозу для русских, тихо отсиживаясь в Париже. Румянцев, в свою очередь, в разговорах с царем выступал против дальнейшего преследования Наполеона: с его точки зрения, достаточно было того, чтобы французы покинули пределы России.

И наконец, вся «русская партия» полагала, что, если России и придется в будущем вмешаться в борьбу против Наполеона на европейском театре военных действий, ее участие в операциях против французов должно быть ограниченным, а основная тяжесть новых столкновений с корсиканцем должна лечь на плечи пруссаков и австрийцев.

Позиция Александра была иной. Во-первых, он не верил, что Наполеон, даже потерпев серьезное поражение в России, станет в будущем тихо отсиживаться в Париже, – не тот характер. Во-вторых, если все остальные страны, обиженные Наполеоном, мечтали лишь вернуть потерянные земли и политический вес, то в голове Александра уже витала, правда еще не вполне оформленная мысль, каким образом установить в Европе такой порядок, который бы обеспечил континенту длительный мир. Что отвечало, с его точки зрения, интересам России. Однако без устранения с политической сцены Наполеона это было невозможно.

Наконец, Александр не верил в способность пруссаков, австрийцев и англичан без поддержки русской армии справиться с Наполеоном. Отсюда и его настойчивые требования к Кутузову – вести против отступающих французов самые активные наступательные действия и сделать все возможное, чтобы не пропустить Наполеона через Березину. Однако Кутузов, исходя из своего понимания европейского будущего, все эти призывы под разными вежливыми предлогами (все-таки государь!) торпедировал.

Кто же был прав?

Конечно, некоторые аргументы «русской партии» были весомыми: скажем, уверенность в том, что главные выгоды из поражения наполеоновской Франции извлекут не русские, а англичане. С другой стороны, мечты Александра о некоем европейском союзе, который бы обеспечил прочную и длительную стабильность на континенте, хотя и были благородными, но определенно утопичными.

Однако в целом, как показали дальнейшие события, Александр был ближе к реальной оценке общеевропейской ситуации, чем «русская партия». Наполеон, удрав из России, тут же собрал новую армию, и война продолжилась, причем тяжелая кампания 1813–1814 годов убедительно доказала, что без помощи русских австрийцы, пруссаки и англичане с Наполеоном действительно справиться не могут.

А если учесть, каких жертв от русских потребовало дальнейшее противостояние с наполеоновской Францией, начинаешь сильно сомневаться в правильности действий Кутузова на втором этапе войны 1812 года. Добили бы обессиленных к тому моменту французов на русской земле, как требовал Александр, не пришлось бы нашему солдату с таким трудом и ценой такой крови добираться потом до Парижа.

Русский Агамемнон

Во главе антинаполеоновской коалиции встал император Александр I. Как верно подмечено многими, царь сам провозгласил себя предводителем, не спрашивая на то согласия у других монархов. Обратившись после всех бед, обрушившихся на Россию, к Библии, царь действительно ощущал себя неким орудием Божьего Промысла.

В одном из сражений близ Люцена, когда генералы умоляли царя уйти в безопасное место, он убежденно отвечал: «Для меня здесь нет пуль». Новая битва под Дрезденом только подтвердила уверенность Александра в том, что он находится под покровительством Всевышнего. Холм, где находился царь, во время сражения подвергался обстрелу, но Александр оставался на месте. Лишь заметив, что его лошадь тревожно бьет копытом, император, чтобы успокоить ее, отъехал в сторону на несколько метров. На его место встал бывший наполеоновский генерал Моро. Через минуту француза поразило ядро. То же самое произошло и в следующем сражении под Лейпцигом, где ядра падали рядом с царем, не задевая его.

Историк Цветков пишет:

В начале февраля русские войска перешли Одер… Здесь наметилась одна характерная особенность дипломатического поведения Александра. Царь, вступая во владения прусского короля, без всякого гласного или тайного соглашения с последним обратился сначала к его подданным, призвав их к вооруженной борьбе с французским владычеством, а затем от его же имени обратился к подданным других немецких государей. Тем самым он как бы заявлял, что признает себя судьей и вершителем судеб тех стран, куда вступал по собственному произволу. Не дожидаясь признания другими монархами своих прав на руководство сопротивлением Наполеону, он сам провозглашал себя предводителем сражающейся Европы.

И Европа приняла руководство нового Агамемнона, признав особую роль русских в борьбе против наполеоновской Франции и очевидную решимость самого царя довести эту борьбу до победного конца. Прусский король, увидев, как восторженно встречают его подданные русскую армию, подписал с Россией союзный договор. Русские войска вступили в Берлин уже как союзники. В августе, предварительно безуспешно поторговавшись с Наполеоном, войну Франции объявила и Австрия, вызвав бешеное негодование Наполеона. Он писал тогда Коленкуру:

Россия имеет полное право на выгодные условия мира. Она купила их ценой двух тяжких походов, опустошением своих областей, потерей столицы. Австрия, напротив того, не заслуживает ничего. Ничто не огорчило бы меня так, как если бы Австрия в награду за свое вероломство получила выгоды и славу восстановления мира в Европе.

Так или иначе, европейская коалиция от обороны постепенно переходила в наступление. Империя Наполеона начинала рушиться, точно так же, как год назад на российских просторах развалилась Великая армия. Бонапарт по-прежнему демонстрировал свои военные дарования, нанося союзникам ощутимые удары, но силы самой Франции иссякали, французская армия набирала новых рекрутов уже из числа подростков.

Военная кампания 1813 года завершилась в октябре грандиозным трехдневным сражением под Лейпцигом, получившим в истории название «Битвы народов». Против французов, поляков, итальянцев, бельгийцев, саксонцев, голландцев и немцев Рейнского союза сражались русские, австрийцы, пруссаки и шведы. В результате Наполеон уступил поле боя и ретировался во Францию. К концу «Битвы народов» у французов уже не было соратников. Саксонцы начали сражение, стреляя в солдат коалиции, а закончили, паля по отступающим французским частям.

Австрийцы и пруссаки готовы были удовлетвориться достигнутым и подписать с Наполеоном мир. Александр I отказался, заявив, что прочный мир может быть подписан только в Париже. «Я не могу каждый раз поспевать вам на помощь за четыреста лье», – сказал он прусскому королю и австрийскому императору.

Французские маршалы в очереди к православному кресту

Убедить союзников продолжать борьбу царю помог сам Наполеон, отказавшийся в очередной раз от мирных предложений. Хотя условия мира, учитывая весь ущерб, нанесенный французским императором Европе, казались вполне справедливыми: Франции предлагалось всего лишь ограничить свои аппетиты теми границами, которые страна имела в 1790 году. То, что могло устроить рядового француза, не могло устроить Наполеона. Признать границы 1790 года означало для него признать всю бессмысленность и авантюризм десятилетней наполеоновской внешней политики, абсурдность принесенных им жертв. «Я так взволнован гнусным проектом… я считаю себя уже обесчещенным тем, что нам его предлагают», – писал Наполеон Коленкуру, своему представителю на Шатильонском конгрессе. Император по-прежнему полагался только на силу оружия и считал, что одно выигранное у союзников крупное сражение заставит фортуну снова улыбаться Франции и ему лично. При этом, как и накануне московского похода, снова не учитывалось очевидное: то, что союзники (и в первую очередь Александр I) психологически и политически были готовы проиграть еще не одну битву, но все равно обязательно выиграть войну. Так и получилось.

У главных архитекторов победы есть и конкретные имена – Талейран и Александр I. В начале марта к русскому императору прибыл тайный посланец Талейрана – барон Витроль, занимавший скромную должность инспектора казенных ферм. Этот «фермер» и привез царю мудрый совет – перестать фехтовать с Наполеоном на выгодном для него военном поле, бесконечно маневрируя на французской территории, а (пока корсиканец в Париже отсутствует) решительно двинуться на столицу, где обстановка вполне созрела для смены власти.

По другой версии, идея направить войска к Парижу принадлежала корсиканцу Поццо ди Борго, старому врагу Наполеона и одному из приближенных русского императора. Послание Талейрана явилось лишь последним аргументом, убедившим Александра I. В любом случае решение оставалось за царем, и он его принял. Не без труда, но ему удалось убедить своих военачальников, а затем и союзников в необходимости стремительного броска на Париж.

Сам Наполеон, слишком поздно узнавший об этом неожиданном маневре, говорят, воскликнул: «Это превосходный шахматный ход. Никогда бы не поверил, что у союзников есть хоть один генерал, способный до этого додуматься!»

Штурм Парижа, обороной которого командовал маршал Мармон, начался 18 (30) марта и оказался непродолжительным, хотя и кровопролитным. С обеих сторон потери составили тысяч по девять человек, причем основной вклад в успех внесли русские. Они находились на острие атаки, а потому и потери среди союзников у русских были самыми большими – шесть из девяти тысяч.

Огромна заслуга Александра I и в том, что Париж не подвергся разгрому. Когда царю донесли, что армия намерена учинить в Париже погром, он немедленно направился к прусскому королю. Тот, в отличие от Александра, к тревожному известию отнесся хладнокровно, заметив, что это удобный случай отомстить за все несчастья, обрушившиеся на Россию и Пруссию по вине французов. Король не ручался за то, что может удержать прусских солдат, а потому предложил заняться наведением порядка, в том числе и в своей собственной армии, русскому царю.

Между тем дело действительно могло закончиться второй Варфоломеевской ночью. Огромная ненависть, накопившаяся к Наполеону и французам за многочисленные бесчинства, учиненные ими в Европе, могла, бесспорно, обернуться вендеттой на улицах Парижа. Тем более что подобные примеры в ходе военной кампании 1814 года уже были. Есть немало свидетельств о грабежах во французских поселениях, в которых особо отличились прусские солдаты и русские казаки. (В регулярной русской армии поддерживалась жесткая дисциплина, а потому она в этом безобразии не участвовала.)

Таким образом, царю предстояла далеко не простая задача – спасти французскую столицу. Для русского императора месть Наполеону заключалась как раз в этом – сделать все от него зависящее, чтобы Париж не постигла участь Москвы.

Александр I эту моральную битву выиграл блестяще. И дело, конечно, не только в том, что, в отличие от Наполеона, устроившего в православных соборах конюшни и приказавшего взорвать Кремль, царь не тронул собор Парижской Богоматери или Лувр. Русский государь покорил парижан своим благородством. Словом и рыцарским жестом Александр I добился от французов всего того, чего Наполеон не смог добиться от русских с помощью пушек.

Если корсиканец не дождался от москвичей даже скромной делегации испуганных горожан, то русский царь въехал во французскую столицу триумфатором на белом коне (неосмотрительно подаренном ему ранее Коленкуром) под восторженные крики парижан, осыпаемый цветами. Как заметил историк Адольф Тьер:

Никому он не хотел так нравиться, как этим французам, которые побеждали его столько раз, которых он победил наконец в свою очередь и одобрения которых он добивался с такой страстностью. Победить великодушием… вот к чему он стремился в эту минуту больше всего. Благородная слабость – если только это была слабость.

Во время триумфального въезда Александра I в Париж случился лишь один эпизод, на минуту омрачивший событие. В толпе рядом с триумфатором какой-то молодой человек вдруг поднял ружье, но его тут же схватили. «Он пьян», – закричали вокруг, и царь милостиво приказал его отпустить. Молодой человек тут же смешался с толпой и исчез. Чего он хотел на самом деле, так никто и не узнал.

Как свидетельствуют очевидцы, во все время своего пребывания в Париже Александр I находился в каком-то просветленном состоянии, много молился. Двадцать девятого марта (10 апреля), в день Светлого Христова Воскресения по православному календарю, в Париже на площади Согласия, как раз там, где казнили Людовика XVI, был воздвигнут алтарь и прошло грандиозное публичное богослужение. На прилегающих к площади Согласия улицах и бульварах столпилось 80 тысяч человек. Сам царь не раз вспоминал именно это событие, как лучшие мгновенья своей жизни. Он писал:

…при бесчисленных толпах парижан всех состояний и возрастов живая гекатомба наша вдруг огласилась громким и стройным русским пением… Торжественная была эта минута для моего сердца… Вот, думал я, по неисповедимой воле Провидения из холодной отчизны Севера привел я православное мое русское воинство для того, чтобы в земле иноплеменников, столь недавно еще нагло наступавших в Россию, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала царственная жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу… Духовное наше торжество в полноте достигло своей цели.

Впрочем, при всей торжественности момента царь вспоминал это вошедшее в мировую историю богослужение и не без юмора:

…было забавно видеть, как французские маршалы, как многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле русского креста и друг друга толкала, чтобы иметь возможность скорее к нему приложиться.

Александр I сполна рассчитался с Наполеоном за свои слезы под Аустерлицем и сожженную Москву. Моральная победа «скифов» над Европой была полной.

Царь определяет будущее Франции

Чем ближе был конец военной кампании 1814 года, тем чаще у союзников возникал вопрос о том, какой должна стать новая Франция. Позиция самого Александра I – а именно она являлась в тот момент решающей, учитывая авторитет «Агамемнона» и мощь его армии, расположившейся в центре Европы, – оставалась не вполне определенной.

Задумываясь о будущем не только Франции, но и в целом Европы и стремясь обеспечить на континенте прочный порядок и стабильность, царь четко представлял себе в своем проекте общеевропейской программы пока лишь только три первых пункта. Во-первых, в новой Франции не может быть места для воинственного корсиканца. Во-вторых, новую власть должны выбрать себе сами французы. И наконец, новая Франция не должна чувствовать себя ущемленной среди прочих европейских держав, чтобы в чьей-нибудь горячей французской голове через какое-то время не возникла мысль о реванше.

Если пункт первый союзники уже давно согласовали, а пункт третий, вызывавший, напротив, немало споров, можно было пока отложить в сторону, то вопрос о том, кто должен сесть на французский престол, приходилось решать как можно быстрее. В Париже действовало временное правительство, но Наполеон все еще не сложил с себя императорских полномочий и находился в Фонтенбло во главе 60 тысяч боеспособных войск. В политической и психологической схватке требовалось немедленно поставить точку.

Собрание в доме Талейрана, где союзники обсуждали вопрос о будущей власти во Франции, открыл Александр I, сразу же сформулировавший свою позицию. Он заявил, что Россия готова признать какое угодно правительство, лишь бы оно понравилось самим французам и гарантировало Европе прочный мир. Царь дал понять, что его устроят и шведский король Бернадот, доказавший свою преданность делу союзников, и трехлетний Наполеон II под регентством Марии Луизы, и республиканцы, если они все еще желанны во Франции, и Бурбоны, если французы готовы снова посадить их на трон. Более того, чтобы соблюсти все формальности, русский император даже предложил для начала обсудить вопрос о возможности сохранения трона за Бонапартом, однако все участники совещания в один голос эту идею отвергли.

Победителем развернувшейся дискуссии следует признать Талейрана, отстоявшего интересы Бурбонов. Он убедил всех не столько в том, что возвращение Бурбонов – это хорошо, сколько в том, что остальные варианты хуже. Республиканская идея, как сочли многие, себя надолго скомпрометировала в глазах французов ужасами и хаосом революции. Нелогичным показалось большинству и менять одного солдата на другого, то есть Наполеона на Бернадота, – Францию готовили к длительному миру, а не к войне. Не вызвала (даже у присутствовавших на совещании австрийцев) поддержки и идея регентства. Все понимали, что за Марией Луизой и сыном может на деле стоять все тот же корсиканец.

«Все это интриги. Лишь старая династия Бурбонов – принцип», – заявил хитроумный Талейран. Большинство французов, уверял он, жаждет их возвращения на трон.

Последний аргумент Талейрана вызвал у многих участников совещания откровенный скепсис. И в первую очередь у Александра I, он напомнил о том, как мужественно умирали на поле боя за Наполеона молодые рекруты. Царь, как и его умная бабка, вообще не питал никаких иллюзий в отношении Бурбонов. Либеральные и прагматичные взгляды Екатерины II весьма отличались от замшелого консерватизма Бурбонов, не желавших приспосабливаться к изменяющемуся миру. Прекрасно помнил Александр I и уроки своего учителя-республиканца Лагарпа.

О том, что русский император не исключал восстановления в послевоенной Франции республики, свидетельствуют многие факты. Тайный посланник Талейрана к царю барон Витроль в своих воспоминаниях об исторической встрече с Александром с искренним ужасом пишет о том, что государь считал вполне приемлемым исходом войны республиканскую форму правления во Франции. «Вот до чего мы дожили, о боже!» – восклицает этот убежденный роялист.

Так что утверждения Талейрана о том, что роялистов во Франции поддерживает якобы большинство населения, царя, конечно, убедить не могли. Основываясь на здравом смысле, император мог согласиться лишь с тем, что Бурбоны в сложившейся ситуации – это, может быть, действительно наименьшее (либо неизбежное) зло.

Главным же для Александра I при принятии окончательного решения оказалось совсем другое. В речи Талейрана прозвучало ключевое для царя слово – «принцип». Это слово оказалось созвучно тем идеям относительно будущего устройства общеевропейского дома, что как раз формировались в голове Александра. Он был убежден, что стабильность в Европе способны гарантировать только определенные и признанные большинством европейских стран правила игры, то есть как раз «принципы». Какие это конкретно правила игры, царь еще не мог четко сформулировать, но само по себе умелое противопоставление Талейраном ненавистного для императора слова «интрига» и благородного слова «принцип» подействовало на Александра I магически – он дал согласие на возвращение Бурбонов.

Однако царь настоял на том, что необходимо соблюсти все приличия. «Не нам, чужеземцам, – заявил он Талейрану, – подобает провозглашать низложение Наполеона. Еще менее того мы можем призывать Бурбонов на престол Франции». Подумав минуту, Талейран обещал провести оба этих важнейших решения через Сенат, но лишь при условии, если союзники официально объявят, что они никогда не признают властелином Франции Бонапарта. «Только ввиду подобного заявления, – пояснил Талейран с иронией, – сенаторы найдут в себе смелость свободно высказать собственное мнение». Необходимую декларацию тут же составили. Александр искренне полагал, что будущее правительство должны избрать сами французы. На деле же получилось так, что от имени всех французов говорил один Талейран и именно его идеи скрепил своей подписью русский царь.

Царь же определил для Наполеона и место будущего жительства – остров Эльба. Единственный, кто возражал против этого пункта договоренности с Наполеоном, был Меттерних: он мудро предсказал, что в результате этого необдуманного шага Европе придется снова иметь дело с беспокойным корсиканцем. Знаменитые Сто дней полностью подтвердили правоту австрийца.

Пока же Наполеон, находясь в Фонтенбло, отчаянно сопротивляясь року, один за другим сдавал последние политические редуты. Императорская свита таяла на глазах. Вчерашние друзья один за другим, чаще всего даже не прощаясь, потихоньку уезжали в столицу, где в политических салонах уже начали лихорадочно делить будущие должности, чины и ордена. Сам Наполеон хотел идти на Париж, но его не поддержали маршалы и генералы, считавшие сопротивление бесполезным.

Проиграл Наполеон и на дипломатическом поле, пытаясь настоять, чтобы у власти после отречения остался его сын. Первоначальный текст отречения пришлось переписать. Первый вариант, подписанный 4 апреля 1814 года, гласил:

Союзные монархи объявили, что император Наполеон есть единственное препятствие к водворению мира в Европе; император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что готов сойти с трона, расстаться с Францией и даже с жизнью для блага отечества, неразлучного с правами его сына, с правами императрицы-регентши и с сохранением законов империи.

Последние условия союзников устроить, естественно, не могли. Корсиканец был вправе распорядиться своей жизнью, но не мог уже требовать престол для своего сына или сохранения законов наполеоновской империи. Новое и окончательное отречение начиналось так же, как и прежнее, а заканчивалось словами: «…Император, верный своей присяге, объявляет, что отказывается за себя и детей своих от тронов Франции и Италии…»

Это означало уже полную капитуляцию. Не удалась Наполеону даже попытка самоубийства, яд подействовал лишь отчасти, вызвав мучительную боль, но не смерть.

По дороге в ссылку Наполеон мог лично убедиться в том, как к нему относятся его бывшие подданные. Если поначалу карету встречали приветственные крики «Да здравствует император!», то затем, ближе к Лиону, он увидел угрюмые лица, а в Авиньоне услышал слова: «Долой тирана! Долой сволочь! Да здравствует король! Да здравствуют союзники, наши освободители!» В карету летели камни, а женщины рвались к бывшему императору с кулаками. Корсиканцу пришлось смириться, надеть английский мундир и шляпу с белой роялистской кокардой. Все стало напоминать уже не почетную ссылку, а настоящее бегство. Солдаты союзников, сопровождавшие карету, из почетного эскорта постепенно превратились в охрану, оберегавшую жизнь некогда всемогущего французского императора от разъяренной толпы.

Все треволнения закончились лишь на Эльбе, где Наполеона встретили не криками протеста, а музыкой. Пока он спускался на берег, два старых контрабаса и три скрипки наигрывали что-то веселое.

Дипломатическая интрига до и после «Ста дней»

Общепризнанно, что никогда ранее Европа не жила такой единой, хотя и беспокойной жизнью, как в первые пятнадцать лет XIX века. Наполеон заставил Европу принять как факт, что у нее общая судьба и общие проблемы, от которых не отгородишься ни водами Ла-Манша, ни русскими просторами, ни высокими Альпами. Европейские народы, объединяясь в коалиции, то волной накатывали на Москву, то двигались в обратном направлении на Париж. В наполеоновскую эпоху солдатские сапоги истоптали поля практически каждой европейской страны. Под натиском неприятеля пала не одна европейская столица: Вена, Берлин, Москва, Париж, Мадрид…

Лондон остался нетронутым, но также положил на алтарь победы над Наполеоном немало, хотя его жертвоприношение выражалось в первую очередь в фунтах стерлингов. Армия Веллингтона в боях с французами в Испании потеряла чуть более шести тысяч человек, что, конечно, несопоставимо с потерями других союзников. Англичане словно берегли свои силы для Ватерлоо.

Европейские генералы сумели в этот период на штабных картах и в реальных сражениях испробовать самые замысловатые стратегические и тактические новинки. Приблизительно то же самое можно сказать и о европейской правящей элите: одни и те же страны, интригуя и маневрируя на политическом поле, то вступали между собой в союзы, клянясь в вечной дружбе, то ожесточенно воевали, проклиная друг друга.

Наработав немалый опыт коллективного военного противостояния, европейцы теперь приступили к гораздо более сложному делу: нужно было научиться сочетать свои интересы, чтобы жить мирно. Пришло время дипломатов. Учитывая наследство, оставленное Наполеоном Европе, и очевидное недоверие врагов-союзников друг к другу, дипломатам предстояло преодолеть серьезные препятствия, чтобы найти приемлемое (если не для всех, то хотя бы для большинства) решение.

Слово «конгресс» возникло само собой, память вызвала из прошлого известный Вестфальский конгресс XVII века, что поставил точку в Тридцатилетней войне. Нечто подобное должно было произойти и теперь. Решили собраться осенью в Вене. Предстояло уладить массу пограничных споров, решить, что делать с Францией, вознаградить победителей, не допустив при этом чрезмерного и опасного усиления ни одной из крупнейших европейских держав.

Особую позицию занимала Россия. Соглашаясь с тем, что все перечисленные выше вопросы нужно, конечно, решать, она одновременно считала необходимым, не откладывая дела в долгий ящик, начать закладывать фундамент будущего общеевропейского дома. А для этого в Вене как минимум нужно было договориться о некоторых хотя бы основных параметрах будущего здания.

Конгресс работал с октября 1814 года по июнь 1815. Не остановили его работу и наполеоновские Сто дней, хотя они существенно повлияли на настроения и позиции участников. Наполеон и на Венском конгрессе, пусть и заочно, сыграл одну из главных ролей, так что говорить об этой конференции как о едином процессе правомерно лишь с оговорками: ее пролог и эпилог объединяет только общий заголовок пьесы.

Говоря о Венском конгрессе, чаще всего вспоминают Талейрана, сумевшего на самом первом этапе работы форума смешать все планы союзников и заставить их относиться к побежденной Франции как к равноправному участнику переговоров. Но у этой мастерски проведенной Талейраном дипломатической операции была и очевидная негативная сторона. Добиваясь усиления французской позиции, Талейран ставил на раскол вчерашних партнеров. Само слово «союзники» было им опротестовано как изжившее себя после изгнания Бонапарта.

Признавая дипломатический талант Талейрана, не следует, однако, забывать, что действовал он в необычайно комфортной для себя обстановке, поскольку цементировало коалицию не общее представление о будущем европейского континента, а лишь опасность, исходившая из Парижа. Исчезла опасность – испарилось и единство союзников, они снова с жаром начали делить между собой европейские земли, в основном польские, саксонские и немецкие. В этом торге для любой делегации каждый голос в свою поддержку представлял интерес, поэтому голос Талейрана, говорившего от имени Франции, а заодно и ряда мелких европейских государств, был, естественно, востребован. Французскому дипломату оставалось лишь выгоднее, играя на противоречиях между союзниками, этот голос продать.

Авторитет Александра I, еще вчера «вождя бессмертной коалиции, стяжавшего славу умиротворителя вселенной», как его величала европейская пресса, в ходе венских торгов начал постепенно падать. Западная Европа доверяла ему «умиротворять вселенную», но не хотела укрепления России.

О том, какие мысли царили тогда в голове, например, Меттерниха, свидетельствует очевидец тех давних событий первый секретарь австрийского канцлера Генц:

Меттерних был убежден в своей мудрости, что восстановление Бурбонов гораздо больше послужит частному интересу России и Англии, чем Австрии или общему интересу Европы; что Франция, истощенная до последней степени всем тем, что претерпела она в последние двадцать лет, впадет под слабым скипетром Бурбонов в состояние бессилия и совершенного ничтожества, которое долго не позволит ей поддерживать политическое равновесие. И следовательно, Россия, гордая своими успехами, своею славою, влиянием в Германии, тесно и постоянно связанная с Англией, не боящаяся более Швеции и мало сдерживаемая, особенно в первые годы, Пруссией, получит свободное и обширное поле для своих честолюбивых предприятий, снова будет грозить Порте, будет держать Австрию в постоянном беспокойстве и достигнет перевеса, опасного для соседей и для всей Европы.

Схожие мысли стали посещать и англичан. В политике, как и в одежде, всегда есть лицевая сторона и изнанка. Триумфальный прием, оказанный русскому императору во время его послевоенного визита в Англию, не мешал английским политикам в тиши кабинетов думать о том, как ослабить русские позиции.

Обиженным на российского государя из-за равнодушия, проявленного Россией к судьбе Бурбонов, оказался и Людовик XVIII. Что, естественно, напрямую отразилось на позиции французской делегации на начальном этапе работы Венского конгресса.

Российской дипломатии помогло чудесное возвращение во Францию Наполеона, а главное, то, с какой неожиданной для всех быстротой и легкостью он дошел от побережья до Парижа. Поначалу Александру I пришлось, правда, выслушать немало справедливых упреков в том, что он выбрал для корсиканца столь неудачное место для ссылки, однако затем услуги «Агамемнона» были снова востребованы в полной мере. Угроза, как и прежде, сцементировала коалицию.

Россия, Пруссия и Австрия обязались немедленно выставить по 150 тысяч солдат, а Англия – выплатить пять миллионов фунтов субсидий. Одновременно в Нидерланды для организации сопротивления Бонапарту как одного из лучших европейских полководцев направили Веллингтона. Именно Веллингтону корсиканец и проиграл свою последнюю в жизни битву при Ватерлоо, где против французов сражались англичане и пруссаки.

Новое противостояние с Наполеоном значительно улучшило отношения России и Англии. В долговременном политическом плане британцы по-прежнему были склонны подыгрывать австрийцам и пруссакам, но, с другой стороны, Петербург, как показала эпоха наполеоновских войн, оказался куда более надежным союзником, чем Вена и Берлин. Раздражало Англию и то, как австрийцы и пруссаки откровенно транжирили (если не сказать воровали) субсидии, выделенные англичанами.

Лорд Роберт Стюарт Каслри, британский министр иностранных дел, подготовил в связи с этим следующую любопытную записку, направленную им в Лондон:

…Основные интересы Великобритании в настоящее время тождественнее с интересами Австрии и Пруссии, чем России; но в то же самое время я должен заметить, что за этими обоими дворами надобно внимательно смотреть, как они преследуют свои частные цели, чтоб нам не впутаться в такую политику, с которою Великобритания не имеет ничего общего. Ни Австрия, ни Пруссия и ни одна из меньших держав не имеют искреннего желания поскорее окончить настоящее положение дел, потому что оно доставляет им возможность кормить, одевать и платить жалованье своему войску на счет Франции, откладывая при этом себе в карманы английские субсидии. Австрийцы ввели целую армию в Прованс, чтоб кормить ее на счет этой бедной и верной королю страны. Пруссаки кормят на счет Франции 200 тысяч войска. Баварцы, чтоб не потерять удобного случая покормиться на чужой счет, поспешили перевести на телегах свое войско от Мюнхена на берега Луары, когда в их помощи уже не было более никакой нужды, и перевозка, разумеется, поставлена на счет Франции. Теперь во Франции союзных войск не менее 900 тысяч, содержание которых стоит ежедневно стране 112 тысяч фунтов стерлингов.

Безупречно в этом отношении ведет себя русский император: он согласился со мною, что треть контрибуции, которую возьмут союзники с Франции, должна идти на пограничные укрепления: если взять в расчет отдаленный интерес России в этом деле, то это очень бескорыстно со стороны его императорского величества. Он привел в движение свою вторую армию без всяких уговоров с нами насчет субсидий, прежде чем получил малейшее уверение в помощи; он остановил свои войска, велел им возвратиться назад в Россию, как только я представил ему, что в них нет более нужды.

В лучшую сторону изменились отношения русского императора и с Людовиком XVIII. Король понял, что после своей вторичной реставрации реально рассчитывать на помощь он может, помимо англичан, лишь со стороны России. Как в силу характера Александра I, так и потому, что русским (в отличие от соседей Франции пруссаков и австрийцев) от французов по большому счету ничего не надо. Кроме, разумеется, стабильности и мира.

Хотя формально работа над выверкой и перепиской заключительного акта Венского конгресса завершилась как раз в день битвы под Ватерлоо и после этого началось официальное подписание документа, следует учесть, что к этому моменту обстановка в Европе стала уже во многом иной. Вынужденные силой обстоятельств вновь решать проблему Наполеона, многие европейские страны стали иначе оценивать ситуацию. Сто дней показали, как хрупок европейский мир и как неустойчиво положение в самой Франции.

В то же время Сто дней убедительно доказали, что испытанием на верность может быть не только война, но и мир. Известна история о направленном против России тайном договоре между Англией, Францией и Австрией, который Наполеон, вернувшись с Эльбы, обнаружил в архиве Министерства иностранных дел. Не без надежды расколоть коалицию Наполеон тут же направил этот документ русскому императору. Уже умудренный годами Александр на очевидную провокацию корсиканца не поддался и нашел в себе силы прагматично закрыть глаза на очевидную нечистоплотность союзников. Как пишет по этому поводу Тарле, «царь отшвырнул прочь уже бесполезного для него Талейрана», но «простил» Меттерниха, потому что Австрия ему была нужна.

Многое из того, чего достиг на первой фазе переговоров в Вене Талейран, рухнуло, не говоря уже о его собственной карьере. Если до этого виновником всех бед, обрушившихся на Европу, признавался лишь сам Наполеон, то теперь (после того как он беспрепятственно вернулся в Париж) многие в Европе стали обвинять во всех бедах уже не только самого корсиканца, но и французский народ в целом. В Пруссии зазвучали настойчивые требования расчленить Францию на мелкие части, чтобы никогда больше не допустить с ее стороны агрессивных действий.

На этот раз политические интересы французов в Европе защитил уже не Талейран, а русский император, охладивший пыл пруссаков. Альтернативой разделению страны стало решение оставить на французской территории на переходный период часть союзных сил. К тому же это отвечало интересам пока еще слабой власти самих Бурбонов. Контролировать ситуацию в Париже от лица союзников поручили Веллингтону, что, естественно, порадовало англичан.

Закрепили свои позиции во Франции и русские. После ухода в отставку Талейрана и Фуше правительство возглавил русский француз герцог Ришелье, бывший правитель Новороссийского края. Тот самый, что когда-то от имени Екатерины II приезжал к роялистам из армии Конде с необычным предложением отправиться в Россию, чтобы заняться там сельским хозяйством.

Талейран язвительно заметил о своем преемнике: «Это француз, который лучше всего знает Крым». Это правда. Но тем справедливее будет признать заслуги Ришелье: практически в незнакомой для него стране, не имея никаких связей, в условиях крайне слабой и непоследовательной власти короля Людовика, преодолевая бесконечные интриги со стороны радикальных роялистов и вчерашних якобинцев, он сумел провести Францию через сложнейший переходный период. Ришелье ушел в отставку лишь тогда, когда страну покинули войска союзников. А это фактически означало признание успехов правительства Ришелье. Союзники уходили, потому что власть во Франции стала достаточно прочной, а ее политика предсказуемой и неопасной для окружающих.

Русско-французский министр у некоторых союзников вызывал, конечно, изрядное беспокойство, но прагматичные англичане отнеслись к этому факту вполне взвешенно. Тот же Каслри докладывал по этому поводу в Лондон:

Связь герцога Ришелье с русским императором… естественно, дает новому правительству сильный русский цвет, и на него уже нападают за это. Но, несмотря на тон покровительства, употребляемый императором, я не нахожу причины жаловаться на поведение его императорского величества. И он спокойно смотрит на нашу работу в Лувре. Зависть к преобладающему влиянию России, по моему мнению, не должна побуждать нас к ослаблению правительства герцога Ришелье. Главная наша цель – поддерживать на престоле Людовика XVIII; система умеренности, по моему мнению, есть самое лучшее к тому средство, и я не думаю, чтобы герцог вдался в крайности. У герцога много здравого смысла, и он мог бы быть отличным министром в честной стране; но публичная жизнь его ограничивается крымским губернаторством. Он мне сказал, что не знает в лицо ни одного из своих товарищей и что не был во Франции с 1790 года: можете представить себе трудности, которые он должен встретить.

Говоря о том периоде, историки, к сожалению, нередко акцентируют свое внимание лишь на разногласиях между бывшими союзниками, легко определяя при этом как правого, так и виноватого. Когда читаешь подобные сугубо «патриотические» труды по истории дипломатии (как российские, так и зарубежные), хорошо видишь, насколько идеологическое противостояние между Востоком и Западом XX века, а затем и последующего, наложило отпечаток на освещение событий века XIX. Периоды обострения отношений России и Запада будто сдвинуты назад. При таком подходе зеркало неизбежно оказывается кривым. На самом деле, несмотря на очевидное соперничество между Россией и другими европейскими державами, здравый смысл в их отношениях в это время чаще все-таки побеждал интригу.

Царь «…спокойно смотрит на нашу работу в Лувре», – констатирует английский министр иностранных дел. В это же время Лондон не только спокойно относится к деятельности Ришелье, но временами и активно его поддерживает, прекрасно понимая, что герцог работает не на эгоистические интересы России, а на стабильность во Франции. Известно, что однажды, когда в разговоре с Веллингтоном герцог Ришелье, рассказав о противодействии своему правительству, откровенно признался, что заговорщики рассчитывают на равнодушие английского полководца, тот темпераментно ответил: «Пусть попробуют: узнают меня!»

Европа с трудом, как после тяжкой болезни, выходила из эпохи наполеоновских войн, вступая в эпоху конгрессов. Венский конгресс стал первым. Его главная цель – ликвидировать политические последствия неугомонной деятельности на континенте темпераментного корсиканца – была достигнута. Заключительный акт подписали сначала Россия, Австрия, Англия, Испания, Португалия, Пруссия, Франция и Швеция, а затем в течение последующих пяти лет еще 33 государства.

Карту Европы после длительных споров в очередной раз перекроили. К Голландии присоединили Бельгию, назвав все это Нидерландским королевством. Швеция получила Норвегию. Пруссия приобрела часть Саксонии и Вестфалии, а также Рейнскую область. Австрия вернула себе все утерянные при Наполеоне земли и присоединила Ломбардию, владения бывшей Венецианской республики и кое-что еще. Италию вновь раздробили и отдали под власть старых династий. Лондон не только освободился от континентальной блокады, введенной Наполеоном, но и обогатился за счет новых колониальных приобретений, присоединив к Британской империи Цейлон, Гвиану, Мыс Доброй Надежды и оставив себе Мальту.

Польшу вновь поделили между Россией, Пруссией и Австрией. Бóльшая часть бывшего Великого герцогства Варшавского перешла к России. В ноябре 1815 года Царству Польскому, главой которого стал русский император, была дарована монаршей милостью конституция. Основной закон провозглашал разделение законодательной и исполнительной власти, вводил двухпалатный парламент – сейм, декларировал неприкосновенность личности, свободу печати, сохранение «национального войска» и признавал официальным языком польский. Царь сохранил также в неприкосновенности дарованное полякам Наполеоном право личного освобождения крестьян.

На тот момент это была одна из самых либеральных конституций в Европе. Таким образом, поляки, верно служившие Наполеону, хотя и не добились независимости, получили в результате гораздо больше свобод, чем русские граждане, верно служившие своему царю. Чтобы не вызывать ненужных «вредных мыслей» у русских подданных, текст польской конституции в Петербурге предпочли в печати не публиковать.

Наконец, Швейцария была объявлена вечно нейтральным государством.

Послевоенный торг завершился, но к разработке таких правил игры, при которых Европе гарантировались бы мир и стабильность, Венский конгресс так и не приступил, хотя слов по этому поводу на форуме было сказано немало. Австрийский дипломат Генц справедливо написал:

Громкие фразы о «переустройстве социального порядка», «обновлении политической системы Европы», «прочном мире, основанном на справедливом распределении сил», и т. д. произносились с целью успокоить массы и придать торжественному собранию некоторый характер достоинства и величия; но истинной целью конгресса был дележ наследства побежденного между победителями.

Только один участник конгресса пытался вести разговор о прочном мире всерьез. Это император Александр I. Для него и для России наступало время «внешнеполитического альтруизма».

Царь начинает строить «что-то похожее на вечный мир»

Колумбом в области строительства общеевропейского дома русский царь, естественно, не был. Некое общее для Европы здание пытался возвести даже его главный соперник Наполеон. Правда, делал он это, естественно, на свой лад и своими силовыми методами. Корсиканец мечтал встать во главе объединенной Европы, созданной на конфедеративной основе, где бы вся жизнь, невзирая на национальные особенности и традиции различных регионов и народов, строилась исключительно на основе «наполеоновского кодекса».

Задумывались о едином будущем Европы и раньше. Специалисты упоминают в связи с этим, например, трактат Уильяма Пенна «Опыт о настоящем и будущем мире в Европе путем создания европейского Конгресса, Парламента или Палаты государств», изданный еще в 1693 году. Трактат рекомендовал, в частности, создать некий общий политический механизм, способный либо устранять мирным путем, либо предотвращать конфликты в Европе. Для этого предлагалось регулярно созывать высший европейский политический орган.

Позже, уже в начале XVIII века, приблизительно о том же писал французский аббат Сен-Пьер, предлагавший заключить международный договор для организации европейской конфедерации держав во главе с Постоянным советом. Затем идеи аббата развивал в своей работе «Суждение о вечном мире» (опубликована в 1782 году) такой авторитет, как Руссо. Можно найти и другие схожие примеры.

Но всем этим занимались теоретики. Из упомянутых выше имен к практикам можно отнести разве что известного квакера англичанина Пенна, основателя американского штата Пенсильвания. (В 1681 году в уплату долгов он получил от Карла II частную колонию.) Однако квакер все-таки не имел дела с большой европейской политикой, а лишь улаживал конфликты между переселенцами из Старого Света и американскими индейцами.

Таким образом, у Александра I есть определенный приоритет в решении общеевропейских дел. Он стал первым крупным европейским лидером, руководителем мощной державы, который попытался на практике и на основе справедливого учета интересов других партнеров заложить фундамент прочного общеевропейского дома.

Мысль эта не оставляла царя уже давно. Еще в 1805 году, предлагая Англии союз, чтобы противостоять усилению Франции, Александр I планировал разработать некий трактат, «который ляжет в основание взаимных отношений европейских государств». «Здесь дело идет не об осуществлении мечты вечного мира, – объяснял он, – однако будет что-то похожее, если в этом трактате определятся ясные и точные начала народного права». После победы над Наполеоном и Венского конгресса, где удалось решить суетные проблемы передела собственности, пришло наконец, по мнению царя, время заняться самым важным: начать строить в Европе «что-то похожее на вечный мир».

Моральная заслуга русского царя заключалась в том, что Россия в этот момент менее других была заинтересована в создании общеевропейского механизма, гарантирующего континенту стабильность. Именно Россия реально контролировала ситуацию в Европе, обладая наиболее боеспособной армией. Если бы в основе российской внешней политики действительно лежало стремление к безудержному экспансионизму (как утверждало фальшивое «завещание» Петра Великого), если бы рассуждения Меттерниха и многих других европейских политиков о русской угрозе действительно хоть чего-то стоили, то в сложившейся идеальной для нее ситуации Россия свою «агрессивную сущность» обязательно проявила бы.

Австриец Генц в связи с этим приводил в ту пору следующее любопытное рассуждение:

Император Александр, несмотря на ревность и энтузиазм, какие он всегда показывал к Великому союзу, из всех государей может всего легче обойтись без него… Его интерес в сохранении этой системы не похож на интерес Австрии, Пруссии, Англии, интерес необходимости или страха… Русский император… в челе [т. е. во главе] единственной в Европе армии, которою можно располагать. Ничто не устоит перед первым ударом этой армии. Никакие препятствия, останавливающие других государей, для него не существуют, как, например, конституционные формы…

Он чрезвычайно дорожит добрым о себе мнением, быть может, более, чем собственно так называемою славою. Названия умиротворителя, покровителя слабых… имеют для него более прелести, чем название завоевателя. Религиозное чувство, в котором нет никакого притворства, с некоторого времени сильно владеет его душою и подчиняет себе все другие чувства… Он смотрит на себя как на основателя европейской федерации и хотел бы, чтобы на него смотрели как на ее вождя. В продолжение двух лет он не написал… ни одной дипломатической бумаги, где бы эта система не была представлена славою века и спасением мира. Возможно ли, чтоб после того пред общественным мнением, которое он уважает и боится, пред религиею, которую он чтит, он бросился в предприятия несправедливые для разрушения дела, от которого он ждет себе бессмертия! Если многие думают, что все это с его стороны комедия, то я попрошу доказательств.

Генц прав, никаких реальных доказательств какой-то особой агрессивности со стороны России тогда не существовало, что подтвердили и все дальнейшие действия Александра I.

При анализе принципов, на основе которых русский царь пытался выстроить общеевропейский дом, у историков, как правило, возникает изрядная путаница. Это не удивительно, если вспомнить, что в голове, душе и характере Александра I уживались взгляды и идеи обычно несовместимые. Либерализм и крайний консерватизм. Рыцарское благородство, унаследованное от отца, и жесткий рационализм, унаследованный от бабушки. Религиозный мистицизм и салонное кокетство. Непоследовательность в достижении одной цели и выдающееся упорство в достижении другой.

Пушкин назвал как-то императора «властителем слабым и лукавым». И был отчасти, конечно, прав. Но тот же самый государь не раз проявлял мужество и политическую твердость, как это случилось, например, в 1812 году. А его порядочностью не раз восхищались даже враги. Имелась и еще одна черта, точно подмеченная другим русским поэтом – Вяземским. «И презирал он человека, и человечество любил», – написал он об Александре. И это качество также следует учесть.

Вся эта нравственно и политически разнородная мозаика отразилась и на принципах, что формулировал император при разработке своих планов построения общеевропейского дома. На самом деле Александру I были вовсе не чужды идеи министра иностранных дел Англии Каслри, канцлера Меттерниха или Талейрана. Все эти политики много рассуждали о «политическом равновесии сил», а это предусматривало, между прочим, и необходимость жертвовать ради равновесия на европейской шахматной доске некоторыми пешками, то есть интересами малых государств. Однако русский царь иначе расставлял акценты, добавляя в этот прагматичный, но пресный политический рецепт такую острую специю, как мораль. Других «кулинаров» это очень раздражало, но Александр I продолжал настаивать на преимуществах именно русской кухни.

Идея привлечения нравственных принципов в политику, никогда не отличавшуюся большой чистоплотностью, также не является русским изобретением. Об этом писали еще немцы Кант, Фихте, Гердер, но в практической области и здесь русский царь как реально действующий политик оказался первым в Европе.

Поскольку мораль и Библия стали для Александра I к тому моменту единым целым, то вполне естественно, что политика в его толковании приобрела очевидный религиозный оттенок. Любопытно, что в этом начинании русского царя страстно поддержал еще во время работы Венского конгресса один из основоположников утопического социализма – Сен-Симон. В записке, направленной участникам конгресса, он с одобрением отзывался о позиции Александра I, точно так же как и он, уповая на то, что именно христианство, основанное на братстве людей, поможет Европе гармонично и без потрясений решать в будущем свои сложные проблемы и двигаться по пути прогресса.

И царь-самодержец, и граф-социалист ошиблись. Причем крупно.

Священный союз – самый странный международный трактат XIX века

О Священном союзе, созданном по инициативе Александра I, в России и других европейских странах знают многие. Достаточно хорошо известна и окончательная оценка, выставленная этому союзу историей. Разговоры о его реакционной сущности традиционны. В этом были едины и капиталисты и социалисты, поскольку союз, верно служа монархическим интересам, сделал, кажется, все возможное, чтобы затормозить в Европе революционный процесс.

Вместе с тем сегодня редко встретишь человека (кроме, разумеется, историков), который бы читал этот своеобразный труд. А без этого трудно понять, почему высоконравственные христианские постулаты, положенные в основу этого трактата, оказались бесполезными или даже вредными в европейской политике того времени.

Уже сама преамбула трактата свидетельствует о том, что документ имеет отношение больше к богословию, нежели к международному праву:

Во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы, их величества… восчувствовав внутреннее убеждение в том, сколь необходимо предлежащий державам образ взаимных отношений подчинить высоким истинам, внушаемым законом Бога Спасителя, объявляют торжественно, что предмет настоящего акта есть открыть перед лицом вселенной их непоколебимую решимость… руководствоваться… заповедями сей святой веры, заповедями любви, правды и мира…

И так далее в том же роде. Все пункты международного документа, который, по замыслу русского царя, должен был обеспечить стабильность в Европе, выдержаны в той же стилистике и не предусматривают никаких правовых механизмов выполнения обязательств.

Основной первый пункт акта гласил, что договаривающиеся монархи России, Пруссии и Австрии:

…соответственно словам священных писаний… пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства, и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь; в отношении же к подданным и войскам своим они как отцы семейств будут управлять ими в том же духе братства.

Уже здесь первоначальную идею царя при редактуре принципиально исказил Меттерних. В русской редакции речь шла о «подданных трех договаривающихся сторон», а вовсе не о трех монархах. Австрию не устроило, что подданные признавались в правовом отношении фактически равными своим государям. Александр I уступил нажиму, хотя документ стал таким образом «священным договором» не между европейскими народами, а между европейскими монархами. Библейские рассуждения о нравственности остались прежними, но суть документа коренным образом изменилась.

На естественный вопрос, почему либеральный царь уступил в этом принципиальном вопросе убежденному консерватору Меттерниху, однозначно ответить непросто. Версий может быть несколько. Возможно, потому, что царю-мистику самыми главными в тексте представлялись слова об ответственности политиков перед Господом. Может быть, поскольку реальной властью на тот момент в большинстве европейских стран обладали все-таки не народы, а монархи, следовательно, в плане практическом важны были подписи государей, а не народных представителей.

Но скорее всего, просто потому, что царь, как уже отмечалось, вовсе не являлся последовательным либералом, а по этой причине консервативные и патерналистские взгляды, заложенные в документе (монархи – «отцы семейств»), ему не были чужды.

Все последующие пункты трактата развивали идеи, изложенные в первой статье. Объявлялось, например, что «преобладающим правилом» будет «почитать всем себя как бы членами единого народа христианского». Подобную декларацию, будто списанную Александром у своего отца Павла I, можно считать для Европы определенным шагом вперед. В тексте договора речь идет не о католичестве, лютеранстве или православии, а о христианстве в целом.

Считать акт о Священном союзе в полном смысле слова юридическим документом нельзя. Больше всего он напоминает клятву над гробом Фридриха Великого, которую когда-то в порыве нахлынувших на них чувств дали русский царь и прусский король. Насколько «крепкой» оказалась эта клятва, известно.

То же самое касалось и положений данного трактата. Священный союз мог появиться на свет лишь благодаря умонастроениям Александра I. Что же касается реализации этого своеобразного документа, то это было возможно только при одном условии: если бы другие европейские политики (не мистики, как русский царь, а прагматики) нашли способ использовать союз в своих интересах.

Так и случилось. Меттерних поначалу, еще не сообразив, как можно использовать новый союз на практике, раздраженно называл его «простой моральной манифестацией», важной лишь для одного русского царя, но затем быстро скорректировал свою позицию. Хитроумный австрийский лис в своих мемуарах уверяет:

Священный союз вовсе не был основан для того, чтобы ограничивать права народов и благоприятствовать абсолютизму и тирании в каком бы то ни было виде. Этот союз был единственно выражением мистических стремлений императора Александра и приложением к политике принципов христианства. Мысль о Священном союзе возникла из смеси либеральных идей, религиозных и политических.

В данном случае Меттерних нисколько не лукавит: «основан» союз был действительно не в целях реакции, но вот использован в конечном счете именно так – как инструмент подавления инакомыслящих. Это и объясняет несомненный успех столь необычного международного трактата. В желании сохранить статус-кво европейские монархи дружно объединились вокруг «морального манифестанта» русского императора. Тем более что Европа начинала постепенно бурлить, как вулкан.

Лава прорывалась то в одном, то в другом месте. В 1818 году происходят студенческие беспорядки в германских университетах. Затем революция в Испании. Чуть позже вспыхивают революции на Апеннинском полуострове. Священный союз, как пожарная команда, сбивает пламя.

В исторической литературе нередко можно найти рассуждения о том, что Меттерних обыграл русского царя, используя в австрийских интересах и во вред России его наивность. Это не так. Император не был в политике простаком. Если Меттерних, а до того Талейран, добивались каких-либо уступок у царя, то лишь потому, что в тот момент его взгляды в значительной степени совпадали с их позицией.

К моменту создания Священного союза сам Александр по-прежнему высказывался за мягкие либеральные реформы в той или иной европейской стране, но революционный пожар при этом был готов тушить самым решительным образом, не находя в подобной позиции никакого противоречия. Обосновывая такую политику, царь говорил:

Чем я был, тем остаюсь теперь и останусь навсегда. Я люблю конституционные учреждения и думаю, что каждый порядочный человек должен их любить; но можно ли вводить их без различия у всех народов? Не все народы в равной степени готовы к их принятию…

Историк Соловьев замечает по этому поводу:

Не Меттерних, но революционные движения, обхватывающие всю Европу, должны были производить сильное впечатление на императора Александра. Эти движения не могли заставить его переменить своего прежнего взгляда, но должны были, как обыкновенно бывает при столкновении известного взгляда с действительностью, повести к известным ограничениям, определениям, как, например: либеральные учреждения не должны быть добываемы революционным путем…

Иначе говоря, Александр выступал за эволюционные, пусть и медленные преобразования и против революционных катаклизмов. В памяти царя прочно закрепились воспоминания об ужасах французской революции, закончившейся к тому же ненавистным бонапартизмом. Именно поэтому он последовательно защищает в этот период абсолютно любую легитимную монархию.

Эту позицию царь отстаивает даже тогда, когда конкретные действия Священного союза определенно противоречат интересам России и православия. Когда вспыхивает восстание в Греции, царь, на радость австрийцам, поддерживавшим Порту, заявляет:

Я покидаю дело Греции потому, что усмотрел в войне греков революционный признак времени. Что бы ни делали для того, чтобы стеснить Священный союз в его деятельности и заподозрить его цели, я от него не отступлюсь. У каждого есть право на самозащиту, и это право должны иметь также и монархи против тайных обществ; я должен защищать религию, мораль и справедливость.

Почему турецкий гнет в Греции «справедлив», «морален», а тем более отвечает интересам «единого народа христианского», о котором обязан был заботиться Священный союз, царь, к сожалению, не объяснил.

Делу объединения Европы союз, естественно, не помог, да и не мог помочь. В него, например, с самого начала не желала вступать Великобритания, что закономерно. Ла-Манш – больше, чем география. Нередко в истории он позволял Британии выбирать: вмешиваться ей в общеевропейские дела или остаться в стороне. Как правило, Англия, внимательно наблюдая за ситуацией, вступала в серьезную игру лишь тогда, когда это было ей выгодно либо когда ее интересам что-то угрожало, как в случае с Наполеоном. Брать на себя излишнюю и обременительную в политическом и финансовом плане ответственность англичане не хотели. Это касалось и Священного союза.

Имелась, однако, и другая непреодолимая на тот момент преграда – неравномерность внутриполитического развития европейских стран. Лорду Каслри из Лондона направлялись следующие ориентировки:

Дайте понять русским, что у нас – парламент и публика, перед которыми мы ответственны, и что мы не можем вовлечься в виды политики, которая совершенно не соответствует духу нашего правительства.

Лондон точно указывал на самое главное препятствие для процесса объединения Европы: мало собирать конгрессы и принимать какие-то общие решения. Самодержец российский в лучшем случае ответствен перед собственной совестью, английское правительство ответственно перед парламентом и народом. Объединить несовместимое невозможно. Столкновения между Англией и ее партнерами становились в связи с этим неизбежными.

Обычно невозмутимый лорд Каслри однажды в разговоре с французским посланником, комментируя действия русского, австрийского и прусского монархов, заявил:

Неслыханное дело!.. Это – всемирная монархия, провозглашенная и осуществленная тремя державами, теми самыми, которые некогда сговорились разделить Польшу. Если английский король подпишет протокол, то этим самым подпишет свое отречение. Если государи неограниченные действуют таким образом, то правительства конституционные должны соединиться для противодействия.

Историк Соловьев пишет:

…Англия выставила вопрос чрезвычайной важности, именно – вопрос об отношении конституций различных держав к этому общему управлению делами Европы… Русский император требовал, чтобы все европейские государства вошли в великий союз и улаживали свои отношения на конгрессах; но спрашивалось: государи неограниченные и министры их, не отвечающие за свои решения ни перед кем, будут ли одинаково поставлены на конгрессах с государями конституционными и министрами их, имеющими известные отношения к своему народному представительству? Таким образом… различие в формах политической жизни у разных европейских народов становилось помехою для утверждения общего управления делами Европы.

Путь к общеевропейскому дому вел не через «моральные манифестации», к которым был склонен царь. Чтобы осуществить свою мечту и объединить Европу, Александру I на самом деле нужно было гораздо больше и эффективнее заниматься внутренними российскими делами. Много раздумывая по поводу реформ в России, он на них так и не решился. Выступая за эволюционный путь развития, царь стал контрреволюционером, но так и не стал реформатором. Вернувшись из Европы в Россию, он не мог заставить себя заняться главным делом и уделял время лишь молитвам и текущим хлопотам. Беспрерывно колесил по стране, нигде не задерживаясь надолго.

Император и умер в 1825 году в далеком от Петербурга продуваемом неуютными ноябрьскими ветрами провинциальном Таганроге, не сумев даже толком объяснить, кого оставляет после себя «на хозяйстве». В результате страна умудрилась присягнуть сразу двум Павловичам – Константину и Николаю, а сами братья, будучи в этот момент в разных концах империи и не зная доподлинно, кто из них наследует престол, честно присягнули друг другу.

В течение долгих лет царствования Александра I Россия играла первую скрипку в европейском оркестре, решая судьбы различных стран, народов, монархов, да и всего континента. И все же к моменту смерти царя-мистика Российская империя, лишенная конституции и элементарных политических свобод, по многим параметрам являлась уже не лидером, а аутсайдером.

Если сначала общеевропейский дом не мог под одной крышей объединить всех, поскольку, оторвавшись от остальных, далеко вперед ушла Англия, то затем, после серьезных перемен во многих европейских странах, это стало невозможно, потому что от других начала быстро отставать крепостная Россия.

Страна нуждалась в реформе. Одной Библии здесь было уже мало.

Часть вторая

Николаевская эпоха. Идеальный самодержец и трудолюбивая контрреволюция

За время, прошедшее от Рюриков до кончины Александра I, Русь – Московия – Россия прошла в своих отношениях с Западом огромный путь. От полного взаимного непонимания и даже брезгливого отношения к чужакам, да еще и иноверцам, до признания за Россией права стать вождем антинаполеоновской коалиции. С подобной ролью русского государства безоговорочно согласились все крупнейшие на тот момент европейские державы, пытавшиеся остановить экспансионизм великого корсиканца. Причем даже те, кто к России по-прежнему относился без особой симпатии, скажем Великобритания и Австрия.

Это был трудный путь. Чтобы стать Россией, русским пришлось не только вести тяжелейшие войны за выход из изоляции, географически пробиваясь к Балтике, а политически – к главному центру цивилизации в Европе, но и побеждать самих себя, поскольку в душе русского человека постоянно боролись две силы – желание сохранить свою самобытность и понимание того, что без широкой кооперации с Западом страна обречена на отставание.

В принципе все российские монархи, хотя и в разной степени, с давних времен понимали необходимость сближения с западноевропейским миром. К этому подталкивал здравый смысл. Апофеозом этого стремления взять на Западе все, чего недоставало России, отставшей от остальных в силу своей долгой исторической оторванности, была Петровская реформа.

Однако петровский импульс не мог быть вечным, и постепенно империя стала притормаживать в своем развитии.

Восстание 14 декабря 1825 года, в короткий период междуцарствия, после смерти Александра Павловича и до вступления на престол его брата Николая Павловича, явилось, по сути, неудачной попыткой части политической элиты страны дать новый импульс продвижению России к европейским стандартам общественной жизни.

Разгромив мятеж, власть, в свою очередь, озаботилась поиском стратегии развития России на будущее и довольно скоро определила собственные ориентиры. В основе курса Николая I уже лежала принципиально новая идея, контрреволюционная по отношению к революции Петра Великого. Власть предложила народу двигаться не вперед, а назад. Не к конституции, а к безграничному самодержавию. Не на Запад, а в глубь России, взяв за эталон не европейскую цивилизацию, а национальные корни. Новый государь взял курс на самоизоляцию России.

Декабрьский мятеж 1825 года произвел огромное впечатление на царя и его ближайшее окружение не только своим радикализмом, но и откровенно западной ориентацией декабристов. Сразу же после подавления восстания во многих петербургских светских салонах заговорили о том, что мятежники стремились насильственно «пересадить Францию в Россию». На допросах в следственной комиссии подсудимые давали откровенные показания, называя среди своих идейных вдохновителей множество европейских философов, политиков и революционеров, начиная с Руссо и кончая карбонариями. Источник зла, таким образом, был, по мнению власти, очевиден.

Николаевскую эпоху можно считать своего рода «линией разлома» в отношениях России и Запада. Внутренний духовный переворот не мог не отразиться и на внешней политике России. Александр Павлович стал признанным европейским лидером, создателем Священного союза, объединившего под своим крылом почти всю Европу. Николай Павлович к концу своего царствования враждовал практически со всей Европой, втянув Россию в катастрофическую Восточную (Крымскую) войну.

Эпитет «железный» в характеристиках Николая Павловича встречается очень часто. Здесь мнения его поклонников и противников полностью совпадают. Просто для одних он являлся «железным рыцарем самодержавия», а для других – безжалостным «железным тюремщиком».

Один из русских историков, Михаил Полиевктов, сразу же после падения царизма в феврале 1917 года, анализируя деятельность последователей Николая I на престоле, писал:

Какие пигмеи все эти «освободители», «миротворцы» и просто «благополучно царствующие» в сравнении с железною фигурою тюремщика русской свободы! Часто многое, что позднее выдвигалось как нечто самобытное и оригинальное, на поверку оказывалось заржавленным оружием, извлеченным из арсенала Николаевской эпохи.

Это был действительно последовательный и необычайно трудолюбивый контрреволюционер, а Николаевская эпоха – одна из интереснейших (и наиболее поучительных) в русской истории.

Иностранный гувернер как фактор

политической нестабильности

Восстание 14 декабря 1825 года в Петербурге и последовавший сразу же вслед за этими событиями бунт Черниговского пехотного полка на юге империи (29 декабря 1825 года – 3 января 1826 года) можно при желании считать как последним дворцовым гвардейским переворотом в русской истории, так и предтечей всех дальнейших российских революций.

С прежними дворцовыми переворотами движение декабристов роднит в основном внешняя канва. Это классический для России верхушечный, то есть оторванный от низов, дворянский (гвардейский по преимуществу) заговор, организаторы которого по традиции попытались воспользоваться смертью царя и возникшей в связи с этим неразберихой. Солдаты, участвовавшие в мятеже, использовались вождями заговора «втемную», то есть бóльшую часть солдат просто обманули, а некоторых, как увидим, подкупили. Это при дворцовых переворотах дело обычное.

Вместе с тем впервые в русской истории движущей силой заговора была не жажда власти или корысть его организаторов, то есть расчет на лучшую должность, поместья или ордена, а вполне осознанный общественный интерес. Конечно, и среди декабристов можно найти авантюристов и честолюбцев, однако почти все основные действующие лица этой истории имели за спиной блестящую карьеру, солидное образование, вели свое происхождение от старинных дворянских родов, так что могли рассчитывать на благополучное будущее и не расшатывая основ Российской империи.

На этот раз речь шла о революции, а не о простом желании посадить на престол «своего» монарха. Впервые после Петра Великого не в теории, а на практике ставилась задача коренного переустройства российского общества. Споры о будущем новой России в кругу декабристов шли немалые, поскольку среди них находились как сторонники конституционной монархии, так и убежденные республиканцы, но одно было очевидно всем: старый режим самодержавия себя изжил, России как воздух необходимы радикальные реформы и конституция.

Наконец, принципиально иную роль в заговоре играл и зарубежный фактор. Иностранные фамилии среди декабристов хотя и встречаются, но не на первых ролях. К тому же это все выходцы из давно обрусевших дворянских родов, то есть по существу те же самые русские. Среди главных действующих лиц уже не найти фигур, подобных лекарю Елизаветы Петровны Лестоку, служившему за взятки сразу нескольким европейским дворам. Не было среди вождей декабристов и своего фельдмаршала Миниха, избавившего Россию от Бирона. Ничтожна в истории декабристов даже роль иностранных посольств, участвовавших в прежних русских переворотах весьма активно.

Иностранный фактор в деле декабристов, естественно, присутствовал. Более того, он являлся решающим, однако на этот раз влияние носило уже принципиально иной, чем прежде, не прямой, а опосредованный характер. Что закономерно. Декабризм – не дворцовая интрига на иностранные деньги, а патриотическое движение, возникшее как результат объективного и критического сравнительного анализа положения дел в Европе и у себя дома. И вывод оказался не в пользу России.

Иначе говоря, нить между декабризмом и Наполеоновскими войнами прямая, и тянется она все дальше и дальше. Надо только уметь ее видеть. Редко соглашаюсь с Лениным, но трудно оспорить его известный тезис, что декабристы разбудили Герцена. У поэта Наума Коржавина есть ироничная, но, в общем-то, верная «Баллада об историческом недосыпе»:

Любовь к Добру разбередила сердце им,

А Герцен спал, не ведая про зло…

Но декабристы разбудили Герцена.

Он недоспал. Отсюда все пошло.

Ну, а дальше, как известно, Герцен своим «Колоколом» разбудил теоретика Чернышевского, который тут же начал звать Русь к топору, чем потревожил сон уже не теоретика, а «практика», боевика Желябова. Желябов воодушевил террористку Перовскую, и т. д.

В общих чертах все точно, вот только не сказано, что самих декабристов разбудил Наполеон. Вот и судите сами, насколько значительную роль сыграли в нашей истории корсиканец и поход русских на Запад.

Видный декабрист Бестужев-Марлинский, вспоминая о заграничных походах русской армии, утверждал, что «войска от генералов до солдат только и рассуждали: „Как хорошо в чужих землях“». Другой декабрист, итальянец по происхождению, Поджио на допросах честно признавался:

Испания, Неаполь, Пьемонт, Греция вслед один за другими приняли образ свободного правления; с тех пор журналы с рук моих не сходили… Впал в сравнения и тут стал убеждаться в необходимости видеть и свое отечество… наряду с просвещенными народами.

Один из лидеров декабристов Пестель, объясняя свою позицию следователю и доказывая правомерность французской революции, обращал внимание на следующее:

…большая часть коренных постановлений, введенных революциею, были при реставрации монархии сохранены и за благие вещи признаны… От сего суждения породилась мысль, что революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может быть даже весьма полезна, в каковой мысли я укреплялся тем еще суждением, что те государства, в коих не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений.

Выводы, сделанные декабристами, повторюсь, оказались не в пользу Российской империи, а потому и заставили их действовать. Слово «действовать» можно считать ключевым для понимания декабризма. Хотя бы потому, что «действие» – это, кажется, самое важное, если не единственное принципиально новое, что привнесли декабристы в общественную жизнь России. Именно они первыми отважились преобразовать оппозиционную мысль в конкретные, радикальные и масштабные политические шаги.

Если говорить об общественной морали, совести и ответственности дворянина перед Россией и ее народом, то все эти вопросы задолго до декабристов уже многократно обсуждались русскими масонами, а итог их дискуссий блистательно сформулирован Радищевым: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала».

Если иметь в виду конституционные проекты декабристов (наиболее известные и разработанные из них: «Конституция» Никиты Муравьева и «Русская правда» Павла Пестеля), то они с правовой точки зрения проигрывают в сравнении с дотошными разработками тех же вопросов Михаилом Сперанским, он лучше любого из членов тайных обществ изучил передовой по тем временам западный опыт государственного строительства. Недаром именно Сперанского декабристы прочили в члены своего правительства.

Хотя, конечно, радикальная «Русская правда», написанная «директором» Южного тайного общества Пестелем, жестким республиканцем, существенно отличалась от умеренных политических конструкций Сперанского. Тому никогда не могла бы прийти в голову идея в борьбе за общественную и личную свободу сделать ставку на уничтожение царской семьи, террор и 15-летнюю жандармскую диктатуру Временного правительства. Революционер Пестель предлагал расширить жандармский корпус до ста с лишним тысяч человек, что приблизительно в тридцать раз больше, чем в годы правления контрреволюционера Николая I.

Тому же Пестелю принадлежала идея с помощью революционного жандарма насильно слить воедино не только различные сословия, но и все национальности: «Все различные племена, составляющие Российское государство, признаются русскими и, слагая свои различные названия, составляют один народ русский».

В таком случае, считал декабрист, Россия будет иметь желанный вид «Единородства, Единообразия и Единомыслия».

Наконец, сам Пестель считал, что установление конституционного режима в России станет возможным только тогда, когда воспоминание о царизме изгладится из народной памяти полностью. А это, как легко догадаться, немалый срок. Некоторые не без оснований называют Пестеля русским Робеспьером.

Ближайший последователь декабристов Герцен подметил, что Пестель стал в России «социалистом прежде, чем появился социализм». В результате «Русская правда» осталась лишь личным проектом полковника Пестеля, так и не став программным документом декабристов, о чем сожалели в своих книгах и диссертациях многие советские историки.

Экстремальный, почти сталинский по духу, вариант Пестеля для подавляющего большинства аристократических заговорщиков, настроенных на возвышенный лад, готовых к самопожертвованию, а не к террору, был настолько же неприемлем, насколько неуместен разговор о каннибализме в кругу изысканных гурманов.

Другое дело, что на пестелевскую тропу декабристов легко могла толкнуть сама логика революционной борьбы. В чем-то полковник Пестель смотрел на жизнь и политику куда более трезво, чем его романтические соратники. Он твердо знал, что белые офицерские перчатки в ходе революционной борьбы придется замарать.

Один из лидеров Северного общества поэт Кондратий Рылеев открыто называл полковника «хитрым честолюбцем». За этими словами легко прочитывается как человеческая, так и политическая несовместимость лидеров декабристов. На идеи, изложенные в «Русской правде», Рылеев отвечал «южанину» Пестелю:

…удобнейшим для России кажется областное правление Северо-Американской республики при императоре, которого власть не должна много превосходить власти президента Штатов.

Неприемлемый для большинства декабристов характер полковника и его чрезмерный политический радикализм привели к тому, что к моменту восстания «директор» Южного общества был отстранен от руководства, а во главе организации встал Сергей Муравьев-Апостол, во многом антипод Пестеля.

Если, наконец, иметь в виду проработку конкретных экономических вопросов, своего рода «технологий» для решения важнейших российских проблем, то этот процесс был декабристами едва начат и находился на периферии интересов тайных обществ, считавших подобные темы второстепенными.

Ключевский, особо обращая на это внимание, справедливо замечает:

Как сотрудники Александра, так и люди 14 декабря, односторонне увлеченные идеей личной и общественной свободы, совсем не понимали экономических отношений, которые служат почвой для политического порядка. Эта односторонность тех и других… особенно резко выразилась в вопросе о крепостном праве; как правительство Александра, так и декабристы были в большой уверенности, что стоит дать крестьянам личную свободу, чтобы обеспечить их благоденствие; о материальном их положении, об отношении их к земле, об обеспечении их труда они и не думали…

В этом смысле русские масоны еще екатерининской эпохи заглядывали в будущее дальше декабристов. Масоны, правда, не нашли ответов на вопросы, но они хотя бы лучше декабристов видели проблему, понимали, что сама по себе свобода не накормит бывшего крепостного.

Итак, ни в нравственной области, ни в плане политической или экономической теории декабристы не совершили серьезного прорыва вперед. Зато они стали первыми практиками. Пусть еще и не профессиональными революционерами (те появятся несколько позже), а «любителями», но все-таки уже людьми революционного дела.

Переиначивая Радищева, можно сказать, что горько сокрушались об увиденном «окрест себя» на Руси уже многие, но именно декабристы первыми преодолели сомнения. Именно им впервые в русской истории пришлось решать тяжкий вопрос о соотношении цели и средств в революционной борьбе за общественное благо.

Сравнивая характер поколения декабристов с характером образованных людей екатерининской эпохи, Ключевский замечает: «Отцы были вольнодумцами, дети были свободомыслящие дельцы». И тут же выдвигает любопытную версию, утверждая, что отечественные революционные «дельцы» сформировались главным образом благодаря иностранному гувернеру.

Для большей части нынешних российских граждан, воспитанных на тяжеловесной советской историографии и привыкших к тому, что история меняет свой курс лишь в ходе ожесточенной классовой борьбы, «легкомысленная» версия о том, что иностранный гувернер мог стать главным фактором политической нестабильности в России, представляется, конечно, странной. Тем не менее, на мой взгляд, умозаключения Ключевского убедительны и уж в любом случае интересны.

Следует, правда, сразу же оговориться. Русский делец-декабрист, хотя и создан при непосредственном участии иностранцев, оказался явлением исключительно национальным. Уже в который раз мы встречаемся с этим феноменом – неизбежной мутацией, которой подвергается (на беду или на благо) практически любая заграничная идея на русской почве, обладающей своим особым и очень сильным «биополем».

К тому же на этот раз свою роль сыграла не только национальная почва, где вырос русский делец, но и то, что появился он на свет божий не сразу, а был вылеплен несколькими поколениями иностранных учителей, исповедовавших порой диаметрально противоположные взгляды.

Первые иностранные гувернеры, появившиеся в российских дворянских семьях в середине XVIII века, были не многим образованнее своих русских учеников. Бывшие слуги, отставные солдаты и парикмахеры, оказавшиеся дома не у дел и подавшиеся за границу на заработки в качестве гувернеров, могли лишь кое-как обучать языку, да и только.

Но уже скоро им на смену приезжает совершенно другой тип учителя – гувернер-вольнодумец. Конечно, не каждому из молодых русских дворян, как Александру I, достался свой Лагарп, если иметь в виду уровень образования воспитателя, но почти каждому достался свой будущий якобинец.

Следующая волна гувернеров – французские эмигранты, бежавшие от революции, которые, как пишет Ключевский:

…с ужасом увидели успех религиозного и политического рационализма в русском образованном обществе. Тогда начинается смена воспитателей русской дворянской молодежи. На место гувернера-вольнодумца становится аббат-консерватор и католик… Католическое, именно иезуитское, влияние и становится теперь на смену вольтерьянства.

О значительной, хотя и кратковременной роли иезуитского образования в русской истории уже говорилось, поэтому сразу же привожу вывод историка, обнаружившего среди осужденных по делу 14 декабря немалое число лиц, обучавшихся у иезуитов, в частности выпускников элитарного пансиона аббата Николя в Петербурге:

Кажется, католическое иезуитское влияние, встретившись в этих молодых [людях] с вольтерьянскими преданиями отцов, смягчило в них и католическую нетерпимость, и холодный философский рационализм; благодаря этому влиянию сделалось возможным слияние обоих влияний, а из этого слияния вышло теплое патриотическое чувство, т. е. нечто такое, чего не ожидали воспитатели.

Подполковник Сергей Муравьев-Апостол, сменивший Пестеля во главе Южного общества, до 13 лет не знал русского языка, поскольку обучался в Париже в пансионе Гикса, а уже через два года воевал с французами. Это о таких, как он, известный русский писатель Сергей Аксаков в одном из своих юношеских стихотворений написал: «Клянем французов мы французскими словами», а тот же Ключевский сказал: «Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими».

В 17 лет выпускник французского пансиона Гикса Сергей Муравьев-Апостол стал уже штабс-капитаном, имел три боевых ордена и золотую шпагу за храбрость, проявленную в войне против Наполеона.

Из 121 декабриста, обвиненного властью, бóльшая часть училась у иностранцев. Если не за границей, то в пансионах, если не в пансионах, то дома у гувернера. Князь Сергей Трубецкой, видный член тайного общества, учился дома у иностранцев. Также дома у иностранных гувернеров-французов учился князь-декабрист Евгений Оболенский, поменявший за время обучения 18 иностранных учителей. Подобных примеров, как подмечает Ключевский, множество.

Еще одним важным фактором, повлиявшим на мировоззрение и психологию декабристов, стали, конечно, походы русской армии в Европу. Как и Муравьев-Апостол, большинство заговорщиков оказались людьми военными и принимали самое активное участие в боевых действиях. Вдобавок к воспитанию, полученному от иностранцев, это были люди, которым довелось не просто увидеть Европу своими глазами и сравнить увиденное с российской действительностью, но и прямо влиять на европейские события.

Большинство декабристов уже испытали себя в реальном «деле». Роль освободителей и вершителей судеб европейских народов была им знакома. Кому, как не им, казалось, принадлежит право решить теперь и судьбу России.

В 1815 году Жозеф де Местр, посланник Сардинского королевства, уверял Александра I в том, что «иезуиты – это сторожевые псы верховной власти» и что они «поставлены, как громадные альпийские сосны, сдерживающие снежные лавины». Ровно через десять лет, в 1825 году, оказалось, что иезуиты, ничуть не стремясь к этому, сумели из благополучных русских аристократов вылепить целую плеяду революционеров, то есть сами во многом спровоцировали снежную лавину, едва не погубившую верховную власть.

Материалы следствия. О том, как рыцарь Вашингтон на Киевской дороге мешок секретных инструкций потерял

О событиях 14 декабря в России писали много. На этой бесконечной книжной полке можно найти все что угодно – от скучнейших научных трактатов, напичканных изречениями основоположников марксизма-ленинизма, до лирических стихов. Заговор декабристов – это тот редкий в русской истории эпизод, когда архивных материалов, а тем более мемуаров, где изложены самые разнообразные версии событий, хватает на любой вкус.

Наиболее достоверным и объективным источником информации о декабристах до сих пор остаются протоколы заседаний следственной комиссии, созданной властью сразу же после восстания. Царские «следователи», точно такие же аристократы, как и арестанты, сталинские органы госбезопасности напоминали мало, а потому охотой на ведьм не занимались. Доказанным считалось только то, что удавалось подтвердить либо документально, либо опираясь на ряд убедительных свидетельств. Все остальное после изучения отметалось и в обвинительное заключение не входило.

Если декабристы были не профессионалами, а своего рода «любителями» в революционном деле, то следователей комиссии можно считать «любителями» в деле полицейском. Главными действующими лицами в комиссии поначалу являлись великий князь Михаил Павлович (младший брат императора), военный министр Татищев, действительный тайный советник князь Голицын, генерал-адъютанты Голенищев-Кутузов, Бенкендорф и Левашов. Это обстоятельство в немалой степени способствовало объективности расследования: нередко князь-следователь и князь-арестант хорошо знали друг друга, бывали ранее на одних и тех же светских раутах, заседали в одних и тех же масонских ложах.

За редким исключением князь-арестант мог позволить себе лишь о чем-то умолчать, но не считал возможным лгать. В свою очередь, князь-следователь не мог позволить себе подтасовать факты. Понятие о приличиях оставалось в силе, несмотря на то что теперь участники событий волею судеб оказались по разную сторону баррикад.

Комиссию интересовало все: история возникновения тайных обществ, их планы, персоналии и, конечно же, роль иностранного фактора. Все материалы комиссии попадали в руки императора, который и решал судьбу подследственного: отпустить, организовать очную ставку, посадить на хлеб и воду или, наоборот, разрешить арестанту пить за обедом вино. Кстати, в ходе следствия наказывали (ужесточением содержания) отнюдь не за политические взгляды, а за оскорбительную, с точки зрения комиссии, дерзость, проявленную на допросе, или редкие случаи откровенной лжи.

Думается, что, читая материалы следствия, Николай Павлович не раз мысленно корил за «политическую близорукость» своего старшего брата, на глазах у которого в течение десяти лет вызревал заговор. Вот, например, красноречивый фрагмент из протокола очной ставки капитана Синявина и корнета Ронова:

Ронов в 1823 году донес правительству, что Синявин сделал ему предложение вступить в тайное общество, занимающееся составлением конституции для России, но не был в состоянии сие доказать, ибо Синявин отперся, он (Ронов) был отставлен от службы как ложный доносчик, выслан из столицы и отдан под надзор полиции. Ронов свое показание подтвердил, Синявин отперся, утверждая, что он с Роновым говорил только вообще о тайных обществах, существующих в Италии, Германии и прочих странах Европы.

Изучая этот протокол, Николай I наверняка немало удивлялся работе либеральной российской полиции в годы правления Александра Павловича. Как видно из документа, власть сочла необходимым наказать доносчика и установить за ним надзор, но полностью проигнорировала при этом деятельность заговорщика. Как показали дальнейшие события, выводы новый государь сделал самые серьезные. Именно при Николае в России возникло полицейское государство, где доносить стало уже не опасно, а выгодно.

Из материалов следствия хорошо видно, как тайные общества постепенно развивались, наращивая силу и радикализм. Одно из самых первых тайных обществ, возникшее в 1816 году в среде гвардейских офицеров и носившее название «Союз спасения», тайным в полном смысле этого слова назвать было трудно. Первоначальный статут общества сильно напоминал масонские уставы, но по тем временам это был грех небольшой. К тому же общество поначалу являлось вполне благонамеренным, поскольку ставило перед собой лишь задачу «содействовать в благих начинаниях правительству в искоренении всякого зла в управлении и в обществе».

Через два года, опираясь уже не столько на масонский опыт, сколько на пример немецкого патриотического общества «Тугендбунд» («Tugendbund»), сыгравшего немалую роль в борьбе против французов, декабристы реформировали организацию, дали ей новое имя: «Союз благоденствия» – и уточнили свои цели. В частности, уже конкретно был поставлен вопрос о необходимости проведения в России конституционной реформы. Вместе с тем вера в либеральные устремления Александра I еще отчасти теплилась, поэтому слова о содействии благим начинаниям власти в документах общества сохранились. Лишь в 1821 году, раздираемый противоречиями и спорами, «Союз благоденствия» распался на две уже вполне революционные организации – умеренный Северный и гораздо более радикальный Южный союзы.

Весной 1826 года в беседе с пьемонтским посланником в Петербурге господином де Салемом император Николай I, говоря о декабристах, утверждал, что они исповедуют те же принципы, что и карбонарии. И в определенной степени был прав. В длинном списке западных авторитетов, что оказывали влияние на политические взгляды декабристов, первыми стоят энциклопедисты, но и карбонарии занимают не последнее место. Во всяком случае, в материалах следственной комиссии карбонарии в том или ином контексте упоминаются не раз.

Иностранный след в деле декабристов члены комиссии изучали очень тщательно и доказательств западного влияния на заговорщиков нашли предостаточно. Иногда это влияние приобретало и карикатурные формы. Об этом свидетельствует хотя бы следующий фрагмент протокола:

Слушали: дополнительные ответы Бестужева-Рюмина, в коих объясняет, что он действительно говорил членам Славянского общества, будто бы князь Трубецкой показывал составленную им конституцию иностранным публицистам, которые оную совершенно одобрили, но что сие он сделал единственно для того, чтобы ее не осуждали и чтобы внушить более доверенности; сам же знает, что Трубецким сие никогда сделано не было.

Как видно, штемпель «одобрено за рубежом» на декабристов производил сильное впечатление.

Что же касается фактов прямого вмешательства иностранцев в подготовку восстания, то их следователям обнаружить не удалось. Хотя они к этому и стремились. След в этом направлении если и появлялся, то выглядел размытым, неубедительным и в конце концов обязательно исчезал. Служащий Коллегии иностранных дел Рейнеке на допросе, например, сообщил, что «князь Баратаев показывал ему законы ордена карбонариев, которого будто бы он в России назначается великим магистром». Приказ об аресте «магистра» отдали немедленно, но Баратаев обвинения в связях с карбонариями опровергал столь решительно, что следователи от дальнейших попыток выяснить правду отказались. Затем у следствия появилась информация о том, что заговорщики для связи с зарубежными тайными обществами отправили в Европу графа Полиньяка, но поскольку от посланца никаких известий к моменту восстания так и не пришло, и этот след оборвался.

В протоколе от 31 января находим ссылку на слова подполковника Сергея Муравьева-Апостола о том, что он «слышал, будто бы лорд Страдфорд Канинг, будучи в Варшаве, имел сношение с Польским обществом, коему обещал содействие Англии». Эта новость комиссию весьма заинтересовала, тем более что показания брата подтвердил и Матвей Муравьев-Апостол, уточнивший, что «обещанное содействие Англии состояло в денежном пособии». Резво пойдя по следу, следствие, однако, тут же зашло в тупик. Уже 22 февраля члены следственной комиссии рассмотрели документы, доказывающие, «что показания братьев Муравьевых-Апостол насчет сношения лорда Страдфорда Канинга в Варшаве с членами тайного общества и в Дрездене с генералом Княжевичем не заслуживают никакого внимания».

Согласно информации «из компетентных органов»:

…[лорд] был в Варшаве проездом два раза, следуя в Петербург и обратно в Англию, пробыл всего там только трое суток и ни в том, ни в другом пути через Дрезден не проезжал, и во все время пребывания в Варшаве и следования по Царству Польскому был сопровождаем весьма бдительным надзором, учрежденным как за ним, так и за всею его свитою, и не замечено, чтобы он к кому-либо в дом ездил или кого из поляков к себе принимал.

Так, благодаря надзору русских агентов, английский лорд, а вместе с ним и вся Великобритания оказались полностью реабилитированы.

В обстановке повышенной бдительности после неудачной попытки переворота иностранный след иногда находили в самом неожиданном месте. Семнадцатого июня 1826 года комиссия разбирала следующий курьезный эпизод:

Рапорт на имя Следственной комиссии окружного генерала 2-го округа Отдельного корпуса внутренней стражи генерал-майора барона Дельвига. Он доносит, что свояченицы его, вдовы, статской советницы Моисеевой, крепостной дворовый человек Павел Николаев, возвращаясь из города Тулы, куда он был послан в село Белино, нашел на большой Киевской дороге в 6 верстах от села Сергиевского запечатанный мешок, который он и доставил генерал-майору Дельвигу. По распечатании сего мешка барон Дельвиг нашел в оном, кроме писем, большею частью на польском языке писанных, три бумажки, похожие на ассигнации, и два паспорта, кои показались ему подозрительными и которые он потому и представляет при сем рапорте вместе с мешком и содержащимися в оном бумагами в Следственную комиссию.

По рассмотрении оказалось: мешок есть тот самый, в котором возвратили освобожденному от следствия по неприкосновенности к злоумышленному обществу графу Олизару взятые у него бумаги; три бумажки, похожие на ассигнации, суть действительно ассигнации польские 1794 года, а две бумаги, бароном Дельвигом паспортами называемые, суть дипломы какого-то тайного общества под названием «Алкивиад», писанные на французском языке и за подписанием многих вымышленных имен. В первом из сих дипломов тайное судилище общества объявляет, что Густав Олизар принят под именем Вашингтона и с достоинством рыцаря-меченосца; во втором оное же судилище поручает рыцарю-меченосцу Вашингтону специальную комиссию для учреждения Египетских гор, то есть на Волыни, в Подолии, Брацлаве и Украйне, по данным ему секретным инструкциям и для того дается ему право назначать старейшин гор и принимать членов. На сих дипломах не означено ни место, ни число. Все сии бумаги, за исключением партикулярных писем, комиссия в виду иметь не могла при рассмотрении бумаг графа Олизара, ибо все, подающие малейшее подозрение, всегда были отбираемы; вероятно, граф Олизар вложил оные в помянутый мешок уже после своего освобождения.

Названия рыцарей храмовых и меченосцев, кои в сих дипломах усматриваются, дают повод думать, что они относятся к обществу тамплиеров, о коем производится следствие в Варшаве, и потому комиссия положила: доведя о сем до высочайшего сведения, представить все бумаги, генерал-майором бароном Дельвигом присланные, его императорскому высочеству цесаревичу для дальнейшего по оным исследования.

Впрочем, можно не сомневаться, что рыцарю Вашингтону, потерявшему на Киевской дороге мешок секретных инструкций, и дальнейшее расследование никаких особых хлопот не доставило. Власть была слишком занята настоящим заговором, чтобы терять силы и время на фантасмагорические «Египетские горы» в степях Украины.

Следователей гораздо больше интересовал не египетский, а испанский след на юге империи.

Испанский рецепт для русской каши

Как хорошо видно из материалов все той же следственной комиссии, менее всего русским дворянам хотелось повторения кошмаров пугачевского бунта или французской революции. Практически каждый из арестованных в ходе своих показаний, кажется, вполне искренне осуждал «ужасы» французской революции. Даже самый радикальный из лидеров декабризма Пестель говорил: «Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, заставляли меня искать средства к избежанию подобных».

Другой декабрист, Бестужев-Рюмин, настаивал на том же: «Не хотели мы возбуждать народ к возмущению… Мы желали, чтоб переворот был непродолжителен и некровопролитен».

Отсюда особый интерес в среде декабристов к испанскому опыту и фигуре подполковника Рафаэля Риего. Испанский офицер, незадолго до того поднявший мятеж в армии, сумел добиться ограничения власти Фердинанда VII, созыва парламента и принятия в стране конституции. Революция в Испании, которую удалось осуществить, опираясь на несколько военных частей, представлялась заговорщикам гораздо безопаснее общенародной французской революции. Сохранить порядок в солдатской массе, привыкшей исполнять приказы, декабристам-офицерам казалось проще.

Бескровность испанского военного переворота импонировала всем, однако многие не верили в то, что успех восстания, начавшегося далеко от Мадрида, в Андалусии, можно повторить в России. Весь предшествующий русский опыт дворцовых переворотов свидетельствовал, что лучше всего удар нанести в столице. Руководитель «южан» Пестель в своих показаниях объяснял:

…Приступая к… революции, надлежало произвести оную в Петербурге, яко средоточии всех властей и правлений; а наше дело в армии и в губерниях было бы признание, поддержание и содействие Петербургу.

Сменивший Пестеля в руководстве Южным обществом Сергей Муравьев-Апостол, наоборот, считал, что проще начать вдалеке от столичной власти, выбрав лишь удобный для этого момент. Он и его сторонники утверждали, что «первая масса, которая восстанет, увлечет за собою прочие и что посланные войска против нас к нам же и присоединятся». Русский подполковник, ссылаясь на пример испанского подполковника, убеждал, что «революция будет сделана военная… без малейшего кровопролития».

Дальнейшие события сложились так, что декабристам удалось опробовать обе модели. Причем в одинаковой степени неудачно. «Северяне», выйдя 14 декабря на Сенатскую площадь, не решились предпринять никаких активных действий, ограничившись своего рода манифестацией. А когда обескураженная власть совладала со своими нервами, мятежники без особых проблем были сметены картечью.

«Южане», действовавшие более решительно, даже предприняли попытку военного похода на Киев, но и их очень скоро разбили верные правительству войска.

О противостоянии на Сенатской площади известно намного больше, чем о южном бунте. Что и понятно: на фоне громкой канонады в центре столицы неразборчивое эхо стрельбы в далекой южной провинции было едва расслышано, а потому большинству современников и потомков представлялось менее важным.

Между тем именно «испанский» бунт, а не манифестация на Сенатской площади дает представление о том, что стало бы со страной, если бы декабристам повезло чуть больше. Ибо о манифестантах-«северянах» (в отсутствие реальных дел) можно судить, опираясь лишь на их слова и планы, в то время как о «южанах» можно говорить конкретнее, анализируя их действия и полученные результаты.

Южную эпопею можно условно разделить на два периода: подготовительный – «пестелевский» и заключительный – «муравьевский». И там, и тут легко увидеть грехи и пороки, которые будут присущи (хотя уже в несравнимо больших масштабах) грядущим поколениям русских революционеров.

О радикальных идеях предтечи русского социализма Павла Пестеля речь уже шла, но не менее радикальными являлись и его методы, вызывавшие у многих декабристов точно такое же отторжение, как и «Русская правда». Декабрист князь Трубецкой писал: «Образ действий Пестеля возбуждал не любовь к отечеству, но страсти, с нею несовместимые».

За этими словами кроется не только раздражение, вызванное диктаторскими замашками Пестеля, но и нечто большее: в ходе следствия «директора» Южного общества уличили как в политических, так и в уголовных преступлениях, в частности в шантаже и казнокрадстве. Он стал первым из отечественных революционеров, кто, избавившись от сомнений, твердо решил, что цель оправдывает средства.

Как замечает историк Оксана Киянская, Пестель, в силу служебных обязанностей участвовавший в расследовании фактов коррупции в армии, полученные доказательства от начальства предпочитал скрывать, чтобы использовать их для шантажа. Выяснено, например, что Пестель держал на крючке командира 7-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Рудзевича. Киянская пишет:

Письма Рудзевича, полные откровенных признаний, [Пестель] хранил тщательно, не уничтожив их даже перед арестом. Письма эти могли стать страшным оружием против генерала – в том, конечно, случае, если бы Рудзевич в решающий момент отказался помогать заговорщикам.

Не менее впечатляют и документы, касающиеся казнокрадства. Вопрос о том, из каких источников финансировать свое движение, декабристы обсуждали неоднократно. Михаил Орлов предлагал, например, заняться изготовлением фальшивых денег, но эту идею большинство с возмущением отвергло. Бестужев-Рюмин подал идею использовать полковые кассы, на что другой декабрист, Тизенгаузен, командир Полтавского полка, заявил, что готов пожертвовать для освобождения отечества даже платьями жены, но казнокрадом не станет.

Пестель в подобных дискуссиях не участвовал, предпочитая действовать. Сын бывшего сибирского генерал-губернатора оплачивал революционную работу за счет средств, выделенных казной на пошив «летних и зимних панталон» для нижних чинов Вятского полка, которым Павел Пестель командовал. Ревизия, проведенная в полку после ареста начальника, установила недостачу в огромную по тем временам сумму – 60 тысяч рублей ассигнациями.

Сергей Муравьев-Апостол славился среди товарищей своим твердым «древнеримским характером», благородством и моральной чистоплотностью. Представить себе, чтобы Муравьев-Апостол занимался махинациями с солдатскими панталонами, просто невозможно.

Пестель прославился в армии как любитель солдатской муштры и палочной расправы. Муравьев-Апостол своих солдат искренне любил, а при виде экзекуций, несмотря на славное боевое прошлое, по свидетельству очевидцев, нередко падал в обморок.

Тем не менее сама логика политической драки, в которую ввязался подполковник Черниговского пехотного полка, расквартированного тогда в маленьком украинском городке Василькове, заставила и его идти на компромисс с совестью. Причем высокие моральные принципы пришлось приспосабливать к «революционной целесообразности», как и Пестелю, задолго до мятежа, например, налаживая связи с солдатской массой.

Посредниками между лидерами декабристов и солдатами нередко служили бывшие офицеры, разжалованные в рядовые. В годы правления Александра I подобная форма наказания применялась часто, а потому почти в каждом полку среди солдат можно было найти бывших офицеров. В отличие от последующих времен, когда офицерского звания нередко лишали за вольнодумство, при Александре Павловиче таким способом наказывали отнюдь не за политику. Стандартный набор провинностей в этом случае составляли растраты казенного имущества, пьяные драки, оскорбление начальства и невыполнение приказов.

Для гвардейской элиты, к которой принадлежал Муравьев-Апостол, это был, конечно, второсортный, не лучший по качеству, зато очень удобный в работе материал: все это были люди обиженные на власть и готовые рискнуть головой, чтобы изменить свою судьбу. Как установило следствие, почти все разжалованные офицеры Черниговского полка числились среди друзей подполковника. Очевидно, что неожиданное сближение с разжалованными офицерами Муравьева-Апостола, известного своей замкнутостью и особой щепетильностью в выборе друзей, строилось не на сочувствии к товарищам, а на революционном расчете.

Вспыхнувший мятеж сразу же поставил перед «русским Риего» целый ряд несравнимо более сложных моральных задач, справиться с которыми он не смог. Бунт начался с безобразной сцены избиения полкового командира Густава Гебеля, когда тот, выполняя полученный приказ, попытался задержать братьев Сергея и Матвея Муравьевых. Под стражей братья находились недолго: их без особых проблем тут же освободила группа верных им офицеров.

Ситуацию в полку арест тем не менее взорвал. «Освободители», хотя им и не оказали никакого сопротивления, начали жестоко избивать своего полкового командира. Четверо вооруженных штыками мужчин долго и беспощадно били одного безоружного. Как показывают свидетели, к ним, выскочив в окно, присоединился и разгоряченный начавшимися «революционными событиями» Сергей Муравьев-Апостол.

Сухие данные официального медицинского освидетельствования таковы: Гебель «получил 14 штыковых ран, а именно: на голове 4 раны, во внутреннем углу глаза одна, на груди одна, на левом плече одна, на брюхе три раны, на спине 4 раны. Сверх того перелом в лучевой кости правой руки». Только чудом Гебель остался жить.

Пролог бунта сыграл немалую, если не решающую роль во всех последующих событиях. С одной стороны, он заставил Муравьева действовать. На следствии подполковник объяснял: «…Видев ответственность, к коей подвергли себя за меня четыре офицера, я положил, не отлагая времени, начать возмущение».

С другой стороны, столь грязное начало в борьбе за кристально чистое дело деморализовало вождя. Муравьеву-Апостолу, похоже, стало не просто стыдно. (Он несколько раз порывался ехать к Гебелю, чтобы извиниться, а затем послал к его жене с уверениями, что ей самой и детям ничего не грозит.) Подполковник, кажется, впервые по-настоящему осознал, как трудно будет контролировать того демона, что декабристы по неосторожности могут разбудить – и в себе самих, и в своих подчиненных. Если уж сам «римлянин» не смог совладать с собой в ходе первого же столкновения, то что говорить о других?

Избиение командира полка тут же изменило психологический климат и в солдатской среде. Формально после Гебеля подполковник Муравьев-Апостол являлся старшим по званию и должности, но чин значил уже немного. Он и другие офицеры полка стали в глазах солдат мятежниками, а следовательно, их распоряжения перестали быть законными. Идти за офицерами или нет, являлось теперь делом добровольным. Чтобы в такой ситуации вести за собой солдат, одного приказа уже не хватало, требовались иные аргументы. И здесь лидер «южан» оказался изобретательнее «северян».

В своей работе с нижними чинами «северяне» обошлись обманом, заявив солдатам, что Николай жаждет отнять престол у старшего брата Константина, которому в Варшаве уже принесена официальная присяга. (Выводя людей на Сенатскую площадь, лидеры декабристов прекрасно знали, что Константин отказался от трона.)

Солдаты, убежденные в том, что стоят за настоящего «батюшку-царя», на площади искренне кричали: «Да здравствует Константин и его жена Конституция!», нисколько не сомневаясь в том, что так зовут новую императрицу. Имя Конституция, подсказанное офицерами, для русского уха звучало, правда, несколько непривычно, но в народе знали, что Константин вторым браком женат на польке, так что этот нюанс ни солдат, ни наблюдавшую за событиями толпу столичных обывателей не смущал.

Муравьев-Апостол поначалу попытался избежать обмана и заговорил с солдатами не на политическом, а на церковном языке. Как ему казалось, этот язык более доступен и убедителен для простого русского человека. Тридцать первого декабря 1825 года во время молебна на площади города Василькова по приказу нового начальства полковой священник прочел собравшимся так называемый «Православный катехизис» – сочинение Сергея Муравьева-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина.

Всерьез считать «Православный катехизис» богословским трудом не стоит, хотя и такие оценки среди русских историков встречаются. «Катехизис» ставил перед собой вполне очевидную задачу: откорректировать привычную для сознания тогдашнего русского солдата «властную вертикаль» (Бог – царь – офицер), убрав из этой триады ненужное с точки зрения республиканца среднее звено. Если бы затея удалась, то ложь о противостоянии Константина и Николая стала бы уже излишней, а дисциплина в полку могла бы быть восстановлена на принципиально иной, революционной основе.

Если говорить о форме, то документ действительно построен на библейских текстах. Если же говорить о его идейной начинке, то он базируется на учении Руссо о «естественных правах человека» и «общественном договоре». Муравьев и Бестужев опираются в основном на 8-ю главу Книги Царств, в которой Господь гневается на израильтян, просящих у него царя, и вместе с Библией делают вывод: «Избрание Царей противно воле Божией, яко един наш Царь должен быть Иисус Христос».

Все бы ничего, но библейский текст, как отмечают исследователи, декабристами-богословами был изрядно препарирован. Оксана Киянская пишет:

Авторы «Катехизиса» цитируют Библию весьма свободно: из текста выбрасываются «лишние», не относящиеся к делу слова… Ничего не говорится о том, что, несмотря на свой гнев, Господь все же «избирает» в цари крестьянина Саула, а пророк Самуил «помазывает» его на царство. Когда же Саул нарушает божественную волю, пророк произносит слова, убийственные для авторов «Катехизиса»: «Послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овнов, ибо непокорность есть такой же грех, что волшебство, и противление то же, что идолопоклонство» (Книга 1 Царств. 15.22). Естественно, Муравьев и Бестужев-Рюмин очень хорошо знали все это.

Опуская «лишние» с их точки зрения фрагменты Библии, декабристы-богословы заполняют возникшие бреши идеями Руссо. «Бог создал нас всех равными» – повторяют они вслед за французским философом. Следовательно, «русскому народу и русскому воинству» надо немедленно «раскаяться в долгом раболепии», ибо «без свободы нет счастья». И, наконец, закономерный вывод, ради которого, собственно говоря, и был написан и зачитан на площади в Василькове революционно-богословский манифест: поскольку цари «похитили» у народа свободу, народ имеет право «ополчиться всем вместе против тиранства и восстановить веру и свободу в России».

Попытка авторов «катехизиса» доказать солдатам, что закону Божьему ближе правление без царей, чем с царями, провалилась. Трактат вызвал больше интереса у историков, чем у тех, для кого он предназначался. Полкового священника солдаты вежливо выслушали, но аргументы Руссо не восприняли.

Поскольку ожидаемой идейной революции не произошло, лидеру «южан» пришлось возвратиться к тому, с чего начали «северяне», – к разговорам о верности присяге, принесенной Константину Павловичу. Прибывший в это время в полк младший из братьев Муравьевых – прапорщик Ипполит был представлен солдатам в качестве курьера от нового императора, который якобы приказывал полку идти к нему в Варшаву.

Но «сказка о Константине», как и красочные рассказы Муравьева об испанской эпопее подполковника Риего, полк уже интересовали мало. Некоторый интерес у солдат вызывала лишь ложная информация о том, что к мятежу уже якобы присоединились и другие части, а главным образом вдохновляли деньги из полковой кассы, которые лидер «южан» раздавал нижним чинам. Все неуклонно шло не к аккуратной и бескровной военной революции, а к классическому на Руси бунту.

Советские историки потратили немало сил на создание мифа, утверждая, что:

…солдаты Черниговского полка, присоединившиеся к восстанию, на всем его протяжении проявили замечательную революционную выдержку и готовность на любые жертвы во имя грядущего торжества свободы.

Многочисленные свидетельства очевидцев, рассказывающие о пьяных драках, изнасилованиях и грабежах окрестных мирных жителей, учиненных революционным полком, заставляют сделать совершенно иной вывод.

После подавления мятежа полиция еще долго собирала материалы не о политических, а об уголовных преступлениях, совершенных солдатами. Один из трактирщиков, например, заявил об украденных у него «360 ведрах водки». Полиция, потрясенная приведенной цифрой, поначалу усомнилась в показаниях потерпевшего, но затем свидетели все объяснили: «Водки и прочих питий действительно в указанном количестве вышло потому, что солдаты не столько оных [ведер] выпили, сколько разлили на пол».

Впрочем, и выпили достаточно. Под пьяную руку грабили всех и забирали все: от сапог и девичьих сережек до икон. Когда сразу же после подавления бунта дивизионный командир объезжал несчастный Васильковский уезд, в одной из деревень его встретила «…толпа крестьян с палками, которые, увидев красный воротник, полагали, что он был Черниговского полка… [крестьяне] бежали к нему навстречу, крича: „Грабители!“».

Так и не сумев переубедить крестьян, дивизионный командир бежал.

Контроль над солдатами Муравьев-Апостол утерял, а потому неудивительно, что при первом же столкновении с правительственными войсками мятежники бежали. Особое изумление у победителей вызвали собранные на поле боя ружья, находившиеся в столь дурном состоянии, что не могли стрелять. Архивы сохранили и просто анекдотичные случаи, их можно объяснить только беспробудным пьянством. Один из свидетелей утверждает: «Два [карабина] были заряжены очень странным образом: один был заряжен наоборот – пулей внизу, а порохом сверху, а другой вместо заряда имел кусок сальной свечки».

Революционная деятельность самого Муравьева-Апостола закончилась классически для русской истории. Повторив судьбу вольных казачьих атаманов Пугачева и Разина, подполковник был сдан властям своими же солдатами.

Военный следователь граф Георгий Ностиц докладывал в Петербург:

Раненный в голову картечью, Сергей Муравьев схватил было брошенное знамя, но, заметив приближение к себе гусарского унтер-офицера, бросился к своей лошади, которую держал под уздцы пехотинец. Последний, вонзив штык в брюхо лошади, проговорил: «Вы нам наварили каши, кушайте с нами».

Украинская «каша», хотя и была заварена Муравьевым-Апостолом строго по испанскому рецепту, не удалась. Подвели ингредиенты.

Первая кровь

Цареубийства в русской истории случались не раз, достаточно вспомнить судьбу Петра III или Павла I. Любопытно, однако, что и в том, и в другом случае тема цареубийства заговорщиками скорее подразумевалась, чем всерьез заранее обсуждалась. Цареубийство являлось не итогом хладнокровно спланированной операции, а результатом вспыхнувших в ходе самого переворота страстей. Петр III был убит в пьяной стычке с охранявшими свергнутого монарха офицерами. Павел то ли погиб от удара табакеркой в висок, то ли был задушен шарфом, то ли его просто затоптали не очень трезвые заговорщики.

Вопрос о злополучной табакерке убийцами Павла заранее, естественно, не дискутировался и на голосование не выносился. Они лишь знали, отправляясь на дело, что для них самих и для нового государя гораздо надежнее, если свергнутый монарх будет лежать в могиле.

Вся предыдущая русская история подарила потомкам лишь одну, но емкую фразу, касающуюся целесообразности устранения монарха. Один из убийц Павла I идею сформулировал предельно ясно: «Не разбив яиц, яичницы не сделаешь». Но и эти исторические слова, если верить мемуарам, были произнесены не накануне событий, а чуть ли не в спальне императора, то есть за несколько мгновений до убийства, чтобы подбодрить оробевших сообщников.

До декабристов никто всерьез тему целесообразности и моральности (аморальности) цареубийства в России не обсуждал. Сторонники жестких мер среди декабристов, оправдывая свою позицию, ссылались не на русский опыт, а на итальянский и испанский примеры.

Итальянский король, получив от революционеров разрешение выехать за границу, чтобы урегулировать отношения с австрийцами, тут же изменил данному слову и поддержал иностранную интервенцию.

Фердинанд VII при первой же возможности предал руководителя испанской революции Риего, хотя тот спас его от смерти в июне 1823 года. Как говорил декабрист Завалишин, «испанцы сделали глупо, что, понадеявшись на слова, выпустили из рук короля».

Все это подталкивало к вполне определенным и радикальным выводам. Более того, значительная часть руководителей заговора высказывалась не только в пользу устранения монарха, но и за уничтожение всей «царствующей фамилии».

Справедливо возмущаясь решением большевиков расстрелять Николая II вместе с женой и детьми, не стоит, однако, забывать, что задолго до них декабристы вынашивали абсолютно те же самые планы. Даже лидер «северян» поэт Рылеев, несравнимо более умеренный в своих взглядах, чем Пестель, говорил: «Я должен сознаться, что… мне самому приходило на ум, что для прочного введения нового порядка вещей необходимо истребление всей царствующей фамилии».

Намерениям мятежников лишить жизни государя комиссия в ходе следствия, естественно, отводила едва ли не главное место. Было доказано, например, что вопрос о цареубийстве неоднократно обсуждался во время того или иного военного смотра. Правда, ни один из этих замыслов так и не был до конца и в деталях разработан. И, видимо, не случайно. Читая материалы следствия, легко заметить, что тема цареубийства являлась для многих заговорщиков чем-то вроде пропасти, по краю которой даже приятно прогуляться, демонстрируя товарищам свою отчаянную решительность и смелость, но в которую – в отличие от будущих русских революционеров – на самом деле никто из них, кажется, не смог бы шагнуть. На эту мысль наводят многие показания.

Одной из таких «демонических» личностей, любивших покрасоваться перед друзьями, был, например, полковник Артамон Муравьев, принимавший активное участие в работе Южного общества и не раз публично предлагавший себя на роль цареубийцы. Николай I отозвался о нем однозначно: «Не что иное, как убийца, изверг без всяких других качеств». Сами декабристы на следствии называли его совершенно иначе: «фанфароном», «самохвалом, яростным более на словах, нежели в самом деле».

Когда речь зашла о реальном участии в бунте, Артамон Муравьев во всем слезно покаялся жене и по ее настоянию из дела вышел, чем крайне подвел Муравьева-Апостола, твердо рассчитывавшего на его полк.

На очной ставке Кюхельбекера и Пущина (оба хорошо известны как близкие друзья поэта Александра Пушкина) Кюхельбекер, хотя его никто за язык не тянул, заявляет следствию, что «14 декабря, когда его императорское высочество князь Михаил Павлович подъехал», Пущин спросил его, «может ли он ссадить князя из пистолета». На что «он мнимо и согласился, зная, что порох на полке смок». Как отмечают следователи, Пущин «показание сие решительно отверг». А Кюхельбекер упорно на своих показаниях зачем-то настаивал.

Конечно, помимо подобных заявлений, где немало инфантилизма, были и серьезные, политически аргументированные планы, ставившие своей целью ликвидацию императора. Однако характерно, что лидеры декабристов, признавая умысел, все без исключения категорически отрицали свою причастность к каким-либо конкретным шагам в этом направлении. Руководитель Южного общества, признав множество обвинений, и без того гарантировавших ему смертную казнь, тем не менее решительно опровергал факт создания некоего особого специального отряда из двенадцати цареубийц, хотя упоминания о планах Пестеля сформировать группу идейных «киллеров» содержатся в ряде показаний.

Сергей Муравьев-Апостол, декабрист, проявивший на допросах немалое мужество, беря на себя чужие грехи, так же категорически отказался от сомнительной чести быть убийцей. Каховский – единственный мятежник, осмелившийся 14 декабря пустить в дело свой пистолет и убивший столичного военного губернатора графа Милорадовича (тот подъехал к бунтовщикам, чтобы их урезонить), на следствии взять на себя ответственность даже за это преступление отказался, утверждая, что стрелял не он один. С еще большей решительностью он опровергал показания других заговорщиков, будто вызвался убить царя накануне событий на Сенатской площади.

У прежних участников дворцовых переворотов не было заранее продуманных планов убивать монарха, зато с избытком хватало убийц. У декабристов был замысел, но не нашлось ни одного человека, пожелавшего подобную идею реализовать.

Четырнадцатого декабря в создавшейся всеобщей суматохе восставшим представилось немало возможностей устранить Николая Павловича, но они этим шансом не воспользовались. Большинство декабристов так и не смогли решить для себя мучительный вопрос о допустимых средствах борьбы. Многие из них мечтали пожертвовать собой, но продолжали сомневаться в том, что имеют моральное право жертвовать другими.

Позже, возмущаясь суровостью приговора, вынесенного декабристам, многие критики Николая I обращали внимание на то, что большинство подсудимых виновно лишь в замыслах, а не в действиях. Это верно, но, как показали события, и замысел иногда стреляет. Четырнадцатое декабря 1825 года предопределило судьбу России надолго вперед. В этот трагический день и оппозиция, и власть переступили через запретную черту. Каховский, не осмелившись поднять руку на царя, убил Милорадовича. Власть на выстрел Каховского ответила картечью, сначала в воздух, а затем уже по восставшим.

Сам выстрел Каховского, кстати, был совершенно бессмысленным и нелепым. Он прогремел не для того, чтобы заставить оратора замолчать, а в тот момент, когда граф Милорадович, уже произнеся свою речь и не сумев переубедить декабристов, повернул лошадь, чтобы уехать с площади. Каховский выстрелил, как стреляет порой висящее на стене ружье. Просто потому, что оно было заряжено. Виноват замысел. Вышли стрелять, вот Каховский и выстрелил.

Одним словом, поговорка «Благими намерениями путь в ад выстлан» родилась не случайно. Данные о жертвах 14 декабря на Сенатской площади по разным источникам, как обычно, отличаются, но в любом случае эта цифра превышает тысячу, причем едва ли не большая их часть – мирные граждане (зевак там собралось немало). В том числе среди жертв – десятки детей. Тем, кто привычно героизирует и романтизирует декабристов, забывать об этом не стоит.

Самой власти решение стрелять также далось далеко не просто. Не только декабристам, но и Николаю пришлось мучительно решать вопрос о «средствах». Конечно, царскому правительству и прежде приходилось применять против бунтовщиков жесткие меры, но впервые власти противостояли столь необычные мятежники. Люди, вышедшие на Сенатскую площадь, не походили ни на убийц Павла I, ни на участников пугачевского бунта.

На Сенатскую площадь впервые в русской истории вышла вполне европейская по своей идеологии политическая оппозиция. По своему происхождению и образованию эта оппозиция, как близнец, напоминала саму власть. Различие заключалось лишь в образе мыслей. Впервые в русской истории власти приходилось силой подавлять не чернь, что было делом привычным, а бить из пушек по своим, только инакомыслящим.

Прежде чем отдать приказ стрелять, Николай I, не имевший ни малейшего желания начинать свое царствование с кровопролития, несколько раз пытался уговорить восставших сложить оружие. Декабристов не смогли, однако, убедить ни он, ни великий князь Михаил Павлович, ни изгнанный с площади митрополит, ни граф Милорадович, которому попытка урезонить мятежников стоила жизни. Царь дважды давал команду артиллерии готовиться к стрельбе и дважды, обуреваемый сомнениями, отменял свое распоряжение. Лишь с третьей попытки Николай I решился наконец скомандовать: «Пли!»

Первая кровь, как известно, самая страшная и трудная. Пройдет не так уж много времени, и русские революционеры хладнокровно возьмутся за пистолеты и бомбы, сочтя террор вполне приемлемым оружием в политической борьбе.

А власть без особых колебаний начнет стрелять по манифестантам из пулеметов.

Культ пяти повешенных

Закончив работу, следственная комиссия разделила всех виновных на 11 разрядов. Первый разряд (31 человек) планировалось приговорить к смертной казни отсечением головы, остальные должны были понести наказание различной тяжести: от вечной каторги до разжалования в солдаты. Пятерых главных виновных (Павел Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Кондратий Рылеев, Петр Каховский и Михаил Бестужев-Рюмин) поставили вне всяких разрядов. Их ожидало мучительное четвертование.

Николай I своим указом смягчил наказание большинству участников восстания, в частности даровал жизнь всем декабристам, попавшим в первый разряд. Простых солдат специальным манифестом объявили невиновными. Как говорилось в документе, «…в злодеяниях 14 декабря… ни делом, ни намерением не участвовали впавшие в заблуждение роты нижних чинов».

Тем не менее и «заблудшим» все же пришлось пострадать. Из их числа власти сформировали сводный полк, который тут же отправили в горячую точку – на Кавказ.

Судьбу пятерых главных виновных царь поручил решить Верховному уголовному суду, заявив при этом, что согласится с любым решением судей, каким бы оно ни было.

Суд, подумав, заменил четвертование повешением.

Говорят, что царь подобным решением остался недоволен, считая, что русских офицеров положено расстреливать, но никак не вешать, однако, поскольку уже дал слово не вмешиваться, отменять приговор не стал. Тринадцатого июля 1826 года смертную казнь привели в исполнение.

Оценка тех трагических событий со временем, как это обычно бывает, менялась.

Яков Ростовцев, известный позже деятель крестьянской реформы, зная о готовящемся мятеже, упреждая беду, отговаривал бунтовщиков: «Ваши действия будут сигналом к разрушению государства. Отпадет Польша, Литва, Финляндия, Бессарабия, Грузия, и начнется гражданская война».

Историк Карамзин по следам событий записал:

14 декабря… я был во дворце… выходил и на… площадь, видел ужасные лица, слышал ужасные слова, и камней пять-шесть упало к моим ногам. Новый император показал неустрашимость и твердость. Первые два выстрела рассеяли безумцев… Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа. Ни крест, ни митрополит не действовали.

Точно такую же оценку событиям 14 декабря давали тогда и иностранные наблюдатели. Австрийский посланник Лебцельтерн в письме к канцлеру Меттерниху убежденно доказывал:

Если бы переворот 14 декабря удался, то пертурбация была бы всеобщая и анархия ужасная… Представьте себе миллион людей под оружием, переходящих от строгой дисциплины к полной распущенности… население, не имеющее, что терять, а лишь все выиграть от уничтожения дворянства.

Приблизительно те же настроения царили тогда и в казематах, где находились заговорщики. Будучи уже под арестом и успев о многом передумать, некоторые лидеры декабристов признавали, как это сделал, например, Бестужев-Рюмин, что «самый успех нам был бы пагубен для нас и для России». Рылеев за несколько дней до казни в письме к Николаю I, ничуть не надеясь на милосердие царя, пишет: «Чем же возблагодарю я Бога за Его благодеяния, как не отречением от моих заблуждений и политических правил? Так, Государь! Отрекаюсь от них чистосердечно и торжественно…»

Другие, не отказываясь от «политических правил», искренне сожалели о невольных жертвах событий. Сергей Муравьев-Апостол на следствии говорил, что «раскаивается только в том, что вовлек других, особенно нижних чинов, в бедствие, но намерение свое продолжает считать благим и чистым».

Один из малоизвестных сегодня русских историков Рафаил Зотов, написавший в 1859 году «Исторические очерки царствования Николая I», высказался в своей работе о движении декабристов так:

Это был плод тайных обществ, составившихся в России после компаний 1813–1815 годов по примеру подобных же, существовавших в Германии и Франции. Главная цель их состояла в преобразовании общественного и административного порядка в России. Только иные для достижения этой цели хотели постепенно улучшить права и обычаи, действуя на все общество своими членами. Другие же требовали насильственных мер и переворотов. Были даже такие злодеи, которые предлагали истребить всю императорскую фамилию. Подобные изверги, конечно, заслуживали казни, а еще более – вечного заключения в дом умалишенных.

Точка зрения Зотова интересна не своей оригинальностью, а наоборот, типичностью оценок. Это важно, поскольку дает представление о том, что думало о декабристах (несколько десятилетий спустя после восстания) подавляющее большинство образованных и вполне благонамеренных, то есть верных царскому престолу, русских людей. К тому же тридцать с лишним лет – это как раз тот срок, что обычно позволяет делать более или менее взвешенные выводы: страсти уже улеглись, память о событиях еще жива, а историческая легенда не успела окончательно сформироваться.

В этом небольшом отрывке легко обнаружить несколько важных выводов. Во-первых, без колебаний утверждается, что восстание декабристов являлось частью общеевропейского движения. Эту оценку полностью разделял и Николай I, что заставило его сразу же поместить Россию в идеологический карантин.

Во-вторых, из текста видно, что автор в принципе сочувствует главной цели движения – «преобразованию общественного и административного порядка в России», но категорически не согласен с радикальными методами и средствами, взятыми на вооружение частью декабристов. Они для Зотова отъявленные «изверги» и «злодеи».

Наконец, признавая право власти наказать преступников, автор одновременно по-своему высказывается против суровости вынесенного приговора – адекватной мерой, с его точки зрения, была бы не виселица, а «дом умалишенных».

Вряд ли историк Зотов всерьез считал Пестеля сумасшедшим, но сама по себе подобная фраза пришла на ум автору, конечно, не случайно. Представление о том, что только сумасшедший может бросить вызов государю императору, было характерно для тогдашнего русского обывателя. Недаром Муравьев-Апостол потерпел неудачу со своим «Православным катехизисом».

Впрочем, довольно скоро на смену одному мифу – о «злодеях» и «умалишенных», пришел другой – о «героях» и «святых мучениках». Упоминания о том, как «святой» Пестель занимался махинациями с солдатскими панталонами, «святой» Рылеев рассуждал о целесообразности уничтожения царских детей, а «святой» Муравьев-Апостол избивал ногами своего полкового командира, станут в кругу русской интеллигенции сначала неуместными, а затем и просто невозможными.

Из одной крайности в оценках образованные русские люди впали в другую, легко при этом пожертвовав объективностью. Во главу угла прочно и надолго был поставлен вопрос о политической цели, а вот крайне важный для большинства декабристов вопрос о средствах ее достижения и цене радикальных преобразований оказался забытым. Этот опасный перекос сохранится на протяжении всей дальнейшей истории революционного движения в России. Русская интеллигенция всегда будет беспощадна к правящему режиму и необычайно снисходительна к себе самой. «На культе пяти повешенных и сотни сосланных в рудники было основано все политическое миросозерцание русской интеллигенции», – точно подмечает историк Керсновский.

Это правда. Многие мыслители России, а уж тем более большинство ее революционных «дельцов» – наследники декабризма. Но, как теперь уже ясно, не реального, а мифического. Культа без мифов не бывает.

Был ли у восставших шанс?

В советские времена героизация и идеализация декабристов были продолжены.

В книге «Великая французская революция и Россия» (она издана в 1989 году, но в основном выдержана все еще в советском духе) один из авторов сборника, не скрывая сожаления, пишет:

Конечно, антибуржуазная, или просоциалистическая, тенденция лишь начинала пробиваться в программах Пестеля, к тому же пестелевское направление не было доминирующим среди декабристов.

И далее:

К сожалению, декабристы не смогли осуществить свои проекты на практике, хотя и были близки к этому… Декабристы вполне могли завоевать на свою сторону большинство гвардии и таким образом захватить власть. И даже если бы их планы были осуществлены на две трети, наполовину – все равно это означало бы громадный прогрессивный поворот русской истории по сравнению с наступившим периодом николаевского застоя.

Поражение декабристов было трагедией не только национальной, но и всемирно-исторической. Ибо в случае их победы Россия, эта страна-колосс, превратилась бы из «жандарма Европы» того времени в страну, вставшую на европейский путь развития, подключившуюся к тому прогрессивному общеевропейскому процессу, который был начат Великой французской революцией.

В столь оптимистическое предположение «всемирно-исторического» масштаба, зная мечту некоторых заговорщиков наводнить Россию революционными жандармами, поверить трудно. Сам же автор статьи, явно противореча собственным выводам, приводит весьма красноречивое высказывание декабриста Борисова, который, споря со сторонниками Пестеля, замечает:

По вашим словам, революция будет совершена военная… одни военные люди произведут и совершат ее. Кто же назначит членов Временного правления? Ужели одни военные люди примут в этом участие? По какому праву, с чьего согласия и одобрения будет оно управлять Россиею? Что составит его силу и какие ограждения представит в том, что один из членов вашего правления, избранный воинством и поддержанный штыками, не похитит самовластия?

Еще труднее поверить в оптимистический прогноз, зная всю правду о восстании Черниговского полка, который в течение нескольких суток умудрился превратиться из боеспособной и дисциплинированной части в бесформенную и неуправляемую вооруженную толпу. И это при том, что южанами руководил один из самых порядочных и талантливых лидеров декабристов Сергей Муравьев-Апостол.

Скорее можно согласиться со словами историка Керсновского, так описывающего события, способные охватить страну в случае удачи восстания:

…[Россия] погрузилась [бы] в хаос, перед которым побледнели бы ужасы пугачевщины. Вызвав бурю, заговорщики, конечно, уже не смогли бы совладать с нею. Волна двадцати миллионов взбунтовавшихся крепостных рабов и миллиона вышедших из повиновения солдат смела бы всех и все, и декабристов 1825 года постигла бы участь, уготованная «февралистам» 1917 года. Картечь на Сенатской площади отдалила от России эти ужасы почти на целое столетие.

Кажется, все ясно, но в том-то и «прелесть» мифов, что они живучи вопреки всякой логике. Уже зная весь трагический опыт России в XX веке, некоторые и сегодня продолжают всерьез рассуждать о том, что декабристы могли стать отцами-основателями европейской России.

Увы, не могли. И лучше всех это объяснил Александр Герцен, основатель вольной русской типографии в Лондоне. Тот самый публицист, что и заложил первый камень в фундамент культа «пяти повешенных».

В своем письме к императору Александру II Герцен пишет:

…попытка 14 декабря, в которой участвовали представители всего талантливого, образованного, знатного, благородного, блестящего в России, вовсе не была так безумна, как ее представляют… Им не удалось, вот все, что можно сказать, но успех не был безусловно невозможен.

Что было бы, если бы заговорщики вывели солдат не утром 14, а в полночь, и обложили бы Зимний дворец, где ничего не было готово? Что было бы, если бы, не строясь в каре, они утром всеми силами напали бы на дворцовый караул, еще шаткий и неуверенный тогда… Но заговорщикам 14 декабря хотелось больше, нежели замены одного лица другим… они потому-то и не бросились во дворец и открыто построились на площади, как бы испытывая, с ними ли общественное мнение… Оно было не с ними, и судьба их была решена!

В этом отрывке сказано все. И о том, что, действуя более решительно, декабристы могли бы захватить дворец. И о том, что русский народ оказался не готов к приходу декабристов во власть. Общественное мнение было против, а потому его неизбежно пришлось бы ломать. Иначе говоря, Россию в случае победы декабристов ожидал не парламент, выстроенный по западным образцам, а жесткая и многолетняя военная диктатура.

Немало по этому поводу размышлял и талантливый русский историк Натан Эйдельман. Вслед за Герценом он приходил к выводу, что восставшие могли победить. Но одновременно фактически признавал, что в случае успеха восстания Россию ждала бы большая кровь. Если бы декабристы твердо следовали своим планам, рассуждал историк, «…тогда взяли бы власть, сразу издали бы два закона – о конституции и отмене рабства, – а там пусть будут междоусобицы, диктатуры – истории не повернуть, вся по-другому пойдет!».

Возможно, так бы и случилось, только еще вопрос, насколько украсили бы русскую историю очередные кровавые междоусобицы и диктатура Пестеля – нового Робеспьера. Имя, впрочем, могло быть и иным. Революция необычайно находчива, а потому всегда отыщет в толпе своего героя.

Декабристы предложили русским сделать, казалось бы, вполне логичный шаг: продолжить дело Петра Великого, обогатив страну не только материальным, но и политическим инструментарием Запада. Свой альтернативный проект предложил и новый император. «Для того, чтоб отрезаться от Европы, от просвещения, от революции… Николай, со своей стороны, поднял хоругвь Православия, Самодержавия и Народности, отделанную на манер прусского штандарта…» – писал Герцен.

Все верно, но за декабристами, «самыми талантливыми, образованными, благородными и блестящими», народ не пошел. Зато с энтузиазмом последовал за николаевской «русско-прусской» хоругвью.

Пенять на то, что Россия – не Запад, конечно, можно, но бесполезно: каждому овощу свое время, поэтому на декабрьском морозе 1825 года демократия в Петербурге расцвести просто не могла.

Даже спустя многие десятилетия, когда и вправду в России повеяло переменами, писатель Мережковский, говоря об отечественных революционерах, все еще с горечью признавал, что они «слишком ранние предтечи слишком медленной весны». Что же было ждать оттепели в декабре 1825 года?

Выбор в ту зиму объективно стоял между двумя диктатурами: николаевской и пестелевской. Царская диктатура была для народа привычнее.

Все остальное – лишь красивая легенда, созданная последователями «культа пяти повешенных».

Секрет николаевской стали: немецкая кровь, русская кормилица и английская няня

«Русский царизм» – точно такое же клише, как «китайские церемонии» или «американский образ жизни». Обычно подобное клише воспринимается как аксиома, не требующая доказательств. Между тем в «русском царизме» столь много иностранных добавок, что национальным продуктом его можно считать лишь с оговорками.

На вершине самодержавной пирамиды подлинно «русского духа» всегда было меньше, чем внизу, а с течением времени он и вовсе на высоте выветрился и являлся в царские палаты лишь изредка, да и то каким-то ряженым гостем. Чтобы понять, о чем идет речь, достаточно взглянуть на декоративные портреты и фотографии российских государей, их жен и детей в старинных русских костюмах. Прусскую принцессу Шарлотту – невесту Николая Павловича – даже представили в первый раз широкой публике не в обычном платье, а сразу в русском сарафане и кокошнике, дабы подчеркнуть ее полное слияние с новыми подданными. Противоестественность всех этих постановочных сцен очевидна.

Иначе, видимо, и быть не могло, учитывая, что каждый новый царь разбавлял остатки своей русской крови, женясь на немке, плюс преимущественно иностранное воспитание наследников престола и, наконец, тяга царской семьи (вполне, впрочем, простительная) к европейскому комфорту.

В этом смысле Николай I не является исключением. Достаточно прочесть его собственные «Воспоминания о младенческих годах», где иностранные имена полностью доминируют над русскими:

…с давних пор существовал обычай определять к каждому из нас по англичанке в качестве няньки… при мне была назначена состоять мисс Лайон, шотландка…

…разлученные с отцом и матерью, мои сестры и я оставались на попечении графини Ливен, уважаемой и прекрасной женщины…

…вскоре после кончины императрицы Екатерины ко мне приставили в виде старшей госпожу Адлерберг, вдову полковника, урожденную Багговут…

…нас часто посещали доктора: господин Роджерсон, англичанин, доктор императрицы господин Рюль, доктор моего отца господин Блок, другой его доктор, господин Росберг, хирург, господин Эйнброт и доктор Голлидей, который нам привил оспу…

…покойная моя родительница, как нежнейшая мать, пеклась об нас двух с братом Михаилом Павловичем, не щадя ничего, дабы дать нам воспитание, по ее убеждению, совершенное. Мы поручены были как главному нашему наставнику генералу графу Ламздорфу, человеку, пользовавшемуся всем доверием матушки…

…равно инженерный полковник Джанотти, военный наш наставник…

И так далее в том же роде. Детство императора, который позже приобрел имидж самого национального из российских монархов, проходило в основном в окружении иностранцев, частью, впрочем, обрусевших.

Простые русские люди, также изредка появлявшиеся в окружении будущего императора, собственных имен в «Воспоминаниях» не имеют, хотя и о них написано не без теплоты. В одном месте Николай I с гордостью заявляет, что его кормилицей была простая «Московская Славянка» (оба слова патриотично написаны с большой буквы, чтобы подчеркнуть народность и «породистость» кормилицы). Чуть дальше снова воспоминания о кормилице, правда уже не «московской», а «питерской»:

С момента рождения каждого ребенка к нему приставляли английскую бонну, двух дам для ночного дежурства, четырех нянек или горничных, кормилицу, двух камердинеров, двух камер-лакеев, восемь лакеев и восемь истопников. Во время церемонии крещения вся женская прислуга была одета в фижмы и платья с корсетами, не исключая даже кормилицы. Представьте себе странную фигуру простой русской крестьянки из окрестностей Петербурга, в фижмах, в высокой прическе, напомаженную, напудренную и затянутую в корсет до удушья.

Как видим, в роли «ряженых», пытаясь совместить несовместимое, оказывались то господа, то прислуга, причем нелепость этого нарочитого маскарада бросалась в глаза многим людям, не лишенным чувства юмора и вкуса. Чтобы свести подобную нелепицу к минимуму, жизнь царской семьи старались четко разграничить на частную и публичную.

В быту царская семья могла позволить себе жить по-европейски. При этом западные предпочтения у различных российских государей оказывались, естественно, разными в силу их воспитания и вкусов. Петр III ориентировался на прусские стандарты, Екатерина II на французские, Николай I тяготел к английским.

Няня Джейн Лайон (Николай называл ее «няней-львицей») сумела привить воспитаннику любовь к Великобритании, которая позже развилась и окрепла в ходе четырехмесячной поездки молодого великого князя (в 1816 году) в Англию, Шотландию и Уэльс. До конца своих дней Николай I сохранил особую привязанность к рыцарским романам Вальтера Скотта, английским магазинам, британским инженерам, предпринимателям, врачам, архитекторам и живописцам. Тому есть немало доказательств.

Архивы сохранили, например, множество счетов модного тогда английского магазина «Николс и Плинке», где император, его жена и дети предпочитали делать закупки. Следует, правда, признать, что сам Николай Павлович, особенно в зрелые годы, был в быту очень неприхотлив, но вот жену и детей баловал с удовольствием, тратя на них немалые средства.

К подчеркнутому аскетизму Николая I его современники относились по-разному. Англичане, высказав в своих мемуарах немало комплиментов в адрес русского гостя, тем не менее откровенно осуждали его за позерство. Им казалось абсурдным пристрастие Николая Павловича спать в английском дворце на матраце, набитом сеном, взятом из соседней конюшни. Русские монархисты, напротив, приходили в умиление, вспоминая о том, что государь умер посреди дворцовой роскоши на простой железной кровати, накрывшись солдатской шинелью.

«Все, что окружало его, дышало самой строгой простотой, начиная от обстановки и кончая дырявыми туфлями у подножия кровати», – пишет один из придворных.

Кто здесь прав, сказать сложно. Можно лишь констатировать, что если Николай Павлович и был позером, то весьма последовательным, поскольку пронес этот грех до самой смерти. От подлинного аскета царь отличался тем, что свою жесткую кровать предпочитал ставить все-таки не в монастырской келье, а помещать в изысканный английский интерьер.

При Николае – поклоннике английской архитектуры – возвели немало зданий именно в этом стиле. В одном из таких усадебных комплексов в Петергофе, названных Александрией, выстроили дворец Коттедж, где протекала частная жизнь царской семьи. Дворец был окружен классическим пейзажным парком. Иностранец, посетивший это место, писал:

Это самый настоящий английский дом, стоящий среди цветов и в сени деревьев; построен он по образцу тех прелестнейших жилищ, какие можно видеть под Лондоном, в Туикингеме, на берегу Темзы.

Лучшие портреты самого императора и членов его семьи также принадлежат не русским живописцам, а все тем же англичанам, им и здесь отдавалось предпочтение. В поместье Чатворт-хаус, частном владении герцогов Девонширских в Лондоне, современные туристы могут увидеть великолепные коронационные портреты Николая и императрицы Александры Федоровны работы знаменитого английского живописца Джорджа Доу. Портреты были заказаны герцогом Девонширским, одним из наиболее близких и верных друзей Николая Павловича как до его коронации, так и после. Даже во время Крымской войны, когда отношения России и Англии стали враждебными, дружеская переписка между герцогом и русским императором не прекращалась.

На английский лад император даже развлекался, хотя, будучи человеком трудолюбивым, делал это не очень часто. Под влиянием Вальтера Скотта Николай Павлович устроил однажды в Царском Селе грандиозный праздник-маскарад, до мельчайших деталей повторявший средневековые рыцарские турниры. Есть свидетельства современников, что Николай Павлович имел привычку читать английские рыцарские романы вслух жене и детям, получая от этого огромное удовольствие.

Все сказанное выше не имеет никакого отношения к русскому быту и характеру. Даже в историческом анекдоте о солдатской кровати и дырявых туфлях российского самодержца нет ничего национального. Мировая история знает немало примеров подобных чудачеств.

Иначе говоря, царская семья жила точно так же, как и все европейские аристократические семьи, а это означает, что ровно за сто лет, прошедших после смерти Петра I (он умер в 1725 году, а Николай взошел на престол в 1825-м), стиль жизни российского государя разительно изменился. Великий реформатор ценил иностранцев, но жил совершенно иначе. Где бы ни останавливался на ночлег Петр I, его комната тут же наполнялась исконно русским национальным духом, который не мог перебить никакой голландский табак.

Столетие спустя европейский дух полностью побил русский. Во всяком случае, в отдельно взятом императорском Коттедже.

В публичной жизни следовать европейским стандартам царской семье было, по понятным причинам, значительно сложнее. Быть просто Ники император Николай I мог позволить себе только дома, в кругу близких. Пиар-кампания в этом плане выстраивалась всегда очень тщательно: при появлении на публике национально-православно-патриотический компонент жизни семьи приходилось всячески подчеркивать.

«Русский уголок» в царском Коттедже являлся пристройкой обязательной, хотя и второстепенной. Он был чем-то вроде классной комнаты, где наследникам престола преподавали отечественную историю, а вчерашних немецких принцесс приучали к православию. Или чем-то вроде чулана: надо же было не очень русским государям и государыням где-то хранить – для торжественных выходов на публику – свою русскую корону, русский (маскарадный) костюм, русскую азбуку и положенный по протоколу православный крестик.

Стоит, кстати, заметить, что переход в православие немецких принцесс как непременное условие брака с членами царской семьи приводил, как и следовало ожидать, к неоднозначным результатам. Кто-то отдавался под крыло новой церкви искренне и даже истово, кто-то нес свой православный крест равнодушно, как ювелирное украшение, а кто-то, оставаясь в душе верным заповедям прежней веры, каждый поход в русскую церковь воспринимал как наказание. Показное православие в царской семье никогда и никем не обсуждалось. По понятным причинам именно здесь табу было особенно жестким.

Впрочем, в России XIX века если и не весь народ, то, во всяком случае, образованная часть общества уже прекрасно понимала, что любовь к европейскому комфорту, родство с немцами и даже формализм в вопросах православной веры сами по себе не являются ни преступлением, ни предательством по отношению к России. Времена, когда каждый русский, осмелившийся примерить на себя иностранный камзол, мог быть обвинен во всех смертных грехах, давно канули в Лету.

Из всех монархов, сидевших на русском престоле, откровенную нелюбовь к своей стране питал только один – Петр III, так и не смирившийся с тем, что ему досталась русская, а не шведская корона. Все остальные государи, невзирая на иностранную родословную, свое хлопотное российское хозяйство любили и служили Российской империи в меру сил и способностей. Ну а то, что именно сил и способностей царям часто не хватало, уже другой разговор.

Само представление о патриотизме среди русских постепенно изменилось. Как и все народы, начав с чисто внешнего, русские в своем анализе постепенно добрались до сути. Как и во многом другом, перелом здесь произошел в Петровскую эпоху, когда граждане от пустых споров по поводу длины и формы истинно русской бороды перешли наконец к дискуссии о национальных интересах. Петр I сумел во многом изменить представление о том, что для россиянина патриотично, а что нет.

Среди прочего первый российский император доходчиво объяснил своим подданным, что с точки зрения национальных интересов зарубежный специалист, твердо знающий, что такое шпангоут (пусть даже он католик с антихристовой трубкой в зубах), гораздо полезнее на верфи, нежели безграмотный славянин, соблюдающий все православные посты. Эта мысль, хотя и оспаривалась в России многими и многократно, дала свои всходы.

Иногда неожиданные. Иностранный специалист, вызванный из-за границы, чтобы помочь русскому трону, незаметно для окружающих на этот трон сел. Если разобраться, то всех российских государей, начиная с Екатерины II, с учетом их немецкой крови, заграничного воспитания, прочных родственных и деловых связей с другими европейскими дворами, привычкой опираться на чужеземных экспертов и т. д. можно рассматривать как главных иностранных специалистов (управленцев-менеджеров) Российской империи.

Второе пришествие «варягов» произошло буднично и незаметно. Сначала на трон ненадолго присела нерусская вдова Петра Великого, которую петровские сподвижники и иностранцы посчитали гарантом продолжения реформ. Затем к царской короне примеривался Бирон. Наконец, на престол взошла Екатерина II, сумевшая достичь вершины потому, что честно «выиграла конкурс на замещение вакантной должности», доказав сначала двору, гвардии и иностранным послам, а затем и всей России свою способность управлять империей лучше, чем кто-либо другой.

С этого момента иностранный менеджмент оказался встроен в русский царизм уже не на договорной основе, как это когда-то происходило на Руси с «князьями-контрактниками» (некоторые русские города на определенных условиях нанимали княжескую дружину на работу в качестве охраны), а в рамках устоявшихся правил престолонаследия.

А раз так, то многие упреки, которые на Западе привычно адресуют русским, справедливо переадресовать самой Европе – именно она в течение длительного времени поставляла России управленцев.

В случае успешного царствования вопрос о происхождении «менеджера» подданных Российской империи волновал мало. Екатерина II воспринималась как истинно русская императрица, действующая в национальных интересах России. Зато неудачникам, вроде последнего российского императора, об их иностранном происхождении, естественно, тут же напоминали. Во время Первой мировой войны немалое число российских обывателей искренне считало, что неудачи на германском фронте во многом объясняются предательством, «свившим гнездо» в немецкой семье царя.

Николай I сумел стать самым русским иностранным менеджером в истории Российского государства. Немецкая кровь и английская няня, конечно, сыграли свою роль в формировании столь незаурядной личности, но оказалось, что и русская кормилица – это тоже немало.

На перекрестке национальных интересов: декабристам налево, императору направо, народу прямо

Русская история считает декабристов и Николая I антиподами. С этим согласны как монархисты, так и последователи «культа пяти повешенных». Между тем два столь разных плода имеют схожую генетику, да и выросли на одной и той же ветви, что в жизни случается нечасто.

Николай точно так же, как и декабристы, горячо переживал трагические события 1812 года, рвался в армию и лишь по настоятельной просьбе Александра I, по сути равносильной приказу, был вынужден остаться дома. В своих мемуарах Николай так пишет об этом времени и чувствах, которые охватили его и брата Михаила:

Наконец настал 1812 год; сей роковой год изменил и наше положение. Мне минуло уже 16 лет, и отъезд государя в армию был для нас двоих ударом жестоким, ибо мы чувствовали сильно, что и в нас бились русские сердца и душа наша стремилась за ним!

Сомневаться в искренности приведенных слов, зная дальнейшую судьбу Николая Павловича, оснований нет. Патриотические (или националистические) чувства будущего императора-немца, ощутившего себя русским, питались из того же самого источника: война 1812 года потрясла и на короткое время объединила все русское общество. Снизу доверху, от крестьянской до царской семьи.

Образование Николая Павловича также идентично тому, что получили лидеры декабристов. Будущие политические оппоненты были воспитаны одними и теми же иностранными гувернерами. Не только воспитание, но и его карьера до декабря 1825 года была точно такой же, на какую могли надеяться очень многие русские офицеры-гвардейцы из знатных дворянских родов.

О реальной жизни российских низов великий князь знал, конечно, понаслышке, как, впрочем, и большинство декабристов, но о буднях армии и придворного мира был осведомлен прекрасно. Более того, многих будущих декабристов Николай хорошо знал лично, общаясь с ними то на военных маневрах, то в приемной императора, то в одном и том же кружке гвардейских офицеров. Поэтому его оценки, содержащиеся в мемуарах, носят не только политический характер – в них легко увидеть шлейф старых сугубо личных (добрых или дурных) отношений. Он принадлежал к их кругу, был одним из них.

Если говорить о логике действий императора 14 декабря 1825 года, в ней нет ни личной корысти, ни предвзятости. И в этом он также похож на своих политических противников. Шла борьба принципов, а не личностей, хотя по обе стороны баррикад находились люди безусловно колоритные и не лишенные страстей и амбиций.

«Ничего личного» – мог с чистой совестью сказать Рылеев, объясняя Каховскому накануне восстания, как лучше проникнуть во дворец, чтобы убить Николая Павловича. «Ничего личного» – мог с чистой совестью сказать Николай Павлович, утверждая смертный приговор Рылееву и Каховскому.

Четырнадцатого декабря, выстроившись в каре около Медного всадника, декабристы поставили на кон, как в рулетку, последнюю монету из наследства Петра Великого – и проиграли.

Все тот же Александр Герцен задавался вопросом:

Отчего битва… была именно на этой площади, отчего именно с пьедестала этой площади раздался первый крик русского освобождения, зачем каре жалось к Петру I – награда ли это ему?… или наказание? Пушки Николая были равно обращены против возмущения и против статуи; жаль, что картечь не расстреляла медного Петра…

В 1825 году правящая элита Российской империи подошла к историческому перекрестку, где разделилась. Одни проследовали налево, сначала на Сенатскую площадь, а оттуда на каторгу в Сибирь, другие вслед за Николаем пошли направо – укреплять пострадавшие 14 декабря бастионы самодержавия.

Простой обыватель к схватке аристократов отнесся в целом равнодушно. Народ не заметил исторического перекрестка, а потому по инерции проследовал прямо.

Лишь некоторое время спустя у себя дома он неожиданно обнаружил, что к двуногой дедовской табуретке, на которой ему испокон веку положено было сидеть, сохраняя равновесие, власть (под впечатлением 14 декабря) для большей устойчивости приделала третью ножку.

В дополнение к двум старым государственным устоям – православию и самодержавию – русскому народу официально даровали еще и народность.

Три кита новой национальной идеи: непорочная Россия, гнилой Запад и свобода после смерти

То, что Николай метил не только в декабристов, но и в Петровские реформы, едва ли не первым из иностранцев понял французский роялист Астольф де Кюстин.

В своей книге «Россия в 1839 году» он пишет:

Всю силу своей воли он направляет на потаенную борьбу с тем, что создано гением Петра Великого; он боготворит сего великого реформатора, но возвращает к естественному состоянию нацию, которая более столетия назад была сбита с истинного своего пути и призвана к рабскому подражательству… чтобы народ смог произвести все то, на что способен… его национальный дух во всей его самобытности.

Сам комментарий можно оставить на совести француза, главное другое: де Кюстин очень точно почувствовал то, о чем император предпочитал вслух не говорить, – в основе нового курса лежало жесткое идейное противоборство Николая I с Петром I. Бой с тенью великого реформатора «идеальный самодержец» вел до последнего своего вздоха.

Николаю Павловичу книга де Кюстина не понравилась. Рассказывают, что император в раздражении даже швырнул ее на пол, воскликнув: «Моя вина: зачем я говорил с этим негодяем!»

На самом деле книга не лишена достоинств. Наряду со множеством банальностей и очевидных нелепостей, часто присущих книгам путешественников, не успевших подробно изучить новую для себя страну (во Франции, например, до сих пор веселятся по поводу глубокомысленного замечания одного англичанина о том, что в «Блуа все женщины рыжи и сварливы»), в записках де Кюстина можно найти и свежий взгляд человека со стороны, что очень ценно. Автор, например, сумел каким-то непостижимым образом расслышать посреди полнейшей, почти кладбищенской тишины Николаевской эпохи шум надвигающейся бури. Де Кюстин писал:

Россия – плотно закупоренный котел с кипящей водой, причем стоит он на огне, который разгорается все жарче; я боюсь, как бы он не взорвался… Не позже чем через пять десятков лет… в России свершится революция куда более страшная, чем та, последствия которой до сих пор ощущает европейский Запад.

Если вспомнить, что первая русская революция произошла в России в 1905 году, то выходит, что Астольф де Кюстин в своих расчетах ошибся ненамного.

Довольно точную оценку эпохе Николая I (в эпоху Николая II) дал и Российский энциклопедический словарь, заметивший, что тогда:

…господствовала деятельность охранительная, направленная к ограждению России от западноевропейских революционных влияний путем опеки и детальной регламентации всех проявлений народной и общественной жизни.

И далее:

К двум прежним устоям русской государственности – православию и самодержавию – официально прибавлен в формуле, возвещенной министром народного просвещения Уваровым, еще один: народность.

Сущность официального представления о народности сводилась к тому, что Россия есть совершенно особое государство и особая национальность и потому отличается и «должна» отличаться от Европы всеми основными чертами национального и государственного быта; к ней совершенно неприложимы требования и стремления европейской жизни; в ней одной господствует истинный порядок вещей, согласный с требованиями религии и истинной политической мудрости.

В этой системе были и неясности, всего рельефнее сказывавшиеся в крестьянском вопросе. Общественный строй России признавался идиллически-патриархальным, но в основе его лежало крепостное право, а последнее «в нынешнем положении его» сам Николай I признавал злом, устранение которого, по словам императора, было бы, однако, «злом еще более гибельным». Отсюда стремление к «переходным» мероприятиям…

Здесь все изложено в целом верно. Поправки требует разве что дипломатичная формулировка, явно продиктованная цензурными соображениями, где речь идет о том, что в николаевской системе «были и неясности». Логичнее, конечно, говорить об очевидных противоречиях.

Вместе с тем обвинять в противоречиях одного Николая Павловича будет несправедливо, поскольку он лишь возглавлял или олицетворял собой довольно большой «творческий коллектив» тогдашних российских идеологов. У антипетровской (антизападной) идеологии множество соавторов. От историка Карамзина, пугавшего реформами еще прежнего государя, до высоких жандармских чинов. От министра народного просвещения Уварова до Русской православной церкви, которой само слово «свобода» казалось подозрительным.

В 1832 году в своей речи по случаю дня рождения Николая Павловича ректор Киевской духовной академии архимандрит Иннокентий произнес знаменательные слова, которые многое объясняют:

Каждое время имеет свой дух… Нашему времени достался в удел – в награду или наказание, покажет время – вопрос самый привлекательный и самый опасный, в разрешении коего первый опыт так несчастно сделан еще первым человеком; я разумею вопрос о Свободе. Каких благ не обещало себе человечество от разрешения сего вопроса? И каких зол не видело? Сколько испытано средств? Принесено жертв? И как мало доселе успеха! Как не много даже надежды на успех! Ибо что видим? Те же народы, кои все принесши в жертву Свободе, по-видимому, всего достигли, – через несколько дней начинают снова воздыхать о Свободе и плачут над собственными лаврами.

Далее следовали утешительные (или неутешительные) выводы. Первый:

…Для людей, кои жребием рождения лишены свободы гражданской, нет причин к безотрадной печали: ибо состояние рабства, в коем они находятся, есть состояние временное, скоро преходящее, есть следствие и вид всеобщего рабства, в коем находится весь род человеческий по изгнании его из рая.

И второй:

Освобождение человека… будет произведено самим Богом… оно наступит по скончании мира, под новым небом и на новой земле.

Что касается политических устоев, то здесь Иннокентий не видел больших поводов для беспокойства, ибо, как он утверждал, Россия стоит «яко гора Сион среди всемирных треволнений».

Николай Павлович развивал мысль церковных иерархов: «Деспотизм еще существует в России… но он согласен с гением нации».

О «гении нации» тогда рассуждали, кажется, везде: во дворце, в интеллектуальных салонах, в университетских аудиториях, в прессе. И чаще всего с императором соглашались. С теми или иными оговорками, но на разных этапах национально-патриотический курс Николая I поддерживали представители практически всех идейных течений.

Было время, когда один из самых последовательных западников критик Виссарион Белинский, прозванный за свои страстные статьи и речи «неистовым», верноподданнически писал:

Да, у нас скоро будет свое русское народное просвещение, мы скоро докажем, что не имеем нужды в чужой умственной опеке. Нам легко это сделать, когда знаменитые сановники, сподвижники царя на трудном поприще народоправления, являются посреди любознательного юношества указывать путь к просвещению в духе православия, самодержавия и народности.

Он же утверждал:

В царе наша свобода, потому что от него наша цивилизация, наше просвещение, так же, как от него наша жизнь… Безусловное повиновение царской власти есть не одна польза и необходимость наша, но и высшая поэзия нашей жизни, наша народность.

Или еще одна цитата из письма Белинского от 7 августа 1837 года:

В России все идет к лучшему… А что всему этому причиною? Установление общественного мнения, вследствие распространения просвещения, и, может быть, еще более того, самодержавная власть. Эта самодержавная власть дает нам полную свободу думать и мыслить, но ограничивает свободу громко говорить и вмешиваться в ее дела. Она пропускает к нам из-за границы такие книги, которых никак не позволит перевести и издать.

И что ж, все это хорошо и законно с ее стороны, потому что то, что можешь знать ты, не должен знать мужик, потому что мысль, которая тебя может сделать лучше, погубила бы мужика, который, естественно, понял бы ее ложно. Правительство позволяет нам выписывать из-за границы все, что производит германская мыслительность, самая свободная, и не позволяет выписывать политических книг, которые послужили бы только ко вреду, кружа головы неосновательных людей. В моих глазах эта мера превосходна и похвальна.

Об Александре Пушкине – друге декабристов в России знают все. О Пушкине – поклоннике Николая I знают немногие. Программа средней школы обязывала каждого прочесть книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, но редко кто в России читал «Путешествие из Москвы в Петербург», хотя эта статья принадлежит перу великого поэта.

«Путешествие из Москвы в Петербург» и вправду путь, проделанный в обратном направлении. Если труд Радищева многие оценивали как призыв к революции, то статью Пушкина можно считать своеобразным предостережением тем, кто хотел бы следовать революционным курсом Запада. Пушкин пишет:

Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника…

У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны… Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего… В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь корову есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню…

Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения… Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного…

Англичане «Смит и Джаксон» появились у Пушкина не случайно. Именно Англия представлялась русским интеллектуалам той поры средоточием аморального меркантилизма. Историк Михаил Погодин, побывавший в Лондоне, так описывает свои впечатления:

Вот столица народа, который трудится из всех сил, ломает себе голову и шею, ухищряется, выдумывает, мерзнет у полюсов и печется под экватором – с одною целью приобретать себе больше и больше.

Произведения Диккенса, появившиеся в ту пору в России и сразу же получившие необычайную популярность, подтверждали, как казалось многим русским, их правоту в негативных оценках английского общества.

Еще один тогдашний критик англичан Степан Шевырев не без патетики даже предрекал Англии суд Божий:

Вращая торговлю и промышленность всего мира, она [Англия] воздвигла не духовный кумир, как другие, а златого тельца перед всеми народами и за то когда-нибудь даст ответ правосудию небесному.

С некоторыми поправками все эти старые оценки живы среди русских патриотов и сегодня. Сменился только адресат – роль Великобритании заняли США.

В какой-то мере примирял русских интеллектуалов с Туманным Альбионом лишь английский юмор. Его высоко ценили все, но даже здесь комплименты в адрес англичан звучали не без язвительности. Как заметил Белинский, «английский юмор есть искупление национальной английской ограниченности в настоящем и залог ее будущего выхода из ограниченности».

Антизападные настроения Пушкина – не минутная слабость: ему категорически не нравилась в ту пору ни внутренняя, ни внешняя политика Европы. Поддерживая Николая I, поэт возмущенно писал о попытках Запада вмешаться в давнюю «семейную распрю» между русскими и поляками. В ответ на призыв французских парламентариев к европейцам прийти на помощь восставшей Варшаве Пушкин в своих стихах припомнил западным «клеветникам» сожженную Москву и благородство русских солдат, спасших Европу от Наполеона.

Польский поэт Адам Мицкевич, узнав о стихах своего приятеля, посвященных восстанию в Варшаве, с горечью констатировал: «Он бьет у царских ног поклоны, как холоп». И оказался не прав. Герцен верно написал:

Первое десятилетие после 1825 года было страшно не только от открытого гонения на всякую мысль, но и от полнейшей пустоты, обличившейся в обществе: оно пало, оно было сбито с толку и запугано. Лучшие люди разглядывали, что прежние пути развития вряд ли возможны, новых не знали.

Как подметил один из русских историков, не в том только дело, что «говорить было опасно», но и в том, что «нечего было сказать».

В патриотических и антизападных чувствах европейски образованного Пушкина не было ни фальши, ни тем более раболепства. Просто после разгрома декабризма в русском обществе действительно на какое-то время возникла идейная пустота, сравнимая с вакуумом, куда и начал стремительно проникать национализм. Образовавшаяся в это время воронка засасывала всех: западников и славянофилов, профессоров и гимназистов, талантливых и бездарных – в равной мере.

Конечно, существовали и нюансы. Официозный национализм и национализм, выстраданный русскими славянофилами, различались как нравственным и интеллектуальным потенциалом, так и стилистически. Отношения между властью и славянофилами чем-то напоминали неравный и неудачный брак: немного по расчету, а больше по любви, похожей на ненависть.

Оригинальное философское учение славянофилов, с одной стороны, именно в самодержавии видело спасение для России, с другой – клеймило деспотизм власти, требуя свободы слова, гласного суда, смягчения системы наказаний и т. д. В то же время славянофилы последовательно выступали против вмешательства народа в государственное управление, опираясь в своих выводах среди прочего и на западный опыт.

Мониторинг происходящего в революционной Европе велся ими самым тщательным образом, начиная со времен Великой французской революции. В России не прошла, например, незамеченной книга французского историка Ж. де Лимона «Жизнь и страдание Людовика XVI», изданная в Москве еще в 1793 году, где содержался подробный юридический анализ деятельности революционного Конвента.

Автор довольно убедительно доказывал, что члены Конвента, претендовавшие на то, что они являются символом законности, справедливости и защиты прав человека, на самом деле постоянно нарушали все декларируемые ими принципы: объединили в своих руках власть законодательную с властью судебной, осудили короля на смерть не за конкретные преступления, как положено по закону, а просто за то, что он король, да еще не большинством, а меньшинством голосов, и т. д.

С точки зрения славянофилов, весь опыт государственного строительства на Западе оказался неэффективным, поскольку парламенты и конституции, возникшие в ходе революций, не сумели уберечь европейские народы от деспотизма, хаоса и моральной деградации. Как утверждал один из идеологов славянофильства Константин Аксаков:

Только при неограниченной власти монархической народ может отделить от себя государство… предоставив себе жизнь нравственно-общественную, стремление к духовной свободе.

Вместе с тем, как считали славянофилы, если народ не посягает на государство, то и государство не должно посягать на народ, независимость его духа, совести и мыслей. В отличие от Николая I, стремившегося к тотальному духовному контролю над обществом, славянофилы отводили государству роль лишь политического, но никак не нравственного руководителя. «Первое отношение между правительством и народом есть отношение взаимного невмешательства», – писал Константин Аксаков.

Но точек соприкосновения в государственном и неофициальном национализме было все же больше, чем разногласий. Непонимание происходящих на Западе процессов тесно сближало два этих идеологических течения. После потрясений 1825 года, а затем и буржуазных революций в Европе не только царь или иерархи православной церкви, но и большинство русских интеллектуалов не желало больше брать пример с Запада.

В 1844 году русский писатель и философ князь Владимир Одоевский восклицал:

Запад гибнет!.. Пока он сбирает свои мелочные сокровища, пока предается своему отчаянию – время бежит, а у времени есть собственная жизнь, отличная от жизни народов; оно бежит, скоро обгонит старую, одряхлевшую Европу – и, может быть, покроет ее теми же слоями недвижного пепла, которыми покрыты огромные здания народов древней Америки… Мы поставлены на рубеже двух миров: протекшего и будущего; мы новы и свежи; мы непричастны преступлениям старой Европы… Велико наше звание и труден подвиг! Все должны оживить мы!

В ту эпоху одних пугал революционный хаос, других меркантилизм новой послереволюционной Европы, третьих – и то, и другое. «Европа забыла о душе, Европа загнивает, следовательно, бессмысленно искать спасения на Западе» – именно такой вывод доминировал в образованном русском обществе. Лучшие люди заключали тогда с властью союзы, до 14 декабря 1825 года просто немыслимые. Императору, провозгласившему своей задачей защиту национального достоинства и национальных интересов, хотелось помочь.

К тому же, как не без горечи заметил тогда Пушкин:

…правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания.

Это слова уже не романтика, а зрелого Пушкина, предпочитающего революционному взрыву тактику пусть и малых шагов, зато в «нужном направлении».

Поэт писал в те времена:

С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, то есть такого, в коем печатали бы политические заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению.

Министр народного просвещения (кстати, блестящий знаток европейской культуры) граф Сергей Уваров по существу заимствовал у общественного мнения свою знаменитую формулу русской национальной идеи: православие, самодержавие, народность. Эта мысль столь быстро прижилась в России не потому, что была кем-то удачно придумана, а потому, что витала в воздухе. Граф лишь вовремя и верно ее озвучил.

Энциклопедический словарь нашел в связи с этим очень точное слово: Уваров «возвестил» идею. Доктрина родилась, потому что не могла не родиться в тех условиях, и благополучно просуществовала до той поры, пока само общество – в связи с изменившейся ситуацией – идею не отторгло как устаревшую.

Уваров писал:

Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружающих нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер и ей исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения. К счастью, Россия сохранила теплую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить.

Как считал Уваров, необходимо срочно предпринять следующие меры:

изгладить противоборство так называемого европейского образования с потребностями нашими: исцелить новейшее поколение от слепого, необдуманного пристрастия к поверхностному и иноземному, распространяя в юных душах радушное уважение к отечественному и полное убеждение, что только приноровление общего, всемирного просвещения к нашему народному быту, к нашему народному духу может принести истинные плоды всем и каждому…

Таков штабной замысел, такова стратегия идеологической кампании Николая I и его соратников. С чем-то в этих замыслах можно поспорить, с чем-то согласиться, но нет смысла. Поскольку, как это часто случается, на практике в «боевых» условиях российской действительности многое из задуманного «штабными» приобрело совершенно иные, уродливо искаженные формы.

«Лестница Соловьева». Россия перепрыгивает с одной ступеньки национализма на другую

Современный историк и публицист Александр Янов, считающий своим учителем основателя «русской школы» в философии Владимира Соловьева, пытаясь в максимально сжатом виде изложить основные идеи своего кумира, вывел следующую формулу трансформации национального сознания, которую назвал «лестницей Соловьева»: «национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожание – национальное самоуничтожение».

Формула эта, естественно, относится не только к России и свидетельствует о том, насколько легко любому народу перепрыгнуть с первой на вторую, а затем и на последующие ступени национализма. Грань между вполне естественным для каждого народа чувством патриотизма и национальным самодовольством едва заметна, а само перерождение как общества в целом, так и отдельной личности происходит исподволь.

Чтобы запечатлеть на пленке, как зреет плод, оператору нужна, как известно, довольно длительная экспозиция. В данном случае можно воспользоваться примерно той же технологией. История это позволяет.

Одним из основоположников николаевской идеологии многие специалисты не без оснований называют автора известной «Истории государства Российского» Николая Карамзина. Задолго до вступления «идеального самодержца» на трон он подробно разрабатывал тему соотношения национального и западного в русской жизни.

Несколько цитат из работ Карамзина, написанных на протяжении 35 лет, позволяют проследить, как же происходит процесс перехода от национального самосознания к национальному самодовольству, а затем и к самообожанию.

Год 1790-й. Из книги «Письма русского путешественника»:

Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских; итак, надлежало от них заимствовать, учиться, пользоваться их опытами. Благоразумно ли искать, что сыскано? Лучше ли б было русским не строить кораблей, не образовать регулярного войска, не заводить академий, фабрик для того, что все это не русскими выдумано? Какой народ не перенимал у другого? И не должно ли сравняться, чтобы превзойти?

…Петр Великий… объявил войну нашим старинным обыкновениям, во-первых, для того, что они были грубы, недостойны своего века; во-вторых, и для того, что они препятствовали введению других, еще важнейших и полезнейших иностранных новостей… Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских; и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!

Год 1802-й. Из статьи «О любви к отечеству и народной гордости»:

…мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, – а смирение в политике вредно… Петр Великий, соединив нас с Европою и показав нам выгоды просвещения, ненадолго унизил народную гордость русских. Мы взглянули, так сказать, на Европу, и одним взором присвоили себе плоды долговременных трудов ее. Едва великий государь сказал нашим воинам, как надобно владеть новым оружием, они, взяв его, летели сражаться с первою европейскою армиею… Скоро другие могли и должны были перенимать у нас; мы показали, как бьют шведов, турков – и, наконец, французов. Сии славные республиканцы, которые еще лучше говорят, нежели сражаются, и так часто твердят о своих ужасных штыках, бежали в Италии от первого взмаха русских штыков. Зная, что мы храбрее многих, не знаем еще, кто нас храбрее…

Теперь мы уже имеем столько знаний и вкуса в жизни, что могли бы жить, не спрашивая: как живут в Париже и в Лондоне?

Год 1811-й. Из «Записки о древней и новой России»:

Явился Петр… Потомство воздало усердную хвалу сему бессмертному государю и личным его достоинствам и славным подвигам… Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Петр есть творец нашего величия государственного?… Забудем ли князей московских… Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. Россия… существует около 1000 лет… в виде государства великого, а нам все твердят… о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из темных лесов американских!

Наконец, год 1825-й. Из письма к историку и писателю Александру Тургеневу:

Для нас, русских с душою, одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует; все иное есть только отношение к ней, мысль, привидение.

Трансформация завершена. Начав с утверждения о том, что «главное быть людьми, а не славянами», Карамзин пришел к высокомерному выводу, что «одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует; все иное есть только… привидение».

Именно с этой карамзинской мыслью и вступил на престол в 1825 году Николай I. Он искренне заявлял, что русское «несовершенство во многом лучше их совершенства».

Лет через десять так в империи думало уже подавляющее большинство образованных граждан. Крепостное право, утверждал великий русский писатель Гоголь, «сообразуется с волей Божией, а не с… какими-нибудь европейскими… затеями». Он был, как и Пушкин, вполне искренен, когда заявлял, что «…Европа приедет к нам не за покупкой пеньки и сала, но за покупкой мудрости, которой не продают больше на европейских рынках».

Дальше было только хуже. Историк Погодин уже утверждал, что «Русский государь теперь ближе Карла V и Наполеона к их мечте об универсальной империи».

Наставляя сына Николая Павловича цесаревича Александра, Погодин пояснял свою мысль следующим образом:

Все ее [России] силы, физические и нравственные, составляют одну огромную машину, расположенную самым простым, удобным образом, управляемую рукою одного человека, рукою русского царя, который во всякое мгновение, единым движением, может давать ей ход, сообщать какое угодно ему направление и производить какую угодно быстроту.

Заметим, наконец, что эта машина приводится в движение не по одному механическому устройству. Нет, она вся одушевлена, одушевлена единым чувством, и это чувство, заветное наследство предков, есть покорность, беспредельная доверенность и преданность царю, который для нее есть Бог земной. Спрашиваю, может ли кто состязаться с нами и кого не принудим мы к послушанию? В наших ли руках политическая судьба Европы и, следственно, судьба мира, если только мы захотим решить ее?

Кому-то в Николаевскую эпоху жилось, конечно, дурно и тошно, но многие чувствовали себя тогда психологически комфортно. Приятно ощущать себя гражданином уникальной, всемогущей и непогрешимой державы. Так что диссидентов в ту пору на самом деле было немного.

Библейский ландшафт: «Россия была пуста, и тьма над бездною, и император носился над водою»

Насколько тонким оказался в России слой последовательных сторонников декабризма, понятно из сказанного выше. Избавившись всего лишь от сотни наиболее решительных оппонентов, новый император очутился среди абсолютно пустынного, почти библейского, политического ландшафта, который и начал застраивать и заселять по своему вкусу.

О том, какой пустынной была политическая сцена сразу же после воцарения Николая I, свидетельствует следующий любопытный разговор. Он состоялся в 1827 году между императором и графом Александром Бенкендорфом, которому царь поручил командовать особым жандармским корпусом. На законный вопрос Бенкендорфа, какие будут указания для вновь созданного института власти, Николай Павлович, крепко подумав, ответил: «Утирай слезы обиженных и наказывай виновных – вот твоя инструкция!» Иначе говоря, жандармский корпус при III Отделении собственной Его Императорского Величества канцелярии создавался впрок, а потому получал задания и полномочия по мере появления проблем.

Поначалу хлопот у жандармов было немного. Когда в 1831 году Николаю Павловичу стало известно, что в газете «Северная пчела» стали регулярно появляться откровенно хамские нападки на Пушкина, разобраться с изданием царь поручил Бенкендорфу. Высочайшее указание гласило: «…Запретить… отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения и, если можно, то и закрыть газету».

Учитывая раболепную преданность «Северной пчелы» властям, искать здесь политический подтекст не стоит. Просто император поручил жандармскому начальству, согласно данной ранее инструкции, защитить несправедливо обиженного.

Затем, поскольку долго без дела репрессивный аппарат, как известно, сидеть не может, он сам, в отсутствие реальных политических проблем, начал их создавать на пустом месте. Уже в следующем, 1832 году правительство закрывает журнал со «взрывоопасным» названием «Европеец».

Недовольство властей вызвал первый номер издания, где редактор Иван Киреевский, рассуждая на тему российского просвещения, имел неосторожность заметить, что учиться у Европы не зазорно, поскольку в смысле просветительском современный Запад для России играет примерно ту же роль, что когда-то играло классическое просвещение для самого Запада.

Власть, внимательно прочитав текст, в буквальный смысл напечатанных слов не поверила, а сочла, что, говоря о «просвещении», автор на самом деле имеет в виду «свободу», а за советом учиться у Запада скрывается рекомендация «учиться революционной борьбе».

История с «Европейцем» стала своего рода боевым крещением жандармских властей в деле усмирения инакомыслия. Видимо, в это время окончательно откорректировали и инструкцию: от обид следовало охранять лишь Российскую империю в целом, но никак не конкретного подданного.

Полицейская система, созданная при Николае I, охватывала буквально все стороны человеческой деятельности. Император, получивший определенные полицейские навыки в ходе следствия над декабристами, прекрасно усвоил, что инакомыслие, как вода, может просочиться всюду, поэтому и стремился уследить за всем и за каждым. Перлюстрация писем стала обычной практикой, при этом чин, звание и положение в обществе – как отправителя, так и адресата – никаких гарантий на неприкосновенность переписки не давали.

Известно, что просматривали почту даже у поэта Жуковского, служившего воспитателем наследника престола. Узнав о том, что и его письма перлюстрируют, Жуковский с возмущением писал:

Кто вверит себя почте? Что выиграли, разрушив святыню – веру и уважение к правительству! – Это бесит! Как же хотеть уважения к законам в частных людях, когда правительства все беззаконное себе позволяют?

В последние годы царствования Николая Павловича политический сыск, доведенный уже до полного неприличия, начал возмущать даже членов его собственного правительства. Узнав об очередных шагах по усилению и без того уже жесточайшей цензуры, подал в отставку Уваров. Министр заявил:

Я вижу себя принужденным заметить… что стремление, не довольствуясь видимым смыслом, прямыми словами и честно высказанными мыслями, доискиваться какого-то внутреннего смысла, видеть в них одну лживую оболочку, подозревать тайное значение… неизбежно ведет к произволу и несправедливым обвинениям.

Строго говоря, то, чем возмущался, подавая в отставку, министр образования, началось уже давно (об этом свидетельствует хотя бы история с журналом «Европеец»), но если в начале николаевского правления подобные случаи происходили изредка, то к концу его царствования охота на ведьм шла уже полным ходом.

Иметь независимый взгляд в Николаевскую эпоху стало почти подвигом. Если уж славянофилам с «самым русским из царей» приходилось в России тяжко, то нетрудно догадаться, как жилось тогда западникам. Ниша западничества тех времен, как шагреневая кожа, сузилась до салонных споров о философии, истории и литературе в нескольких домах Петербурга и Москвы и лекций историка Тимофея Грановского в Московском университете. Огромная популярность Грановского среди студенчества и интеллигенции, не говоря уже о его мыслях, власть, конечно, раздражала чрезвычайно, но мягкий характер историка и сдержанность формулировок обезоруживали.

Лучше, чем кто-либо другой, рассказал о нем в «Былом и думах» его друг Герцен:

К концу тяжелой эпохи… когда все было прибито к земле… и вместо науки преподавали теорию рабства: цензура качала головой, читая притчи Христа… – в то время, встречая Грановского на кафедре, становилось легче на душе… А ведь Грановский не был… боец… Его сила была не в резкой полемике, не в смелом отрицании, а именно в положительно нравственном влиянии, в безусловном доверии, которое он вселял… Грановский напоминает мне ряд задумчиво покойных проповедников-революционеров времен Реформации – не тех бурных, грозных… как Лютер, а тех ясных, кротких, которые так же просто надевали венок славы на свою голову, как и терновый венок. Они невозмущаемо тихи, идут твердым шагом, но не топают; людей этих боятся судьи, им с ними неловко; их примирительная улыбка оставляет по себе угрызения совести у палачей.

Еще больше говорят о том неуютном времени письма самого Грановского. В 1850 году он сообщает:

Положение наше становится нестерпимее день ото дня. Всякое движение на Западе отзывается у нас новою стеснительною мерою. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех месяцев два раза собирали справки.

Но что значит личная опасность в сравнении с общим страданием и гнетом. Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими уже приведенными в исполнение мерами: возвысили плату с студентов и уменьшили их число законом, вследствие которого… в университете не может быть более 300… студентов… Деспотизм громко говорит, что он не может ужиться с просвещением… Священнику предписано внушать… что величие Христа заключалось преимущественно в покорности властям. Он выставлен образцом подчинения, дисциплины… Есть с чего сойти с ума.

Слова Грановского подтверждают и цифры. Если в начале царствования Николая I статистика зафиксировала рост студенчества, то к концу она же констатировала стремительный отток молодежи из высших учебных заведений. Направление молодых ученых за рубеж на стажировку стало редкостью, да и вообще выезд за границу стал делом чрезвычайно сложным, а в 1851 году выдачу загранпаспортов практически запретили.

Свою позицию Николай объяснял с обезоруживающей откровенностью:

Я признаюсь, что не люблю посылок за границу. Молодые люди возвращаются оттуда с духом критики, который их заставляет находить, может быть справедливо, учреждения своей страны неудовлетворительными.

Уже в разгар Крымской войны Грановский упрекает Герцена в том, что тот оторвался от родины и начал мигрировать от западников к славянофилам:

Зачем ты бросил камень в Петра, вовсе не заслужившего твоих обвинений… Тебе, оторванному от России, отвыкшему от нее, он не может быть так близок и так понятен; глядя на пороки Запада, ты клонишься к славянам и готов им подать руку. Пожил бы ты здесь…

Ругать Петра I в эпоху Николая за «перегибы», как это делал тогда в некоторых своих статьях Герцен, и вправду было не вполне уместно. Многим в тогдашней России это напоминало лекцию о вреде обжорства в ночлежке для нищих. Москвич Грановский понимал это лучше Герцена, обосновавшегося в Лондоне.

Если Петр I насильно кромсал русскую бороду, потому что она в его глазах олицетворяла архаичное прошлое России, то Николай I не менее горячо преследовал бородачей, потому что считал их приверженцами революционных западных идей. В жандармских инструкциях всерьез указывалось на то, что все бородатые российские граждане должны стать «предметом беспрерывного полицейского наблюдения, ибо в Европе борода есть отпечаток принадлежности какому-либо злонамеренному политическому обществу».

Впрочем, к изумлению властей, выяснилось, что самый отчаянный русский диссидент Петр Чаадаев бороды не носит, а, наоборот, предпочитает бриться наголо.

Бредовая мысль: Россия и прогресс несовместимы

По происхождению, образованию и дружеским связям Петр Чаадаев, бесспорно, принадлежал к кругу декабристов. Но судьбы их не повторил. И потому, что далеко не во всем с друзьями соглашался, и потому, что в разгар драматических событий 1825 года оказался за границей, где жил в то время, тесно общаясь с такими известными личностями, как немецкий философ Шеллинг и французский философ аббат Ламенне.

Возвратившись из-за границы, своих прежних друзей Чаадаев дома уже не застал: все они отбывали срок на каторге. Едва ли не единственным человеком, с которым он сошелся в николаевской империи, стал Александр Пушкин.

По своим взглядам Чаадаев для России явление абсолютно уникальное. Его фигура в истории русской мысли стоит в стороне от всех основных течений. Он сам по себе течение. Или, точнее, полюс, вызывающий тяжелые магнитные бури. Чаадаев, кажется, делал все возможное, чтобы соотечественники его не любили. Воспитанник европейской философии, в значительной степени философ-мистик, поклонник диссидентского даже для Запада революционного католицизма, Чаадаев своими мнениями и речами оскорблял у себя на родине многих.

Если с западниками Чаадаев спорил корректно, то над славянофилами издевался язвительно и изощренно, высмеивая каждую из почитаемых ими «священных коров» и дорогих им реликвий:

В Москве каждого иностранца водят смотреть большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился прежде, чем зазвонил. Удивительный город, в котором достопримечательности отличаются нелепостью; или, может, этот большой колокол без языка – иероглиф, выражающий эту огромную немую страну, которую заселяет племя, назвавшее себя славянами, как будто удивляясь, что имеет слово человеческое.

Знаменитые «Философические письма» Чаадаева написаны в 1828–1831 годах, но довольно долго о них знали лишь очень немногие. Бомба взорвалась в 1836 году, когда журнал «Телескоп» опубликовал первое письмо, сразу же вызвавшее в обществе, проникнутом николаевским духом, всеобщее возмущение. Чаадаев писал:

Века и поколения протекли для нас бесплодно. Наблюдая нас, можно бы сказать, что здесь сведен на нет всеобщий закон человечества. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили.

…Если бы полчища варваров, потрясших мир, не прошли по занятой нами стране прежде нашествия на Запад, мы бы едва ли дали главу для всемирной истории… Когда-то великий человек вздумал нас цивилизовать и для того, чтобы приохотить к просвещению, кинул нам плащ цивилизации (Чаадаев имеет в виду, естественно, Петра Великого. – П. Р.); мы подняли плащ, но к просвещению не прикоснулись.

В другой раз другой великий монарх, приобщая нас к своей славной судьбе, провел нас победителями от края и до края Европы [Александр I]; вернувшись домой из этого триумфального шествия по самым просвещенным странам мира, мы принесли с собой одни только дурные понятия и гибельные заблуждения, последствием которых стала катастрофа [14 декабря 1825 года], откинувшая нас назад на полвека. В крови у нас есть что-то такое, что отвергает всякий настоящий прогресс.

Такой пощечины от своего соотечественника русские никогда ранее не получали. Если бы речь шла только о Николаевской эпохе, то Чаадаева многие, вероятно, простили бы, но он говорил о всей (прошлой, настоящей, да и будущей) истории России. Подобное стерпеть было трудно. Невозможно.

Часто, рассуждая о письме Чаадаева, авторы лицемерят, говоря о том, что оно «возмутило правителей». Это неправда. Письмо возмутило тогда практически всех русских. Один из современников писал:

Никогда с тех пор, как в России стали читать и писать… никакое литературное и ученое событие… не производило такого огромного влияния… Около месяца среди целой Москвы почти не было дома, в котором не говорили бы про чаадаевскую историю… даже… круглые неучи, барыни… чиновники… потонувшие в казнокрадстве и взяточничестве… полупомешанные святоши… молодые отчизнолюбцы и старые патриоты – все соединилось в одном общем вопле проклятия и презрения к человеку, дерзнувшему оскорбить Россию…

На… статью обратили внимание не одни только русские: в силу того, что статья была написана (первоначально) по-французски… этим случаем занялись и иностранцы… обыкновенно никогда никакого внимания не обращающие ни на какое ученое или литературное дело в России… Из-за письма выходили из себя в различных горячих спорах невежественные преподаватели французской грамматики и немецких правильных и неправильных глаголов, личный состав московской французской труппы, иностранное торговое и мастеровое сословие, разные практикующие и непрактикующие врачи, музыканты с уроками и без уроков, даже немецкие аптекари…

Сочувствие автора этих воспоминаний к Чаадаеву и отвращение к «полупомешанным святошам» и прочим «отчизнолюбцам» здесь очевидны. Это, однако, не отменяет самого факта, что «вопль проклятия» был единодушным. Власть и подданные в данном случае «вопили» в унисон.

Министр Уваров (не по долгу службы, а, думается, вполне искренне) заявил, что письмо «…дышит нелепою ненавистью к отечеству и наполнено ложными и оскорбительными понятиями как насчет прошедшего, так и насчет настоящего и будущего существования государства…»

Император Николай подвел итог скандалу:

Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор, ни цензор.

Поскольку диагноз поставил самый главный российский психотерапевт, принудительное лечение гарантировалось. Журнал, опубликовавший письмо, был немедленно закрыт, редактора отправили в ссылку, а самого автора, как и предписывалось, объявили сумасшедшим.

Официальное сообщение по этому поводу гласило, что статья Чаадаева:

…возбудила во всех без исключения русских чувства гнева, отвращения и ужаса, в скором, впрочем, времени сменившиеся на чувство сострадания, когда узнали, что достойный сожаления соотечественник, автор статьи, страдает расстройством и помешательством рассудка.

Далее говорилось:

Принимая в соображение болезненное состояние несчастного, правительство в своей заботливости… предписывает ему не выходить из дому и снабдить его даровым медицинским пособием.

В течение некоторого времени Чаадаева действительно ежедневно посещали полицмейстер и врачи. По существу речь шла о домашнем аресте. Как пишет сам Чаадаев, в день ему разрешалась лишь одна прогулка на свежем воздухе. Все остальное время «больному» следовало отдыхать.

Кстати, в эпоху Екатерины II в русской истории уже был один сумасшедший Чаадаев, некий майор Семеновского полка, считавший Господом Богом персидского тирана шаха Надира. Он содержался в маленькой придворной больнице для умалишенных вместе с монахом, отрезавшим себе бритвой причинные места, и прочими столь же незаурядными личностями. Над первым – Чаадаевым-майором – долго бились сначала придворные врачи, а затем и попы, пытаясь изгнать из него бесов. Со вторым – Чаадаевым-философом – поступили примерно так же, усмотрев в его взглядах точно такую же болезнь и «бесовщину».

В следующих своих работах Чаадаев попытался объясниться с обществом и даже частично отрекся от изложенных в первом письме взглядов. В статье «Апология сумасшедшего», подготовленной в 1836–1837 годах, он писал:

Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной.

Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который приспособляется видеть все в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы. Я полагаю, что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия.

И далее:

…Мне давно хотелось сказать, и я счастлив, что имею теперь случай сделать это признание: да, было преувеличение в этом обвинительном акте, предъявленном великому народу, вся вина которого в конечном итоге сводилась к тому, что он был заброшен на крайнюю грань всех цивилизаций мира… Наконец, может быть, преувеличением было опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа, из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкина.

В ином, далеко не бунтарском тоне выдержаны и личные письма Чаадаева. В письме к известному историку и общественному деятелю той поры Александру Тургеневу философ, например, пишет:

Вы знаете, я держусь того взгляда, что Россия призвана к необъятному умственному делу: ее задача – дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе.

Все это походило на извинение, но услышано оно не было. «Апология сумасшедшего» впервые появилась в печати лишь в 1906 году, да и то в провинциальной Казани, а письма и не предназначались для тогдашних журналов, так что Чаадаев остался в памяти современников законченным бунтарем, хотя после своей нашумевшей публикации он прожил еще двадцать тихих лет, ничем особенным себя больше не проявив.

В «Философических письмах» действительно много преувеличений и несправедливых упреков. Острое слово там местами возобладало над логикой, что признал и сам Чаадаев. Но это была единственная освежающая родниковая струя посреди усыпляющих сознание теплых вод николаевского национализма.

Герцен сравнил письмо Чаадаева с выстрелом, раздавшимся в темную ночь: «…Тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре или о том, что его не будет, – все равно, надобно было проснуться».

Как показали дальнейшие события, выстрел разбудил всех, но тех, кто с тревогой начал вглядываться в темноту, оказалось немного. Большинство, от души обругав виновника переполоха, тут же снова погрузилось в сладкие сновидения о России. Той самой, которую (по известным словам славянофила Тютчева) «умом не понять» и в которую «можно только верить».

Попытка хотя бы на время отвлечь русских от самолюбования перед официозным николаевским зеркалом и бесконечных разговоров о своей «особенной стати», чтобы перейти наконец к объективному анализу российской истории и перспектив развития страны, то есть постараться постичь окружающую действительность не только интуитивно, но и умом, – провалилась.

Дырявые туфли Российской империи

Ценя комфорт своих растоптанных домашних тапочек, российский император примерно так же относился и к внутренней политике. Новые, модные на Западе туфли, предложенные декабристами, с точки зрения Николая, не сулили империи ничего, кроме болезненных мозолей. Если Петр заставлял Россию носить иностранные туфли, не жалуясь на неудобства, а Екатерина хотя бы настаивала на их примерке, интересуясь, не жмут ли, новый государь отвергал саму возможность комфортного существования русской ноги в заграничной обуви.

Старые башмаки выглядели, конечно, непрезентабельно – в этом император соглашался с декабристами, – но, как ему казалось, в умелых руках настоящего мастера это было делом поправимым, стоило лишь башмаки почистить, укрепить подметку и наложить заплаты.

Этим Николай Павлович и занимался, причем очень усердно, часто работая по 18 часов в сутки, все свое царствование. Это было время контрреволюции в области идеологии и переходных мер в практической сфере государственного строительства.

По окончании следствия над декабристами новый император распорядился подготовить ему специальную записку, чтобы извлечь из критики и проектов своих оппонентов рациональное зерно. А в беседе с французским посланником Николай I заявил:

Я отличал и всегда отличать буду тех, кто хочет справедливых требований и желает, чтобы они исходили от законной власти, от тех, кто сам бы хотел предпринять их и бог знает какими средствами.

Записку составил делопроизводитель следственной комиссии А. Боровков. Вот ее фрагмент:

Надобно даровать ясные, положительные законы; водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства; возвысить нравственное образование духовенства; подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях; воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами; направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию; улучшить положение земледельцев; уничтожить унизительную продажу людей; воскресить флот; поощрить честных людей к мореплаванию – словом, исправить неисчисленные беспорядки и злоупотребления.

Диагноз в целом поставлен верный, но вот беда: приблизительно о том же говорилось и в начале царствования Александра I. А до этого – во времена Павла I, а и еще раньше – в эпоху Екатерины II. «Неисчисленные беспорядки и злоупотребления» только накапливались, так что объективности ради следует признать, что исходная позиция у нового императора оказалась не лучше, а хуже, чем у его предшественников.

Тем не менее кое-что старательный Николай сделать сумел. Например, свести воедино и как-то структурировать немыслимо запутанную, архаичную и противоречивую законодательную базу Российской империи. Разгрести эти авгиевы конюшни поручили специальной комиссии под руководством Михаила Сперанского. Император за деятельностью комиссии следил лично, пристально и постоянно.

Замечу, кстати, что Николай Павлович, обычно предпочитавший опираться на людей серых (исполнительность ценилась им превыше всего), для выполнения заданий особой важности подбирал, как правило, все же личность неординарную. Крайне ответственную, с точки зрения императора, задачу тотального политического надзора государь доверил способному организатору Бенкендорфу. Идеологический фронт прикрывал такой неглупый человек, как Уваров. Над крестьянским вопросом работал талантливый министр государственных имуществ Киселев (о нем речь пойдет чуть ниже). Наконец, разобраться с российским законодательством император поручил блестящему знатоку русского права Сперанскому.

Эта поистине геркулесова работа была с честью выполнена. Сначала на свет появились 45 томов Полного собрания законов Российской империи, начиная с Соборного уложения 1649 года и кончая документами эпохи Александра I. Затем к ним добавились шесть томов законов, принятых уже Николаем I. Кроме того, комиссия Сперанского издала 15 томов Свода законов, где все законодательные акты расположены по темам и хронологически.

В хаотически плескавшиеся бурные воды российского судопроизводства власть бросила наконец спасательный круг. Предпосылки для широкомасштабной судебной реформы в России были созданы.

Крепостным вопросом император занимался не менее трудолюбиво, чем законодательным. Выступая однажды перед депутацией смоленского дворянства, царь с искренним недоумением говорил:

Я не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе, как хитростью и обманом, с одной стороны, и невежеством – с другой.

До финиша затяжного марафона царь, правда, так и не добрался, сойдя с дистанции. Впрочем, предпринятые усилия оказались не напрасными: именно Николай Павлович создал необходимые условия для того, чтобы уже его сын, император Александр II, вошел в русскую историю под славным именем Царя-освободителя.

«Сперанским» по крестьянским вопросам был назначен граф Павел Дмитриевич Киселев (в разное время генерал-адъютант, член Государственного совета, министр, посол России во Франции). В годы царствования Александра I Павел Киселев прославился, в частности, тем, что вызвал крайнее неудовольствие всесильного Аракчеева, осмелившись отменить телесные наказания в армии, которой командовал.

Под его началом служили многие будущие декабристы, в том числе Пестель, князья Трубецкой и Волконский. С некоторыми из них командующий даже дружил. Любопытно, однако, что посвятить самого Киселева в заговор никто из декабристов так и не осмелился: все знали о его приверженности реформам и одновременно о глубочайшем отвращении к революционным потрясениям.

Киселев, как и Сперанский, являлся представителем третьего (в противовес революции и контрреволюции), прагматичного эволюционного пути, который, к сожалению, до сих пор по-настоящему не исследован и по достоинству не оценен. По этой причине российский обыватель обычно знаком с политически полярными фигурами Пестеля и Николая I, кое-что слышал о Сперанском и ничего не знает о Киселеве.

Между тем Павел Киселев был последовательным сторонником освобождения крестьян и защищал эту идею на протяжении многих лет, находясь на разных постах, начиная с должности члена секретного комитета по крестьянскому делу, созданного по поручению императора, и кончая постом министра государственных имуществ. В отличие от декабристов, мало задумывавшихся над самой технологией решения этого сложнейшего вопроса, Киселев детально вникал в проблему. Именно его наработки и легли уже во время следующего царствования в основу решения об отмене крепостного права. Недаром Николай в шутку и всерьез называл Киселева «начальником штаба по крестьянской части».

Ключевский, обычно весьма сдержанный на комплименты, в отношении Киселева не скрывает своих симпатий:

Для такого важного дела призван был администратор, которого я не боюсь назвать лучшим администратором того времени… Киселев, делец с идеями, с большим практическим знанием дела, отличался еще большою доброжелательностью, тою благонамеренностью, которая выше всего ставит общую пользу, государственный интерес, чего нельзя сказать о большей части администраторов того времени. Он в короткое время создал отличное управление государственными крестьянами и поднял их благосостояние… Киселеву принадлежало то устройство сельских и городских обществ, основные черты которого были потом перенесены в Положение 19 февраля [1861 года] для вышедших на волю крепостных крестьян.

Очень подробно изучал крестьянский вопрос и сам государь. Однажды в разговоре с Киселевым царь заметил: «Видишь ли эти картоны на полках моего кабинета? Здесь я со вступления моего на престол собрал все бумаги, относящиеся до процесса, который я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян во всей империи».

За годы правления Николая Павловича появилось одиннадцать секретных комитетов по освобождению крестьян, и все они немало потрудились. Как писал историк Константин Кавелин, один из лучших специалистов в этой области (участник крестьянской реформы 1861 года и автор одного из первых проектов отмены крепостного права):

При Николае водворяется принцип, что крепостные крестьяне государства – свободные люди; сельские общества образуют особые общины, под управлением выборных; множество натуральных повинностей по владению землей заменяется денежными; многие разряды крестьян освобождены от телесного наказания. Юридически их быт установлен и права признаны. Допущен свободный переход из городов в села, из сел в города, под известными условиями.

И все же последний шаг в деле освобождения крепостных Николай сделать так и не решился, слишком сильны были еще сомнения в нем самом, не говоря уже о российском обществе.

Не без горечи император констатировал:

Крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло для всех ощутительное и очевидное; но прикасаться к оному теперь было бы злом еще более видимым.

Сама секретность комиссий по крестьянскому вопросу объяснялась желанием царя не будоражить дворянское общество, где существовала мощная оппозиция идее освобождения. Причем среди оппозиционеров находились далеко не только помещики, то есть лица изначально заинтересованные в сохранении статус-кво, но и значительная часть влиятельной интеллектуальной российской элиты, церковь.

Император и Киселев прошли вместе половину пути, что в одинаковой степени дает право говорить как о неудаче, так и о немалом успехе, учитывая застарелость и запущенность болезни. Это как раз тот случай, когда можно до хрипоты спорить: стакан наполовину пуст или, наоборот, наполовину полон?

Следует здесь учесть и еще один немаловажный момент. Николай Павлович – самодержец до мозга костей, сумел довести свою власть до абсолюта. Он и в этом был намного последовательнее своего старшего брата. Император говорил:

Мне понятна республика, это способ правления ясный и честный… мне понятна абсолютная монархия, ибо я сам возглавляю подобный порядок вещей; но мне непонятна монархия представительная. Это способ правления лживый, мошеннический, продажный, и я скорее отступлю до самого Китая, чем когда-либо соглашусь на него.

В связи с этим любопытен вывод известного русского философа Ивана Ильина:

Надо признать, что весь XVIII век в истории России прошел под знаком борьбы честолюбивых и властолюбивых вельмож и дворян за выгодное им престолонаследие… и только при Николае I власть государя упрочилась настолько, что «мнение меньшинства» могло быть утверждено его сыном и «великие реформы» шестидесятых годов могли быть проведены в жизнь.

Иначе говоря, без Николая Палкина не появилось бы и Александра Освободителя. Самодержавие при Николае не достигло еще стадии застоя. Упорно притормаживая Россию, оно на свой манер все же эволюционировало, медленно изменяясь и приспосабливаясь к ситуации.

Более того, согласно мнению некоторых авторов, самодержавие отнюдь не мешало развитию страны. Для объективности стоит процитировать современного историка Бориса Тарасова, составителя сборника архивных документов времен царствования Николая I:

Если по отношению к революционным идеям император вел изоляционистскую политику, то материальные изобретения Запада привлекали его пристальное внимание. Господство самодержавного строя совсем не мешало развитию хозяйственной жизни и новых экономических связей. На период правления Николая I приходится строительство половины всей сети шоссейных дорог, проектировавшихся в России до 1917 года, а также железнодорожного сообщения от Петербурга до Царского Села и до Москвы. На Волге и Балтике появились первые пароходы, мануфактуры стали заменяться фабриками с современным оборудованием.

В результате объем промышленного производства удвоился, а сбалансированная финансовая политика привела к укреплению рубля на мировом рынке, хотя устарелые крепостнические формы требовали соответствующего реформирования.

Любопытно наблюдение известного французского экономиста… Моро-Кристофа, отметившего в своем фундаментальном исследовании пауперизма, что дело предупреждения нищеты при наименьших затратах казны поставлено в России лучше, чем на Западе (отношение количества неимущих к общему числу населения колебалось в европейских странах от 3 до 20 %, а в европейской России не превышало 1 %).

Утверждение о том, что самодержавие в Николаевскую эпоху являлось эффективным двигателем прогресса, по меньшей мере спорно, хотя Николай Павлович и вправду оказался не таким уж дурным хозяйственником. Но старательно залатанные Николаем I российские башмаки, возможно, и могли бы еще какое-то время послужить для неторопливой загородной прогулки, однако, конечно, не годились для длительного и тяжелого военного похода.

Россия смогла успешно бороться с отсталой Персией и рассыпавшейся на глазах Османской империей, но когда пришло время противостояния с могучей коалицией западных государств, русский царь внезапно обнаружил, что бос.

Испытание одиночеством. Россия ставит себя в «изолированное, но почтенное положение»

Наследство, полученное Николаем в области международной политики, оказалось богатым, но непрочным. Новый император унаследовал и немалый авторитет России в Европе, где еще помнили победителей Наполеона, и ряд острейших проблем.

Главными были две: нараставшее на континенте революционное движение и так называемый Восточный вопрос. Или, иначе говоря, вопрос влияния основных европейских держав в Средиземноморье и на Балканах – регионах, где уже давно царила нестабильность. Османскую империю то и дело, как в малярии, трясло от приступов национально-освободительной борьбы.

В отличие от других политических игроков, задача России здесь многократно усложнялась. Решая Восточный вопрос, она постоянно чувствовала себя морально обязанной учитывать не только свои собственные национальные интересы, но и интересы ряда близких ей по крови или религии народов, находящихся под турецким гнетом, в частности греков, сербов и армян. Это ставило европейские державы в неравное положение. Не раз и не два сначала Александру Павловичу, а позже и Николаю Павловичу приходилось на дипломатическом поле фехтовать со связанными руками, что не могло, конечно, не сказываться на эффективности российской внешней политики.

Александр I пытался решать обе международные проблемы (революция и Восточный вопрос) в рамках созданного им Священного союза. Однако к моменту его смерти потенциал союза был практически исчерпан, да и сама по себе кончина общепризнанного и влиятельного на континенте политического лидера лишила Россию едва ли не главного ее козыря в сложной игре.

Европейские революционеры, турки в Константинополе и партнеры по Священному союзу прислушивались к Петербургу все реже. Таким образом, следовать заветам старшего брата, то есть «поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где на нее открыто нападают», новому императору становилось практически невозможно.

Вынужденная корректировка прежнего курса происходила в Николаевскую эпоху медленно, но неуклонно: политика в отношении турок была постепенно ужесточена, требовательность к союзникам повышена, а на революции в Петербурге стали в конце концов смотреть избирательно. К концу своего царствования убежденный контрреволюционер Николай Павлович понял, что не все европейские революции противоречат российским интересам, следовательно, вовсе не обязательно «поддерживать власть везде».

Свое внешнеполитическое кредо Николай I попытался сформулировать на пятый год пребывания у власти. В 1830 году в подготовленной им собственноручно записке, озаглавленной «Ma confession», то есть «Моя исповедь», российский император писал:

Географическое положение России столь счастливо, что оно делает ее почти независимой, когда речь заходит о ее интересах, от происходящего в Европе; ей нечего опасаться; ей достаточно границ и ничего не нужно в этом отношении, поэтому она не должна бы никому доставлять беспокойства. Обстоятельства, в которых заключились существующие договоры, относятся ко времени, когда Россия, победив и уничтожив неслыханную агрессию Наполеона, пришла освободить Европу и помочь ей свергнуть удушающий ее гнет. Но память о благодеяниях стирается скорее, чем об обидах…

Далее император, упомянув многочисленные претензии России к неблагодарным союзникам (Австрии, Пруссии и Франции), заявлял, что Священный союз, созданный когда-то его братом, трещит по швам, поскольку главная идея договора регулярно попирается самими же участниками, действующими не исходя из принципов легитимизма, как следовало бы, а исключительно из своих корыстных интересов.

Вывод, сделанный императором, гласил: Россия и впредь готова незамедлительно оказывать помощь тем, кто будет верен «старым принципам», и наоборот, ради нарушителей конвенции «не пожертвует ни своими сокровищами, ни драгоценной кровью своих солдат».

В заключение Николай I писал:

Вот моя исповедь, она серьезна и решительна. Она ставит нас в новое и изолированное, но осмелюсь сказать, почтенное и достойное положение. Кто осмелится нас атаковать? А если и осмелится, то я найду надежную опору в народе, который смог бы оценить такую позицию и наказать, с Божьей помощью, дерзость агрессоров.

В отличие от старшего брата, постоянно стремившегося, несмотря ни на какие сложности и противоречия, собрать и удержать под своим крылом всю Европу, Николай Павлович предпочел иной путь, избрав «изолированное положение».

Уже в этой «исповеди» можно обнаружить те логические провалы, что и предопределили конечный крах внешнеполитического курса Николая I. Достаточно указать на упорную, но безнадежную в условиях череды европейских буржуазных революций попытку реанимировать давно ушедший в прошлое Священный союз. Или на его стремление апеллировать не к логике национальных интересов (хотя Европа уже давно говорила только на этом языке), а к благородному, но давно устаревшему в политике понятию рыцарской чести. Видимо, напомнили о себе отцовские – павловские гены.

Рассуждая о французской и бельгийской революциях, император пишет:

…Расхождения [в Священном союзе] не были столь заметными до позорной Июльской революции… Наши союзники, не посоветовавшись с нами в столь важном и окончательном решении, поспешили своим признанием увенчать революцию… – фатальный и непостижимый поступок, породивший цепь бедствий, которые с тех пор не переставали обрушиваться на Европу… Легко было предвидеть, что пример столь пагубной низости повлечет за собой серию подобных событий и поступков. И верно, за Парижем не замедлил последовать Брюссель.

Разницу в темпах развития Европы того времени и России Николай Павлович не ощущал. Он искренне не понимал, почему, если русские отвергли декабризм, французы и бельгийцы не сделали того же со своими революционерами.

В этом он, кстати, ничем не отличался от подавляющего большинства тогдашних русских интеллектуалов. Поэт Федор Тютчев так смотрел на ситуацию:

Давно уже в Европе существует только две действительные силы – революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой!.. Россия прежде всего христианская империя; русский народ – христианин не только в силу православия своих убеждений, но еще благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения. Он – христианин в силу той способности к самоотвержению… которая составляет основу его нравственной природы. Революция – прежде всего враг христианства! Антихристианское настроение есть душа революции!

Стоит заметить, что Тютчев был не только большим поэтом, но и крупным дипломатом. Между тем «политическая поэзия», или «поэтизированная политика», – вещь на самом деле далеко не безопасная, поскольку мешает мыслить трезво и взвешенно. Именно поэтому слова «задушевность», «нравственная природа» и рассуждения о благодати христианского «самоотвержения» в дипломатический словарь обычно не входят.

Но именно так слишком часто думала и рассуждала в те годы российская власть. Не утруждая себя просчетом вариантов, она готова была выступить одна против всего белого света. Логику и аргументы легко заменяло убеждение (весьма, кстати, обманчивое), что Господь всегда на стороне России. На записке историка Погодина в том месте, где автор вопрошал: «Кто же наши союзники в Европе?», Николай Павлович сделал следующую характерную пометку: «Никто, и нам их не надо, если уповаешь безусловно на Бога, и довольно».

При такой разности взглядов на процессы, происходившие тогда в Европе, столкновение России с бывшими партнерами по антинаполеоновской коалиции и Священному союзу становилось почти неизбежным.

Язвительное замечание Николая Павловича о том, что «память о благодеяниях быстро стирается», справедливо (бывшие союзники далеко не всегда вели себя корректно по отношению к русским), но, с другой стороны, императору следовало понимать, что хорошие манеры уже давно не определяют главные тенденции в европейской политике.

Контрреволюционные шаги Николая I достаточно известны, чтобы говорить о них подробно. Напомню лишь, что, помимо подавления польского восстания (1830–1831) внутри самой Российской империи, русская армия в 1849 году усмирила Венгрию, восставшую против Австрии, а до этого содействовала подавлению конституционного движения в Италии. В 1847 году Россия выделила австрийцам на эти цели шесть миллионов рублей из своей государственной кассы.

Меньше знают об эволюции знаменитого контрреволюционера. «Железный» Николай постепенно пришел к выводу, что при определенных обстоятельствах европейская революция для России даже выгодна.

Политический заказ. Итальянская революция для русского контрреволюционера

Имидж закоренелого реакционера, с которым жил и остался в людской памяти Николай I, нередко заставляет историков отбрасывать в сторону ту информацию, что работает не на привычный и принятый уже всеми образ, а против него. Скорее всего, именно поэтому до сих пор игнорируется очень любопытное свидетельство о том, что российский император в 1854 году вел переговоры с одним из крупнейших революционеров той поры, итальянцем Мадзини.

Дважды, сначала в 1910 году в журнале «Русская старина», а затем уже в советские времена в статье историка Бориса Козьмина, об этом шла речь, но и сегодняшние биографы Николая предпочитают на эту тему не распространяться. С точки зрения его поклонников, контакты с Мадзини компрометируют образ «идеального самодержца». С точки зрения его противников – разрушают имидж «тюремщика свободы».

Впервые об этом факте упомянул известный химик, профессор Московского университета Владимир Лугинин (1834–1911). Как и многие другие русские дворяне, он постепенно перешел в оппозицию к власти и сблизился сначала с Герценом и теоретиком анархизма Михаилом Бакуниным, а затем через них со многими известными в Европе демократами и революционерами. Страстный поклонник Гарибальди, Лугинин (уже воевавший ранее в Крымскую войну артиллеристом) одно время мечтал о том, чтобы проникнуть в Италию и присоединиться к революционерам. Пытаясь установить связь с Гарибальди, Лугинин и познакомился тесно с Мадзини. Лугинин вспоминал:

Он [Мадзини] рассказал нам, то есть Бакунину и мне, чрезвычайно интересный эпизод… Во время Восточной войны он получил от императора Николая Павловича предложение начать политическое движение в Ломбардо-Венецианских областях Австрии. Не знаю точно, к какому времени это предложение относится, но очевидно, что император Николай уже предчувствовал в Австрии противника и готовил ему диверсию. Одно условие, поставленное императором Николаем Павловичем для ссуды Мадзини очень значительной суммы, кажется, несколько миллионов, было, чтобы движение имело характер монархический, и на этом условии все дело не состоялось. Мадзини ставил непременным условием, чтобы предполагаемое движение имело республиканский характер, а император Николай, напротив, соглашался оказать поддержку Мадзини только в том случае, если оно будет сделано в пользу монархии, именно – Савойского дома… На этом дело и расстроилось…

Мадзини говорил нам, что он не имел никакого предубеждения против действия совместно с императором Николаем и что он готов был действовать с кем угодно, лишь бы это было в пользу Италии и против коренных врагов Италии, против Австрии и папы. Мадзини окончил свой любопытный рассказ, назвав и того главного агента, через которого все эти переговоры происходили: это был знаменитый в то время итальянский певец, тенор итальянской оперы в Петербурге Тамберлик.

Мое первое впечатление, услыхав это имя, было удивление, но короткого размышления было достаточно для того, чтобы согласиться с Мадзини, что выбор Тамберлика тайным агентом при этих переговорах, требовавших полной тайны и большой ловкости, был бы очень удачен. К этому должен добавить, что как личность Мадзини, так и та обстановка, при которой он рассказывал нам этот эпизод, совершенно исключает возможность какой-либо неправды.

Как доказывает историк Козьмин, рассказ Мадзини выглядит вполне правдоподобно, а события относятся, скорее всего, к 1854 году. И упоминаемый в рассказе посредник на переговорах был в тот театральный сезон на гастролях в Петербурге, и настроения при дворе в это время царили соответствующие.

Косвенно подтверждает эту необычную историю и Герцен в своей книге «Былое и думы». Александр Иванович описывает один из митингов в Лондоне, где был освистан и жестоко высмеян толпой довольно известный тогда публицист-русофоб Дэвид Уркхарт, когда он заявил присутствующим, что Мадзини подкуплен и работает на русского царя.

Откуда получил свою информацию Уркхарт, маниакально ненавидевший Россию, неизвестно, но его, судя по всему, освистали зря. Сделка, похоже, действительно готовилась и сорвалась лишь потому, что стороны не смогли договориться о деталях.

Другим косвенным подтверждением рассказа Мадзини (Лугинина) могут служить записки историка Михаила Погодина, имевшего немалое идейное влияние на императора. Все его рассуждения и предложения, касавшиеся международной политики, царь обычно читал с карандашом в руках, всякий раз делая для себя соответствующие пометки. Записки Погодина свидетельствуют о том, что в последние годы царствования Николая I российский внешнеполитический курс, много лет опиравшийся на идею легитимизма, подвергся серьезной ревизии. Погодин писал:

Государь не может идти, говорят, против того порядка, который он сам поддерживал и устанавливал в продолжение тридцати лет. Но разве этот порядок остался с ним? Этот порядок изменил ему, предал его, вооружился против него и поставил в такое критическое положение Россию, в каком она никогда не бывала, гладить по головке этот законный, австрийский порядок противно всякой логике. Мы должны жертвовать своими обязанностями и выгодами для отвращения революции от европейских государств, кои сами ее накликают на себя… Черт с вами, если вы того хотите!

Погодин настойчиво напоминал царю о предательской роли Вены, говорил о том, что революция на подконтрольных австрийцам территориях только выгодна России, призывал «…поднять Турцию, поднять Австрию, поднять Грецию, поднять Польшу, а Италия поднимется сама, может быть, и Франция: вы хотели войны – так вот вам она».

Наконец, убеждал Погодин царя, России не нужно вообще бояться европейских революций, у русских к ним иммунитет, поскольку они страдают своими особыми инфекциями. Он настаивал:

Всякая революция условливается историей той страны, где происходит. Революции не перенимаются и происходят каждая на своем месте, из своих причин… Россия представляет совершенно противоположное государство западным… Семян западной революции в России не было, следовательно, мы не должны были бояться западных революций.

И уж совсем конкретно:

На сторону Мадзини не перешатнется никто, а Стенька Разин лишь кликни клич! Вот где кроется наша революция, вот откуда грозят нам опасности.

По свидетельству самого Погодина, император «не только с благоволением, но даже с благодарностью» прочел эти записки. «Ничего доброго не ожидаю от Австрии, – соглашался он с мыслями Погодина, – скоро наступит время, где нам необходимо будет требовать ответа в их коварстве».

Далее речь шла о необходимости подготовить сильную армию, но это не исключало, как видно из всего контекста, что у великого контрреволюционера могла появиться идея провести в тылу австрийцев революционно-диверсионную операцию с помощью Мадзини.

Восточный вопрос, который испортил всех

Николай I остался в истории человеком, проигравшим Крымскую (или Восточную) войну, вспыхнувшую в 1853 году, в которой России противостояла мощная коалиция европейских государств, куда входили Англия, Франция, Турция, Сардиния и фактически примкнувшие к этим странам Австрия и отчасти Пруссия. Справедливо будет, однако, напомнить, что на счету императора есть и победы, как военные, так и дипломатические.

Первую свою войну с Персией, начавшуюся уже на следующий год после вступления Николая Павловича на престол, то есть в 1826 году, император выиграл, дав вполне адекватный отпор как военной интервенции персов в Закавказье, так и дипломатическим интригам англичан, стоявшим за их спиной. Лондон всячески подталкивал шаха к войне с русскими, преследуя в регионе свои собственные интересы, а заодно пытаясь отвлечь внимание России от событий на Балканах.

Вслух английские дипломаты заявляли о своем твердом намерении способствовать урегулированию российско-персидских противоречий, но на деле все обстояло совершенно иначе. Из архивных материалов хорошо видно, что в канун персидской интервенции в Закавказье активизировалась разведывательная и подрывная деятельность британской агентуры. В конце 1825 года Ост-Индская компания выделила Персии на военные расходы 1,5 миллиона рублей серебром, а в первой половине 1826 года добавила к этой сумме еще 800 тысяч.

Затем последовал откровенный нажим. Когда в мае 1826 года русская дипломатическая миссия, пытаясь предотвратить столкновение, выехала в Персию для переговоров, англичане сделали все возможное, чтобы воспрепятствовать переезду делегации из Тавриза в Султанию, где располагалась летняя резиденция шаха. А затем и вовсе заявили персидским властям, что в случае достижения каких-либо договоренностей с Петербургом потребуют от них немедленного возврата субсидий, предоставленных Ост-Индской компанией. С точки зрения Лондона, раз пушку зарядили и нацелили, она обязана была непременно выстрелить.

Война закончилась поражением персов и подписанием в 1828 году невыгодного для Персии и Англии Туркманчайского мира. Согласно договору, среди прочего к России отошла Восточная Армения, что спасло от геноцида многих армян. Договор значительно укрепил позиции русских в регионе, предусматривая, например, монопольное право России иметь на Каспии военный флот. Персы обязались также выплатить России и немалую контрибуцию. Бизнес, рекомендованный англичанами, на поверку оказался для персов крайне невыгодным. Шаху, получившему от Лондона 2,3 миллиона рублей серебром, через два года пришлось выплатить Петербургу уже 20 миллионов.

Примерно так же развивались события в этот период и на Балканах, где на авансцене действовали главным образом русские и турки, а за кулисами Англия, Австрия и Франция. Детонатором новой русско-турецкой войны послужило национально-освободительное восстание в Греции и обрушившиеся на греков вслед за этим жесточайшие репрессии со стороны султана. Османские войска вели себя крайне жестоко: взрослое население многих греческих городов вырезалось под корень, а женщины и дети угонялись в рабство.

Попытки сначала Александра I, а затем и Николая I, используя своих европейских партнеров, как-то урезонить турок и остановить геноцид, закончились провалом, поскольку главной целью большинства европейских держав было тогда не столько спасение греков от уничтожения, сколько обеспечение своего влияния в будущей независимой Греции.

Ситуация складывалась нелепая и трагическая. В то время как турок душил грека, англичане, французы, австрийцы, а иногда, по правде сказать, и русские занимались тем, что хватали за руки не убийцу, а друг друга.

О совместных действиях сумели договориться лишь однажды. После того как турки в очередной раз отказались проявить сдержанность, совместная русско-французско-английская эскадра предприняла активные действия, и 8 (20) октября 1827 года в Наваринской бухте разгромила турецкий флот, который должен был высадить в Греции новые подразделения карателей.

Впрочем, очень скоро оказалось, что итоги Наваринского сражения Западную Европу не столько обрадовали, сколько огорчили.

Сколько греков удалось спасти в результате совместной операции, подсчитывать не стали, зато занялись подсчетом тех преимуществ, что может потенциально извлечь из новой ситуации Россия. Австрийский император Франц I тут же объявил английского адмирала Эдварда Кодрингтона (именно он, как старший по званию, командовал союзниками в Наваринском бою) убийцей. В Англии, где в этот момент произошла очередная правительственная перетряска, адмирала от нападок австрийцев защищать не стали. Напротив, и там раздавались голоса, требующие привлечь адмирала к ответственности. Наваринское сражение в Англии называли в лучшем случае «досадной случайностью», а король Георг IV, открывая работу парламента, и вовсе говорил о проведенной военной операции как о крайне «неприятном событии».

Единственным из европейских монархов, кто продемонстрировал тогда принципиальность, оказался Николай, направивший попавшему в опалу адмиралу теплое поздравление и награду – орден Святого Георгия. «Русский флот гордится, что заслужил под Наварином ваше одобрение», – писал он.

Амплитуда колебаний маятника английской политики в отношении Турции и Греции была тогда на редкость широкой. Неизменно стабильным оставался лишь интерес британской короны к Восточному вопросу, а вот все остальное (моральные принципы, в частности) являлось величиной переменной. В зависимости от обстоятельств Лондон хладнокровно подыгрывал то одной, то другой стороне.

Английский историк Вебстер однажды назвал политику Лондона «почти страстной защитой султана», но, с другой стороны, из истории не вычеркнешь и Наваринский бой, и адмирала Кодрингтона, и тот факт, что именно англичане, а не русские первыми признали восставших греков «воюющей стороной», что принципиально изменило их международный статус.

Устав от бесконечных закулисных маневров Англии и других своих европейских партнеров-противников и поняв, что грекам на самом деле грозит уничтожение, Россия решилась на активные самостоятельные действия. К тому же помимо греков от турецкого гнета страдали и другие народы, перед которыми, как издавна привыкло считать российское общественное мнение, русские также имели моральные обязательства. Петербург, в частности, твердо намеревался заставить султана согласиться на выезд армянского христианского населения из Турции в Восточную Армению.

Вместе с тем, принимая столь важное стратегическое решение, как объявление войны, Николай I и его кабинет не обошли вниманием и сугубо российские национальные интересы. Вступая в открытую схватку с турками, Россия стремилась закрепить за собой важный в стратегическом отношении кавказский берег Черного моря. Не была забыта, естественно, и такая постоянная составляющая Восточного вопроса, как тема проливов, либо обеспечивающих свободный проход, либо закрывающих путь из Черного в Средиземное море. Для России эта проблема представлялась крайне важной, поскольку речь здесь шла не только о морской торговле, но и о защите удаленных от центра, а потому уязвимых южных границах империи.

Уместно будет, пожалуй, привести точку зрения историка XIX века Константина Скальковского по поводу неоднократных трений, возникавших тогда между русскими и турками. Тем более что позицию Скальковского в России разделяли в те времена очень многие. Речь в данной цитате, правда, идет о двух более поздних столкновениях России с Портой, но все сказанное историком в полной мере относится и к войне 1828 года. Скальковский пишет:

Существует мнение, что войны 1853–1856 годов и 1876–1877 годов были делом прихоти. Русские будто бы взяли да и пошли бить бедного турку. Так толковать мировые события невозможно… Люди с узкими воззрениями смеются, что у нас есть интересы в Сирии, и в Малой Азии, и в Афганистане, и в Индии, и в Китае. Но почему же не кажется им странным поведение англичан, которые свои интересы отыскивают и преследуют и в Южной Африке, и на разных островах Австралии, и в Бирме, хотя никакого отношения эти места собственно к границам Великобритании не имеют. Между тем, не держа в руках прямо или косвенно Дарданелл, мы всю южную границу России оставляем беззащитною от внезапного нападения.

Подготовка России к войне с турками воспринималась Западной Европой крайне отрицательно. Поддержать Россию согласился только шведский король, да и то на определенных условиях: он, в свою очередь, хотел получить поддержку царя в борьбе с оппозицией в норвежском парламенте. Петербург на подобный обмен любезностями не пошел. Позиции России в Норвегии представлялись достаточно прочными, и что-либо менять там было не в русских интересах.

В апреле 1828 года Николай подписал Манифест об объявлении войны Турции, а к лету 1829 года русская армия добилась наконец благоприятного для себя перелома и на Кавказском, и на Балканском фронтах, что вызвало, как и следовало ожидать, негативную реакцию «союзников», обеспокоенных успехами России. Раздражение в главных европейских столицах оказалось тем более острым, что Николай I в нарушение данного ранее им же обязательства объявил о блокировании Дарданелл русской эскадрой.

Развязка войны наступила в августе, когда турки без боя сдали Адрианополь, а русские силы вплотную подошли к Константинополю – городу, о котором в свое время так мечтала Екатерина II, а затем многие поколения славянофилов.

О том, какие пламенные страсти возбуждала в славянофильских головах эта давняя мечта, свидетельствует хотя бы следующая цитата из книги «Россия и Европа» (1871) одного из главных идеологов течения Николая Данилевского:

…Для всякого славянина: русского, чеха, серба, хорвата, словенца, словака, булгара (желал бы прибавить и поляка) – после Бога и Его святой Церкви – идея славянства должна быть высшею идеею, выше науки, выше свободы, выше просвещения, выше всякого земного блага, ибо ни одно из них для него недостижимо без ее осуществления…

Любопытно, что сторонники идеи славянства выстраивали свою аргументацию среди прочего даже на примерах из американской политической жизни. Тот же Данилевский пишет:

Америка считает между своими великими людьми одного человека, который не освободил ее от чужеземного ига (как Вашингтон), не содействовал к утверждению ее гражданской и политической свободы (как Франклин, Адамс, Джефферсон), не освободил негров (как Линкольн), а произнес только с высоты президентского кресла, что Америка принадлежит американцам, что всякое вмешательство иностранцев в американские дела сочтут Соединенные Штаты за оскорбление. Это простое и незамысловатое учение носит славное имя учения Монро и составляет верховный принцип внешней политики Соединенных Штатов. Подобное учение должно бы быть и славянским лозунгом…

Не исключено, что соблазн попытаться воплотить в жизнь мечту славянофилов посещал и Николая I, однако документальных свидетельств этому нет. Напротив, русская дипломатия стремилась закончить войну скорейшим миром, хотя, конечно, и на выгодных для России условиях. Взятие Константинополя предусматривалось только в одном случае: если бы Турция не пожелала искать компромисса.

«Мы не хотим Константинополя. Это было бы самым опасным завоеванием, которое мы могли бы сделать», – заявил в этот период российский министр иностранных дел Карл Нессельроде.

Эта же мысль отражена в решении Особого комитета по восточным делам, созданного в ходе переговоров с турками:

Комитет единодушно признал: что выгоды от сохранения Оттоманской империи в Европе весомее причиняемых ею неудобств; что ее падение поэтому противоречило бы истинным интересам России; что, следовательно, было бы благоразумно постараться предотвратить его, воспользовавшись любыми еще могущими представиться возможностями для заключения почетного мира.

Переговоры шли трудно, потому что России снова пришлось иметь дело не только с турками, но и со стоявшими у них за спиной английскими и французскими дипломатами, а они всячески противились требованию русских включить в проект мирного договора вопрос о Греции. Лишь в сентябре 1829 года документ был подписан в Адрианополе.

Петербург договор удовлетворил вполне. Англичан, французов и уж тем более турок, конечно, нет. Согласно мирному трактату, к России отошли небольшие, но очень важные в военно-стратегическом и политическом плане территории в Закавказье и дельта Дуная. Турции пришлось признать право прохода через Босфор и Дарданеллы русских и иностранных судов «под дружественными флагами». За этой формулировкой скрывались в основном греческие суда, работавшие по фрахту на российских торговцев.

Отдельные статьи договора подтверждали автономию славянских Дунайских княжеств, причем с некоторыми дополнительными поправками, укреплявшими их самостоятельность. Особая статья договора не только констатировала автономию Сербии, но и возвращала ей отторгнутые турками ранее территории. По новому статусу Сербия получила право самоуправления и избрания своих начальников, большую, чем раньше, финансовую самостоятельность и т. д. После длительного запрета в Сербии была восстановлена долгожданная свобода православного богослужения.

Прямым следствием победы русских стало и то, что впервые в международном акте Турции пришлось признать государственность Греции со статусом автономии.

Включение этой статьи в Адрианопольский договор чуть не привело к разрыву дипломатических отношений России с Англией, поскольку Лондон усмотрел в этом претензию Петербурга на исключительную роль в решении греческого вопроса. Напряжение в какой-то мере удалось снять лишь в 1830 году в ходе Лондонской конференции, где англичане, французы и русские выработали совместный компромиссный протокол.

Чтобы погасить подозрения союзников, Россия скрепя сердце пошла на ряд уступок, ущемлявших интересы греков. Протокол подтвердил независимость Греции, однако урезал ее территорию в пользу турок. Французы и англичане в угоду собственным амбициям фактически «подарили» туркам сто тысяч греков, оставшихся под османским господством.

Войны с Персией и Турцией, стоившие русским немалых финансовых затрат и больших человеческих жертв, одновременно укрепили и ослабили позиции России. Российская империя приобрела новые территории и новых союзников в лице благодарных армян, сербов и греков. Вместе с тем выросло и число новых могущественных противников. На Западе с нарастающей тревогой, раздражением и подозрительностью следили за деятельностью Петербурга.

Желание остановить Россию в Западной Европе нарастало. Как это случалось и ранее, русская внешняя политика снова дала повод для диаметрально противоположных выводов. Ее по-прежнему можно было трактовать на любой вкус: как экспансионистскую, по-рыцарски благородную или фатально непрагматичную.

Старая Россия против молодой Европы

Восточную, или Крымскую войну, как ее часто называют, поскольку именно Крым стал главным театром военных действий, спровоцировали несколько факторов. К войне подталкивали разногласия по Восточному вопросу и общее взаимное непонимание, нараставшее между самодержавной николаевской Россией и революционно-буржуазной Западной Европой.

Этот феномен чем-то напоминал историю с вавилонской башней. И там, и тут Господь покарал за самодовольство и гордыню. Если в эпоху Александра Павловича Россия, садясь за стол переговоров с англичанами или французами, в целом еще сносно понимала язык партнера, то к концу царствования Николая Павловича западноевропейский политический язык, применяясь к новым обстоятельствам, изменился уже настолько, что договариваться стало неимоверно сложно. Высокий, но архаичный церковнославянский слог плохо сочетался с низким, зато современным буржуазным стилем.

Это, кстати, испытал на себе сам Николай I, попытавшийся лично снять накопившиеся разногласия с англичанами в ходе своего официального визита в Лондон незадолго до Крымской войны. Впрочем, была и другая сложность: самодовольная Россия в николаевские времена вообще предпочитала не столько разговаривать, сколько нравоучительно проповедовать.

Очень точно о характере тех переговоров Николая в Лондоне сказал известный специалист в области англо-русских отношений историк Николай Ерофеев:

Переговоры, как и многие другие акты его внешней политики, носили характер светских бесед, шли обычно с глазу на глаз и велись без соблюдения установленной дипломатической процедуры… Переговорами назвать их можно лишь условно: в сущности, говорил один Николай I… Мнение собеседника его интересовало меньше всего. Поэтому его разговоры с английскими политиками обычно выливались в пространные монологи. Его задачей было как можно полнее изложить свои взгляды. В том, что собеседники их примут, он, видимо, не сомневался… Сам Николай I был очень доволен этими беседами и считал их результаты положительными. Дипломатическое молчание собеседников он воспринимал как согласие с ним.

Любопытно, как повторяется история. Это был уже второй визит Николая в Англию. В первый раз он там ничего не увидел, кроме английских коттеджей, а во второй ничего не услышал, кроме дежурных светских комплиментов. Точно так же, как и Петр I, Николай лишь однажды побывал в английском парламенте и точно так же не извлек из этого визита ни малейшей пользы.

При всей своей любви ко всему английскому – от модных лондонских магазинов до романов Вальтера Скотта – государь так и не понял основ политического строя Великобритании и характера англичан. В конце октября 1853 года, то есть накануне войны, Николай направил королеве Виктории письмо с жалобой на ее «строптивых» министров в надежде, что королева вмешается. Шаг, конечно, наивный, учитывая британские политические реалии.

Повторюсь, притормозившая самодержавная Россия и буржуазный Запад говорили уже на разных языках, а потому у них не было ни малейшего шанса договориться. Ни по Восточному вопросу, ни по любой другой спорной теме.

Все остальные причины, а их приводят в немалом количестве, либо являются второстепенными, либо производными. Нельзя же всерьез говорить о том, что Крымская война вспыхнула оттого, что Наполеон III невзлюбил Николая I, хотя и это, наверное, сыграло свою негативную роль. Или объяснять русское поражение очередным предательством австрийцев, как раз накануне Крымской войны спасенных русской армией от венгерской революции. И так далее.

Формальным поводом к войне послужил спор о святых местах в Палестине, а если точнее, спор о том, кому (православным или католикам) должны принадлежать ключи от Вифлеемского храма. Как раздраженно пишет один из русских историков:

В 1853 году турецкое правительство нарушило права православной церкви в Палестине. Из-за происков французских дипломатов ключи… были переданы католикам.

С современной точки зрения повод для войны представляется надуманным. Тем более что ключи от Вифлеемского храма турки отдали все-таки в руки христиан, а не идолопоклонников. Большинство русских, однако, в то время так не считало, усмотрев в данном жесте немалое для себя оскорбление. Воинственный Николай Данилевский писал:

…самое требование Франции [отдать Парижу ключи от Вифлеемского храма] было не что иное, как вызов, сделанный России, не принять которого не позволяли честь и достоинство. Этот спор о ключе, который многие… представляют себе чем-то ничтожным… имел для России даже с исключительно православной точки зрения гораздо более важности, чем какой-нибудь вопрос о границах…

Характерно, что речи о цене злополучного ключа – а цена выражалась в жизнях русских солдат – здесь даже не идет. Если славянофилы и ругали правительство за Крымскую войну, то отнюдь не за бессмысленную гибель соотечественников, а лишь за то, что власть не подготовилась должным образом к схватке с Западом. Федор Тютчев утверждал:

…Нашу слабость в этом положении составляет непостижимое самодовольство официальной России, до такой степени утратившей смысл и чувство своей исторической традиции, что она не только не видела в Западе своего единственного и необходимого противника, но старалась только служить ему подкладкой.

Слова о «необходимом противнике» в устах крупного поэта-дипломата вовсе не оговорка. Они свидетельствуют о полном непонимании того, что славянофильство несет за крымскую авантюру не меньшую ответственность, чем власть. Тютчев явно не отдавал себе отчета в том, что Россия и не могла быть готовой к противостоянию с развитым Западом, уповая лишь на «исторические традиции».

Стоит ли после этого удивляться, что предварительный дипломатический этап, предшествовавший военному столкновению, все «заинтересованные стороны» прошли быстро. Сначала Россия, пытаясь заставить вернуть ей ключи от Вифлеемского храма, ввела свои войска в Молдавию и Валахию «в залог, доколе Турция не удовлетворит справедливым требованиям». Затем в ответ на эту демонстрацию силы Англия, Франция, Австрия и Пруссия на специальной конференции подготовили ноту протеста, с которой (к глубокому разочарованию Запада) Россия неожиданно согласилась.

Поскольку целью ноты являлся вовсе не мир, а, наоборот, война, английский посол в Константинополе Стратфорд-Редклиф тут же настоятельно порекомендовал Турции внести в уже согласованный документ ряд неприемлемых для русских условий. Как и следовало ожидать, на этот раз Россия на уступки не пошла, и война стала реальностью.

Таким образом, Крымской войне предшествовали как минимум три дипломатические провокации: французская (вся история с ключами была инспирирована Францией), русская (ввод войск в Молдавию и Валахию иначе как провокацией назвать, конечно, нельзя) и, наконец, английская (интриги Стратфорда-Редклифа).

Дальше все шло уже по инерции. Англия и Франция заключили союз с обязательством «защищать Константинополь, либо всякую местность Турции, в Европе и Азии, подвергнувшуюся нападению», а Австрия и Пруссия заняли позицию откровенно враждебного по отношению к России нейтралитета.

Практически вся Европа и все идейные течения Запада единодушно выступили тогда против России. Польские эмигранты вставали под турецкие знамена, как когда-то под знамена великого корсиканца. Венгерские революционеры объединялись с ненавистным еще вчера австрийским императором.

Маркс и Энгельс заговорили тем же языком, что Наполеон III и английское правительство. Даже маленький Пьемонт смело ринулся в бой, выделив на войну с русскими 15-тысячный корпус. В обстановке полного обожания западными европейцами турок (по-прежнему самозабвенно вырезавших греков и сербов) в сентябре 1853 года султан объявил России войну.

«Чудовищно плохая» Крымская война

Боевые действия в ходе военных кампаний 1854–1856 годов разворачивались на огромной территории: на Дунае, в Закавказье, Азии, на Балтийском и Белом морях, даже на Дальнем Востоке, где союзники безуспешно пытались захватить Петропавловск. Здесь русским удалось одержать славную победу над превосходящими силами противника: объединенным англо-французским флотом с корпусом морской пехоты на борту. Однако, брошенные к ногам императора английские знамена, стали лишь приятным исключением в этой несчастной войне.

Решающие битвы шли в Крыму на Черноморском побережье, где в 1854 году западные державы высадили свой десант. Несмотря на героическую оборону Севастополя и ряд успешно проведенных операций на суше и на море, русские войну проиграли. Черноморский флот перестал существовать, Севастополь пал, а мир в 1856 году был подписан на унизительных для России условиях.

В манифесте Николая I о начале войны среди прочего говорилось:

Россия не забыла Бога! Она ополчилась не за мирские выгоды; она сражается за Веру Христианскую и защиту единоверных своих братий, терзаемых неистовыми врагами.

Как показали дальнейшие события, веры у русских действительно хватало с избытком. Не было пороха и современных ружей.

Крымская война между прочим еще раз наглядно продемонстрировала различие в менталитете и деловой хватке славянофилов и западников. Славянофилы хотели противостоять Западу, но не могли. Русские западники, будь они у власти, могли бы, как и Петр Великий, не без успеха бороться с Европой, но не видели в этом смысла.

Если исходить из финансовых затрат на военные нужды или численного роста вооруженных сил, выходит, что Николай I трудился на благо национальной обороны в поте лица. С 1825 года по 1854 год численность армии и флота возросла почти на 40 %, а ежегодные расходы на их содержание увеличились на 70 %. Беда, однако, заключалась в том, что за этими впечатляющими показателями стоял лишь количественный рост. Качества, при всем напряжении своих сил, отсталая российская промышленность дать не могла. А если могла, то лишь штучно.

К моменту решающего столкновения с западной коалицией Россия в области вооружений проигрывала всем ведущим европейским армиям. Русская пехота, вооруженная по-прежнему в основном гладкоствольными ружьями, не могла успешно противостоять нарезному оружию французов и англичан. В то время как во французской армии нарезным оружием была вооружена 1/3 всех стрелков, а в английской армии и вовсе половина, в русской армии штуцера имела лишь 1/23 часть всех пехотинцев. То есть разрыв был колоссальным.

Отставание в этом вопросе автоматически вело к полному неравенству и в вопросах артиллерийской поддержки войск. В ходе Крымской войны русские не могли эффективно подготовить атаку своей пехоты, так как артиллерийская прислуга уже во время приближения орудий к противнику на дистанцию прицельного выстрела теряла до половины людского состава и лошадей от дальнобойного стрелкового оружия неприятеля. При Николае русскую артиллерию во многом усовершенствовали по сравнению с эпохой наполеоновских войн, но все равно дальность стрельбы была еще недостаточной.

Россия, обладая, как всегда, прекрасными солдатами и опытным офицерским составом, их кровью оплачивала свое отставание в области экономики.

Приблизительно в той же ситуации оказался и Черноморский флот. По уровню боевой подготовки, благодаря усилиям блестящих русских адмиралов Лазарева, Нахимова, Корнилова и Истомина, Черноморский флот значительно превосходил противников, но практически не имел паровых судов и ни одного винтового корабля, что ставило его на море в очевидно невыгодное положение. (Ситуация просто немыслимая, если бы во главе страны находился «западник» вроде Петра Великого.)

Недостаток средств русские старались компенсировать смекалкой. Именно они, например, стали первопроходцами в создании ракетных вооружений. Первым в этой области начал работать русский военный инженер Карл Шильдер: задолго до Крымской войны он провел испытания боевых ракет и разработал технологию пуска ракеты электрическим способом. Он же в 1834 году испытал на Неве первую бронированную подводную лодку, вооруженную боевыми ракетами. При этом пуск ракет происходил из-под воды. Описание этого военного чуда можно найти во «Всемирной истории войн» Эрнеста и Тревора Дюпюи.

Затем другой русский военный инженер – Константин Иванович Константинов – усовершенствовал конструкцию боевой ракеты, а главное – впервые в мире создал орудийную электробаллистическую установку и на ее основе сконструировал в 1847 году ракетный электробаллистический маятник, позволивший открыть закон изменения движущей силы ракеты во времени.

Боевые ракеты Константинова успешно использовали в ходе Крымской войны. Они применялись как в полевых сражениях, так и при осаде или обороне крепостей, в частности при обороне Севастополя. Скорострельность ракеты (4 выстрела в минуту) была выше скорострельности артиллерийских орудий. Средняя дальность стрельбы осадной ракеты превышала 4000 метров, в то время как, например, горная пушка с тем же весом снаряда била лишь на 1800 метров. Решить исход Крымской войны новая техника, конечно, еще не могла, но сам факт создания в условиях николаевской России ракетных подразделений говорил о немалом потенциале русских.

(«Ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины», – писал Чаадаев в 1831 году, то есть как раз тогда, когда Шильдер и Константинов закладывали основы отечественного и мирового ракетостроения!)

«Всемирная история войн», рассказывая о Крымской войне, не щадит самолюбия ни русских, ни их противников. В энциклопедии говорится:

Главной отличительной чертой этой войны было чудовищно плохое управление войсками (с обеих сторон). Особо стоит отметить равнодушие правительств, а также глупость и некомпетентность полевых командиров. Россия, сражавшаяся с Англией, Францией, Турцией и Сардинией, в совокупности потеряла около 256 тысяч человек; союзники – 252 тысячи 600 человек.

Если в упрек русским военные историки ставят крайне слабую подготовку к войне (не хватало всего: продовольствия, пороха, лекарств), устаревшее вооружение и некомпетентность высшего военного руководства (Александр Меншиков, главнокомандующий сухопутными и морскими силами в Крыму, не без оснований назван «бездарным военачальником»), то союзникам от специалистов достается по другому поводу.

Здесь претензии главным образом предъявляются к личному составу. Русский офицер и русский солдат благодаря своей подготовке и самоотверженности значительно превосходили англичан и французов.

Авторы «Всемирной истории войн» пишут:

Английская армия, привыкшая пользоваться бóльшими удобствами в условиях казарменной жизни, весьма болезненно переносила лишения, встречающиеся в ходе войны… Английский солдат, когда действовал массами в сомкнутом строю, редко отступал перед неприятелем и почти никогда не терпел полного поражения, когда же он предоставлен самому себе, он неповоротлив, несообразителен и беспомощен…

Действенность британской армии ослаблялась невежеством, как теоретическим, так и практическим, офицерского состава… Британский офицер почитал своим долгом во время боя вести своих людей на неприятеля и показывать пример храбрости. Умение же руководить войсковой частью как бы не входило в его обязанности…

Даже у артиллерийских офицеров, в распоряжении которых была материальная часть первоклассного качества, профессиональная подготовка находилась на низком уровне. Ни одни пушки в мире не давали такого большого отклонения снаряда от цели, как английские.

Итак: у русских были хорошие артиллеристы и плохие пушки. У англичан хорошие пушки, но плохие артиллеристы. Возможно, это шаткое равновесие и помогло бы русским выкрутиться из беды, но у Запада имелось еще одно преимущество. Запад был способен признавать свои ошибки и исправлять их по ходу дела. Самодержавная Россия – нет.

Примеров тому Крымская война дала немало. Приведу лишь один. Немалые потери англичане несли как из-за неумелого руководства войсками, так и потому, что очень долго не могли справиться с холерой, косившей британские силы. Военный корреспондент газеты «Times» Уильям Говард Рассел, передававший из Крыма мрачные репортажи о бездарности английского командования и безобразной работе лазаретов, настолько восстановил против правительства общественное мнение, что кабинету министров пришлось с позором уйти в отставку. Положение на фронте тут же улучшилось. Командование английскими силами Лондон укрепил, а в Крым с группой добровольцев прибыла ставшая позже знаменитой медсестра Флоренс Найтингейл.

В николаевской России не было и не могло быть газеты «Times» и своего Уильяма Рассела, поэтому русские, в отличие от англичан, полную правду о том, что реально происходило в Крыму, узнали лишь после своего поражения, так что по ходу дела как-либо влиять на события не могли.

О том, кто был прав в той войне, можно спорить. А вот то, что Крымскую войну николаевская Россия проиграла закономерно, бесспорно.

Подписание Парижского мирного договора состоялось после смерти Николая I, скончавшегося 18 февраля 1855 года, но, умирая, император уже знал, что самую важную в его жизни войну проиграл.

К Николаю Павловичу Романову можно относиться по-разному, но если говорить в заключение не о политике, а о человеке, следует признать: не по своей воле вступил он на русский престол, но уж надев на себя корону, трудился так, как мог. Выкладываясь без остатка. Что редко случается с их императорскими величествами.

«Железный самодержец» однажды заметил: «Вот уже скоро двадцать лет я сижу на этом прекрасном местечке. Часто случаются такие дни, что, смотря на небо, говорю: зачем я не там? Я так устал».

Это сказано искренне. И металл, как известно, устает.

Дважды сваренная капуста. Маркс и Энгельс перечитывают «Завещание» Петра Великого

На каждого горячего славянофила той эпохи приходился как минимум один темпераментный западный русофоб. Двум из них – Марксу и Энгельсу – в России даже поставили многочисленные памятники. Правда, как основоположникам научного коммунизма, а не за русофобию, о которой большинство их русских поклонников не подозревает до сих пор.

То, что в основе советской идеологии лежит марксизм, представляется аксиомой лишь тем, кто очень хочет в это верить. На самом деле отношения марксистов с Россией не задались с самого начала.

Русских и вообще славян (за исключением поляков) «основоположники» не любили как по идейным соображениям, так и просто по наитию. Во-первых, с их точки зрения, русское самодержавие и славянофильство представляли собой главную по тем временам угрозу грядущей социалистической революции в Европе – следовательно, любые средства в борьбе с Россией и славянами были оправданы. Во-вторых, по мнению «основоположников», славяне плелись в хвосте революционного процесса, а потому довольно долго не представляли для марксистов ни ценности, ни интереса в силу своей «недоразвитости».

В последнем разделе коммунистического манифеста (1848), где рассматривается вопрос взаимоотношений с оппозиционными партиями в различных странах мира, о России нет даже упоминания, а первая публикация манифеста на русском языке в «Колоколе» никаких эмоций, кроме недоумения (зачем это им?), у Маркса и Энгельса не вызвала. Энгельс назвал это издание «литературным курьезом». И только.

За событиями в России, конечно, наблюдали, и очень внимательно, но отнюдь не в надежде увидеть там ростки прогресса, а лишь осуществляя необходимый мониторинг действий потенциального противника. Маркс учил русский язык не из уважения к русской мысли и культуре, а просто потому, что считал нужным черпать сведения о России из первоисточников.

Немногочисленные русские оппозиционеры также вызывали у «основоположников» изрядный скепсис. Их перу принадлежит немало язвительной критики в адрес демократа Герцена, анархиста Бакунина и других русских «столпов революционной мысли». Добрых слов от Маркса и Энгельса удостоилась лишь одна русская революционная партия – «Народная воля» (о ней речь пойдет позже) и лишь один крупный русский диссидент, как раз родоначальник народничества Николай Чернышевский. Его мысль о том, что Россия придет к социализму через крестьянскую общину, показалась Марксу и Энгельсу любопытной.

О том, какими в действительности были отношения Маркса с Бакуниным и Герценом, можно при желании прочесть в мемуарах последнего. В своей книге «Былое и думы» Герцен, например, с возмущением рассказывает о том, как «Маркс, очень хорошо знавший Бакунина, который чуть не сложил свою голову за немцев под топором саксонского палача, выдал его за русского шпиона», опубликовав в своей газете очевидную фальшивку. Будучи разоблаченным, основоположник научного коммунизма ограничился лишь двумя словами о том, что статью о Бакунине поместили «во время его отсутствия».

Комментируя откровенно неприличную отписку Маркса, Герцен с возмущением пишет:

Финал совершенно немецкий – он невозможен не только во Франции, где… издатель зарыл бы всю нечистоту дела под кучей фраз, слов, околичнословий, нравственных сентенций, покрыл бы ее отчаянием qu’on avait surpris sa religion [что злоупотребили его доверием] – но даже английский издатель, несравненно менее церемонный, не смел бы свалить дела на сотрудников.

В другой раз объектом нападок Маркса стал уже сам Герцен. Когда международный комитет, состоявший из различного рода иностранных политэмигрантов и английских социалистов, пригласил русского демократа выступить на митинге в Лондоне «в память революции 1848 года», Маркс в ультимативном тоне потребовал от организаторов мероприятия отозвать уже направленное Герцену приглашение.

Когда организаторы митинга попросили аргументировать позицию, Маркс, как пишет Герцен,

…сказал, что он меня лично не знает, что он не имеет никакого частного обвинения, но находит достаточным, что я русский, и притом русский, который во всем, что писал, поддерживает Россию, – что, наконец, если комитет не исключит меня, то он, Маркс, со всеми своими будет принужден выйти.

Так и случилось. При голосовании по этому вопросу марксисты с треском проиграли и покинули комитет, а Герцен, как он сам признает, назло всем приехал на митинг и выступил. Герцен отмечал: «…вся эта ненависть со стороны Маркса была чисто платоническая, так сказать, безличная – меня приносили в жертву фатерланду – из патриотизма».

Безличный характер этой ненависти и впечатляет. Достаточно было быть просто русским, чтобы оказаться у Маркса под подозрением.

Плохо ладила Россия с классическим марксизмом и позже, даже «исправившись» и встав во главе мирового революционного процесса. Свидетели рассказывают, что, когда в 1895 году Ленин, встретившись в Париже с Полем Лафаргом (членом I Интернационала и зятем Маркса), начал ему рапортовать об успехах в деле изучения русскими рабочими марксистских трудов, родственник «основоположника» воспринял рассказ гостя с большим скептицизмом. Услышав, что русские рабочие не только читают, но и понимают Маркса, Поль Лафарг категорически эту возможность отверг: «Ну, в этом вы ошибаетесь. Они ничего не понимают. У нас после двадцати лет социалистического движения Маркса никто не понимает».

Ничего не изменилось и после Октябрьской революции. Когда в 1924 году советская делегация прибыла в Великобританию и поставила перед англичанами вопрос о возможности перенесения могилы Маркса из Лондона в Москву, этой попытке яростно воспротивились его внуки, заявившие, что Ленин и большевики к подлинному марксизму никакого отношения не имеют.

В письме, направленном потомками Маркса на имя тогдашнего английского премьера Макдональда, говорится о том, что их великий предок во всех своих работах выражал «глубокое недоверие к русским методам». Нет никаких сомнений, утверждали родственники, что их великий дедушка восхитился бы «…великолепными качествами Ленина как борца за русскую революцию, но, с другой стороны, никто не имеет права сомневаться в том, что Маркс не потерпел бы, если бы кто-то попытался утверждать, будто дело большевиков инспирировано марксистской философией».

Иначе говоря, большевизм для истинных марксистов был ребенком незаконнорожденным, продуктом некоего революционного адюльтера, а потому признать в нем своего родственника западноевропейские последователи Маркса не пожелали.

В свою очередь, советская Россия не пожелала издать в полном объеме, без цензурных купюр, творческое наследие Маркса и Энгельса. В ленинскую эпоху большевики предприняли немало усилий, чтобы собрать по всему миру буквально каждую строчку, написанную кумирами, но уже в тридцатые годы, после прихода к власти Сталина, ситуация коренным образом изменилась.

Признав Маркса и Энгельса за своих родителей, советская Россия одновременно отказала «отцам» в полной вменяемости. Все их русофобские и антиславянские филиппики в сталинскую эпоху прошли через жесткий контроль и редактуру. Текст либо полностью изымался из обращения, либо редактировался, либо смягчался при переводе на русский язык. Подобный подход к трудам классиков марксизма сохранился и в дальнейшем.

Так и получилось, что русские люди о русофобии Маркса и Энгельса ничего не узнали. О чем стоит лишь пожалеть, поскольку столь примечательный факт биографии основоположников научного коммунизма мог бы (не исключено) заставить многих русских отнестись к этой идеологии с большей критичностью.

Самое удивительное, что отправной точкой в своем анализе русской внешней политики столь дотошные научные исследователи, как Маркс и Энгельс, избрали известную фальшивку – «Завещание Петра Великого». Использовать во времена Наполеона III то, что другие уже сто раз отыграли в эпоху Бонапарта, было, конечно, не очень солидно. Древние в таких случаях обычно говорили: «Дважды сваренная капуста». Тем не менее ссылки на этот старый опус встречаются у классиков марксизма многократно, а само «Завещание» обогащается новой сомнительной аргументацией.

12 августа 1853 года, в канун Крымской войны, Маркс пишет в своей статье для «New York Herald Tribune»:

Для того чтобы продемонстрировать преемственность российской внешней политики в целом, и в частности преемственность ее планов в отношении Константинополя, политики обычно ссылаются на завещание Петра I. На самом деле они могли бы заглянуть и глубже. Более восьми веков тому назад Святослав, великий князь России, в то время еще идолопоклонник, заявил на ассамблее своих бояр, что «не только Болгария, но и Европейская Греческая империя вместе с Богемией и Венгрией должны перейти под власть России». Святослав… угрожал Константинополю в 769 году, так же как Николай в 1828-м. Династия Рюриков немного времени спустя после основания Русской империи перенесла свою столицу из Новгорода в Киев, чтобы быть ближе к Византии.

И так далее в том же роде.

Любой человек, знающий русскую историю, легко обнаружит в этом фрагменте немалое количество нелепиц и ошибок. Это в лучшем (для Маркса) случае, а в худшем – увидит попытку грубо фальсифицировать историю, пополняя и без того фальшивое «Завещание» Петра I новыми измышлениями. Смешно всерьез доказывать, что при Святославе на Руси не было ни бояр, ни «Русской империи» (республиканский Новгород как столица империи – это сильно!), или напоминать очевидный факт, что Николай I в 1828 году не предпринял ни малейшей попытки захватить Константинополь. Хотя, вероятно, и мог бы.

Стоит ли удивляться тому, с каким восторгом печатал статьи Маркса в своих изданиях в канун Крымской войны скандально известный английский русофоб Дэвид Уркхарт. Это имя уже упоминалось в связи с Мадзини.

Вряд ли порадовало бы русского читателя и откровенное презрение, что сквозит в статьях Маркса по отношению к славянским народам. Чехи, болгары, хорваты называются «варварами», черногорцы – «ворами». Маркс пишет:

В Черногории нет плодородной почвы и больших городов, только бесплодные и труднодоступные горы. Здесь и прячутся банды воров… Эти романтические диковатые «кабальерос» тревожат Европу, а политики России и Австрии защищают право народа Черногории сжигать деревни вместе с жителями и угонять скот.

Говоря о славянских и греческих землях, оккупированных турками, Маркс иронизирует:

…Эта великолепная территория имеет несчастье быть населенной конгломератом различных рас и национальностей, о которых трудно сказать, какая из них наиболее неспособна к прогрессу и цивилизации. Славяне, греки, валахи, арнауты – двенадцать миллионов человек, которых держит под своим контролем один миллион турок.

В том же тоне выдержаны и статьи Фридриха Энгельса. В своем письме одному из лидеров германской социал-демократии Карлу Каутскому от 7 февраля 1882 года он предельно откровенно пишет:

Меня могут спросить, неужели я ничуть не симпатизирую славянским народам? На самом деле они меня совершенно не волнуют. На крик боли чехов: «Неужели, Господи, нет никого, кто бы дал славянам то, что им принадлежит?» – они слышат ответ из Петербурга, и все национальное движение чехов идет к царю, потому что он им даст то, чего они хотят. То же самое касается и других: сербов, болгар, словенцев… Но мы не можем с этим согласиться. Только с падением царизма национальные амбиции этих мелких народов освободятся от панславянской идеи доминировать в мире. Только тогда мы можем позволить им самостоятельно решать свою судьбу.

Ни у Маркса, ни у Энгельса читатель не найдет ни слова сочувствия к сербам или грекам, томящимся под турецким гнетом. Все их симпатии исключительно на стороне поляков, поскольку лишь они стоят на пути славянской экспансии на Запад. Польша играет роль буфера, поэтому, с точки зрения основоположников марксизма, Западная Европа не только должна поддерживать стремление Польши к независимости, но и восстановить ее в границах 1772 года. То, что при таком варианте будут ущемлены интересы многих соседей, марксистов не беспокоит совершенно.

Вся история русско-польских отношений сводится к подробному описанию агрессивной политики русских в отношении поляков. О польской агрессии в отношении России нет ни единой фразы. Лишь в одном месте опытный глаз может с трудом отыскать намек на то, что и поляки гостили в Москве.

В своем письме директору британского журнала «Commonwealth» Энгельс пишет:

Плодородные степи Малороссии вызвали аппетит у русских, но поляки были народом сильным, как всегда мужественным, умеющим постоять за себя, а также мстить: в начале XVII века они несколько лет занимали Москву.

И это все, что сочли необходимым сказать Маркс и Энгельс о страшных и трагических для русских временах Смуты, спровоцированных, как известно, во многом поляками.

Крымскую войну Маркс встретил с восторгом. Он не скрывал, что для истинного революционера чем хуже идут дела в Европе, тем лучше. Тем более хорошо, когда дела идут плохо у русских и славян. И уж совсем было бы замечательно, мечтали оба марксиста, если бы война разгорелась не на шутку и стала мировой.

Энгельс в предвкушении грандиозных катаклизмов в начале 1849 года писал в «Neue Rheinische Zeitung»: «Ближайшая мировая война сметет с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы».

Русский народ в этом списке стоял, естественно, на первом месте. (Может быть, поэтому русские, не дожидаясь окончания Первой мировой войны, на всякий случай стали в 1917 году уже не реакционным, а самым революционным народом мира?)

В статьях, предшествовавших началу военных действий, Маркс язвительно критиковал европейцев за нерешительность и за стремление сохранить статус-кво. В одной из своих статей он с возмущением восклицал:

Ничего себе статус-кво, когда Россия то поднимает восстание в Сербии, то добивается независимости Греции, то обеспечивает себе протекторат над Молдавией и Валахией, то присоединяет к себе часть Армении!

Получается (по Марксу), что независимость Греции это плохо, а спасение от резни армян – тяжкое преступление.

Получив информацию о том, что английский и французский флоты вошли в Черное море, Маркс с радостным облегчением констатирует: «Наконец-то затянувшийся турецкий вопрос вошел в ту стадию, когда дипломатия уже не спасет!»

Очень подробно тему решающего столкновения с Россией разрабатывал и Энгельс. Еще в 1848 году он, например, горячо уговаривал немцев пересмотреть свою позицию и в будущей европейской войне решительно выступить против русских:

Что означала бы эта война? Война с Россией означала бы полный, подлинный и публичный разрыв с нашим постыдным прошлым. Это означало бы истинное освобождение и объединение Германии, восстановление демократии на руинах феодализма.

Любопытно прочитать и конкретные рекомендации политолога Карла Маркса западным союзникам. Второго февраля 1854 года в «Herald Tribune» он, например, пишет:

То, что нужно делать на Балтике, так же очевидно, как и то, что нужно делать на Черном море. Прежде всего, необходимо любой ценой добиться альянса со Швецией и запугать, если необходимо, Данию. Поднять восстание в Финляндии, которое вспыхнет, если там высадить достаточное количество сил. Подобная акция гарантирует, что там не будет мира до тех пор, пока эта провинция не присоединится к Швеции. Десант в Финляндии будет угрожать Санкт-Петербургу в то время, как объединенный флот начнет бомбардировать Кронштадт… Кронштадт должен пасть. Его укрепления не смогут выдержать концентрированного огня тяжелых орудий «Paixhan»… Большие паровые винтовые суда, вооруженные этими орудиями, нанесут русским невосполнимый урон, хотя, конечно, и сами подвергнутся риску. Однако что значат три-четыре паровых винтовых судна по сравнению с падением Кронштадта, что обезоружит Санкт-Петербург.

Без Одессы, Кронштадта, Риги, Севастополя, с потерей Финляндии, с армией противника у дверей столицы, со всеми своими реками и заливами, блокированными союзниками, что будет с Россией? Гигант без рук, без глаз, без каких-либо средств противостоять противнику, кроме как обрушиться на него своим торсом, раскалываясь на части.

В январе 1855 года этот план Маркс дополняет идеей вторжения в глубь России. К утешению русских, в статье имеются такие оптимистичные слова: «Маловероятно, чтобы Москва сгорела еще один раз».

Полюса ненависти сошлись. Славянофил Тютчев писал о том, что столкновение с Западом неизбежно и необходимо. Русофоб Энгельс в газете «Neue Oder-Zeitung» утверждал: «У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы – Россию».

К счастью для европейской цивилизации, Николай I не смог оправдать надежд славянофилов, а Англия и Франция – чаяний русофобов.

Получилась боевая ничья.

Письма из Лондона. Новые русские сказки

Поражение в Крымской войне не только серьезно поколебало, но и отрезвило правящую элиту. Следующее царствование недаром назовут временем великих реформ.

Вместе с тем война дала мощный импульс новому поколению русских революционеров, последователей декабристов, почувствовавших, что в России тридцать лет спустя после событий на Сенатской площади снова появляется почва для их деятельности.

Уроки из прошлого извлекли и они. Никто из новых оппозиционеров не собирался больше строиться в неповоротливое каре и в бездействии ожидать, топчась на морозе, решения общественного мнения. Уже в первые месяцы Крымской войны маленькая, но весьма решительная оппозиция начала агрессивную агитационную борьбу.

Политэмигранты из «Вольной русской общины в Лондоне» в том же самом ключе, как это позже делали и большевики, начали обрабатывать солдат действующей русской армии и русских пленных. Идея строить светлое будущее, опираясь на «человека с ружьем», возникла в голове русских оппозиционеров задолго до рождения Ульянова (Ленина). Большевистский лозунг времен Первой мировой войны «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую» на самом деле является лишь слегка перелицованным манифестом лондонской «общины»: «Превратим Крымскую войну в войну революционную».

Большевистские листовки и брошюры 1914–1917 годов чуть ли не дословно повторяют листовки и брошюры 1854–1856 годов. Та же логика, те же пропагандистские передержки, та же стилистика. Анархист Бакунин все-таки не зря перевел, а демократ Герцен опубликовал коммунистический манифест. Энгельс погорячился, назвав эту акцию русских оппозиционеров «литературным курьезом». Ничего забавного в этом не было.

В марте 1854 года в своем обращении «К русскому воинству в Польше» лондонские агитаторы писали:

Итак, царь накликал наконец войну на Русь. Как ни пятились назад, как ни мирволили ему его товарищи и сообщники, боясь своих народов больше всякого врага, он напросился на войну… Ему не жаль крови русской. А еще есть добрые люди между вами, которые его называют отцом, – отчим он безжалостный, а не отец…

Весь свет жалеет турков не потому, чтоб они были кому-то близки. Их жалеют оттого, что они стоят за свою землю, на них напали, надобно же им защищаться… Царь говорит, что защищает православную церковь. Никто на нее не нападает; а если в самом деле султан теснит церковь, как же царь с 1828 года молчал?

«Православные христиане держатся турками в черном теле», – прибавляет царь. Мы не слыхали, чтоб они были больше притеснены, нежели крестьяне у нас, особенно закабаленные царем в крепость. Не лучше ли было бы начать с освобождения своих невольников, ведь они тоже православные и единоверные, да к тому же еще русские.

Он начал войну, пусть же она падет на его голову. Пусть она окончит печальный застой наш… За 1812 годом шло 14 декабря… Что-то придет за 1854 годом? Неужели мы пропустим случай, какого долго-долго не представится? Неужели не сумеем воспользоваться бурей, вызванной самим царем на себя?

О том, что и как нужно делать в сложившейся ситуации, также говорилось подробно и обстоятельно. В брошюре, изданной для русских пленных во Франции, солдатам доказывали преимущества революции, естественно, на местном примере:

А вольным народом они [французы] стали не медленными, постепенными совершенствованиями, а разом, вдруг: захотели быть вольными и – сделались вольными…

С этой поры вольно всякому во Франции называться бароном, маркизом, хоть дюком; а у дворянства и у духовенства отобрали огромные имения и продали их на пользу государственной казны. Мещане и крестьяне купили земли и стали сами помещиками, а потому и солдат, которые все помещичьи дети, не бьют палками, офицеры им говорят «Вы»; кормят их белым хлебом и говядиной, а пить им дают виноградное вино да кофе.

В отличие от славянофилов, обещавших свободу и счастье после смерти, новые сказочники обещали то же самое, но уже при жизни. В отличие от реформаторов, предлагавших русским пройти непростой и долгий путь «совершенствований», новые сказочники утверждали, что никакой особой работы над собой, чтобы стать наконец счастливым, не требуется. Достаточно лишь «разом, вдруг» отобрать и поделить имения.

Баронский титул, вино, кофе и горячие французские булочки каждому из революционеров «Вольная русская община в Лондоне» гарантировала.

Часть третья

Европейские реформы в России. Цезарь по ту сторону Рубикона

Эпоху Царя-освободителя Александра II наши граждане представляют смутно, хотя строительство в России нормального европейского дома началось как раз в то время. Единственное, что в памяти возникает твердо, – год 1861-й (освобождение крестьян).

В действительности царь-реформатор раскрепостил не только крестьян, но и печатное слово: понятие гласности впервые появилось именно при нем, а вовсе не при Горбачеве. Перемены коснулись и других сфер жизни общества. Промышленность: время Александра II – это эпоха зарождения капитализма в России; право: лицо эпохи – суд присяжных; образование: первые высшие женские курсы. Александр II осуществил современную военную реформу, которая была стране жизненно необходима после поражения в Крымской войне. Великой была и земская реформа царя-реформатора. Наконец, именно Александр Николаевич вывел страну из того внешнеполитического тупика, куда ее завел отец – «железный самодержец».

По масштабам преобразований эта эпоха вполне сопоставима с эпохой Петра Великого. Есть, однако, в реформах Петра Великого и Александра Освободителя существенное отличие. Первый реформировал Россию, чтобы догнать Запад, потому что так решил сам. Второй также догонял Запад, но уже вынужденно, убегая от революции.

Между тем догонять и убегать – вещи разные. Именно это и придает Петровским реформам оттенок величия, а реформам Александра II – оттенок обреченности. Тем более что революция, пусть и не его, а Николая II все же догнала.

Тем не менее заслуга Царя-освободителя перед Россией огромна. Освободив миллионы русских людей от рабства, он сделал то, на что в свое время не решились ни вольтерьянка Екатерина, ни рыцарственный Павел, ни «якобинец» (по словам Меттерниха) Александр I, ни волевой Николай I. Крепостное право для русских монархов оказалось тем Рубиконом, через который не отважился перейти никто, хотя постыдность, да и просто невыгодность для империи рабовладельческого строя понимал каждый из названных государей.

Причины нерешительности очевидны. «Аболиционисты» среди правящей элиты в России всегда составляли незначительное меньшинство, а русский Рубикон, наоборот, пугал своими водоворотами. В царской семье никогда не забывали две старые истины: самодержавие в России ограничено дворянской удавкой, а русский бунт беспощаден. Отмена же рабства, как казалось тогда очень многим, может стать причиной сразу двух этих бед: как дворцового переворота (если дворяне сочтут уступки чрезмерными), так и массовых крестьянских беспорядков (если крестьяне сочтут реформы недостаточными).

Немаловажную роль играло и еще одно обстоятельство. Екатерина захватила власть в результате рискованного переворота. Третируемый матерью Павел добивался законного престола в течение десятилетий. Александр I, поднимаясь на трон, переступил через труп отца. Николай I стал самодержцем после трагических событий 14 декабря 1825 года. Подобные «родовые травмы» бесследно не проходят: слишком большой ценой каждому из этих монархов досталась власть, чтобы добровольно подвергнуть ее очевидному риску.

На таком фоне Александра II, взявшего в руки скипетр в самом конце уже безнадежно проигранной войны, можно считать чуть ли не счастливчиком. В отличие от предшественников он получил власть не в результате переворота, а на законных и никем не оспариваемых основаниях. К тому же Александра Николаевича к исполнению обязанностей государя готовили столь тщательно и целенаправленно, как никого другого, что не могло не дать результатов. Готовила его целая команда блестящих педагогов под руководством поэта Жуковского. Наследник престола с ранних лет твердо усвоил свои права и обязанности, а это обычно помогает при принятии важных решений.

К тому же пусть и частично, но переправа на тот берег Рубикона была уже возведена отцом, он взял на себя значительную по объему черновую работу, чтобы подготовить и отмену крепостного права, и судебную реформу. Он же укрепил среди дворян непререкаемый авторитет царской власти, без чего разговаривать с помещиком об освобождении крепостного раба было трудно даже государю.

Ряд сложных вопросов, с которыми столкнулся Александр II уже по ту сторону Рубикона, он предвидел, а потому сумел решить их удовлетворительно.

Успешно шли дела и на международной арене. Здесь император и его канцлер Горчаков сумели свести к минимуму негативные последствия поражения России в Крымской войне. Русская дипломатия, используя противоречия между своими бывшими противниками, смогла сначала выйти из изоляции, а затем добилась отмены невыгодных для нее статей Парижского мирного договора. Под конец царствования Александра II Россия полностью вернула себе тот политический вес в Европе, что потерял Николай.

Более того, русская армия снова разгромила турок и добилась некоторых уступок в пользу «братьев-славян». Правда, следует ли эту новую победу, стоившую русским большой крови, записывать в актив реформатору, еще вопрос. Как и отец, Александр II не сумел извлечь из победы над турками практически никаких выгод для самой России.

Не очень убедительной выглядела в этот период политика Петербурга и в польском вопросе, хотя очередное обострение положения в Польше на фоне проводимых в России реформ царь сумел спрогнозировать верно. Попытки правительства урегулировать кризис политическими методами оказались безуспешными. В результате и это восстание поляков пришлось подавлять силой.

И все же наиболее грозная, а главное, неожиданная для Царя-освободителя проблема возникла не за рубежом, а в двух русских столицах – Петербурге и Москве. Гроза пришла не справа, то есть со стороны консерваторов (здесь логично было ожидать сопротивления начавшимся преобразованиям), а слева, со стороны тех, кто десятилетиями призывал власть к реформам.

Образованная Россия, лишенная при Николае I возможности говорить вообще, при Царе-освободителе заговорила вся разом, громко, бурно, страстно, взахлеб. Временами толково и умно, но нередко и заговариваясь до безумия. Реформы, о которых еще вчера только мечтали как о чем-то недостижимом, теперь многим казались уже недостаточными и неглубокими. Россия как-то сразу наполнилась немыслимым количеством разнообразных пророков, преимущественно из числа студентов-недоучек. Причем каждый из них проповедовал не иначе как от лица всей России.

Хуже того, очень скоро пророки ушли в подполье, обзавелись оружием и начали охоту на царя-реформатора. А тыловой базой террористов стал Запад, который либо просто не понимал происходящего в России, либо целенаправленно работал на ее ослабление.

В советские времена в Москве вышли две книги с характерными для той поры названиями: «Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма» и «Царизм под судом прогрессивной общественности», где предпринималась попытка доказать правомочность революционного террора. Упрек к террористам из организации «Народная воля» у автора книг Николая Троицкого нашелся лишь один и вполне предсказуемый: недопонимание народовольцами исторической правоты основных догматов марксизма.

О том, чего стоило России «безумство храбрых», речь в книгах, естественно, не идет. Как нет там и расшифровки блистательного термина «прогрессивная общественность». Придется сделать пояснения нам. В широком смысле слова в советские времена под этим термином подразумевались все те, кто солидаризовался с внешней и внутренней политикой СССР, а в дореволюционные – просто оппозиция правящему режиму. То, что в царской России власть может быть только реакционной, а оппозиция, наоборот, только прогрессивной, принималось за аксиому.

Между тем, отчасти справедливо критикуя царизм времен Александра II, «прогрессивная общественность» на самом деле оказалась неспособной предложить России свою собственную позитивную, а главное, бескровную альтернативу, в полной мере учитывающую непростые российские реалии. Оппозиция просто требовала от власти всего и сразу.

К тому же в головах русских оппозиционеров царил тогда немалый хаос, где причудливо сочетались смутные воспоминания о Вольтере и русском масонстве, поверхностное знание западного парламентаризма и молитвы славянофилов, бархатные лоскутки христианского гуманизма и битое стекло анархизма, зачатки социализма и антиправительственные филиппики из последней статьи Герцена в журнале «Колокол».

Весь этот причудливый идейный винегрет в сознании русской интеллигенции вряд ли можно считать полноценной политической позицией. Этого запаса вполне хватало, чтобы устроить на лекции в университете какому-нибудь лояльному власти профессору обструкцию в виде «кошачьего концерта» (слушатели дружно начинали шуметь и мяукать в аудитории), но было мало, чтобы предложить свою программу выхода из кризиса или хотя бы осознать всю опасность для России рецептов, предлагаемых радикалами.

Один из крупных российских государственных деятелей той поры Николай Милютин, принадлежавший к группе так называемых «либеральных бюрократов» (фактический руководитель всей работы по освобождению крестьян), узнав об очередных беспорядках в студенческой среде, писал в 1861 году из-за границы своему брату, военному министру Дмитрию Милютину:

…Во-первых, наружу выходят только крайние мнения… во-вторых, либеральные стремления не получили еще определенных образов: все это слишком общо, смутно, шатко и исполнено противоречий. Такая оппозиция бессильна в смысле положительном, но она, бесспорно, может сделаться сильною отрицательно.

Последнее предсказание Николая Милютина сбылось полностью. Столь неуемной и неконструктивной оппозиции со стороны левых по отношению к правительству, реализующему либеральную реформаторскую программу, Александр II, переправляясь через Рубикон, предугадать не смог, а потому оказался неспособен привлечь «прогрессивную общественность» на свою сторону.

О том, существовал ли подобный шанс в тогдашней России хотя бы в принципе, спорят до сих пор. Думаю, шансы были ничтожно малы. Слишком сильное распространение получили уже радикальные идеи. Слишком слабым, за рядом очевидных исключений – братья Милютины тому пример – оказалось тогдашнее правительство.

Тот же Николай Милютин рекомендовал правительству активно заняться формированием общественного мнения, срочно объединив вокруг реформаторов центристов, то есть создав своего рода «правительственную партию». Но тут же признавал, что все эти «рассуждения должны казаться бесполезными», поскольку «нынешний состав нашего правительства не в силах возвыситься до общей, разумной программы, хотя бы она была написана семью древними мудрецами и вся заключалась бы в рамках крошечной четвертушки».

Русская история предельно точно зафиксировала, где, когда и при каких обстоятельствах постепенно набиравший силу революционный паводок преодолел критическую отметку, после чего в России и начался катастрофический потоп. Это произошло 1 марта 1881 года в Петербурге в 2 часа 15 минут пополудни на набережной Екатерининского канала, где царь-реформатор был убит группой революционеров-боевиков, бросивших в императорскую карету две бомбы. Первый взрыв поразил конвой и проходившего мимо мальчика. Второй – императора.

Биограф Александра II историк Сергей Татищев пишет:

Когда рассеялся дым, пораженным взорам присутствующих, как пострадавших, так и уцелевших, представилось ужасающее зрелище. Прислонившись спиной к решетке канала, упершись в панель руками, без шинели и без фуражки, лежал окровавленный монарх. Обнажившиеся ноги были раздроблены; кровь сильно струилась по ним, тело висело кусками, лицо было все в крови.

Вся дальнейшая история царизма – это рассказ о том, как власть безуспешно боролась с потопом.

О том, как сложилась бы судьба России, не случись убийства Александра II, можно лишь гадать. Известно только, что утром в день своей гибели император вызвал в Зимний дворец председателя кабинета министров Валуева и передал ему проект важного правительственного сообщения. В документе говорилось о необходимости созыва депутатов от губерний, дабы они помогли правительству уяснить требования народа. На 4 марта уже назначили заседание комитета министров для утверждения проекта, названного по имени тогдашнего министра внутренних дел «конституцией Лорис-Меликова». Как признавал позже даже Ленин, принятие этого документа при определенных обстоятельствах могло изменить ситуацию в стране коренным образом.

Перейдя через Рубикон, русский Цезарь нашел на той стороне не одного, а сотни Брутов. Когда после первого покушения на царя (выстрел Каракозова в 1866 году) в Петербург из США прибыла специальная делегация Конгресса, чтобы выразить Александру II поддержку от имени американского народа, гостям пришлось деликатно объяснять, что в Царя-освободителя на самом деле стреляли не «враги эмансипации». Так было записано в документе, который привезла с собой делегация.

Американцам, только что пережившим кровопролитную войну ради избавления от работорговли, иной вариант просто не пришел в голову. Не мог же, в самом деле, в Авраама Линкольна стрелять освобожденный им негр…

Парижский договор. Мир, слишком похожий на перемирие

Получив известие о потере Севастополя, Александр II принял тяжкую новость достойно. В блестяще составленном приказе для армии император отдал должное участникам обороны, подчеркнув, что «есть невозможное и для героев».

Несмотря на очевидную рану, что нанесло русскому самолюбию падение Севастополя, общественное мнение России в этот момент было полностью на стороне власти и молодого царя. Поражение одинаково горько переживали тогда и славянофилы, и западники. Чувства их лидеров, Аксакова и Грановского, находившихся на разных идеологических полюсах, оказались в это время весьма схожи. Поражению радовалась лишь небольшая группа политэмигрантов в Лондоне.

После падения Севастополя орудия замолчали, но до мира было еще далеко, просто бои теперь велись на дипломатическом фронте. Поначалу и здесь дела у русских складывались скверно. Австрия заняла по отношению к России еще более жесткую позицию, чем прежде, а прусские родственники императора Александра отклонили предложение Петербурга заключить с Россией дружественную конвенцию, лишь на словах пообещав, что Пруссия не станет активно действовать против России. Зато у Лондона и Парижа появился новый и очень опасный для русских противник – Швеция, подписавшая с Великобританией и Францией союзный договор.

К счастью для России, в это же самое время наметились и первые разногласия в рядах противников. Неожиданно для русских дипломатов на контакт с ними вышли французы. Причин тому несколько. Во-первых, самолюбие Наполеона III с падением Севастополя было полностью удовлетворено, и императору не терпелось поскорее водрузить на свою голову лавровый венок победителя и прокатиться под триумфальной аркой. Во-вторых, Англия и Австрия не считали возможным, как того хотел Наполеон, пересматривать старые общеевропейские договоренности, ущемлявшие интересы Франции, и даже, как минимум, обсуждать его любимую идею восстановления Польши.

В подобной ситуации, сделали резонный вывод французы, продолжение тяжелой войны отвечало бы интересам только Лондона и Вены, но не Парижа, а значит, самое время ставить в войне точку: позиции России ослаблены, позиции Франции, наоборот, укрепились, а аппетиты англичан и австрийцев разумно умерить.

Вступив в тайные сношения с русскими, Париж обещал Петербургу поддержку на будущих мирных переговорах, но одновременно настаивал на том, что и Россия должна проявить гибкость. Наполеон III напоминал, что войну можно закончить лишь двумя способами – либо вести ее до полного истощения сил одной из воюющих сторон, либо зафиксировать относительное равновесие между ними без посягательств на их честь. Пока, убеждал Наполеон, возможен второй вариант. Россия потеряла в Крыму Севастополь, но покрыла себя славой, а главное, заставила противников заплатить за победу очень дорого. Что будет, однако, в будущем? Все преимущества на стороне коалиции. Уже в следующем году, не вторгаясь в глубь российской территории (история показала, чем чревата подобная авантюра), Англия и Франция могут нанести немалый урон России на Балтике. Англичане и австрийцы, резюмировал французский император, только обрадуются упрямству русских.

Доводы Наполеона III в Петербурге выслушали внимательно. После долгих и болезненных дискуссий в русской столице пришли к выводу, что продолжать войну в сложившейся ситуации невозможно. Неравенство сил было слишком очевидным: у России – 65 миллионов населения, у союзников 108. Несопоставимы также промышленные потенциалы противников и состояние их финансов: расстроенное русское хозяйство не могло уже вынести тяжести военных расходов.

Приходилось учитывать и другие немаловажные обстоятельства. В частности, обстановку в Польше и Финляндии. Продолжение войны могло закончиться очередным восстанием в Варшаве. Да и финны явно тяготели к Швеции. Пока Стокгольм занимал нейтральную позицию, это не пугало, но теперь шведы стали союзником Англии и Франции.

Сделав еще несколько безуспешных попыток поторговаться и натолкнувшись на жесткое сопротивление Англии и Австрии, Россия наконец согласилась сесть за стол переговоров на продиктованных ей условиях. Российским уполномоченным на Парижском конгрессе пришлось в ходе переговоров сочетать гибкость и жесткость. С немалым трудом им удалось, например, отклонить требования Лондона пересмотреть вообще все российские права на владение кавказским берегом Черного моря. Помощь здесь, как и обещали, оказали французы – они решительно поддержали Петербург.

Условия Парижского договора, подписанного 18 (30) марта 1856 года представителями России с одной стороны и Англии, Франции, Турции, Сардинии, Австрии и Пруссии с другой, были для русских тяжкими. России запрещалось впредь иметь на Черном море военный флот и военно-морские базы, укреплять Аландские острова на Балтике. Россия уступила Турции часть завоеванной ранее территории. В Азии русским пришлось вернуть город Карс, а также отдать победителям устье Дуная и Южную Бессарабию – ее присоединили к Молдавскому княжеству. Петербургу пришлось также признать коллективный протекторат великих держав над Молдавией, Валахией и Сербией, оставшихся под суверенитетом турецкого султана. Вместе с тем союзники возвратили русским свои завоевания в Крыму, Севастополь снова стал русским.

В целом позициям России Запад нанес серьезный ущерб, а ее роль в решении Восточного вопроса на какое-то время стала второстепенной. Впрочем, в Европе бытовала тогда и иная точка зрения. Англия считала, что русские отделались легким испугом, а французский посол в Вене барон де Буркенэ сказал о Парижском трактате так: «Никак нельзя сообразить, ознакомившись с этим документом, кто же тут победитель, а кто побежденный».

Парижский договор мало кого оставил удовлетворенным. Договоренности больше напоминали вынужденное перемирие, чем мир. Как верно замечали историки, война не принесла решающих результатов. Крымская война велась за то, чтобы перестроить европейскую систему. Старый порядок, порожденный Священным союзом, был уничтожен; но никакая новая система не заняла его место – ни либеральный «концерт» по английскому образцу, ни революционное объединение, о котором мечтал Наполеон III. Вместо этого начался период анархии в Европе, длившийся от Крымской войны до следующей крупной схватки на Ближнем Востоке.

Карл Нессельроде в своей записке, подготовленной по поручению императора, так излагал взгляды Александра II на ситуацию, сложившуюся после подписания мирного договора:

Трактат, только что заключенный в Париже, полагая конец войне, а вследствие того и образовавшейся против России коалиции… оставляет нас в неопределенном положении… Тройственный северный союз, долго служивший противовесом союзу морских держав, перестал существовать. Поведение Австрии разрушило обаяние, которым союз этот пользовался в Европе. С другой стороны, Швеция на севере и Турция на юге стоят против нас в условиях совершенно новых и щекотливых. Англия, наш действительный, упорный враг, осталась недовольной и злобной по заключении мира, а потому начальные причины, вызвавшие против нас коалицию, продолжают существовать.

Перед российской дипломатией действительно стояли сложнейшие проблемы преодоления последствий Крымской войны. Из этого «неопределенного», по словам Нессельроде, положения страну выводил уже не он, а новый глава внешнеполитического ведомства, выдающийся русский дипломат, последний канцлер Российской империи князь Александр Горчаков.

«Князь не без способностей, но не любит России». Судьба русского в российском МИДе

О князе Александре Горчакове русские историки обычно отзываются с благодарностью, он действительно сделал для России немало, за редким исключением весьма успешно отстаивая российские интересы на дипломатической арене. Понятную симпатию у любого порядочного человека Горчаков всегда вызывал и своим независимым характером, что являлось редкостью среди тогдашних российских бюрократов, а уж тем более среди дипломатов, по роду своей деятельности склонных к гибкости и компромиссам.

Вместе с тем особые симпатии к Горчакову всегда диктовались и еще одним существенным обстоятельством: в ту пору он был единственным русским, сумевшим подняться на самую вершину внешнеполитического ведомства Российской империи. Так уж получалось, что не вполне русские по крови российские монархи доверяли это важнейшее направление государственной деятельности, как правило, таким же не очень русским министрам. Немец граф Карл Нессельроде, возглавлявший российскую внешнюю политику сорок лет, даже не говорил по-русски. Трудно найти другую европейскую державу, где бы с подобным положением дел мирились, да еще столь долго.

Традиционно стратегический внешнеполитический курс Российской империи определяло первое лицо государства, но в ходе черновой дипломатической работы сама доктрина, одобренная высшим руководством, обычно подвергалась немалым изменениям, и роль министра иностранных дел, да и ключевых послов в западных странах, была очень велика. Именно поэтому к понятию «русская внешняя политика» во многом применимы те же самые оговорки, что и к понятию «русский царизм». Может быть, даже с еще большим основанием. Российские монархи (за исключением Петра III) в меру своего понимания и способностей старались все же отстаивать интересы своей империи, в то время как политика российских министров иностранных дел и отдельных послов была подвержена влиянию извне в значительно большей степени.

Поляк Адам Чарторыйский, одно время (в царствование Александра I) отвечавший за иностранные дела, не скрывая своих симпатий, отстаивал на посту русского министра преимущественно польские интересы. Характерно, что во время восстания 1830 года бывший глава российского МИДа занял пост президента мятежного польского сената и национального правительства Польши, а после поражения восставших уехал в эмиграцию.

Грек граф Иоанн Каподистрия, курировавший в МИДе отношения России с восточными странами, включая Турцию, в свою очередь делал все, чтобы с помощью русских защитить своих собратьев. Неудивительно поэтому, что именно Каподистрия позже стал президентом Греции.

Карл Нессельроде, принадлежавший к древнему германскому дворянскому роду, известен тем, что находился под огромным влиянием Меттерниха, полностью усвоив все его взгляды, симпатии и антипатии, что в немалой степени играло на руку Вене. Там лишь огорчались иногда нерешительности Нессельроде, который, будучи по должности в русском МИДе главным (он тогда отвечал за отношения с западными странами), не всегда мог в полной мере противостоять влиянию грека Каподистрии. На одном из международных конгрессов разочарованный Меттерних с горечью заметил: «Как жаль, что Нессельроде так стушевывается!»

Чтобы помочь своему протеже, австрийцы постоянно интриговали против Каподистрии и в конце концов в 1822 году все-таки добились его отставки. С этого момента Нессельроде действовал в русском МИДе, имея полную свободу рук.

Историк Сергей Татищев писал:

С Каподистрией исчезал из русской дипломатии последний след православно-народного направления, самостоятельного по отношению к союзникам на Западе, сознания исторического призвания России на Востоке. Не осталось ни одного русского человека на должностях послов при дворах великих держав. Все они были представлены исключительно немцам, наводнившим как коллегию иностранных дел, так и канцелярии посольств и миссий. Талантливые молодые дипломаты русского происхождения один за другим удалялись из ведомства, в котором инородцам отдавалось явное пред ними предпочтение… а если кто из русских и остался, то, подобно Горчакову, обрекался на занятие в продолжение многих лет второстепенных должностей.

Александр Горчаков был не просто русским, но принадлежал к древнейшему на Руси княжескому роду Рюриковичей. К тому же учился в знаменитом элитарном Царскосельском лицее (закончил с золотой медалью), откуда вышло немало вольнодумцев, так что независимости его суждений и твердому характеру удивляться не приходится. Удивляет другое – что Горчаков сумел все-таки забраться по служебной лестнице так высоко.

Современник дипломата князь Иван Михайлович Долгоруков писал о Горчакове:

Надобно отдать справедливость, что он, отменно вежливый и любезный со всеми без различия, никогда не льстил временщикам, всегда, и в вёдро и в бурю, держал себя самым приличным образом, совершенно как европейский вельможа, и вообще снабжен от природы хребтом весьма не гибким, вещь редкая в Санкт-Петербурге.

Карьера потомка Рюриковичей шла крайне неровно, поскольку на нее постоянно влияли две противоборствующие силы: с одной стороны, блестящие способности князя, а с другой – его нежелание гнуть спину перед начальством. Его то награждали, то понижали в должности. Подавал Горчаков неоднократно и в отставку, так что на вершину князь поднялся довольно извилистым путем.

Занимая уже высокий пост советника в Лондоне, Горчаков, выведенный из терпения бездеятельностью и ограниченностью посла России Ливена, имел неосторожность признаться одному из знакомых, насколько это невыносимо «быть живым привязанным к трупу». «Труп», узнав о подобной оценке, тут же ожил и, проявив немалую активность, добился отправки Горчакова в Рим с понижением в должности.

Широкую известность приобрела и размолвка Горчакова с шефом жандармов графом Бенкендорфом. Сам князь уже в старости так рассказывал эту историю:

Я не пользовался благоволением императора Николая Павловича вследствие неприязни ко мне графа Нессельроде. Многие годы сидел я в Вене, не получая очередных почетных наград. Любопытно, что этому способствовал один ничтожный случай, который, однако, в среде лиц, окружавших государя Николая Павловича, составил мне известность либерала, известность, для того времени весьма печальную.

Как-то однажды в небольшой свите императора Николая Павловича приехал в Вену граф Александр Христофорович Бенкендорф. За отсутствием посланника, я, исполнявший его должность в качестве старшего советника посольства, поспешил явиться между прочим и к графу Бенкендорфу. После нескольких холодных фраз он, не приглашая меня сесть, сказал: «Потрудитесь заказать хозяину отеля на сегодняшний день мне обед». Я совершенно спокойно подошел к колокольчику и вызвал метрдотеля гостиницы. «Что это значит?» – сердито спросил граф Бенкендорф. – «Ничего более, граф, как то, что с заказом об обеде вы можете сами обратиться к метрдотелю гостиницы». Этот ответ составил для меня в глазах всесильного тогда графа Бенкендорфа репутацию либерала.

Неудивительно, что в полицейском досье в течение многих лет содержалась такая замечательная характеристика на потомка Рюриковичей: «Князь Александр Горчаков не без способностей, но не любит России».

На самом деле Горчаков не любил Нессельроде, Бенкендорфа, Меттерниха, а из европейских стран лишь «вечную изменницу» Австрию, про которую презрительно говорил, что «это не государство, это только правительство». Но в те времена в российском МИДе и жандармском отделении это как раз и означало «не любить России».

Что же касается полицейской оценки талантов князя, то здесь III Отделение против истины не погрешило. Во всяком случае, знаменитый пруссак Отто фон Бисмарк, познакомившийся с Горчаковым в 1850 году во Франкфурте, где оба исполняли должности послов при только что воссозданном Германском союзе, называл русского дипломата своим учителем. А это недурная рекомендация.

На пост министра иностранных дел Горчакова привел неимоверный кадровый голод, который испытывал новый государь. В наследство от отца ему достались не только многочисленные проблемы, но и тяжеловесный, престарелый, во многом уже недееспособный Кабинет министров. По понятным причинам замена во внешнеполитическом ведомстве произошла одной из первых.

Выбор нового министра, сделанный Александром II, огорчил за рубежом многих, поскольку в европейских столицах сразу же поняли, с кем им теперь предстоит иметь дело. Европейская дипломатия знала, например, о блестящей деятельности Горчакова в Вене, благодаря которой России удалось предотвратить прямое участие австрийских сил в Крымской войне.

Свои задачи на новом посту Горчаков весьма образно сформулировал в беседе с Павлом Киселевым, назначенным послом во Францию. Он заявил, что «ищет человека, который помог бы ему уничтожить параграфы Парижского трактата, касающегося Черноморского флота и границы Бессарабии, что он его ищет и найдет».

Эту же мысль, только другими словами, Горчаков высказал и поверенному в делах Пьемонта в России графу Ольдоини. В своем дневнике Ольдоини пишет:

Когда речь зашла о Парижском трактате и о небольших его нарушениях, которые допускались с общего согласия, он сказал мне со всей откровенностью: «Я очень доволен, что этому трактату наносят удары перочинным ножом, в свое время мы нанесем ему удар саблей».

Одним из первых решений нового министра стала серьезная качественная чистка в МИДе, и прежде всего на посольских должностях. Киселев поехал в Париж, Бруннов в Берлин, Хребтович в Лондон, Балабин в Вену, Бутенев в Константинополь. Заместителем министра назначен Иван Матвеевич Толстой, директором Азиатского департамента – Егор Петрович Ковалевский. То, что все это русские фамилии, говорит о многом. Очевидный перекос, существовавший в течение десятилетий в российском МИДе, Горчаков устранил решительно и жестко.

Двадцать первого августа 1856 года всем российским посольствам был разослан знаменитый в истории дипломатии циркуляр, отражавший новый внешнеполитический курс России, курс Александра II и Александра Горчакова:

Император желает жить в добром согласии со всеми правительствами… Единение с теми, кто в течение многих лет поддерживал с нами начала, коим Европа обязана миром, продолжавшимся более четверти столетия, уже не существует более в прежней целости… Обстоятельства возвратили нам полную свободу действий. Император решился посвятить преимущественную заботливость благосостоянию своих подданных и сосредоточить на развитии внутренних средств страны деятельность, которая будет распространяться за пределы империи, лишь когда того безусловно потребуют положительные пользы России. Россию упрекают в том, что она заключается в одиночестве и хранит молчание в виду явлений, несогласных ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Нет, Россия не сердится, Россия собирается с силами.

Что же касается до молчания, в котором нас обвиняют, то мы могли бы напомнить, что еще недавно искусственная коалиция была организована против нас, потому что голос наш возвышался каждый раз, когда мы считали это нужным для поддержания права. Деятельность эта, спасительная для многих правительств, но из которой Россия не извлекла для себя никакой выгоды, послужила лишь поводом к обвинению нас невесть в каких замыслах всемирного господства. Мы могли укрыть наше молчание под впечатлением этих воспоминаний. Но такое положение не представляется нам приличествующим державе, которой Провидение определило в Европе то место, что занимает Россия. Настоящая депеша, которую я вам пишу по повелению его императорского величества, доказывает, что наш августейший государь не ограничивается такою ролью, когда считает долгом высказать свое мнение. Так будет и впредь каждый раз, когда доведется России возвысить свой голос в пользу права…

Что же касается до введения в действие наших вещественных сил, то император представляет это свободному своему усмотрению. Политика нашего августейшего государя национальна, но она не своекорыстна, и хотя его императорское величество ставит в первом ряду пользы своих народов, но не допускает и мысли, чтобы даже удовлетворение их могло извинить нарушение чужого права.

Слова Горчакова о том, что «Россия не сердится, а собирается с силами», стали хрестоматийными, но в целом и весь этот документ – явление для русской дипломатии, пожалуй, уникальное – настолько ясно, твердо и с чувством собственного достоинства выражена в нем позиция великой державы, временно попавшей в нелегкую ситуацию. Русская дипломатия заговорила голосом Рюриковича, воспитанного к тому же блистательным Царскосельским лицеем.

Вскоре к Горчакову пришел и первый крупный успех. Можно не сомневаться, что эта победа принесла ему огромное удовлетворение, поскольку была одержана над Австрией, да еще французскими руками. Нельзя не обратить внимания на то, что Горчаков победил австрийцев их же любимым оружием, доказав, что русская дипломатия вполне способна действовать не напролом, а используя тонкие и многоходовые политические комбинации.

Чтобы окончательно расшатать недавнюю враждебную России европейскую коалицию, русский министр начал сложную игру, добиваясь сближения с Францией и подстегивая ее к противостоянию с австрийцами по поводу итальянских территорий, находившихся тогда под контролем Вены. Горчаков абсолютно верно учел здесь интересы Франции, стремившейся овладеть Ниццой и Савойей, и тщеславие самого Наполеона III, мечтавшего превзойти в воинской славе великого корсиканца.

Игра дала результаты. Сначала в сентябре 1856 года в Штутгарте состоялась встреча русского и французского императоров, а 19 февраля (3 марта) 1859 года между Парижем и Петербургом был подписан соответствующий секретный договор.

Еще через месяц началась война Австрии с Францией и Пьемонтом, закончившаяся быстрым поражением австрийцев. К разгрому австрийской армии снова в немалой степени приложил руку Горчаков. Когда Пруссия мобилизовала свои вооруженные силы, чтобы поддержать австрийцев, русская дипломатия нейтрализовала Берлин, немедленно предложив пруссакам свое посредничество между ними и Францией. Как с благодарностью говорили французские генералы русскому послу в Париже графу Киселеву, этот блестящий маневр был равносилен помощи стотысячной армией.

В свое время Николай I мечтал наказать австрийцев за измену силой, направив против Вены русские штыки. Горчаков не без удовольствия поквитался с Австрией на свой манер, не пролив крови ни одного русского солдата. Австрийский князь Меттерних, прославившийся умением водить своих союзников за нос, недаром, словно предчувствуя беду, так побаивался русского князя Горчакова.

Куда проще было играть против России, когда ее интересы защищал недалекий и влюбленный во все австрийское канцлер Нессельроде.

Непреходящие трудности переходного периода

Как и любого реформатора, Александра II современники хвалили недолго, а потом с каждым годом все больше ругали. Герцен, узнав о том, что царь подписал манифест об освобождении крестьян, поначалу воскликнул: «Ты победил, галилеянин!», но довольно быстро это громогласное признание в собственном поражении дезавуировал.

Так произошло со многими людьми, поначалу радостно приветствовавшими реформы. Одни отказали реформатору в доверии, потому что, с их точки зрения, он зашел слишком далеко, другие, наоборот, потому что, на их взгляд, он действовал слишком медленно и нерешительно.

Сегодня, зная всю дальнейшую русскую историю, судить о царе-реформаторе и его тогдашних оппонентах, естественно, легче, чем современникам тех сложнейших преобразований.

Русский интеллигент, вплоть до польского восстания безоговорочно веривший каждому слову, напечатанному в «Колоколе», не мог предположить, что социалистические увлечения Герцена, сочетавшиеся у него с подчеркнутым уважением к свободе личности («Свобода лица – величайшее дело; на ней и только на ней может вырасти действительная воля народа»), постепенно трансформируются в России в большевизм – учение, которое во главу угла поставит обезличенную человеческую массу. Не менее сложно было тогда предвидеть, что индивидуальный терроризм студентов-народовольцев закончится массовым сталинским террором.

Лидерам сочувствуют редко. Между тем политика переходного периода схожа с родео: здесь редко кому удается усидеть в седле, не свалившись пару раз в грязь на радость публике. Перелистывая публикации тех времен, волей-неволей начинаешь испытывать сочувствие к царю-реформатору.

Если бы острые на язык русские либералы обладали даром предвидения, то наверняка были бы гораздо лояльнее в своих оценках Александра II, а его попытки остановить в России террор и хаос, не исключено, оценивали бы уже не как меры карательные, а лишь как охранительные, обеспечивающие поступательный характер реформ.

Чтобы верно оценить фон, на котором разворачивались события, приведу две цитаты. Первая – из книги «Безумство храбрых», о которой я уже упоминал. Анализируя эпоху тогдашних реформ с принятых в марксизме-ленинизме позиций, автор пишет:

Страна пережила тогда две революционные ситуации, невиданный ранее подъем крестьянского движения, начало классовой борьбы пролетариата, развитие социализма от народнической утопии к марксистско-ленинской науке. Революционный натиск на самодержавие отличался небывалым до тех пор в России размахом и многообразием форм – от массового, общероссийского «хождения в народ», захватившего более 50 губерний, до индивидуального террора…

Вторая цитата уже из постсоветского сборника, подготовленного российскими и зарубежными исследователями. Автор одной из статей Андрей Володин пишет:

Наши нынешние условия куда хуже тех, в которых стартовал капитализм на Западе: там были естественные исторические условия и предпосылки его развития, мы же начинаем чуть ли не с чистого листа.

Начало этому процессу – капитализации России (т. е. ее обуржуазиванию, «омещаниванию», как выразился бы Герцен) в условиях деклассированности – положило отнюдь не правительство Егора Гайдара в январе 1992 года и даже не «перестройка» Михаила Горбачева. Если не очень углубляться в историю и не беспокоить тень Петра Великого… начало нашей «вестернизации» связано с реформами Александра II.

Известно, что эти реформы – серьезный ответ на назревшие потребности, но ответ – не оптимальный, неадекватный этим потребностям, половинчатый. И в этом случае, как и во многих других важных эпизодах отечественной истории, имела место столь характерная для России – при слабой развитости общественного движения – государственная инициативность. Это действительно были преобразования «сверху» – реформы Александра II. Одним из важнейших их последствий стало следующее: традиционные классы – дворянство и крестьянство – начали разлагаться (как классы, естественно), а классы новые – буржуазия и пролетариат – формировались с очень большим трудом; лишь примерно через полвека они стали превращаться в «классы для себя». Начатый реформой 1861 г. «переходный период» от феодализма к капитализму (значит, мы и сейчас в его границах) отмечен явлениями деклассирования общества.

Приведенные высказывания, хотя и выражают абсолютно разные позиции, свидетельствуют об одном и том же – с какими огромными проблемами столкнулся царь-освободитель, в каком сверхсложном «родео» пришлось ему принимать участие. Просто Троицкий говорит о «жестких горках» революционно-классовой борьбы, а Володин, наоборот, о «безвоздушных ямах» деклассированного общества. Всаднику от этого не легче.

Сегодня трудно поверить, насколько малыми силами удалось наконец решить застарелый, чуть ли не вечный вопрос о крепостном праве. Как было верно отмечено, речь шла о реформе «сверху», но даже это определение не в полной мере отражает суть дела: последовательных сторонников отмены крепостного права и на самом верху властной пирамиды можно в буквальном смысле пересчитать по пальцам. В царской семье это были сам император, его брат великий князь Константин Николаевич, императрица и тетя императора великая княгиня Елена Павловна. В правительстве – директор Хозяйственного департамента Николай Милютин, министр внутренних дел Сергей Ланской да еще несколько человек, не более того.

В Негласном комитете, что готовил реформу конфиденциально, а затем и в официальном Главном комитете по крестьянскому делу большинство членов думало о том, как торпедировать процесс освобождения крестьян, а не о том, как его ускорить. Когда император, чтобы переломить ситуацию, попросил Константина Николаевича взять на себя руководство Главным комитетом, на великого князя, несмотря на его принадлежность к царской семье, тут же обрушился поток жалоб со стороны других членов комитета. Формально – за резкость высказываемых им суждений, на самом деле – потому что великий князь, преодолевая сопротивление, решительно отстаивал реформаторскую позицию. Лишь твердая воля, проявленная братьями, не позволила чиновникам вновь заболтать важнейший вопрос.

Будучи убежденным либералом, великий князь стал одним из лучших помощников императора. Константин Николаевич являлся, например, горячим сторонником гласности в обществе. Известный русский адвокат Анатолий Кони отмечал, что под покровительством великого князя журнал «Морской сборник» стал «инициатором гласности в русской печати и открыл свои страницы для смелого изобличения всех язв, недостатков и злоупотреблений».

В одном из своих циркуляров по Морскому министерству, которое Константин Николаевич возглавлял, требуя от подчиненных правдивых отчетов, он писал: «Если отделить сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды и полуправды, то всюду окажется сверху блеск, а внизу гниль».

Знаменитый царский манифест от 19 февраля 1861 года вызвал немало восторженных отзывов и в самой России, и на Западе, где документ, естественно, горячо приветствовали. Поздравления императору прозвучали и в английском парламенте, и в берлинском ландтаге, и в итальянском собрании.

Манифест, однако, поставил точку лишь в вопросе освобождения крестьян от рабства, но не решил в полной мере сложнейшего вопроса о землевладении. В результате реформы возникла новая потенциально взрывоопасная ситуация, когда небольшое число помещиков сохранило за собой львиную долю земли, а крестьянам досталась личная свобода, убогие земельные наделы и довольно иллюзорная надежда прикупить земли за счет государственной ссуды.

Считать это ошибкой реформаторов неверно. Проблему прекрасно видели изначально, просто сделать в тот момент больше не представлялось возможным. Речь все же шла не о крестьянской революции, а о реформе, так что компромисс с дворянским сословием являлся неизбежным.

Крайне мешало более радикальному решению крестьянского вопроса и то, что по вопросу личного и общинного землевладения российское общество было тогда расколото как минимум на четыре части, что хорошо видно даже из анализа тогдашней прессы.

Журнал «Землевладелец», защищавший дворянские интересы, настаивал на том, что все нужно оставить как есть. Журнал «Экономический указатель» рекомендовал властям последовать западному опыту, то есть стоял на стороне личного землевладения. Влиятельные журналы «Современник» и «Русская беседа» выступали за общинное землевладение, но по совершенно разным причинам. «Современник» видел в русской общине нечто вроде западной коммуны, которая, возможно, позволит России перескочить в социализм, минуя фазу «дикого капитализма». А славянофилы из «Русской беседы» усматривали в общине некую священную пуповину, что связывает русский народ с его древним славянским прошлым. Удовлетворить всех было трудно.

Позиция самого царя-реформатора по этому ключевому вопросу, не решенному в полной мере в России до сих пор, хорошо видна из переписки (1871 года) Барятинского, бывшего наместника на Кавказе, с государем. В письме на имя Александра II князь отмечал:

Последнее слово реформы будет сказано, когда полное освобождение русского народа дойдет до отдельной личности. Поощрите частную собственность крестьян, и вы задушите зародыши коммунизма, упрочите семейную нравственность и поведете страну по пути прогресса. Нет прочнее гарантии для законного преуспеяния, как собственность и свобода личности.

За самого государя, находившегося в это время в поездке, по его поручению ответил граф Шувалов, написавший князю:

Я счастлив, что могу с настоящей минуты предсказать серьезную будущность великой, полезной идее… упразднению второго рабства, быть может худшего, чем крепостное, – общинного пользования землею. Его величество, сочувствуя содержанию вашего письма, повелел написать министру внутренних дел, что он во время своего путешествия, выслушав несколько жалоб по этому поводу, желает, чтоб дело было подвергнуто обсуждению Комитета министров… тотчас по возвращении его в Петербург… Я не сомневаюсь, что значительное большинство… выскажется в смысле ваших взглядов, и тогда дело будет выиграно вопреки всем петербургским «красным», которые при этом случае не преминут дать большое сражение, так как все их будущие надежды погибнут с уничтожением этой социальной и социалистической язвы.

К сожалению, реализовать и эту сложнейшую реформу за те десять лет, что оставались ему до гибели от руки «красных», царь-реформатор не успел.

То, что между реформаторами и революционерами идет гонка на выживание, стало ясно сразу же после отмены крепостного права. Уже этой реформой Александр II огорчил русских революционеров до чрезвычайности, сильно спутав их планы. Теперь все свои расчеты (речь идет о периоде между 1861 и 1863 годами) революционерам пришлось строить на том, что крестьянство, обделенное землей, ответит на манифест о своем освобождении крестьянской социалистической революцией. Весь этот период, согласно марксистской терминологии, получил название «первой революционной ситуации».

Как пели тогда в подпольных кружках, «чтоб вал пришел девятый, вал последний, роковой, нужны первые усилья, нужен первый вал, второй». То, что вал будет «роковой», хор не смущало. Кратковременное «хождение» революционеров в народ формально под предлогом просветительской деятельности и было первой неудачной попыткой спровоцировать этот вал.

Крестьяне, не оправдавшие связанных с ними надежд, вызвали в среде русских революционеров глубочайшее разочарование, их заклеймили презрительным термином «пассивный материал».

Возникшая в связи с неудачей дискуссия по крестьянскому вопросу получилась у подпольщиков бурной, но выводы, к которым пришло большинство революционеров, оказались удивительно незатейливыми. Поскольку сам «материал» гореть не желал, решили его подпалить. В моду стали входить новые радикальные доктрины: большое распространение в то время получила в России, например, теория о «толпе и героях», рекомендовавшая шире использовать в революционной борьбе пистолет и бомбу.

Лучшим средством раскачать ситуацию сочли убийство монарха. Уже 4 апреля 1866 года в Петербурге произошло первое покушение на царя. По иронии судьбы руку убийцы остановил случайно оказавшийся в толпе рядом с террористом представитель «пассивного материала» крестьянин Осип Комиссаров.

Стрелял же, наоборот, дворянин Дмитрий Каракозов. Бывший студент, исключенный сначала из Казанского, а потом и Московского университета.

Когда переходный возраст накладывается на переходный период

То, что в императора стрелял бывший студент, не удивило тогда никого. Именно в университетах началось брожение, охватившее со временем всю Россию. С этого времени некоторые в России даже заговорили о «духовной педократии» – крайне вредном интеллектуальном и духовном господстве в политике молодежи.

Историк Татищев, не скрывая раздражения, пишет:

Всего гибельнее так называемое передовое, в сущности прямо-таки анархическое, направление известной части нашей печати отразилось на незрелых умах русской учащейся молодежи, воспитанников средних и высших учебных заведений, легко подчинявшихся ее растлевающему влиянию… Широкое распространение среди юношей находили заграничные революционные издания русских выходцев, в особенности Герцена, основавшего в Лондоне ежегодник «Полярная звезда» и еженедельную газету «Колокол». Брожение в университетах поддерживалось увлечением многих профессоров теми же социалистическими теориями, которые они, не стесняясь, развивали студентам с кафедры.

Попытка Татищева объяснить все напасти, свалившиеся тогда на Россию, безответственными журнальными публикациями выглядит, конечно, наивной – причины бед носили глубинный характер, – но в целом отрывок достаточно объективно отражает внешнюю канву событий. Да и в отношении тогдашней журналистики Татищев был отчасти прав, просто обращал внимание лишь на одну сторону медали.

Дмитрий Милютин глядел на ту же проблему шире:

Насколько печать принесла пользы своею «обличительною» ролью, преследованием привычных у нас самодурства, грубости нравов, диких наклонностей татарщины, настолько же вреда произвела она распространением крайних противогосударственных софистических учений… Некоторые журналы сделались специально органами социалистических и коммунистических теорий; другие поставили себе задачею – свергать с пьедесталов все, что составляло прежде предмет уважения…

Князь Горчаков, отвечая одному из русских послов, высказавших опасения по поводу развития ситуации в России, писал:

Все классы общества чувствуют себя не вполне хорошо, и существует некоторое колебание ввиду того, что представляется толпе великою неизвестностью. Дело в том, что она выступила из своих привычек и стоит лицом к лицу с властью, которая, вступив на путь прогресса, не считает материального давления необходимым условием успеха. Мы полагаем, что прогресс этот, чтобы быть верно понятым и идти путем правильным и прочным, нуждается в содействии общественного мнения. Отсюда широкая свобода, дарованная выражению мысли, даже… порою переходящей в своеволие… Наш девиз: ни слабости, ни реакции.

В полной мере соответствовать этому девизу власть не сумела, но и напор со стороны радикальной оппозиции был для России действительно невиданным.

Не всегда удачными являлись и кадровые решения Александра II. В разгар студенческих беспорядков власть, например, не нашла ничего лучшего, как назначить на должность министра народного просвещения адмирала графа Путятина. Как замечает в своих мемуарах Дмитрий Милютин, адмирал даже между моряками слыл «за человека крайне сурового и строгого до жестокосердия». Трудно представить себе фигуру более неудачную при сложившихся тогда обстоятельствах.

Тот же Милютин вспоминает:

Вступая в эту должность, он не имел ни малейшего понятия об университетских нравах и традициях. Он видел перед собою одну только задачу – водворить дисциплину в распущенной толпе студентов. Как завзятый англоман, граф Путятин считал идеалом совершенства английские «колледжи» и задумал ввести в русских университетах такие порядки, которые даже в наших средних учебных заведениях трудно прививаются.

Если внимательно проанализировать предложенные тогда адмиралом нововведения, то окажется, что большинство из них не столь уж абсурдно (английский «колледж» совсем не дурной ориентир), просто крайне неудачно были выбраны время, методы и тон: команда «свистать всех наверх!» в университете звучала неуместно. В результате студенческие волнения не прекратились, а лишь обострились, в Петербургском университете дело дошло до прямых столкновений сначала с полицией, а затем и с войсками.

Справедливости ради следует, правда, заметить, что ситуация в университетах не улучшилась и после того, как на министерский пост власть назначила человека сугубо гражданского, безусловно толкового и порядочного, выпускника Царскосельского лицея. О характере нового министра Александра Головнина говорит, например, тот факт, что, получив свой пост, он отказался от огромной казенной квартиры, где жили все его предшественники, и отдал ее в распоряжение одной из гимназий, нуждавшихся в дополнительном помещении.

Новому министру также пришлось вести образовательную реформу, преодолевая хаос и беспорядки. Учитывая все эти немалые сложности, можно считать, что и на этом направлении власти удалось сделать немало. Русская школа приобрела при Александре II европейские черты. Помимо университетов свои новые, современные уставы получили также гимназии. Появилось положение о народных начальных училищах. Женские училища стали открытыми для всех сословий. В Петербурге, Москве и ряде других крупных российских городов возникли педагогические курсы и Высшие женские курсы.

В отличие от адмирала либеральный министр действовал максимально тактично. Он не только провел широкое обсуждение проекта нового университетского устава, но даже направил для изучения этого вопроса в Германию, Швейцарию и Францию профессора Петербургского университета, известного российского историка и публициста, сторонника реформ Константина Кавелина.

Не помогло и это. Студенты одинаково бурлили как при адмирале, так и при либерале.

Это случается, когда переходный возраст накладывается на переходный период.

Европейские реформы в России

Хотя в историю Александр II вошел главным образом благодаря отмене в России рабства, однако недаром и все остальные его реформы получили название «великих». К этому следовало бы добавить для ясности, что все они, хотя и учитывали российские реалии, делались все же в своей основе по европейским лекалам.

Если Николай Милютин блестяще проявил себя в ходе крестьянской реформы, то его брат Дмитрий – на посту военного министра. Поражение в Крымской войне и крестьянская реформа потребовали коренных изменений в области военного строительства. Уже в самом начале царствования были уничтожены военные поселения (наследие еще аракчеевских времен), полностью отменены телесные наказания, срок службы сокращен с 25 до 15 лет и проведена серьезная реформа общего военного образования.

Далее последовали еще более решительные перемены: в 1864 году в России ввели военно-окружное управление (со временем появилось 14 военных округов), а в 1874 году вышел Устав о воинской повинности, что означало в военном деле поистине революцию. Старая рекрутская система, основанная на крепостном праве, уступила место общепринятому в Европе порядку. С этого момента все мужское население империи, без различия состояний, подлежало воинской повинности, начиная с 21-летнего возраста. Сама повинность состояла «в пребывании в течение 6 лет в строю, 9 лет в отчислении (то есть в запасе) и до 40-летнего возраста в ополчении».

Стремясь сократить военный бюджет и одновременно усилить боеспособность вооруженных сил, Милютин провел в армии значительное сокращение ее штатов и серьезную реорганизацию. Потерпев поражение в войне, Россия внимательно следила теперь за военным потенциалом остальных европейских держав и, исходя из этого анализа, разрабатывала свою собственную стратегию в области военного строительства.

Сам министр, объясняя позже главные цели реформы, писал:

Какие же боевые силы могли бы мы выставить на театр войны в случае, если б возгорелась война европейская… В таком случае мы с трудом могли бы довести наши силы на западной границе до 500 тысяч человек. Силы эти были бы недостаточны даже для борьбы с одною Пруссией, а тем более с коалицией нескольких держав…

Резервные наши войска не могли бы принять участие в военных действиях ранее, как по истечении нескольких месяцев, да и то весьма сомнительно, в состоянии ли они были бы при импровизированном их формировании меряться с благоустроенною прусской армией и ее ландвером… Очевидна была необходимость изменения самой системы устройства наших военных сил, необходимость такой организации, которая позволяла бы нам по примеру других государств, и в особенности Пруссии, развивать в наибольшей соразмерности боевые силы в военное время при наименьшем числе наличных войск в мирное время.

Иначе говоря, Милютин занялся созданием принципиально новой для России массовой армии буржуазного типа.

Параллельно структурным преобразованиям велась работа и по перевооружению армии. Процесс этот в эпоху Александра II шел непрерывно. Едва в 1868 году на вооружение русской армии поступила винтовка Бердана № 1 конструкции американца Хайрема Бердана и русских офицеров Александра Горлова и Карла Гунниуса (чтобы улучшить оружие, русские офицеры специально выезжали в США), как уже через два года ей на смену пришла более совершенная винтовка Бердана № 2. Теперь уже сам американский оружейник побывал в России, чтобы представить свое новое изобретение. Кстати, американским оружием в это время пользовались и русские офицеры: в 1877 году в русской армии насчитывалось 77 тысяч револьверов Смита – Вессона.

Обмен техническими идеями в области вооружений между Россией и Западом в этот период происходил очень интенсивно. Пока американцы оснащали своей винтовкой и револьверами русскую армию, русский изобретатель Владимир Барановский сконструировал первую в мире скорострельную пушку и облегченную 6-ствольную картечницу, она по всем показателям превосходила известную американскую картечницу Гатлинга. В то же время «отец металлографии» Дмитрий Чернов нашел такой способ обработки стали, который помог избавиться от частых разрывов орудийных стволов при стрельбе. Теорию Чернова использовали металлургические заводы всего мира.

В январе 1869 года военный министр Милютин с удовлетворением констатировал:

В области изобретений мы достигли таких успешных результатов, что смело можем считать себя опередившими другие государства, настойчиво преследующие те же цели. Англия и Франция вовсе не имеют стальных орудий, а Пруссия и Бельгия заказывают для себя орудия на том же заводе Круппа по нашим русским чертежам.

Другое дело, что путь нового изобретения от конструкторского бюро до армейского склада был в России тогда небыстрым. К моменту нового противостояния с Турцией в 1877 году перевооружение армии полностью закончить не удалось. Например, производство дальнобойной полевой артиллерии, столь необходимой армии, до войны так и не наладили, хотя пушку этого образца сконструировали русские.

Схожие реформы в этот период проходили и в военно-морском ведомстве, которое курировал брат царя Константин Николаевич. В своем отчете по морскому ведомству за 1855–1880 годы великий князь с понятной гордостью резюмировал:

В прошедшее двадцатипятилетие наш военный флаг развевался в океанах и морях всех частей света и появлялся повсюду, где того требовала наша политика, при натянутых наших отношениях с западными державами в 1863 году и с Англиею в 1878 году он не укрывался за крепостными твердынями, но выходил в океан для крейсерства… Все судостроительные работы и сооружения всех самых сложных механизмов исполняются у нас в России, на наших заводах, и в этом отношении мы находимся совершенно в независимости от чужеземных держав. Теперь уже невозможно повторение того безысходного положения, в которое нас поставило в начале 1850 годов введение винтового двигателя, и никакое новое изобретение не может застать нас врасплох… Мы имеем средства выполнить всякие новые требования морской науки и практики, не так легко и быстро, как стоящие впереди нас в деле заводской промышленности Англия и Франция, но, не менее того, мы не будем вынуждены искать выхода из затруднения у иностранцев.

Оценка, данная великим князем состоянию русской промышленности на конец царствования Александра II, вполне объективна. И в этой области удалось сделать немало. Россия по-прежнему отставала здесь по многим параметрам от Запада, поэтому и не могла выполнять морские заказы «так легко и быстро», но разрыв значительно сократился. Что же касается самой технической мысли, то здесь русские не только не отставали от западных ученых и конструкторов, но уже и обгоняли их в ряде направлений.

Росту производства в значительной мере способствовало и то, что в противоположность предыдущей, николаевской, эпохе, дверь на Запад широко и гостеприимно открыли. Иностранцев в их правах и обязанностях (торговля, промышленность, владение недвижимостью) полностью уравняли с русскими подданными. Исчезли проблемы с загранпаспортами и у самих русских.

Все это позитивно сказалось и на внешней торговле. Историк Татищев приводит следующую статистику:

Развитие внешней торговли России в царствование императора Александра выражается в сопоставлении цифр вывоза и привоза в первый и в последние его годы: в 1855 году вывезено товаров из России на сумму 39 517 000 рублей, а привезено на сумму 72 699 000 рублей; в 1880 году вывоз был на 498 672 000 рублей, а привоз на 622 811 000 рублей.

Многие крупнейшие проекты того времени осуществлялись русскими промышленниками и банкирами совместно с иностранным капиталом. В состав Главного общества российских дорог наряду с российскими участниками входили крупнейшие в те времена заграничные банкирские дома: Гопе (Амстердам), братьев Перейра (Париж), братьев Беринг (Лондон).

Укреплялась связь с Западом в это время и в самом прямом смысле. В 1874 году делегат русского правительства участвовал в Международном конгрессе в Берне, где 22 государства образовали Всемирный почтовый союз. В состав союза вошла и Россия, строго выполнявшая все взятые на себя обязательства. То же самое касалось и телеграфной связи. В начале царствования Александра II в России имелось всего лишь три телеграфные линии, а к концу его правления русская сеть по протяженности занимала уже первое место в мире. Достичь этого помогли все те же иностранные инвестиции. Александр II раскрепостил в России не только крестьян, но и капиталистов.

Прославила Александра II и судебная реформа. Западное влияние здесь столь очевидно, что говорить о преобразованиях в этой области подробно вряд ли стоит. Дореволюционные аналитики констатировали:

В числе реформ, ознаменовавших собою царствование Александра II, одно из первенствующих мест, несомненно, принадлежит судебной реформе. Эта глубоко продуманная реформа имела сильное и непосредственное влияние на весь строй государственной и общественной жизни. Она внесла в нее совершенно новые, давно ожидавшиеся принципы – каковы: полное отделение судебной власти от административной и обвинительной, публичность и гласность суда, независимость судей, адвокатура и состязательный порядок судопроизводства, причем более важные по тяжести преступлений дела уголовные указано передавать на суд общественной совести в лице присяжных заседателей.

Добавлю лишь, что передовая судебная система (в том числе и гласный суд) появилась в то время даже в таком корпоративно закрытом институте царской власти, как армия. Судебный корпус здесь сформировали из выпускников Военно-юридической академии, специально созданной для этих целей.

Европа в российской глубинке

Наконец, едва ли не самой европейской по своему характеру из всех преобразований эпохи Александра II стала реформа местного самоуправления или, иначе говоря, земская реформа. Именно эта реформа, хотя речь здесь вроде бы шла о забытой всеми российской глубинке, оказалась важнейшей в деле приобщения русских людей к европейским стандартам общественной жизни.

Мотивов для проведения земской реформы было несколько. Во-первых, она становилась неизбежной после отмены крепостного права. Если ранее делами крепостных ведали помещики, то теперь без надзора и помощи оказались свыше двадцати миллионов российских граждан. В помощи нуждались бывшие крепостные, а в надзоре за ними – помещики, крайне обеспокоенные новой, непривычной для них ситуацией.

Во-вторых, стало очевидным, что Россия не может дальше управляться исключительно из столицы и с помощью лишь бюрократических рычагов. Административно-бюрократический аппарат в регионах местные проблемы интересовали мало, провинциальный бюрократ жил, по меткому выражению тогдашних либералов, «рылом кверху», то есть глядя лишь на вышестоящую власть: оттуда им на голову сыпались приказы, должности, награды и выговоры. Смотреть по сторонам не было ни времени, ни интереса.

Центру следовало поделиться с местами хотя бы частью своих полномочий. Западная Европа пошла по этому пути уже давно, Наполеон III не без оснований утверждал: «Направлять можно издали, управлять можно только вблизи». Что было верно для Франции, то было вдвойне верно для огромной России. Наполеону вторили и русские либералы, обращавшие внимание власти на то, что «централизация хороша только весьма хорошая, а самоуправление сносно и посредственное».

Но еще важнее для России было запустить наконец в действие сам механизм народовластия, давший столь очевидные выгоды другим европейским странам. Пользоваться этим механизмом не умел тогда в России никто – ни верхи, ни низы. Для многих чиновников из числа высшей государственной элиты создание выборных органов, пусть даже на местном уровне, казалось делом куда более страшным, чем бунт. Бунтарей можно разогнать силой, а с законно избранной властью придется сосуществовать.

Однако самым неприятным для многих в верхах представлялось то, что, сказав сегодня «а», через какое-то время неизбежно придется говорить «б» – а это уже общенациональный парламент со всеми вытекающими отсюда для самодержавия последствиями. Поэтому неудивительно, что соблазн начать «европеизацию» России и в этом направлении сочетался у Александра II с тревожными опасениями.

Эти опасения и наложили отпечаток на реформу: земский дом получился без пола, потолка, зато с неимоверным количеством перегородок. Без пола, потому что реформа не затронула самого мелкого элемента административно-территориального деления тогдашней России, то есть волости. Здесь местного органа власти так и не появилось. Земство строилось начиная с уездного уровня, объединявшего ряд волостей, и кончая уровнем губернии, где сходились интересы нескольких уездов.

Строение многие годы простояло и без потолка, потому что власть не позволяла земству создать общероссийский представительный орган, который бы объединял и направлял все усилия земства. Нелепость подобной конструкции была очевидна для министра внутренних дел Петра Валуева, поэтому он предлагал, чтобы губернии все же выбирали своих представителей в высший орган. Хотя бы при Министерстве внутренних дел. Однако даже этот «полицейско-демократический» вариант не прошел: боялись, что земцы, помимо строительства дорог, школ и больниц, озаботятся строительством новой политической системы.

Этим же страхом был продиктован и совсем уж абсурдный запрет собираться на общие собрания земцам из соседних районов, чтобы решать пограничные вопросы. Между тем засуха, голод, эпидемии или колорадский жук границ не соблюдали. Чтобы обойти это запрещение, земское руководство ради дела часто шло на лукавство: под каким-нибудь невинным предлогом соседи съезжались на банкет или чьи-нибудь именины. Там и решались вопросы взаимодействия. Вся эта подпольная деятельность вполне благонамеренных граждан даже получила в те времена особое название – «банкетная кампания». Таким образом, земский дом, не имея потолка и пола, изобиловал неимоверным количеством ненужных перегородок, которые только осложняли жизнь его обитателям.

Единственное, в чем стоит отдать должное власти, так это в том, что она от начала и до конца не лгала земцам, а предельно четко излагала свои правила игры. Как-то в разговоре с одним из видных представителей земства министр Вячеслав Плеве заявил: «Пока вы будете заботиться о местных ваших делах, вы встретите с моей стороны всякую поддержку, но помните, если вы переступите эту демаркационную линию, вы увидите во мне не министра внутренних дел, а только шефа жандармов». Яснее не скажешь.

Земский дом представлял собой, конечно, странное архитектурное сооружение, но даже в таком виде, без фундамента и крыши, он сумел не только выстоять, доказав жизнеспособность народовластия, но и оказать стране огромные услуги. За очень короткий исторический срок в России сложилась своеобразная социальная группа – земская интеллигенция, она принесла земству заслуженную славу и помогла во многом модернизировать жизнь русского человека.

В отличие от радикалов, ненадолго «сбегавших в народ», земская интеллигенция не играла в просветительство, а была серьезно настроена на то, чтобы лечить, учить и строить. Именно земцы заложили основы российского здравоохранения, создали российскую статистику, ввели в России систему страхования, заложили основы всеобщего начального образования и так далее. До земской реформы в России практически не существовало сельских школ. В 1877 году их насчитывалось уже более десяти тысяч.

Любопытно, что само участие в местных выборных органах в значительной степени нивелировало различия между русскими либералами и консерваторами, работавшими в земских учреждениях. Когда речь заходила не о большой политике, а о конкретных делах, либералы и консерваторы (врачи, учителя, инженеры, агрономы) с одинаковым пылом возмущались косностью местных государственных чиновников и конфликтовали с губернаторами. Земцы были настроены на продолжение и углубление реформ, поэтому в конце концов и перешли через демаркационную линию, о которой говорил Плеве, вынужденно занявшись не только больницами и школами, но и политикой.

Довольно долго позиция земцев по отношению к самодержавию оставалась лояльной, а самым популярным в их среде был лозунг: «Народу – мнение, царю – власть» – пусть самодержец царствует, но он должен знать и учитывать мнение народа, а для этого нужна свобода слова и конституция.

Постепенно, однако, с нарастанием в стране хаоса и обострением конфликта власти с террористами земство все больше стало брать инициативу на себя.

В 1881 году, сразу же после убийства Александра II, земцы так сформулировали свои основные принципы: отрицание правительственного и революционного террора, децентрализация государственного управления, центральное народное представительство (парламент) и, как финальная точка, упразднение самодержавия.

Произошло именно то, чего так хотели и одновременно так боялись реформаторы, начиная земскую реформу. Народовластие в России, с одной стороны, способствовало модернизации и европеизации общества, а с другой – пришло в противоречие с самим самодержавием.

Роль земства в русской истории различные политические силы в России оценивали по-разному. Радикалы, Ленин, например, считали, что «…земство с самого начала было осуждено на то, чтобы быть пятым колесом в телеге русского государственного управления…»

Монархисты, будучи уже в эмиграции, не раз заявляли, что земство послужило трамплином для революции.

В свою очередь один из лидеров партии конституционных демократов Павел Милюков утверждал:

Должно было быть ясно, что управление Россией из Петербурга есть тормоз, что России необходима школа самоуправления, постепенное привлечение всего населения к делам государства. Только это могло воспитать в народе гражданственность, отучить наше общество от предвзятой, озлобленной критики, познакомить его с практическими потребностями общежития.

Наконец, философ Николай Бердяев резюмировал:

…В России земство представляло собой качественное историческое образование, в нем накопился общественный опыт, знание дела, традиция. Разрушение земства… есть разрушение общественных качеств и погружение во тьму количеств.

Пятьдесят лет спустя после начала реформы один из лидеров земства князь Георгий Львов в юбилейной речи, еще не подозревая, что скоро земство будет удушено большевиками и наступит жутковатое время «погружения во тьму количеств», с воодушевлением скажет:

В земских учреждениях впервые крестьяне, мещане, купцы, дворяне – все встретились как равные. Впервые все сословия в них почувствовали равноправность и общность интересов.

Разговоры о равноправии крестьян и дворян в земском собрании нужно воспринимать, конечно, с известной осторожностью. Здесь много обычной юбилейной эйфории и специфически барского взгляда на действительность. То, что казалось равноправием земскому делегату князю Львову, совсем не обязательно должно было казаться таковым земскому делегату из простых крестьян.

Но и правда в словах князя тоже есть. Сам факт подобной встречи верхов и низов в тогдашней России уже являлся событием историческим. Либералы-теоретики, спустившись с небес, познакомились с реальной жизнью низов, а низы получили шанс решить хотя бы часть своих многочисленных проблем, опираясь на поддержку далеко не худших представителей русской аристократии, буржуазии и интеллигенции.

Ну а организовал эту историческую встречу Александр II. Можно представить, как нелегко было ему решиться собрать за одним столом своих подданных, оставить их в комнате одних без всякого присмотра, да еще доверить им право самостоятельно решать, как жить. Пусть даже в маленьком захолустном уезде.

Борьба с польскими «нахалами»

Русских царей в Польше, как правило, не жаловали. Последним императором, что вызывал в Варшаве хоть какие-то симпатии, был Александр I, кокетничавший с поляками наперегонки с Наполеоном. Корсиканец в этом соревновании победил, что убедительно доказала война 1812 года, когда под французские знамена встало немалое число поляков, но и у русского царя в те времена в Польше все же имелась своя «русская партия», ориентировавшаяся на Петербург.

О том, как относились поляки к Николаю I, силой подавившему их восстание, догадаться несложно. Сразу же в Варшаве невзлюбили и его сына – Александра II, заявившего уже во время своего первого после коронации визита в Польшу, что он готов сделать для процветания этого региона все, но лишь при условии, если поляки, в свою очередь, оставят в прошлом их несбыточные мечты о независимости. Дословно рекомендация звучала так: pas de rкveries («никаких мечтаний»), но поляки, естественно, поняли, что конкретно имел в виду император.

Характер высказываний Александра II относительно польских дел свидетельствует, что тон, избранный им в разговоре с поляками, весьма отличен от того тона, каким общался с поляками его дядя. Если Александр Павлович с Польшей беззастенчиво заигрывал, Александр Николаевич говорил со своими польскими подданными вежливо, но строго.

Объяснялось это двумя обстоятельствами. Во-первых, новому императору во всех подробностях были памятны как последнее польское восстание, так и эмоциональная реакция отца на те события. Но главное, постоянный хаос на окраине империи угрожал главному детищу царя – проекту реформ. Император готов был пойти в отношении поляков на многие уступки, за исключением двух: предоставить им независимость и позволить бунтовать.

В одном из своих рескриптов Александр II пишет:

Все заботы мои посвящены делу важных преобразований, вызываемых в моей империи ходом времени и развитием общественных интересов. Те же самые попечения распространяются безраздельно и на подданных моих в Царстве Польском. Ко всему, что может упрочить его благосостояние, я никогда не был и не буду равнодушным… Я вправе ожидать, что попечения мои не будут затрудняемы, ни ослабляемы требованиями несвоевременными или преувеличенными и несовместимыми с настоящими пользами моих подданных. Я исполню все мои обязанности; но ни в каком случае не потерплю нарушений общественного порядка. На таком основании созидать что-либо невозможно.

То, что звучало убедительно для Петербурга, не убеждало поляков: им хотелось не русских реформ, а полной свободы от русских. Расходясь по многим вопросам, в этом самом главном требовании были едины и польские «белые» (так называли в Польше партию консерваторов), и польские «красные» (радикалы). Совпадали они также и в том, что лучшего момента, чтобы выступить против русских, как начало в России тяжелых реформ, не придумаешь.

Новости из Варшавы не радовали Петербург и прежде, но раньше они проходили все же чаще по статье «хулиганство», а не по статье «подрывная деятельность». Однажды, например, во время пребывания в Варшаве самого государя и его гостей – императора австрийского и принца-регента прусского – императорская ложа в Большом театре, который должны были посетить августейшие особы, была облита какой-то зловонной жидкостью, так что помещение едва сумели проветрить к приезду высоких особ. Затем уличные мальчишки стали отрезать шлейфы на платьях дам, что направлялись на бал к русскому наместнику. И так далее в том же роде. Все это не говорило о большой любви к русским, но и не вызывало в Петербурге тревогу, максимум – раздражение.

Первые по-настоящему тревожные донесения из Варшавы легли на стол Александру II за три дня до обнародования манифеста об освобождении крестьян, а уже 28 марта 1861 года в Варшаве вспыхнули кровавые столкновения. Наместник, сообщая царю о разгоне далеко не мирных манифестантов, докладывал:

Скопище… разогнано оружием, и бой несколько раз возобновлялся. Жителей убито около десяти, раненых столько же. Взято упорных до 45 человек. Наших убито пять человек.

Именно потому, что речь шла о судьбе реформ, серьезность сложившейся ситуации более трезво оценивали тогда в Петербурге, чем в самой Варшаве. Государь писал русскому наместнику:

Варшавские беспорядки меня не удивляют, ибо мы их ожидали. Надеюсь, что порядок будет восстановлен энергическими мерами без всяких уступок. Если они будут возобновляться, город объявить в осадном положении. В числе убитых есть ли офицеры и между арестованными кто-нибудь из важных зачинщиков? Ресурс необходимо закрыть.

На запрос государя последовал довольно легкомысленный ответ, что среди арестованных главных зачинщиков нет, «но есть нахалы», а «ресурс сам закрылся и останется закрытым».

Как очень быстро показали события, «ресурс» вовсе не закрылся и речь шла о серьезном политическом противнике, имевшем тщательно разработанную программу действий. Один из программных документов польских подпольщиков цитирует в своих воспоминаниях Дмитрий Милютин. Он пишет:

…План революционеров предлагал всеми мерами подрывать в народе доверие к правительству и вместе с тем поддерживать в Европе сочувствие к польскому движению беспрестанными газетными известиями, хотя бы даже и вымышленными. «Надобно убедить свет, – говорилось в программе, – что никто, кроме поляков, не может одолеть царизм; следует докучать английскому и французскому правительствам, посылая им из Варшавы подложные жалобы, как будто оставленные в Петербурге без уважения…» Относительно посылки депутаций в Париж и Лондон программа высказывалась в таком смысле: «Депутации эти сначала ничего не добьются; но это не должно охлаждать их рвение, ибо главная наша цель – заставить эти правительства скомпрометировать себя пред Россией, а нам иметь повод жаловаться пред светом на их равнодушие к нашему делу».

Это совет людей, хорошо знакомых с тюльерийскою политикой, и подтверждением ему служит пример итальянцев, которые в течение нескольких лет, надоедая своим патриотизмом, преодолели все затруднения дипломатии и убедили императора французов сделать то, чего он никогда не хотел и о чем никогда не помышлял, то есть оказать помощь освобождению Италии.

Что касается до внутренней работы в самой Польше, то программа категорически противилась преждевременному вооруженному восстанию, признавая необходимым сперва подготовить почву, как в самом Царстве, так и в западных губерниях империи, подкапывая постепенно русскую власть, возбуждая повсюду неудовольствие и смуты.

Активно использовали в своих целях польские агитаторы и оппозиционную русскую прессу. В «Колоколе» Герцена появилось подложное письмо, будто бы полученное великим князем Константином Николаевичем от русских офицеров, предупреждавших его, что в случае восстания в Польше армия откажется усмирять мятеж.

Милютин рассказывает, что, когда этот номер «Колокола» попал в руки к Константину Николаевичу, тот приказал прочесть подложное письмо каждому офицеру. Возмущение офицерства было столь яростным, что эффект от этой акции оказался для его организаторов отрицательным. Во всяком случае, когда восстание началось, поляки встретили в лице русских офицеров не просто противника, а противника до глубины души оскорбленного, а потому настроенного весьма решительно.

Что же касается самого «Колокола», полностью вставшего на сторону поляков, то для журнала такая позиция оказалась роковой – российский читатель от него просто отвернулся. Решительно и бесповоротно. Если до этого читатели Герцена боготворили, то теперь горячо ненавидели. И там, и тут перехлест эмоций очевиден. Сочувствие к полякам большинство читателей расценило как нелюбовь к России, а следовательно, как предательство. То, что родину можно любить и «по-герценовски», поняли и приняли очень немногие.

Программа польских заговорщиков в изложении Дмитрия Милютина включает в себя достаточно распространенные уже и в те времена пропагандистские и организационные методы подрывной работы. Очевидно, что речь шла о целенаправленном разжигании кризиса и поэтапном втягивании России в региональный конфликт. Полякам это давало шанс на обретение желанной независимости, а русским грозило срывом долгожданных либеральных реформ.

Поначалу планы подпольщиков исполнялись успешно, и ситуация для русских в Польше быстро менялась к худшему. На улицах Варшавы продолжались волнения, в костелах после богослужений прихожане распевали революционные гимны, а неумелые действия русских наместников (их сменилось в этот период несколько) лишь накаляли обстановку. Через год после начала беспорядков русские войска уже стояли лагерем на варшавских улицах и площадях, шли аресты, а патрули проводили обыски в поисках оружия. За короткий период армия конфисковала свыше семи тысяч ружей, не считая пистолетов, сабель и кинжалов. Польское подполье, думается, было не в обиде, поскольку все эти меры лишь разжигали страсти, готовя почву для вооруженного восстания.

В Петербурге это также понимали, но найти адекватное решение не смогли. Пытаясь в последний момент уйти от прямой конфронтации с поляками, Александр II решился наконец опереться на лучших своих помощников. Сначала из-за границы, где он отдыхал, вызвали Николая Милютина. Поначалу предполагалось, что именно ему будет доверено руководство Польшей, однако, к большому облегчению его друзей, назначение не состоялось. Великая княгиня Елена Павловна в одном из своих писем желала Милютину, чтобы его «…миновал опасный варшавский пост, который отнял бы его у России, без всякого шанса успеха во враждебной стране, язык, законы и стремление которой нужно еще изучить и которая долго еще будет обращать в жертвы тех русских, что будут посланы туда».

Позже, уже после подавления восстания, император все же настоял на том, чтобы Милютин занялся польскими делами, но и тогда Николай Алексеевич категорически отказался занимать какой-либо официальный пост, а лишь составил подробный план преобразований в Польше.

В конце концов царю пришлось прибегнуть к самому тяжелому кадровому оружию, имевшемуся в его распоряжении: наместником в Польшу он отправил брата Константина Николаевича. Ответом поляков на приезд известного либерала стало покушение. Выстрел прогремел на следующий же день после прибытия нового наместника в Варшаву, когда великий князь выходил из театра. К счастью, террорист был неточен: пуля, пройдя через эполету, лишь легко ранила Константина Николаевича в плечо. Бывший наместник генерал Лидерс (в него стреляли за неделю до этого) также остался жив, но пуля разбила ему челюсть.

Все эти события происходили летом 1862 года, а уже в январе 1863-го в Царстве Польском вовсю полыхало вооруженное восстание. Назначение Константина Николаевича запоздало.

Формальным поводом к восстанию послужило крайне неудачное решение русского правительства провести в Польше рекрутский набор не по жребию, а по именному призыву. Замысел этой по сути полицейской операции очевиден: изъять из польских городов хотя бы часть молодых смутьянов и отправить их от греха подальше в армию. Однако действовать столь грубо в уже накаленной до предела обстановке было ошибкой, которой и воспользовались лидеры польской оппозиции. Повод полякам русские и вправду дали превосходный, но, в принципе, он мог бы быть и иным – вопрос о восстании являлся делом решенным.

Обе противоборствующие стороны друг друга не жалели. Известен случай, когда восставшие сожгли заживо русских солдат, упорно оборонявшихся в одном из домов. С другой стороны, русская армия широко пользовалась полученным из Петербурга приказом судить мятежников, захваченных с оружием в руках, «сокращенным полевым военным судом» и приговоры приводить в исполнение немедленно.

Главные силы восставших русским войскам удалось разбить без особых проблем, а вот «зачистка местности» от подпольщиков продолжалась долго и завершилась только к маю 1864 года. Назвать эту новую победу над поляками славной, конечно, нельзя. Но нельзя не учитывать, что объективно для России и самого царя-реформатора подавление польского восстания было жизненно необходимо. Как верно заметил Александр II, на основе бунта «созидать что-либо невозможно».

Речь шла о жесткой встречной политической игре, когда каждая из сторон стремилась навязать противнику свою волю. Поляки начали первыми, попытавшись использовать сложную внутриполитическую российскую обстановку в своих целях, но потерпели неудачу и сами были принесены в жертву русской реформе.

Дипломатическое нашествие. Горчаков объясняется с Европой по поводу Польши

Очередной для России польский кризис снова стал делом не только внутренним, но и международным. Более того, он во многом изменил ситуацию в Европе, поскольку заставил русскую внешнюю политику срочно переориентироваться с Парижа на Берлин. Не говоря уже о том, что Александру II и его министру иностранных дел Александру Горчакову пришлось приложить немало усилий, чтобы отбить дипломатический поход на Россию, предпринятый в связи с польскими событиями Францией, Англией и Австрией.

Проблемы на международной арене нарастали для Петербурга параллельно с ухудшением ситуации в самой Польше. Венский двор поначалу не без удовлетворения просто наблюдал за трудностями, возникшими у русских в Польше, не высказываясь по этому поводу вслух. Английский парламент, выражая сочувствие полякам, тем не менее откровенно предупреждал их, чтобы они не рассчитывали на вооруженную помощь Лондона.

Париж, с которым у Петербурга были тогда еще теплые отношения, также действовал вначале сдержанно. Хотя в Париже работал польский комитет, провоцирующий беспорядки в России, а сам принц Жером Бонапарт, выступая в Сенате, высказал убеждение, что Наполеон III непременно поможет полякам, французский МИД старался от всего этого отмежеваться. Когда Петербург счел необходимым поставить перед французским руководством вопрос о Польше, Франция решила через свой официоз успокоить Петербург и в самой мягкой форме образумить поляков.

Статья в «Moniteur», специально согласованная французским МИДом с русским послом Киселевым, гласила:

Великодушный образ мыслей царя служит верным ручательством того, что он хочет провести на деле преобразования, возможные в настоящем положении Польши, и надо желать, чтобы этому не послужили помехою манифестации, которые могут лишь раздражить его.

Вместе с тем сам Наполеон III в своих частных беседах с Киселевым настаивал на том, что Петербург должен пойти в Польше на значительные уступки.

Прямо противоположные рекомендации давала русским в это же самое время Пруссия. Устами Бисмарка Пруссия советовала, не входя в переговоры с мятежниками, подавить волнения с максимальной жесткостью. Объясняя прусским депутатам свою позицию, Бисмарк говорил:

Во всем этом деле речь идет вовсе не о русской политике и не о наших отношениях к России, а единственно об отношениях Пруссии к польскому восстанию и о защите прусских подданных от вреда, который может произойти для них от этого восстания. Что Россия ведет не прусскую политику, знаю я, знает всякий. Она к тому и не призвана. Напротив, долг ее – вести русскую политику. Но будет ли независимая Польша в случае, если бы ей удалось утвердиться в Варшаве на месте России, вести прусскую политику? Будет ли она страстной союзницей Пруссии против иностранных держав? Озаботится ли тем, чтобы Познань и Данциг остались в прусских руках? Все это я предоставляю вам взвешивать и соображать самим.

Задумывался Бисмарк и о другом варианте развития событий. Вице-президенту прусской палаты депутатов Берендту он говорил:

Польский вопрос может быть разрешен только двумя способами: или надо быстро подавить восстание в согласии с Россией и предупредить западные державы совершившимся фактом, или же дать положению развиться и ухудшиться, ждать, покуда русские будут выгнаны из Царства или вынуждены просить помощи, и тогда смело действовать и занять Царство за счет Пруссии. Через три года все там было бы германизировано.

Когда собеседник возразил Бисмарку, что все эти рассуждения несерьезны, тот ответил: «…я говорю серьезно о серьезном деле. Русским Польша в тягость, сам император Александр признавался мне в этом в Петербурге».

Итак, то, что русским казалось «в тягость», готовы были тут же подхватить пруссаки. Сразу же после начала польского восстания Пруссия приняла ряд энергичных мер в поддержку России: на границу были выдвинуты четыре полка, чтобы воспрепятствовать проникновению на прусскую территорию повстанцев, а жителей Познани власть предупредила, что любая помощь полякам будет расцениваться как государственная измена.

В Варшаву и Петербург направился официальный прусский посланник, чтобы еще раз предложить России военную помощь.

Великий князь Константин Николаевич, сидя в Варшаве, этот жест по достоинству не оценил. Управляющий дипломатической канцелярией князя не без иронии писал по поводу приезда делегации русскому посланнику в Берлине:

Признавая вежливость поручения, возложенного на этих господ, мы не можем отдать себе ясного отчета в причинах, его вызвавших. Для нас не существует смертельной опасности, и мы не доведены еще до того, чтобы нуждаться в содействии иностранных войск… Прусское правительство рисует черта гораздо страшнее, чем он есть в действительности.

Зато сам император и Горчаков жест Пруссии оценили, поскольку речь шла не только и не столько о Польше, сколько о смене внешнеполитических приоритетов в европейской политике России. Петербург принял решение переориентироваться с Парижа, с помощью которого он наказал австрийцев, на Берлин – Бисмарк мог помочь русским добиться пересмотра итогов Крымской войны.

Что же касается польских дел, то конвенцию по этому вопросу тут же подписали: Россия и Пруссия условились, что в случае необходимости их войска могут переступать совместную границу, а если окажется нужным, то и преследовать повстанцев на территории соседнего государства. Александр II решил, что такой вариант предпочтительнее, чем позволить Бисмарку начать эксперимент по ускоренной «германизации поляков».

Обнародование текста русско-прусской конвенции стало катализатором дипломатического похода Франции, Австрии и Англии на Россию. На Горчакова обрушился шквал нот, где указывалось, что на России, как на члене европейской семьи, лежит обязанность гарантировать спокойствие в Европе. Слова, аргументы и правовые обоснования в каждой из нот были различными, но главная мысль формулировалась одинаково: дайте Польше наконец то, чего она просит. К трем державам постепенно присоединились и многие другие европейские страны: за поляков ходатайствовали в то время Испания, Швеция, Италия, Нидерланды, Португалия и даже Турция. Уклонились от участия в дипломатическом натиске, сославшись на свой нейтралитет, лишь Бельгия и Швейцария.

Казалось, Россия снова стоит перед опасностью оказаться в изоляции, однако Европа была уже не та, что в канун Крымской войны. Бисмарк решительно встал на сторону русских, а его слово в европейской политике значило немало. Но главное, русскую внешнюю политику определяли уже не Николай I и Нессельроде, а Александр II и Горчаков.

Российский МИД, спокойно и взвешенно реагируя на каждую ноту, дезавуировал большинство аргументов противников. Логика защиты Горчакова строилась на твердой почве. Бóльшая часть уступок, что предлагали сделать полякам европейские страны, ничуть не противоречила планам царя-реформатора, поэтому оппонентам сразу же было заявлено, что им нет смысла ломиться в открытую дверь. Реформы будут обязательно проведены, заверил всех Петербург, но лишь тогда, когда в Польше воцарится порядок.

Критикам прямо указали на то, что беспорядки во многом спровоцированы Парижем и Лондоном, где активно действуют представители мятежников. Именно там печатаются подрывные воззвания, там собираются деньги на продолжение мятежа, там закупается оружие, там черпают свои надежды на европейскую помощь поляки. Чем быстрее прекратится финансовая и вооруженная подпитка мятежников, тем быстрее будет наведен порядок. И, следовательно, тем быстрее российская власть сможет приступить в Польше к реформам.

Россия предлагала обратить внимание также на то, что реформы в Польше не могут быть лавинообразными, а лишь поступательными. Нельзя дать Польше конституцию, подобную той, что действует в Англии, утверждал Горчаков:

Прежде чем достигнуть до политической зрелости этой страны, прочим государствам приходится перейти несколько ступеней развития, и обязанность монарха – соразмерить даруемые им учреждения с истинными потребностями своих подданных… В Европе не поняли и не оценили по достоинству дарованных Царству Польскому учреждений, заключающих в себе задатки, развить которые зависит от времени и опыта. Они приведут к полной административной автономии Польши на основе областных и муниципальных учреждений, которые были исходной точкой величия и благосостояния самой Англии.

И наконец, русский МИД не без оснований обращал внимание на максимализм предъявляемых поляками требований. Как замечал Горчаков, даже если бы были немедленно приняты предлагаемые Европой меры, то и они бы «не привели к желаемому умиротворению страны». И они бы не удовлетворили мятежников, добавлял российский МИД. Мятежники не требуют ни амнистии, ни автономии, ни более или менее широкого представительства, но безусловную независимость Царства Польского. Более того, поляки сочли бы эти уступки лишь ступенью к достижению своей конечной цели: владычества над областями, в которых огромное большинство населения – русское по происхождению и по вере.

Словом, речь идет на самом деле о желании расширить пределы Польши до двух морей. После чего мятежники потребовали бы себе и те польские провинции, которые принадлежат другим соседним державам. «Осуществление этих притязаний привело бы к повсеместному замешательству», – резюмировала русская дипломатия.

Все эти аргументы привожу вовсе не потому, что они безоговорочно верны, а лишь для того, чтобы показать, насколько изменился менталитет и язык русской дипломатии после того, как к управлению внешнеполитическим ведомством пришел Александр Горчаков. Россия заговорила прагматично, на западный манер, без славянофильского пафоса и слепого упования на Господа, как это было во времена Николая I.

Более опытным стал, безусловно, и сам царь, научившийся за эти годы многому у того же Горчакова. В 1857 году, когда во время личной встречи с Наполеоном III тот затронул в разговоре польскую тему, царя это возмутило. Едва французский император вышел из комнаты, русский монарх, не скрывая досады, воскликнул: «Со мною посмели заговорить о Польше!» Спустя всего лишь несколько лет Александр II на пару с Горчаковым хладнокровно беседовал о Польше со всей Европой. Самой же Европе приходилось с Россией спорить, но не было ни единого повода, чтобы с ней воевать.

Диспут закончился в пользу России. Не потому, что Петербург убедил всю Европу в своей правоте, а просто потому, что русская дипломатия сумела полностью нейтрализовать совместные усилия европейской дипломатии.

В своем последнем послании, подводившем итог бурной дискуссии, все так же спокойно и взвешенно, как и в начале спора, Горчаков резюмировал:

Наш августейший государь по-прежнему проникнут самыми благосклонными намерениями к Польше и самыми примирительными чувствами относительно всех иностранных держав… Что же касается до той ответственности, которая могла бы пасть на его величество по международным отношениям, то эти отношения определяются международным правом. Лишь нарушение основных начал этого права может навлечь ответственность. Наш августейший государь постоянно соблюдал и уважал эти начала относительно иностранных государств. Его величество вправе ожидать и требовать того же уважения и от других держав.

Возразить на это было нечего. Европа смирилась. Эта элегантная победа заслуженно вошла в анналы истории мировой дипломатии.

Нечестивое воинство и нечестивые пастыри. Петербург сердится, Ватикан негодует

Если во времена Павла I дружественные отношения России с Ватиканом достигли своей вершины, то во времена Александра II они сошли на нет. Причиной этому послужила все та же Польша. Ватикан клеймил «нечестивое русское воинство», а Петербург «нечестивых пастырей», призывающих верующих с церковного амвона к бунту и кровопролитию. Российская власть, привыкшая со времен Петра Великого к полному повиновению православной церкви, искренне не понимала, как может католическая церковь столь глубоко увязнуть в политике, да еще и подстрекать к свержению существующего строя.

В ходе подготовки к восстанию польский костел действительно стал чем-то вроде политического клуба, а ксендзы взяли на себя роль народных трибунов. Практически каждое богослужение содержало русофобские заявления и заканчивалось пением революционных гимнов, а в ходе церковных процессий толпа несла лозунги, весьма далекие от богоугодных.

Довольно долго Петербург стоически переносил оскорбления, но постепенно терпение истощилось. В сентябре 1861 года в письме русскому наместнику Ламберту император пишет уже с нескрываемым раздражением:

Из Литвы со времени объявления военного положения известия удовлетворительны, что меня еще более подтверждает в необходимости принятия той же меры в Царстве, в случае возобновления подобных беспорядков, как в Варшавском соборе 30-го августа. Давно пора их прекратить.

Тридцатого августа, в день именин государя, в соборе опять пели и говорили не то, что хотелось бы Петербургу.

В октябре произошло уже и прямое столкновение русской армии и польской церкви. Когда в очередной раз во всех столичных костелах начались революционные песнопения, войска окружили три варшавских храма (Святого Яна, Бернардинов и Святого Креста) и потребовали «очистить помещения». В ответ на это требование верующие забаррикадировались в храмах и стали петь громче прежнего.

К ночи, когда распространился слух, что архиепископ Белобржеский собирает процессию, чтобы под колокольный звон во главе всего духовенства идти «освобождать из-под ареста Христа и святыни», русские, посовещавшись, решили взломать двери и ввести в храмы безоружных солдат. Что и было сделано. Женщин и детей отпустили, а мужчин арестовали. Под арестом, впрочем, «певцы» провели лишь ночь, наутро все они были отпущены на свободу.

Инцидент на этом не закончился. В ответ на «осквернение» храмов архиепископ Белобржеский приказал прекратить богослужение во всех костелах Варшавской епархии. Речь шла уже об откровенном церковном бунте. За это распоряжение Белобржеского сначала приговорили к смертной казни, затем помиловали, а в результате архиепископ просидел в Бобруйской крепости ровно год.

Разговор русских и поляков все больше напоминал беседу слепоглухонемых: для первых осквернением храмов являлось то, что их превратили в революционные клубы, для вторых оскорбительным кощунством представлялся сам ввод в храм солдат, пусть даже и безоружных.

В итоге скандалом занялись на самом высоком уровне. Русскому посланнику в Риме поручили обратить внимание папы Пия IX на мятежные действия польского духовенства. В ответ через кардинала Антонелли русский посланник получил довольно уклончивое заявление, что «Святейший Отец конфиденциально выразил порицание поведению польского духовенства», а открыто папе трудно высказываться из-за жалоб, поступающих в Ватикан на действия русских властей.

«Конфиденциальным порицанием» мятежных польских ксендзов Петербург остался, естественно, неудовлетворен. И уж тем более русских возмутило, когда при осмотре бумаг умершего архиепископа Варшавского Фиалковского обнаружилось тайное папское бреве, где все действия польского духовенства полностью одобрялись. Безотносительно к тому, кто был прав, а кто не прав в обсуждаемом вопросе, двуличие Ватикана в его отношениях с Петербургом стало вполне очевидным.

И уж совсем беспомощным выглядело объяснение, данное русским властям по поводу папского бреве все тем же кардиналом Антонелли. Пытаясь оправдаться, кардинал объяснил, что обращение папы к архиепископу Варшавскому является не формальным бреве, а лишь простым письмом, поскольку оно написано не на пергаменте. То, что Антонелли лжет, подтвердили и дальнейшие события: уже в 1866 году это якобы частное письмо папы вошло в сборник официальных документов Ватикана.

Не улучшила взаимоотношений Петербурга и Ватикана даже переписка на высшем уровне – между самим папой и царем. Пий IX, жалуясь на притеснения католической церкви в Польше, по понятным причинам требовал для себя права напрямую, без всякого правительственного контроля сноситься с местными епископами, а для духовенства – восстановления его влияния на народное образование. Император, в свою очередь, хотел положить конец участию католического духовенства в революционной борьбе. Александр II писал:

Этот союз пастырей церкви с виновниками беспорядков, угрожающих обществу, – одно из возмутительнейших явлений нашего времени. Ваше святейшество должны не менее меня желать его прекращения.

«Его святейшество», однако, не пожелал.

О том, какая обстановка тогда царила в Польше и католической церкви, свидетельствует судьба патера Зигмунта Фелинского, назначенного папской буллой вместо Фиалковского на должность варшавского архиепископа. Уже первая его проповедь во вновь открытом и освященном кафедральном соборе Святого Яна вызвала у польской оппозиции ярость. Новый архиепископ провозгласил:

Почитаю себя счастливым, открывая ныне церкви, в которых опять начнем молиться; но заклинаю вас, во имя любви к краю, перестаньте петь воспрещенные песни… Ныне прихожу к вам, чтобы объявить, обрадовать вас доброю вестью, что монарх истинно желает удовлетворить нужды края. Я говорил с монархом, говорил долго, и он сказал мне, что не хочет лишать нас ни народности, ни веры нашей; что обещания свои выполнит и что все даст, чего желаем; но с одним условием – чтобы край успокоился, чтобы пение воспрещенных песен прекратилось.

Паства, однако, заклинаний нового архиепископа не услышала и уж совсем не обрадовалась его доверительной беседе с «монархом». Уже на следующий день делегация прихожан предъявила архиепископу ультиматум: или он продолжит свою деятельность в том же духе, что и его предшественник, или не сможет более читать свои проповеди в Польше. То, что это не простая угроза, архиепископу дали понять очень быстро. Во время ближайшего же богослужения, в котором снова отсутствовали какие-либо революционные призывы, проповедь была прервана шумом и свистом, а народ изгнан из храма агитаторами подпольщиков.

С другой стороны, давление на Фелинского оказал и сам понтифик, тайно вызвавший архиепископа в Ватикан. Столь жесткий прессинг дал свои результаты. Вернувшись из Рима, «зомбированный» Фелинский заговорил уже, как пламенный революционер. Однажды, например, он заявил русским, что предпочтет видеть на земле десять тысяч трупов человеческих, чем отказаться от самой незначительной доли прав, присвоенных ему каноническими уставами. Революционные песнопения в костелах возобновились, а скоро пришло время и для трупов.

Подавив в Польше восстание, Петербург счел необходимым провести там ревизию, в том числе и церковного хозяйства. Было принято решение об упразднении в Царстве Польском более сотни католических монастырей. Соответствующий императорский указ так аргументировал эту меру:

В 1861 и 1862 годах, даруя жителям Царства разные льготы и преимущества, мы распространили оные и на римско-католическое духовенство… С тем большею скорбью усмотрели мы, что во время возникших вслед за тем в Царстве волнений некоторая часть духовенства римско-католического не оказалась верной ни долгу пастырей, ни долгу подданных. Даже монахи, забыв заповеди Евангелия и презрев добровольно принесенные пред алтарем обеты иноческого звания, оскверняли стены обителей, принимая в них святотатственные присяги на совершение злодеяний, а некоторые вступали сами в ряды мятежников и обагряли руки свои кровью невинных жертв… Мы убедились в невозможности оставить монастыри Царства в том исключительном состоянии, которое предоставлялось им доселе по особенному снисхождению правительства.

Всего, согласно этому указу, в Польше за соучастие в мятеже ликвидировали 39 мужских монастырей с 674 монахами. Еще 71 монастырь с 304 монахами и 4 женских монастыря с 14 монахинями закрыли формально «по малолюдству», хотя, конечно, и здесь политические мотивы доминировали.

Последней точкой в этом жестком противостоянии Петербурга и Ватикана, спровоцированном польскими событиями, можно считать скандальную аудиенцию, данную Святейшим Папой 15 (27) декабря 1865 года российскому поверенному барону Мейендорфу. Когда на очередные жалобы понтифика Мейендорф ответил, что в Польше католицизм сам отождествил себя с революцией, папа, не сумев сдержать гнева, воскликнул: «Я уважаю и почитаю его величество императора, но не могу сказать того же о его поверенном в делах, который, конечно в противность императорской воле, оскорбляет меня в моем собственном кабинете!»

В результате столь бурного обмена любезностями оскорбленными сочли себя обе стороны. Мейендорфа, высказавшего папе, естественно, не свою собственную позицию, а мнение Александра II, Россия тут же отозвала в знак протеста: обидев русского поверенного, папа обидел русского императора. В свою очередь, Ватикан заявил, что с момента оскорбительного заявления Мейендорфа он более не признает русской дипломатической миссии.

Двадцать седьмого ноября 1866 года указ русского императора упразднил конкордат с Римом. Впрочем, это являлось уже пустой формальностью.

Россия «наивная», «наглая» и «опасная». Взгляд из Берлина, Вены и Лондона

Свою заветную мечту – «рубануть саблей» по Парижскому договору – Александру Горчакову удалось осуществить в 1870 году. Для этого русская дипломатия воспользовалась начавшейся франко-прусской войной, которая, естественно, внесла в европейские дела немалый сумбур. Девятнадцатого августа был обнародован циркуляр, направленный всем русским посольствам, где Петербург, поставив Европу перед фактом, объявил: отныне Россия не намерена больше соблюдать ту статью Парижского трактата, что ограничивает ее действия на Черном море.

Думается, что мысленно этот циркуляр Горчаков написал очень давно, возможно, сразу же после назначения его министром иностранных дел, поскольку аргументация документа полностью базируется на том, что князь сказал в свое время по поводу мелких нарушений другими державами Парижского трактата: «Я очень доволен, что этому трактату наносят удары перочинным ножом». Просто теперь ту же самую мысль русские облачили в соответствующую дипломатическую форму. Если перевести с дипломатического языка на простой человеческий, мы получим в результате всего лишь два слова: «Сами нарушали!»

Анна Тютчева, фрейлина императрицы Марии Александровны, в эти дни записала в своем дневнике:

Получен номер «Правительственного вестника», в котором помещена циркулярная нота князя Горчакова… Эта нота произвела сильное впечатление. С одной стороны, смелая выходка русского правительства льстит русскому столь пострадавшему политическому самолюбию, с другой – все страшатся войны, к которой мы, вероятно, не довольно подготовлены… Мы польстились на уверение Бисмарка, что эта выходка нам сойдет с рук, а пруссакам-то только и нужно было вмешать нас в неприятную историю. Английские газеты, в особенности «Times», ужасно восстают против намерения России и говорят, что нужно ему воспрепятствовать во что бы то ни стало.

Эта запись довольно точно отражает реакцию на циркуляр как в самой России, так и в Европе, где тогда прислушивались к тому, что говорят в Берлине, Вене и Лондоне. Мнение Парижа, терпевшего крушение в столкновении с пруссаками, в этот момент стоило немного. Между тем в главных европейских столицах совершенно по-разному смотрели не только на данный дипломатический демарш, но и на всю внешнюю политику Александра II и Горчакова: Бисмарк считал ее наивной, австрийцы постоянно обвиняли русских в нахальстве, а англичане с тревогой наблюдали за усилением русских позиций на Кавказе и в Азии, считая, что это напрямую угрожает их собственным колониальным планам. С их точки зрения, русская политика была отнюдь не наивной, а крайне опасной.

Бисмарк говорил тогда:

Обыкновенно думают, что русская политика чрезвычайно хитра и искусна, полна разных тонкостей, хитросплетений и интриг. Это неправда… Если бы они, в Петербурге, были беззастенчивы, то воздержались бы от подобных заявлений, стали бы спокойно строить суда на Черном море и ждать, пока их о том запросят. Тогда они сказали бы, что им ничего неизвестно, что нужно осведомиться, и затянули бы дело. Оно могло бы продлиться, при русских порядках, и в конце концов с ним бы свыклись. Если бы русская дипломатия не была такой наивной, то совершенно разорвала бы Парижский трактат. Тогда ей были бы благодарны за то, что она снова признала бы некоторые из его условий и удовольствовалась бы восстановлением своих державных прав на Черном море.

Иначе смотрели на внешнюю политику России в Вене. Как заявил русскому послу австрийский канцлер Фридрих фон Бейст, решение, принятое Петербургом по Парижскому трактату, компрометирует не только существующие международные договоренности, но и те, что могут быть заключены в будущем: оно может облегчить их заключение, но отнюдь не содействовать их прочности. На замечание русского посла, что австрийцы сами однажды поднимали вопрос о восстановлении державных прав России на Черном море, Бейст раздраженно и язвительно заметил: «Мы предлагали раскрыть перед вами дверь, вы же ломитесь в окно; а это совсем не одно и то же».

Англичанам было не до нотаций в стиле Бисмарка и не до иронии в стиле Бейста, они пытались понять, можно ли остановить русских и спасти Парижский трактат. Для переговоров в Пруссию англичане направили своего специального уполномоченного Одо Русселя. Вот как передает разговор англичанина с Бисмарком историк Татищев:

В первой же беседе с британским посланцем на вопрос его – останется ли Германия нейтральною в случае войны Англии с Россией, Бисмарк отвечал, что это зависит от обстоятельств, но что пока он не усматривает поводов к вмешательству в их распрю. Положение Германии, пояснил он, изменилось (потеснив Австрию, Пруссия стала во главе Германского союза. – П. Р.), и ей незачем услуживать другим, доколе она не уверена, что ей самой отплатят услугой за услугу. «Какую же услугу может оказать Англия Германии?» – спросил Руссель. «Открытие Дарданелл и Босфора для военных судов всех наций, – был ответ канцлера. – Это было бы приятно России, открыв ей доступ из Черного моря в Средиземное, а также и Турции, ибо она могла бы тогда всегда иметь друзей своих под рукою, и американцам, у которых отняло бы один из поводов к сближению с Россией, а именно удовлетворив их желанию плавать во всех морях».

Подобная рекомендация Великобритании, трепетно оберегавшей свой статус крупнейшей морской державы, подходила, конечно, мало, поэтому англичане вместе с австрийцами предпочли смириться и переписать часть статей Парижского договора. «Наивная», «наглая» и «опасная» Россия получила то, чего так страстно желала.

Обижаться на все эти малоприятные эпитеты русским не стоит, потому что в определенной мере они верны.

Внешняя политика «двух Александров» – Романова и Горчакова – действительно в чем-то оставалась еще наивной, поскольку появилась не на пустом месте, а была отягощена николаевским наследием и славянофильскими иллюзиями. Новая война с Турцией через какое-то время покажет это очень наглядно.

Но, с другой стороны, та же внешняя политика России была уже и на буржуазный, вполне западноевропейский лад инициативной, наступательной и в чем-то даже дерзкой. Преследуя национальные интересы, Александр II и Горчаков, как показали их действия во время польского восстания, а затем и «сабельный удар» по Парижскому трактату, умели принимать решения одновременно рискованные и расчетливые. Еще не оправившись полностью от поражения в Крымской войне, русские не раз в своей европейской политике на глазах у изумленной публики прошли по канату, не раз дернули могучего английского льва за усы. А это и есть «политическое нахальство».

Наконец, политика России в этот период оставалась и экспансионистской, а значит, в определенном смысле «опасной». Но и здесь «два Александра» вели себя абсолютно так же, как и большинство современных им западноевропейских политиков. Все тогда страдали одними и теми же предрассудками. Примечателен циркуляр, направленный Горчаковым иностранным державам в связи с действиями русских войск в Средней Азии. Канцлер писал:

Положение России в Средней Азии одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации. В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями, которых дикие и буйные нравы делают весьма неудобными. Оно начинает прежде всего с обуздания набегов и грабительств. Дабы положить им предел, оно бывает вынуждено привести соседние народцы к более или менее близкому подчинению. По достижении этого результата эти последние приобретают более спокойные привычки, но, в свою очередь, они подвергаются нападениям более отдаленных племен. Государство обязано защищать их… Если государство ограничится наказанием хищников и потом удалится, то урок скоро забудется… Поэтому работа должна начинаться постоянно снова… Таким образом, государство должно решиться на что-нибудь одно: или отказаться от этой непрерывной работы и обречь свои границы на постоянные неурядицы, делающие невозможными здесь благосостояние, безопасность и просвещение, или же все более и более подвигаться в глубь диких стран… Такова была участь всех государств, поставленных в те же условия. Соединенные Штаты в Америке, Франция в Африке, Голландия в своих колониях, Англия в Ост-Индии – все неизбежно увлекались на путь движения вперед, в котором менее честолюбия, чем крайней необходимости, и где величайшая трудность состоит в умении остановиться.

Конечно, современный человек может внести в эту «теорию обреченного экспансионизма» свои существенные поправки. Но это был всего лишь XIX, а не XXI век, поэтому не стоит от Горчакова требовать невозможного. Тем более что азиатские походы русских, точно так же как и англичан, диктовались (помимо мотивов, изложенных министром) и очевидными экономическими соображениями. Среднеазиатские ханства и Иран стали тогда для русских промышленников, вытесненных англичанами из Китая, важнейшим рынком сбыта. С другой стороны, продвижение русских в Азию – это результат последствий Гражданской войны в США, вызвавшей острейший хлопковый голод в Европе. Хлопчатобумажная промышленность России, на 90 % работавшая на американском сырье, оказалась в катастрофическом положении. Хлопковый голод и гнал русских в Среднюю Азию.

Когда англичане говорили об «опасности» русских, то в их голове возникала мысль не о безопасности азиатов, а лишь о собственных экономических интересах. Особенно тревожила Англию судьба ее Ост-Индских владений. В 1869 году под впечатлением записки, составленной сэром Генри Роулинсоном, где утверждалось, что, если русские дойдут до Мерва, в их руках окажется ключ от Индии, английское правительство сочло необходимым договориться с Петербургом о разделе зон влияния в Азиатском регионе.

Россия на переговоры с англичанами пошла, хотя бесконечные разговоры в Лондоне о том, как и когда русские захватят Индию и Константинополь, Петербург уже начали раздражать. В одном из своих писем русскому послу в Лондон Горчаков искренне выражает недоумение, как могут здравомыслящие англичане так долго и настойчиво пережевывать старую жвачку, то есть выстраивать современную политику на основе мифологии – фальшивого завещания Петра Великого. В результате трехлетних переговоров между Петербургом и Лондоном стороны договорились, что буферной зоной, разделяющей русских и англичан в Азии, станет Афганистан.

Для полноты картины стоит добавить, что внешняя политика России в этот период была не только «наивной», «наглой» и «опасной», но еще и мирной. Александр II выступил с целым рядом инициатив. Часть из них Европа одобрила, другие отвергла. В 1868 году, например, по инициативе русских в Петербурге прошла представительная международная конференция (в ней участвовали 16 европейских стран), где было принято обязательство не использовать в ходе военных действий на суше и на море разрывных пуль – их признали «противными законам человеколюбия».

В 1874 году, снова по инициативе России, в Брюсселе прошла еще одна международная конференция, обсудившая составленный российским МИДом проект конвенции о законах и обычаях войны. Речь шла о правах воюющих сторон в отношении частных лиц, о сношениях между воюющими сторонами и о репрессалиях. С точки зрения русских, такие договоренности укрепили бы и развили процесс, начатый подписанием в 1864 году в Женеве договора о Красном Кресте и в 1868 году в Петербурге договора о разрывных пулях. К сожалению, конференция закончилась неудачей, в первую очередь из-за решительного нежелания Англии договариваться по всем этим вопросам. С точки зрения Лондона, русские предложения ущемляли право англичан на самооборону в случае иностранного вторжения.

Как легко заметить, русская внешняя политика шла тогда в ногу со временем и была ничуть не хуже политики других европейских держав.

Россия и Бисмарк. Дружба насмерть

Мало кто из западных политиков так хорошо знал Россию, как знаменитый пруссак Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шёнхаузен. Мало кто из западных политиков принес России такую пользу и такой вред своей деятельностью.

Удивляться здесь нечему. Переиначивая слова Бисмарка («Россия правильно делает, что ведет не прусскую, а русскую политику, потому что именно в этом заключается ее долг и интерес»), о самом «железном канцлере» можно сказать, что он был призван проводить не русскую, а прусскую политику. А потому там, где интересы России и Пруссии совпадали, этот блестящий дипломат усиливал русскую позицию, а там, где интересы двух держав расходились, делал все, чтобы русскую позицию подорвать. Во время польского кризиса Бисмарк Горчакову подыграл, а в канун русско-турецкой войны, наоборот, не только интриговал против России, но и активно втягивал русских в войну, цинично играя на чувстве их солидарности со славянами, страдавшими под турецким игом.

В свое время, покидая Петербург, где он проработал несколько лет на посту прусского представителя, Бисмарк сказал: «Если бы я мог только допустить мысль, что стану когда-нибудь враждебно относиться к императору и к России, то почел бы себя изменником».

Думаю, фраза эта на тот момент являлась искренней, поскольку Пруссия многие годы в немалой степени зависела от России и была признательна ей за поддержку.

К концу царствования Александра II европейская политическая карта претерпела, однако, немалые изменения, в частности, на ней появилась мощная Пруссия, ставшая лидером в Германском союзе. Изменилась расстановка сил, изменилось и отношение стран друг к другу. Объятия Бисмарка постепенно становились для русских все более опасными, поистине удушающими. Это была своего рода «дружба насмерть»: чуть ли не каждый второй «дружеский совет» хитроумного пруссака оказывался на деле западней.

К тому же в 1875 году между Горчаковым и Бисмарком произошел разлад. Когда возникла угроза очередного столкновения между Германией и Францией, Россия сделала все возможное, чтобы это столкновение предотвратить, и добилась своего. В личном разговоре с императором Вильгельмом и Бисмарком Александр II весьма твердо заявил, что озабоченность Франции своей безопасностью это еще не повод для агрессии против нее.

Немцам пришлось умерить пыл, а Горчаков, желая укрепить авторитет России, поспешил разослать циркуляр со словами: «Отныне мир обеспечен!», которые тут же попали в европейскую прессу. В результате этого далеко не бесспорного рекламного шага Россия на короткое время сумела украсить свою голову лаврами миротворца, но при этом вызвала крайнее раздражение Бисмарка.

В беседе с Горчаковым Бисмарк язвительно шутил:

Если уж вам так захотелось быть прославленным в Париже, то незачем из-за этого портить наши отношения к России, а я готов приказать начеканить в Берлине монеты с надписью на ободке: «Горчаков покровительствует Франции». Или мы можем устроить театр в германском посольстве в Париже, чтобы показывать вас французскому обществу с тою же надписью в виде ангела-хранителя в белой одежде, с крыльями, освещенными бенгальским огнем.

Вслед за шутками последовала и прямая угроза: «Скажу вам откровенно: я добрый друг моих друзей и враг моих врагов».

Часто Бисмарку приписывают следующее высказывание:

Не надейтесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут – не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас опрадывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть.

Точной ссылки на него я не нашел, но если это действительно сказано немецким канцлером, то следует признать, что летом 1875 года Бисмарк своим словам изменил. Когда на Балканах вновь стало жарко (сначала восстала Герцеговина, затем ситуация обострилась в Сербии, Черногории и далее), пруссак затеял против России большую интригу.

Но сначала о позиции самих русских. В отличие от своего отца, без особых сомнений ринувшегося в водоворот Восточной (Крымской) войны, Александр II в свою собственную восточную войну входил крайне неохотно. Главным делом его жизни было стремление помочь не «славянским братьям», а своим собственным согражданам. Помощь эта состояла в проведении либеральных реформ. И для этого реформатор нуждался в мире, а не в пушечной пальбе.

Исходя из этого, российский МИД старался урегулировать кризис на Балканах мирным путем, а если не получится, то, по крайней мере, избежать (в случае столкновения с Турцией) общеевропейской изоляции, как это произошло с Николаем I. В августе 1872 года в Берлине прошла встреча русского, германского и австрийского монархов, результатом которой стало создание Союза трех императоров, а в следующем году были подписаны русско-германская военная конвенция о взаимопомощи и русско-австрийский договор «о совместной линии поведения». Исходя из этих договоренностей, Россия и строила свою политику.

Излагая официальный взгляд на очередной балканский кризис, «Правительственный вестник» в то время писал:

Важные политические события, совершающиеся ныне на Балканском полуострове, застали Россию не одну, а в союзе с двумя державами, одинаково с нею одушевленными желанием сохранить и упрочить европейский мир.

Это было ошибочное заявление. На самом деле Пруссия и Австрия отнюдь не горели желанием сохранить мир. Новый балканский кризис их устраивал и сулил немалые дивиденды. В этом тройственном союзе только на поверхности царили тишина и покой, зато на самом дне подводных течений хватало с избытком: австрийцы и пруссаки вместе играли против России, а параллельно с первой интригой Бисмарк вел вторую, сугубо индивидуальную антирусскую игру, используя здесь австрийцев уже втемную.

Пока Россия пыталась найти выход из балканского тупика, Вена втайне от Петербурга договорилась с Берлином о том, что так или иначе итогом кризиса должно стать присоединение к Австрии территорий Боснии и Герцеговины. К этой давней мечте императора Франца Иосифа Бисмарк отнесся с пониманием, поскольку считал, что Вена заслуживает компенсации, раз уж Пруссия потеснила ее в Германском союзе на задний план.

Именно поэтому австрийцев и пруссаков не устраивал ни вариант примирения в Боснии и Герцеговине, чего хотела бы Турция, ни вариант обретения этими территориями независимости, что полностью устраивало Россию. Дипломатическая игра, которую вели в этот период Вена и Берлин, не имела ничего общего с политикой Петербурга. Союзники подыгрывали русским везде, где это отвечало их собственным интересам, и чинили препятствия там, где действия Петербурга могли поставить под угрозу реализацию мечты Франца Иосифа.

Русская дипломатия, не имевшая представления о сговоре, между тем не раз ломала голову над, казалось бы, не вполне логичными маневрами своих партнеров. В оправдание чрезмерной доверчивости России в этот период следует признать, что, торпедируя усилия русского МИДа, союзники (они же заговорщики) действовали необычайно изобретательно. Когда Горчаков заявил, что, с его точки зрения, целью дипломатического вмешательства Европы должно стать постепенное образование из христианских областей Оттоманской империи вассальных, но автономных княжеств с номинальным подчинением султану, на это сразу же последовало резкое возражение австрийцев. Вена заявила, что выступает против автономии, особенно в Боснии и Герцеговине, поскольку это приведет не к миру, а к увековечению борьбы между местными христианами и мусульманами.

Как образно высказался от имени Австрии граф Андраши, «христиане и мусульмане будут драться, как два льва, до тех пор, пока от каждого не останется лишь по хвосту». Распознать, где здесь скрывается подвох, для непосвященного в тайные дела было, конечно, трудно. Озабоченность австрийцев выглядела весьма правдоподобно.

Еще труднее было предположить, что Бисмарк, обеспокоенный русско-австрийским договором о «совместной линии поведения», начнет обманывать сразу и Вену, и Петербург, сталкивая их лбами. Вот как эту историю передает Сергей Татищев:

Считая состоявшийся между Россией и Австро-Венгрией уговор неодолимым препятствием к осуществлению заветного своего замысла: примирив Австро-Венгрию с Германией, приковать ее к ней и подчинить своему политическому руководству, – князь Бисмарк решился расстроить в зародыше австро-русское соглашение. С этой целью он не поколебался доверительно сообщить графу Андраши, что венскому двору следует остерегаться России, таящей самые черные и коварные замыслы против своей юго-западной соседки; что… русский император… запросил Бисмарка, останется ли Германия нейтральной в случае войны между Россией и Австрией… Вследствие категорического отказа император Александр решил войска, собранные в Бессарабии для нападения на Австрию и вторжения в Восточную Галицию, обратить против Турции, а с Австрией вступить в доверительные переговоры; что, таким образом, только отказу Германии вступить в заговор с Россией против Австрии последняя обязана своим спасением.

Правда, о хитроумной игре Бисмарка стало известно лишь после смерти Александра II, сначала из обнародованного в 1889 году донесения французского посла при германском дворе, а затем и из мемуаров самого прусского затейника.

Что же касается деятельности не подпольной, а явной, то не было в этот период на Западе политика более лояльного по отношению к России, чем Бисмарк. Беседуя с русскими дипломатами, канцлер удивлялся:

Ну зачем вы все время при обсуждении своих разногласий с Турцией ссылаетесь на Европу, ставя, таким образом, свои интересы в зависимость от чужого мнения. Когда Англия и Франция говорят сообща, то под именем Европы разумеют самих себя и как бы забывают о существовании других держав. Я знаю Россию, знаю Англию, знаю ту державу, к которой обращаюсь, но решительно не знаю того, что любят обозначать неясным термином – Европа.

Иначе как подстрекательством к войне тогдашние разговоры Бисмарка с русскими дипломатами назвать невозможно. Когда в конце декабря 1876 года Порта отвергла предложения международной конференции решить балканскую проблему компромиссом, Бисмарк произнес перед русским послом горячую речь, призывая Петербург немедленно вступить в войну:

Россия должна действовать. Нельзя допустить, чтобы сказали, что она отступила перед турками. Это будет стоить человеческих жертв. Я первый скорблю о том. Причинит это вам и материальные потери, но они поправимы… Что будет, если Россия не извлечет меча? Это отразится на внутреннем положении, потому что вопрос касается народной чести и страна дорожит и имеет полное право дорожить законными своими преданиями. Она, конечно, примет всякое решение императора. В первый месяц его еще не будут осуждать, но вскоре… это вызовет внутри страны положение беспокойное… Державы материка не могут вас стеснить. Со времени вашей сделки за вас стоит Австрия, а также и Германия… То же и Италия. Франция не должна внушать вам опасений. Даже Англия не выкажет вам враждебности ввиду такого поведения континентальных держав. При этих условиях она, по всей вероятности, вмешается лишь в случае, если вы злоупотребите победой. Я, быть может, напрасно повторяю вам все это. Лучше бы мне молчать. Но так говорил бы я императору, вашему августейшему государю, если бы был русским.

В другом разговоре с русскими дипломатами канцлер заявил, что повторение австрийской измены в последней восточной войне представляется совершенно невозможным, доколе он, Бисмарк, находится у власти. Наконец, когда русские заговорили о финансовых трудностях, которые вызовет война, Бисмарк решительно заверил, что, «поскольку состояние русского бюджета и кредита России вполне удовлетворительны», у нее нет повода сомневаться в возможности получения внешнего займа. «Банкир Блейхредер, – услужливо предложил канцлер, – берется поместить в Германии русский заем в 100 миллионов металлических рублей».

Русские ура-патриоты, страстно рвавшиеся тогда в бой с турками, готовы были подписаться под каждым словом Бисмарка. Отправляясь умирать за «братьев-славян», они не подозревали, что в результате отдадут свою жизнь не столько за сербов и болгар, сколько за прусско-австрийские интересы.

Ура-патриотизм, особенно замешанный на славянофильской идеологии, никогда не отличался даром предвидения.

«Трезвый голос в пьяной России»

Когда Бисмарк запугивал Александра II возможным обострением внутриполитической ситуации в России в случае отказа от войны, он знал, что говорил. Союзником Бисмарка стало само русское общество, страстно желавшее ввязаться в балканскую драку.

Сочувствие к братьям по крови и вере было понятным и естественным, тем более что тревожные новости о турецких карательных акциях против повстанцев приходили с Балкан постоянно, причем из самых надежных источников. Широкую известность приобрела тогда трагедия, произошедшая в Филиппополе, где мусульмане вырезали 12 тысяч болгар, в том числе стариков, женщин и детей. Факт этот полностью подтвердился в ходе расследования, проведенного секретарем английского посольства в Константинополе Берингом.

Тем не менее эмоции явно перехлестывали через край, доходя порой до истерики. Не срабатывали ни инстинкт самосохранения, ни здравый смысл, говоривший о том, что стране, стоящей на грани революции, и правительству, занятому глобальными реформами, категорически противопоказано ввязываться в какую бы то ни было войну. Позже историки справедливо сделают вывод, что Александр II вступил в Восточную войну под давлением общественного мнения. Вина реформатора не в том, что он захотел воевать, а в том, что не смог пойти против течения.

Было бы несправедливым утверждать, что турецкие зверства возмущали в Европе тогда одних лишь русских. Трагедия в Филиппополе вызвала бурную реакцию и в Лондоне. Лидер партии вигов Уильям Гладстон даже выпустил по этому поводу специальную брошюру, озаглавленную «Болгарские ужасы и Восточный вопрос», где доказывал необходимость освободить от турецкого ига Болгарию, Боснию и Герцеговину. Он писал:

Это единственное удовлетворение, которое можно еще дать памяти груде убиенных, поруганной и посрамленной цивилизации, законам Бога и – если угодно – Аллаха, наконец, нравственному разуму человечества.

Англия потребовала от турок наказать виновных в учиненной резне и начать проводить обещанные реформы, чтобы создать нормальные условия жизни балканским христианам. Жест этот являлся исключительно демонстративным, поскольку никаких реальных надежд в связи со своим демаршем англичане, как умные люди, не питали.

Когда русский посол осведомился у английского дипломата лорда Дерби, чего же хочет английская политика на Востоке, тот ответил, что повстанцы сражаются не ради административных реформ, а за независимость или автономию, а Порта, хотя и согласна на реформы, конечно, не даст повстанцам автономии. Таким образом, обоюдные притязания несогласуемы по существу и поэтому едва ли обе стороны могут прийти к соглашению. Державам, заключил лорд, не остается ничего иного, как выждать исход борьбы. Если туркам не удастся усмирить восстание, то, быть может, султан и согласится признать Боснию и Герцеговину автономными областями, а если, напротив, потерпят поражение повстанцы, то они, в свою очередь, выкажут большую податливость и примут организацию, сходную с той, что была дарована ранее жителям Крита.

Германская дипломатия, в свою очередь, с одной стороны, заявляла, что положение балканских христиан не вызывает достаточного сочувствия в стране и весь вопрос не представляется для нее важным, а с другой, устами Бисмарка настойчиво рекомендовала России ввязаться в драку.

Итак, Лондон был не против автономии для Боснии и Герцеговины, возмущался действиями турок, но считал необходимым ждать и уж тем более не желал вступать в войну на стороне славян. Австрия воевать не хотела, но традиционно рассчитывала чужими руками и кровью приобрести для империи новые славянские земли. Немцы откровенно заявляли, что им самим на славян наплевать, но было бы здорово, если бы Россия за них заступилась. И, наконец, русские страстно желали воевать за славян, причем совершенно бескорыстно.

В русских церквах не прекращались молебны о ниспослании победы славянскому оружию, в земствах собирали деньги на помощь славянам, русский Красный Крест снарядил и отправил в Черногорию и Сербию санитарные отряды, а толпы добровольцев рвались в бой. Донские казаки отправлялись на Балканы сотнями. Одевали и обували добровольцев за казенный счет. Разными каналами к восставшим шло из России и оружие.

Как это происходило, можно судить по мемуарам военного министра Дмитрия Милютина.

Речь здесь, правда, идет о более ранних событиях, 1862 года, когда в очередной раз обострились отношения между Сербией и Турцией, но по той же схеме действовали русские и в канун Восточной войны 1877–1878 годов. Милютин писал:

В начале августа получил я от Министерства иностранных дел сообщение, что вследствие просьбы сербского правительства о доставлении ему от 30 до 40 тысяч ружей последовало высочайшее повеление сообразить, каким способом просьба эта могла быть удовлетворена, при условии совершенной тайны… В то время спекуляторы скупали везде старое оружие для отправления в другие части света… Под предлогом подобной продажи в частные руки старого нашего оружия решено было отправить просимые Сербией 40 тысяч ружей.

В то время как в православных храмах раздавались воинственные песнопения и возглашались «многолетия архистратигам славянских сил» (русская церковь тогда стала напоминать точно такой же политический клуб, как католический костел в канун польского восстания), когда пресса в унисон требовала от властей самых решительных действий, голос здравомыслящего русского человека услышать было трудно.

Но раздавались и такие голоса. Татищев приводит высказывания князя Петра Вяземского о массовом психозе, царившем тогда в России. Слова Вяземского историк справедливо называет «тщетными предостережениями, скоро оказавшимися пророческими». Стоит добавить, что мнение Вяземского особенно ценно, поскольку князя в отсутствии патриотизма обвинить никак нельзя. В 1812 году он добровольцем пошел в ополчение и мужественно дрался на Бородинском поле (под ним убили двух лошадей). Да и позже немало сделал для России на дипломатическом поприще и других высоких государственных постах. Умер Вяземский в год окончания столь несвоевременной и ненужной для России Восточной войны.

Вяземский писал:

Все, что делается по Восточному вопросу, настоящий и головоломный кошмар… Тут нет ни политического достоинства, ни политической добросовестности, нет и благоразумия. Все плотины прорваны и поток бушует и разливается во все стороны; многое затопит он. Правительства не должны увлекаться сентиментальными упоениями… Война теперь может быть для нас не только вред, но и гибель. Она может наткнуться на государственное банкротство. У нас, как у французов, нет в жилетном кармане миллиардов, не говоря уже о других худых последствиях войны. Видеть Россию… страшно и грустно… Хороши и сербы! Россия стряхнула с себя татарское иго, а после наполеоновское своими руками, а не хныкала и не попрошайничала помощи у соседей. Неужели мы своими боками, кровью своей, может быть, будущим благоденствием своим должны жертвовать для того, чтобы сербы здравствовали? Сербы – сербами, а русские – русскими. В том-то и главная погрешность, главное недоразумение наше, что мы считаем себя более славянами, чем русскими. Русская кровь у нас на заднем плане, а впереди славянолюбие. Единоверчество тут ничего не значит. Французы тоже единоверны с поляками. А что говорили мы, когда французы вступились за мятежных поляков? Религиозная война хуже всякой войны и есть аномалия, анахронизм в наше время… А мы дразним и раздражаем, и совершенно бессовестно… санитарными отправлениями при барабанном бое, шампанском и разных криках, чуть ли не вприсядку, с бубнами и ложками. Все это недостойно величия России… Ужели думают, что Россия окрепнет силою восстановленных славянских племен? Нисколько, и напротив. Мы этим только обеспечим и утвердим недоброжелательство и неблагодарность соседа, которого мы воскресили и поставили на ноги… И когда были нам в пользу славяне? Россия для них – дойная корова и только. А все сочувствия их уклоняются к Западу. А мы даем доить себя и до крови… Сохраните письмо мое… Хочу, чтобы потомство удостоверилось, что в пьяной России раздавались кое-какие трезвые голоса.

Волю трезвого человека грех не исполнить.

Восточная война 1877–1878 годов. Русская армия изо всех сил старается не взять Царьград

Если и был для русских хоть какой-то смысл в этой нелепой войне, то разве что один – еще раз доказать Европе, что «Завещание» Петра Великого, на которое ссылались все кому не лень, включая Маркса и Геббельса, это фальшивка и захват Константинополя в планы русских не входит.

Всю Восточную войну 1877–1878 годов можно условно разделить на две части, причем обе оказались для России необычайно сложными. На первом этапе шли тяжелейшие и кровопролитные бои, в ходе которых множество русских сложили головы за славянскую идею, а множество турок – за мусульманскую. Русские потеряли свыше 15 тысяч человек, турки – 17 тысяч. На втором этапе турки, наконец сломленные, столь стремительно бросились в отступление, что русским приходилось то бежать вслед за ними, то хвататься за каждый кустик, чтобы притормозить и, не дай бог, не ворваться по инерции (на радость любителям фальшивок) в злополучный Царьград. Остановиться смогли в самый последний момент, уже вступив в предместья.

О первом этапе – героическом захвате и обороне русскими Шипкинского перевала, а также об осаде Плевны – по понятным причинам написано очень много. О втором – гораздо меньше. Хотя именно этот этап Восточной войны интересен, если говорить о взаимоотношениях России и Запада.

В самый канун войны, уже заранее предвидя, что подозрения и раздражительность Англии в отношении России будут возрастать по мере приближения русской армии к Константинополю, Александр II пригласил к себе для доверительной беседы английского посла. Царь выразил сожаление, что англичане до сих пор боятся России, приписывая ей какие-то грандиозные завоевательные замыслы, причем основывают всю свою подозрительность на фальшивом документе.

«Вы пугаетесь призрака», – заметил государь. Он напомнил, что в 1829 году Николай I и его армия уже приближались к Константинополю, но не стали его брать, хотя сделать это было тогда просто. Александр II сказал:

России приписывают намерение покорить в будущем Индию и завладеть Константинополем. Есть ли что нелепее этих предположений? Первое из них – совершенно неосуществимо, а что касается до второго, то я снова подтверждаю самым торжественным образом, что не имею ни этого желания, ни намерения.

Англичане, подумав над словами императора, в свою очередь пригласили русского посла и вручили ему ноту, где «во избежание недоразумений» перечислили те пункты, на которые не должны распространяться военные действия. Несоблюдение этого условия затронуло бы интересы Англии и повлекло бы за собой вооруженное вмешательство Лондона в войну. Среди «неприкасаемых пунктов» значились: Суэцкий канал, Египет, Константинополь, Босфор, Дарданеллы и Персидский залив. Прочитав бумагу, русские тут же ответили согласием, еще раз дав англичанам «самое благородное слово», что в Царьград (Константинополь) не войдут.

Первую тревожную телеграмму о том, что «турки бегут слишком быстро», царь получил от своего брата, великого князя Николая Николаевича, командовавшего русскими войсками, в начале января 1878 года:

С 3-го января… военные события до того изменились, что после нового разбития армии Сулеймана у Филиппополя стою у ворот Адрианополя… Продолжать военные действия имело бы последствием занятие Адрианополя и движение далее на Константинополь, влекущее за собою неизбежное в военном отношении занятие Галлиполи, что, согласно и твоим указаниям, было бы лишь усложнением дел политических. Посему… я не мог не объявить уполномоченным Порты условий мира… Из первого свидания с турками я вынес убеждение, что всякая искусственная затяжка переговоров при быстроте нашего наступления может только произвести в Турции, а быть может, и в Европе, неблаговидное впечатление: как будто мы желаем выиграть время для большего захвата неприятельской страны.

Новая телеграмма – новый призыв о помощи:

События так быстро совершаются и опережают все возможные предположения, что если так Бог благословит далее, то мы скоро можем быть невольно под стенами Царьграда… Сами уполномоченные Порты говорят, что их дело и существование кончены и нам не остается ничего другого, как занять Константинополь.

Следующая телеграмма победоносного главнокомандующего по своему тону носит уже почти отчаянный характер:

Ввиду быстро совершающихся событий, неожиданно скорого движения наших войск, возможного в эту уже минуту занятия нами Адрианополя… испрашиваю, как мне поступить в случае подхода моего к Царьграду, что легко может случиться при панике, которою объято турецкое население от Адрианополя до Стамбула включительно, а также что делать в следующих случаях:

1) Если английский или другие флоты вступят в Босфор?

2) Если будет иностранный десант в Константинополе?

3) Если там будут беспорядки, резня христиан и просьба о помощи к нам?

4) Как отнестись к Галлиполи, с англичанами и без англичан?

На конкретно поставленные братом вопросы Александр дает исчерпывающие ответы:

По 1-му. В случае вступления иностранных флотов в Босфор войти в дружественные соглашения с начальниками эскадр относительно водворения общими силами порядка в городе.

По 2-му. В случае иностранного десанта в Константинополе избегать всякого столкновения с ним, оставив войска наши под стенами города.

По 3-му. Если сами жители Константинополя или представители других держав будут просить о водворении в городе порядка и охранении личности, то констатировать этот факт особым актом и ввести наши войска.

Наконец, по 4-му. Ни в каком случае не отступать от сделанного нами Англией заявления, что мы не намерены действовать на Галлиполи. Англия, со своей стороны, обещала нам ничего не предпринимать для занятия Галлипольского полуострова, а потому и мы не должны давать ей предлога к вмешательству, даже если бы какой-нибудь турецкий отряд находился на полуострове. Достаточно выдвинуть наблюдательный отряд на перешеек, отнюдь не подходя к самому Галлиполи.

Волновались в Петербурге, но волновались и в Лондоне: русские были крайне озабочены тем, как бы ненароком не нарушить данного англичанам слова, а в Лондоне думали о том, что делать, если русские свое слово все же нарушат. Принципиальный спор о том, посылать или не посылать превентивно в Дарданеллы английскую эскадру, а также о том, пора ли уже вооружаться для войны с Россией, привел в Лондоне даже к правительственному кризису – в отставку ушли министр иностранных дел лорд Дерби и министр колоний лорд Карнарвон.

Избавившись от тех, кто склонен был доверять русским, кабинет министров принял решение послать к Константинополю эскадру и потребовать от парламента чрезвычайного кредита в 6 000 000 фунтов стерлингов на вооружение. Кредит выделили, хотя тот же парламент, рассмотрев условия перемирия, выдвинутые русскими, счел их вполне разумными. Вместе с тем было приказано отозвать эскадру, уже вышедшую в поход, и просить влиятельного лорда Дерби в связи с этим компромиссным решением вернуться на свой пост министра иностранных дел. Дерби вернулся.

На этом эпопея, однако, не закончилась. Подписанное русскими и турками перемирие не притушило, а, наоборот, только накалило страсти в Лондоне. Русский посол в это время докладывал Горчакову:

Прекращение военных действий, столь пламенно желаемое, совершившийся факт. Мы изъявили крайнюю умеренность, остановясь перед оборонительными линиями Константинополя; и что же? Это вызвало лишь еще большее раздражение, и за последнюю неделю вражда к России развилась до непонятной и прямо безумной степени.

В докладе посла большого преувеличения нет, что подтверждают сами действия Англии в этот период. Несмотря на то что ситуация вокруг Константинополя начала явно разряжаться, Лондон вновь принял решение отправить в Дарданеллы свой флот, а это являлось уже прямым срывом джентльменского соглашения между Россией и Англией. Формально Лондон известил Петербург, что обеспокоен за судьбу своих подданных, но всем было очевидно – речь идет о желании силой оружия защитить в регионе свои интересы.

Разгневанный действиями англичан Александр II продиктовал главнокомандующему русской армией следующую телеграмму:

Из Лондона получено официальное извещение, что Англия… дала приказание части своего флота идти в Царьград для защиты своих подданных. Нахожу необходимым войти в соглашение с турецкими уполномоченными о вступлении и наших войск в Константинополь с тою же целью. Весьма желательно, чтобы вступление это могло исполниться дружественным образом. Если же уполномоченные воспротивятся, то нам надобно быть готовыми занять Царьград даже силою.

К счастью, эту телеграмму вовремя остановили канцлер Горчаков и военный министр Милютин. В результате вмешательства двух влиятельных министров текст сообщения был полностью изменен:

Вступление английской эскадры в Босфор слагает с нас прежние обязательства, принятые относительно Галлиполи и Дарданелл. В случае если бы англичане сделали где-либо высадку, следует немедленно привести в исполнение предположенное вступление наших войск в Константинополь. Предоставляю… в таком случае полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл, с тем, однако же, чтобы избежать непосредственного столкновения с англичанами, пока они сами не будут действовать враждебно.

Разница очевидна: первая телеграмма, по сути, безоговорочно приказывала армии занять Константинополь в ответ на приближение к городу английской эскадры, вторая предусматривала ввод русских сил в Константинополь лишь как ответный шаг на высадку английского десанта. Петербург давал Лондону шанс одуматься.

Одновременно Александр II счел необходимым честно предупредить о возможном развитии дальнейших событий как султана, так и правительства всех великих держав, объяснив мотивы, которые могут заставить русских против их воли занять Константинополь. Если в Лондоне демарш русских вызвал смущение, то во дворце султана – панику. В адрес англичан и русских из Константинополя полетели одна за другой телеграммы, умоляющие первых – остановить флот, а вторых – остановить армию.

С огромным трудом, но компромисс в последний момент удалось найти. Англичане отказались от идеи высадки десанта и расположились неподалеку от Константинополя, не вступая в Босфор. В свою очередь русские, с согласия турецкой стороны, перешли демаркационную линию, определенную перемирием, и заняли предместье Константинополя, откуда могли наблюдать за действиями английского флота. Таким образом, только чудом русским удалось не взять Константинополь и избежать новых обвинений Европы в коварстве.

Что же касается самой войны, то она закончилась так, как и должна была закончиться, учитывая тогдашний баланс сил и интересов в Европе. Последнюю точку в Восточной войне поставила Берлинская конференция. Место встречи было предложено немцами, заявившими, что Германия никому не станет навязывать своих взглядов, не будет разыгрывать из себя третейского судью, а ограничится ролью «честного маклера».

Результатом этого «честного маклерства» стал полный пересмотр всех договоренностей, достигнутых незадолго до того между Россией и Турцией в Сан-Стефано. Среди прочего, договоренности предусматривали появление на политической карте Европы фактически независимой Болгарии, лишь формально остающейся в вассальной зависимости от султана.

Берлинская конференция стала одной из самых циничных в истории дипломатии. Уже открывая ее, «маклер» Бисмарк заявил: «Господа, мы собрались здесь не для того, чтобы совещаться о счастье болгар, а для того, чтобы обеспечить Европе мир». В свою очередь лорд Солсбери от имени Англии так определил задачу конференции: «Вполне уничтожить результаты войны».

В итоге Турция оказалась обворованной своими же покровителями: не воевавшая Англия получила Кипр, а не воевавшая Австро-Венгрия, как она и планировала, Боснию и Герцеговину. Россию и славян, положивших на алтарь войны тысячи жизней, можно считать проигравшими почти под ноль. Русским, правда, вернули отобранный у них после предыдущей Восточной войны кусочек Бессарабии, зато отобрали главный военный приз: территорию Болгарии уменьшили втрое.

Русские выиграли войну, но проиграли Берлинскую конференцию, поскольку на дипломатическом фронте сражались уже не с одними турками, а со всеми крупнейшими европейскими державами.

О том, как шли бои на дипломатическом поле, красноречиво свидетельствует следующий отрывок из известной книги француза Антонэна Дебидура «Дипломатическая история Европы»:

…6 июля оставалось разрешить лишь один более или менее важный вопрос, а именно об азиатских территориях, завоеванных Россией во время последней войны; он был разрешен без особого труда. Оставаясь верной своим обязательствам по отношению к Англии, Россия заявила, что отказывается от Алашкертской долины и от Баязета… Больше того, желая дать еще одно удовлетворение британскому правительству, министры царя заявили, что их государь не намеревается укреплять Батум и собирается сделать из него свободный порт (порто-франко). Кроме того, было решено, что проект обещанных Армении реформ будет передан на усмотрение не одной России, а держав. Наконец, свобода Константинопольского и Дарданельского проливов в том виде, в каком она была установлена договорами 1856 и 1871 годов, была попросту подтверждена.

Англия могла теперь, не совершая неосторожности, открыть свое секретное соглашение с Портой от 4 июня. Действительно: она сделала это 8 июля, сообщив, что немедленно займет Кипр. Для большинства держав, и в особенности для России, это было поистине неожиданной развязкой. Биконсфильд (уполномоченный от Великобритании) с помощью… князя фон Бисмарка и графа Андраши великолепно разыграл свою пьесу. Горчаков, которого так давно дурачили, должен был жестоко страдать от последней мистификации.

Дебидур называет подобную политику мистификацией, хотя при желании можно подобрать слова и покрепче. Впрочем, и горячиться чрезмерно здесь, пожалуй, не стоит: как легко заметить, вся европейская политика того периода не отличалась большой чистоплотностью.

Многие противоречивые решения конференции, которая долго кроила и перекраивала политическую карту региона, породили раздоры между самими Балканскими государствами. Черногории, например, зачем-то отдали кусочек Герцеговины и Албании. Кое-что присоединили к Румынии взамен Бессарабии. Кое-что из чужой мелочи перепало и сербам. И так далее. Ничего, кроме взаимной вражды балканских народов, подобный раздел породить не мог. Антонэн Дебидур заметил по этому поводу:

В Берлинском трактате прежде всего поражает то, что он словно создан не для обеспечения всеобщего мира, а с целью перессорить все великие и даже многие мелкие европейские державы… Ни одна из заинтересованных сторон не вернулась с конгресса… без нового зародыша ненависти и конфликта.

Вывод верен лишь отчасти: довольные все же были. В первую очередь это Бисмарк, серьезно укрепивший авторитет Германии, и, конечно, австрийцы, значительно расширившие пределы своей империи. За счет турок. Да еще русскими руками. Россия уже в который раз наступила на австрийские и немецкие грабли.

Один из главных героев очередной восточной войны генерал Михаил Скобелев, подводя ее итоги, с горечью заметил, что Россия – это единственная страна в мире, позволяющая себе роскошь воевать из чувства сострадания. Балканские славяне слов генерала по достоинству не оценили. Во многих балканских странах тогда говорили о том, что русские могли бы сделать для братьев гораздо больше.

Между тем сама Россия обогатилась новыми вдовами и калеками. Пытаясь оправдаться, власть в своем «Правительственном вестнике» втолковывала подданным: «Русский народ подчинил свои права победителя высшим интересам общего мира».

Объяснение звучало не очень убедительно, поскольку лучше всего мир укрепляет само отсутствие войны. Горчаков вспоминал:

Когда я вернулся из Берлина, в записке, поданной государю императору, я написал так: «Берлинский трактат есть самая черная страница в моей служебной карьере». Государь Император изволил приписать: «И в моей также».

Россия и США. Естественная связь противоестественных партнеров

Двадцатый век с его «холодной войной» и вновь обострившаяся ситуация в связи с событиями на Украине заметно влияют на сознание современников, поэтому им трудно представить, что были времена, когда Россию и США связывали не просто партнерские, но даже дружеские отношения.

Тем более сложно поверить во взаимные симпатии, учитывая, насколько разными тогда были партнеры – русский царизм и американская демократия. И все же между Петербургом и Вашингтоном действительно долгое время существовали и дружба, и взаимовыручка, а сам этот странный союз воды и пламени оба правительства-антипода считали вполне естественным.

Дружба России и США покоилась на прочном фундаменте: у русских и американцев в те времена не имелось никаких неразрешимых противоречий, зато был один и тот же опасный соперник в лице Великобритании. Как географически, так и политически американцы и русские шли по жизни навстречу друг другу, а встретившись, поняли, что могут не без выгоды дружить как «за самих себя», так и «против» Лондона.

Джордж Миффлин Даллас, американский посланник в Петербурге, так передает в мемуарах сцену своего прощального разговора с Николаем I:

Император перешел к нашим политическим отношениям.

– Я счастлив, – заметил он, – убедившись, что между Россией и Соединенными Штатами существуют и могут существовать лишь отношения самого дружеского характера. Надеюсь, что и вы уезжаете в той же самой уверенности.

– Внимательно приглядываясь к этому вопросу, – отвечал я, – я пришел к убеждению, что важнейшие интересы нашего народа как великой нации вполне совпадают с интересами России.

– Не только наши интересы совпадают, – горячо подтвердил государь, – но и враги у нас одни и те же!

Если говорить о географии, то немаловажно подчеркнуть, что встреча русских и американцев на Аляске произошла в тот момент, когда волна русского проникновения на Восток практически иссякла. Россия была озабочена уже не тем, чтобы присоединить новые земли, а тем, как бы освоить и надежно защитить то, что ей и так уже принадлежало. Естественной границей для русской колонизационной волны стал Дальний Восток. До американского берега долетели на самом деле лишь брызги от этой волны: к моменту знаменитой продажи Аляски русских там жило всего 800 человек, а Российско-американская компания с трудом сводила концы с концами, настойчиво требуя от государства дотаций и всевозможной помощи.

Русский отлив на Аляске встретился с могучим американским приливом, которому и уступил легко, без всякого сопротивления и ущерба для собственного достоинства, а наоборот, даже с некоторой на тот момент выгодой.

Знаменитая доктрина Монро, столь негативно воспринимавшаяся позже в Советском Союзе (прежде всего как свидетельство американского экспансионизма в Латинской Америке), в царской России, напротив, встречала сочувствие. Я уже писал о том, как позитивно отзывались о ней русские славянофилы, обосновывающие, в частности, и с помощью этой доктрины справедливость своих собственных идей панславизма. Но и без этого в Петербурге тогда с пониманием относились к идеям господина Монро. Не очень высоко ценя русскую Аляску, многие политики в Петербурге тогда полагали, что точно так же, как Россия расширяла свои территории за счет освоения просторов Сибири и Дальнего Востока, США могут позволить себе двигать американскую границу на север до естественных пределов, начертанных береговой линией.

Если на Западе (особенно это было модно в период «холодной войны» ХХ века) доктрину Монро чаще всего трактовали как энергичный ответ русским, поскольку формально отправной точкой доктрины послужил указ императора Александра I о границах российских владений на Американском континенте, то сам Петербург в момент появления доктрины не усматривал в ней ничего враждебного. Русские видели в доктрине лишь антианглийский подтекст.

Парадокса здесь нет. Латинская Америка царскую Россию, в отличие от СССР, волновала мало, а что касается продвижения США на север, то здесь американцы встречались прежде всего не с русскими, а как раз с англичанами, которых рассматривали в качестве потенциального противника. Так же воспринимала англичан и Россия. К тому же само появление русских на американском берегу было продиктовано не столько политическими, сколько коммерческими, или, еще точнее, промысловыми мотивами. Как верно подмечают многие исследователи, на американский берег русских заставил шагнуть мех морского бобра. В то время как испанцы и американцы, осваивая континент, обустраивались навсегда, старясь выбрать для своих городов наиболее подходящие для жизни места с пригодной для посевов плодородной почвой и пастбищами, русские поселения в Америке являлись, как правило, лишь промысловыми поселками. Русские селились там, где лучше охотиться и рыбачить, а не жить. Чем меньше становилось в районе меха, тем меньше шансов на выживание имели промысловые поселки. В том числе и поэтому Русская Америка оказалась столь слабозаселенной и в конечном счете столь неконкурентоспособной.

Принципиальный подход к своим русским владениям в Америке власть в Петербурге определила еще во времена Екатерины II. И это был подход не политический, а прагматично-коммерческий. Когда один из основателей Русской Америки Григорий Шелихов ходатайствовал перед императрицей о выделении ссуды на 20 лет без процентов, Екатерина не без язвительности ответила:

Подобный заем похож на предложение того, который слона хотел выучить говорить через тридцатилетний срок и, быв вопрошаем, на что такой долгий срок, сказал: «Либо слон умрет, либо я, либо тот, который мне дает деньги на учение слона».

Не одобряла императрица и призывов к расширению российских владений в Тихоокеанском регионе. Екатерина говорила: «Многое распространение в Тихое море не принесет твердых польз. Торговать дело иное, завладеть дело другое».

Екатерина заложила и первый камень в политический фундамент русско-американских отношений, отказавшись помогать Англии в подавлении восстания в ее американских колониях.

Позиция русской власти в отношении Америки от Екатерины II до Александра II оставалась практически неизменной и основывалась на трех главных принципах: а) лучше не владеть, а торговать; б) торговать с выгодой; с) по мере сил использовать в русских интересах англо-американские противоречия.

Именно поэтому отношения между знаменитой Российско-американской компанией, основанной в 1799 году по указу Павла I, и Петербургом всегда складывались сложно, хотя формально компания находилась под покровительством правительства, а в число ее акционеров входил ряд «высочайших особ» (например, Александр I и вдовствующая императрица Мария Федоровна). Власть постоянно упрекала компанию в неэффективности и в том, что она часто подвергает ненужному риску стратегически важные отношения России с США.

Собственно говоря, уже само создание Российско-американской компании было продиктовано попыткой навести хоть какой-то порядок в хаотической и малопродуктивной деятельности различных частных компаний в Северной Америке. Сам за себя говорит тот факт, что отправной точкой указа Павла послужил доклад Коммерц-коллегии «О вредности многих в Америке компаний». Объединение усилий имело свои плюсы и минусы. Хаоса стало меньше, зато начали набирать силу все негативные последствия монопольного права Российско-американской компании на операции в этом регионе.

В советскую эпоху часто говорилось о том, что Российско-американская компания служила своего рода ширмой для царского экспансионизма. О том же во времена «холодной войны» нередко писали и американцы. Госсекретарь США Джон Фостер Даллес, например, утверждал, что «…именно русский царь Александр I и его деспотические союзники в Европе стремились в начале прошлого века установить контроль над западной частью Северной Америки».

И советские, и тогдашние американские идеологи лгали.

Есть множество примеров, когда Российско-американская компания действительно пыталась заставить правительство обеспечить политическое прикрытие своим коммерческим проектам, стремясь распространить свое влияние в глубь Американского континента, но всякий раз получала из Петербурга отповедь вполне в екатерининском духе. Когда в 1825 году руководители компании известили центр, что собираются строить крепости «на северо-западном берегу Америки по Медной реке от морского берега внутрь земли», то получили из Петербурга по прямому распоряжению Александра I «…строжайший выговор за неприличность как самого предложения, так и выражений, с тем чтобы они беспрекословно повиновались распоряжениям и видам правительственным, не выходя из границ купеческого сословия».

Не менее энергично центр отверг и идею присоединения к России Гавайских островов, где бурную деятельность от имени Российско-американской компании развил некто доктор Шеффер, наладивший самые тесные контакты с местными племенами и их вождями. В Петербург даже направили документы, доказывающие, что «король Томари письменным актом передал себя и все управляемые им острова и жителей в подданство» российскому императору.

Отвечая на предложение, МИД писал руководству компании:

Государь император изволит полагать, что приобретение сих островов и добровольное их поступление в его покровительство не только не может принести России никакой существенной пользы, но, напротив, во многих отношениях сопряжено с весьма важными неудобствами.

Купцы преследовали свою выгоду, политики свою. Петербург всеми силами стремился поддерживать со своим стратегическим союзником США добрые отношения, и это казалось гораздо более важным, нежели дивиденды Российско-американской компании.

Известный указ Александра I, подписанный им в сентябре 1821 года, определявший границу русских владений в Америке по 51-й параллели, территориальных прав США тогда не затрагивал. Государственный секретарь Джон Адамс в ноябре 1822 года по этому поводу вполне откровенно заметил, что для США неважно, «дойдет ли Россия до 55-й или до 51-й параллели, – этот вопрос затрагивает в первую очередь Великобританию».

Гораздо важнее в тот момент американцам представлялся вопрос не о параллелях, а о милях, поскольку царский указ, принятый по настойчивой просьбе Российско-американской компании, запрещал иностранным судам приближаться к русским владениям ближе, чем на сто так называемых итальянских миль. Русские промышленники, озабоченные действиями американских контрабандистов, незаконно торговавших с местным населением пушниной, оружием и спиртным, считали, что таким образом они сумеют защитить свои интересы.

Царский указ вызвал в Вашингтоне раздражение и протесты, поскольку наносил ущерб не только контрабандистам, но и вообще всем американским торговцам, работавшим на Аляске. Адамс заявлял, что «Соединенные Штаты не имеют собственных притязаний выше 51-й параллели, но… оспаривают экстравагантное намерение запретить иностранным судам приближаться к побережью…»

Как видим, речь шла о торговле, а не о политике, хотя и политические декларации на фоне обнаружившихся торговых разногласий, естественно, не заставили себя ждать. Характерна в связи с этим публикация, появившаяся осенью 1822 года в бостонском журнале «North American Revue», где говорилось:

Несмотря на дружественные отношения, существующие между Соединенными Штатами и Россией, мы рассматривали бы как серьезную опасность наличие на нашей западной границе грозного населения, подданных честолюбивого и деспотического правительства; и все почтение, которое мы испытываем к великому лидеру Священного союза, не возбуждает в нас желания быть свидетелями более близкого проявления его величия и силы.

В этой статье можно легко обнаружить не только раздражение, вызванное самим царским указом, но и в более широком плане те настроения и мысли американского обывателя, что и легли в основу всей доктрины Монро. Политики в Вашингтоне очень точно уловили желание американцев, оттеснив возможных соперников, оставить весь континент за собой, в зоне собственных колониальных интересов.

Среди потенциальных соперников американцев Россия стояла не на первом месте. Англичане действовали на американском Севере куда более напористо и агрессивно. Иначе говоря, появился или не появился бы на свет указ Александра I, американская политическая элита доктрину Монро все равно бы сформулировала. Американское общественное мнение просто дозрело до этой доктрины. Это прекрасно поняли в Петербурге, поэтому абсолютно спокойно, если не сказать равнодушно, к ней отнеслись.

Русский представитель, информируя Петербург о доктрине Монро, вполне трезво оценил документ, понимая, что его главной целью является желание «застолбить» для американцев новые зоны влияния на континенте. Латиноамериканский раздел доктрины русский представитель метко охарактеризовал как блеф и пропаганду. Никто на Латинскую Америку в тот момент нападать не собирался, и уж тем более США не были готовы своей грудью защищать колумбийцев или перуанцев. О том, что доктрина не носит конфронтационного характера по отношению к России, убеждал российскую власть и американский представитель в Петербурге Генри Мидлтон. Докладывая Адамсу о своей работе, Мидлтон, в частности, писал:

Не было недостатка в инсинуациях, чтобы придать неблагоприятное толкование доктрине… и представить ее как направленную исключительно против России. Я затратил немало труда, чтобы сгладить подобное впечатление.

Российский МИД счел, что, поскольку доктрина напрямую русско-американских отношений не касается, русскому посланнику в Вашингтоне следует сохранять по этому поводу молчание и не проявлять никакой активности. Слова Мидлтона о том, что доктрина не направлена «исключительно против России», в Петербурге предпочли интерпретировать на свой манер, посчитав, что она направлена «исключительно против Англии».

Что же касается запрета на появление иностранных судов вблизи русских поселений в Америке, то довольно скоро протесты по этому поводу посыпались не только со стороны американцев, но и со стороны самой Российско-американской компании. Мысль о том, что русские промысловики смогут выжить за счет поставок из России, оказалась ущербной – слишком далеко находилась родина. В октябре 1823 года один из руководителей Российско-американской компании писал в центр:

Вам, конечно, неприятно будет читать письмо сие, но, рассмотрев мое положение, вы меня оправдаете. В ноябре месяце ни один чиновник не будет иметь чашки чаю. Я уже поутру перестал пить чай, хотя эту привычку имел 25 лет.

Скоро кончился не только чай, но и хлеб. Ситуация стала невыносимой, и колонисты начали потихоньку снова торговать с американцами.

К началу 1824 года руководство Российско-американской компанией изменило свою позицию уже официально, поставив перед правительством вопрос о возобновлении связей с «бостонцами». Результатом переговоров России и США стало подписание не менее «экстравагантной» конвенции, чем предыдущий указ Александра I. С той лишь разницей, что на этот раз перекос был допущен в ущерб Российско-американской компании. Теперь американцам разрешалось не просто подходить к русским поселениям, но и заниматься ловлей рыбы, где им будет угодно. Более того, никто не учел, что в тексте договора, написанном на французском, слово pкche означает не только рыбную ловлю, но и всякого рода ловлю вообще, то есть в том числе и ловлю морских зверей, котиков и морских бобров, что наносило русским промысловикам немалый ущерб.

Запоздалые протесты Российско-американской компании ничего изменить не смогли. К тому же Петербург вообще иначе смотрел на данную конвенцию, видя в ней не коммерческий, а политический документ. Для политиков было важно, что конвенция впервые официально определяла разграничительную линию между владениями обеих держав. К тому же, согласно договору, пункт о «ловле» оговаривался десятилетним сроком действия, так что компании предложили не протестовать, а ждать истечения этого срока.

Что же касается американской стороны, то она не скрывала своего полного удовлетворения. Президент Монро особо обращал внимание на то, что, во-первых, Россия, подписав конвенцию, отказалась от притязаний на закрытое море; во-вторых, довольствовалась пограничной линией, проведенной по «очень высокой северной широте»; а в-третьих, предоставила американским коммерсантам право торговать с индейцами в течение ближайших десяти лет. Монро говорил: «…уступив нам в этих вопросах, особенно в том, что касается навигации, император проявил огромное уважение к Соединенным Штатам».

Ему вторил и государственный секретарь Адамс, отмечая, что конвенция произвела в общественном мнении США «самый желательный результат» и создала «настроение в пользу России».

Именно к этому периоду относится известное заявление Адамса о том, что он рассматривает обе страны «как естественных друзей». По-французски (на языке дипломатов) это звучало так: Je considиre les deux pays comme amis naturels.

Гармонию, случайно нарушенную указом Александра I, удалось полностью восстановить.

Александр I в роли третейского судьи между Вашингтоном и Лондоном

История русско-американских политических отношений содержит для непосвященного читателя немало удивительных сюрпризов. Трудно себе представить, но когда-то у создателя Священного союза Александра I в США была масса горячих поклонников из числа тамошних пацифистов, считавших идею русского императора «замечательной».

Шестнадцать американских обществ мира в различных штатах официально одобрили принципы Священного союза, а основатель Массачусетского общества мира Н. Уорчестер даже вступил по этому поводу в переписку с Александром Павловичем. В обращении к русскому монарху в апреле 1817 года американский пацифист восторженно пишет:

В ту же самую неделю, когда в России было объявлено о Священной лиге трех государей, в Бостоне была основана организация, цель которой заключалась в распространении тех же самых принципов, которые открыто признаются замечательным союзом.

Император ответил американцу, пообещав и дальше крепить мир во всем мире. Более того, русская дипломатия попыталась привлечь на сторону Священного союза и официальные американские власти, аргументируя свое предложение тем, что это обезопасит США от агрессии со стороны Англии. Аргумент был весомый, но противоречил господствовавшей тогда в Вашингтоне идее о том, что европейская и американская системы должны держаться независимо друг от друга. В предельно вежливой форме и высказав немало комплиментов Священному союзу и самому Александру Павловичу, власти США от предложения отказались. По достоинству, однако, оценив сам порыв русских помочь американскому партнеру.

Совсем не случайно именно к Александру I США вскоре обратились за поддержкой, попросив императора стать третейским судьей в споре американцев и англичан относительно трактовки первой статьи так называемого Гентского договора, где речь шла об итогах войны 1812–1815 годов. Американские плантаторы, опираясь на статью договора, требовали от Великобритании возвратить им рабов, освобожденных англичанами в ходе боевых действий, или, как минимум, выплатить за них соответствующую компенсацию. Англичане, читая ту же статью, но по-своему, от этих требований отказывались.

О человеколюбии ни англичане, ни тем более американские плантаторы не говорили, обсуждался лишь вопрос о частной собственности и грамматике. Точно так же, опираясь на грамматику, решал вопрос и русский император, которому пришлось объяснять двум англоязычным державам точный смысл подписанного ими же документа.

То, что царь высказался в пользу США, а не Англии, прямого отношения к политике, конечно, не имело, но на климат русско-американских отношений это решение третейского судьи повлияло весьма позитивно. Отношения оставались ровными и конструктивными вне зависимости от того, кто находился в Белом доме или в Зимнем дворце. В своем ежегодном послании к конгрессу в декабре 1830 года (эпоха Николая I) президент США Эндрю Джексон констатировал:

Наши отношения с Россией носят наиболее устойчивый характер. Уважение к этой империи и уверенность в ее дружбе к Соединенным Штатам… стали составной частью общественного настроения Соединенных Штатов.

С воцарением Александра II двусторонние отношения России и США только окрепли, благодаря как внутренней, так и внешней политике царя. В Вашингтоне по достоинству оценили и отмену крепостного права, и тот факт, что Россия присоединилась к декларации, осуждавшей торговлю негритянскими невольниками, и подчеркнуто дружелюбную позицию, занятую русскими во время войны Севера и Юга. Эта позиция недвусмысленно выражена в словах Горчакова:

Для нас нет ни Севера, ни Юга, а есть Федеральный союз… разрушение которого мы наблюдали бы с прискорбием… мы признаем в Соединенных Штатах только то правительство, которое находится в Вашингтоне.

Именно русские не позволили Англии и Франции вступить в войну на стороне южан. В Лондоне и Париже не без удовлетворения наблюдали за кровопролитием на Американском континенте и тайком помогали южанам. Расчет был простым: добиться раскола США на две перманентно враждующие страны, которым можно было бы диктовать свои условия.

В октябре 1861 года тайные сношения стали явными: североамериканцы перехватили на английском корабле «Trent» двух посланцев из Южной Конфедерации с поручением в Лондон. Возникший по этому поводу острейший конфликт между северянами и англичанами, грозивший перерасти в военное противостояние, удалось погасить лишь благодаря посредничеству Петербурга, за что Вашингтон был благодарен русским.

Немалую поддержку Линкольну оказал и поход к берегам США в 1863 году русской эскадры. Поход полностью отвечал интересам как США, так и России. Американцы видели в русском флоте, расположившемся у американского берега, дополнительную гарантию того, что Англия и Франция не осмелятся вмешаться в спор Севера и Юга. А русские рассматривали американские порты как прекрасную базу для возможных военных действий против англичан в случае, если конфликт между Петербургом и Лондоном выльется в прямое военное столкновение.

Печальная судьба Черноморского флота, уничтоженного во время Крымской войны, заставила Петербург пересмотреть свою военно-морскую доктрину. Один из тогдашних русских специалистов заметил:

Прошлая война подтвердила… что самая ложная… из всех идей сбережения флота есть необходимость спрятать его: военные суда сберегаются в море, учатся в сражениях.

Решение о переброске русского флота к американским берегам принималось совместно Александром II, руководством МИДа и Морского ведомства в обстановке полной секретности. Как свидетельствуют документы, перед флотом были поставлены следующие задачи. Во-первых, создать угрозу торговому судоходству вероятных противников – Англии и Франции, чтобы оказать давление на партнеров по переговорам. Во-вторых, открыто продемонстрировать поддержку правительства Линкольна и снизить риск европейской интервенции на Американском континенте. И в-третьих, в случае начала военных действий нанести удар по морским коммуникациям Англии.

Сама переброска русской эскадры в США проходила тайно. Даже командиры кораблей о целях плавания узнали лишь в самый последний момент. Инструкция Морского ведомства требовала «следовать к берегам Северо-Американских Штатов, не заходя на пути ни в какой порт». Впервые в истории русского флота, чтобы обеспечить секретность операции, заправку боевых кораблей осуществляли на ходу с грузовых судов.

Поскольку оперативной связи с Петербургом не было, в случае войны инструкция требовала лишь «действовать всеми возможными средствами, нанося наичувствительнейший вред неприятельской торговле» и «не стесняться данными наставлениями», то есть максимально проявлять инициативу.

Операцию по переброске военных кораблей русские провели блестяще, появление флота у берегов США оказалось совершенно неожиданным для Парижа и Лондона и произвело именно тот эффект, на который рассчитывали в Петербурге.

Что касается приема, оказанного русским морякам в США, то он оказался без преувеличения восторженным как со стороны американских политиков, так и со стороны простых американцев. На прибытие русских моряков отреагировала даже мода. Пресса писала:

Непременной принадлежностью женского туалета в Нью-Йорке были пуговицы с русских сюртуков, кокарды с фуражек, гардемаринские якоря на головных уборах и аксельбанты в бальных платьях.

Русский флот покинул американские порты лишь тогда, когда напряженная политическая ситуация разрядилась.

Кстати сказать, идею передислокации русского флота к американским берегам в период политического кризиса Россия использовала в дальнейшем неоднократно. Так поступили в 1871 году, когда в Петербурге опасались обострения ситуации в связи с пересмотром Россией итогов Крымской войны, а затем и в 1876 году, в преддверии войны с Турцией. Каждый раз американцы оказывали русским морякам самый теплый прием.

В разгар войны между Севером и Югом государственный секретарь США Уильям Сьюард искренне благодарил русское правительство:

Я уверен, что настоящее несчастное междоусобие окончится полным и прочным восстановление Союза, а тогда человечество окажет глубокое сочувствие и удивление той правдивости, постоянству и разумности, с которыми Император Всероссийский содействовал столь великому результату своими советами и влиянием… Взаимное доверие и дружба между республиканским правительством на западе и великой, благотворной монархией на востоке – доставят новые важные гарантии мира, порядка и свободы всем народам.

Позже, во время польского восстания, когда трудно приходилось уже Петербургу, США отблагодарили русских тем, что категорически отказались участвовать в «дипломатическом походе» Запада на Россию. Теперь уже канцлер Горчаков писал американцам:

Федеральное правительство дало… пример прямодушия и честности, от которого может только возрасти уважение, питаемое нашим августейшим государем к американскому народу.

На этом фоне направление в Россию специальной делегации конгресса, чтобы выразить сочувствие и оказать поддержку от имени американского народа императору Александру II в связи с покушением на него Каракозова, уже выглядит вполне закономерно.

Резолюция конгресса, одобренная президентом США, гласила:

Конгресс Соединенных Штатов Америки с глубоким прискорбием узнал о покушении на жизнь императора России, учиненном врагом эмансипации. (После убийства президента Линкольна врагом эмансипации Бутом подобная ошибка американских конгрессменов объяснима. – П. Р.) Конгресс шлет свое приветствие его императорскому величеству и русскому народу и поздравляет двадцать миллионов бывших крепостных с избавлением по воле Провидения от опасности государя, уму и сердцу которого они обязаны благодеяниями своей свободы.

Делегацию конгресса возглавил заместитель морского министра, а само посольство отправилось в Петербург на огромной, невиданной по тем временам плавучей крепости – мониторе «Миантономо» («Miantonomoh»).

Стоит подчеркнуть, что плавание через океан на мониторе было предприятием более чем рискованным. Даже в идеальную погоду в открытом океане по его палубе свободно гуляли огромные волны: монитор – это низкобортный, глубоко сидящий в воде броненосец (высота борта «Миантономо» не превышала 80 сантиметров). Как считалось во всем мире, монитор являлся не океанским, а речным или прибрежным судном, предназначенным для стрельбы по береговым батареям противника. К тому же незадолго до отплытия делегации в Россию в океане во время шторма уже затонул один из американских кораблей подобного типа.

И все же конгрессмены рискнули. И потому, что хотели всем доказать: монитор – грозное оружие не только у берега, но и в открытом океане; и потому, что считали необходимым подчеркнуть значимость своего посольства в Россию. Это была естественная реакция людей, озабоченных тем, что стреляли в их «естественного» друга.

Когда Александр II ступил на борт монитора, «Миантономо» салютовал императору из своих башенных орудий. Делалось это в первый раз в истории и вопреки существовавшим в американском флоте строгим правилам, разрешавшим использовать столь мощные орудия лишь в бою.

Как русские Аляской торговали. Фиктивно и в действительности

Как это часто случается с историческими событиями, несущими большую эмоциональную нагрузку, продажа Аляски обросла немалым количеством мифов. Одни в России до сих пор уверены, что Аляска была русскими не продана, а лишь сдана США в аренду на сто лет, и что американцы, когда подошел срок окончания аренды, русскую землю не вернули. Другие по сей день считают, что Аляску царская власть продала по глупости и недальновидности, не ведая, какие богатства таит в себе эта земля. Третьи убеждены, что полуостров продали тайно и скоропалительно, под нажимом американцев.

В советские времена говорили даже о «воровской сделке» и подкупе царских министров. Особенно популярной была версия о том, что продажа Аляски была спровоцирована американской стороной. Выглядела версия так:

США искусственно и намеренно методично проводили на биржах падение курса акций Российско-американской компании, а затем, добившись крайнего предела падения, систематически и осторожно проводили скупку этих акций за полцены.

Резюме: Аляску русским пришлось продать «ввиду предстоящего финансового краха Российско-американской компании».

При этом нередко, говоря о «воровской сделке», критики путали не только факты, но даже время, чаще всего приписывая продажу Аляски почему-то Екатерине II. Отголоском всей этой неразберихи стала популярная в народе шутливая песня об Аляске, где прямо утверждается: «Екатерина, ты была не права!»

Ну а самая многочисленная группа русских, движимая патриотическими чувствами, до сих пор осуждает продажу Аляски просто потому, что торговать родной землей, по их мнению, позорно.

Если не считать последнего аргумента, спорить с которым бессмысленно, поскольку само понимание того, что есть патриотизм, достаточно спорная вещь, все эти мифы и версии опровергнуть можно. Скажем, миф об аренде разбивается сразу же, стоит лишь прочитать официальный договор, подписанный в марте 1867 года, где речь идет об «уступке», то есть продаже российских «Северо-Американских колоний» США за «семь миллионов двести тысяч долларов золотой монетой».

Достаточно изучены историками и все нюансы знаменитой сделки. На самом деле она не была ни скоропалительной, ни тайной. И инициатором операции являлись не американцы, а российская власть, имевшая на то свои резоны. Как и любые резоны, их можно оспаривать, но они далеко не так глупы, как представляется некоторым.

Сделка состоялась в 1867 году, но сама мысль о продаже Аляски возникла задолго до этого и вовсе не в правительстве, а в голове генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Муравьева-Амурского, выдающегося государственного деятеля, во многом способствовавшего развитию Дальнего Востока. В своей записке 1853 года, представленной еще на имя Николая I, губернатор одновременно доказывал необходимость укрепления русских позиций на Дальнем Востоке и неизбежность ухода России из Америки.

Предвидя экспансию американцев на севере континента, Муравьев-Амурский писал: «Нам нельзя не иметь в виду, что рано или поздно придется им уступить североамериканские владения наши».

Эта уступка, считал губернатор, позволит России сосредоточить свои усилия для укрепления позиций в Восточной Азии, где активно действуют англичане. Существенную помощь в противостоянии с Лондоном, считал Муравьев-Амурский, окажет «тесная связь наша с Северо-Американскими Штатами».

Следующий шаг был сделан в ходе Крымской войны, когда, опасаясь нападения англичан, Российско-американская компания заключила с Американо-русской торговой компанией в Сан-Франциско фиктивное соглашение о продаже на три года всего своего имущества, включая и земельные владения. Фиктивный акт, основанный на полном доверии к американцам, вскоре расторгли, но сама мысль о продаже Аляски в русском правительстве получила новый импульс. Тем более что финансы России после проигранной войны оказались расстроены до чрезвычайности.

Первым вопрос о продаже Аляски в то время поднял великий князь Константин Николаевич, вынужденный восстанавливать русский флот в условиях жесточайшего финансового голода. Ссылаясь на эти сложности и на то, что Российско-американская компания никак не может встать на ноги, а лишь постоянно требует у властей помощи, великий князь писал брату:

Продажа эта была бы весьма своевременна, ибо не следует себя обманывать и надобно предвидеть, что Соединенные Штаты, стремясь постоянно к округлению своих владений и желая господствовать нераздельно в Северной Америке, возьмут у нас помянутые колонии и мы не будем в состоянии воротить их. Между тем эти колонии приносят нам весьма мало пользы, и потеря их не была бы слишком чувствительна и потребовала бы только вознаграждения нашей Российско-американской компании. Для ближайшего обсуждения этого дела и вычисления ценности колоний казалось бы полезным истребовать подробные соображения бывших правителей колоний…

Получив послание от брата, Александр II наложил резолюцию: «Эту мысль стоит сообразить». «Соображали» не спеша, более десяти лет.

Еще одним уже курьезным мотивом продажи Аляски стал слух о возможном переселении из США в Русскую Америку мормонов. Учитывая тогдашнюю весьма сомнительную славу мормонов и то, что русское население Америки исчислялось всего несколькими сотнями человек, полученная информация всерьез озаботила Петербург. На запрос по этому поводу русского представителя президент Джеймс Бьюкенен, не поверивший слуху, с юмором ответил: «Это ваша забота; что касается нас, то мы были бы очень счастливы от них избавиться».

В Петербурге юмора не оценили, обеспокоенный Александр II, ознакомившись с донесением посла, написал: «Это подтверждает мысль о необходимости решить вопрос о наших американских владениях».

Все большее недовольство властей вызывала и деятельность Российско-американской компании. Либерал Константин Николаевич, да и многие другие, весьма критически оценивали стремление компании защитить свои монопольные права, да еще быть администратором и купцом одновременно. Великий князь предлагал по крайней мере реформировать Российско-американскую компанию, превратив ее «в учреждение чисто торговое, а не административное», а управление территориями поручить гражданским чиновникам и Морскому ведомству.

В связи с этим характерна следующая телеграмма русского представителя в США Эдуарда Стекля:

Я предвижу жалобы американцев против нашей компании… Мы не можем отрицать, что рекламации американцев являются справедливыми и компании необходимо сделать уступки. Монополия – это учреждение не нашего века, и на Тихом океане они так же невозможны, как и в любом другом месте. Компания не может продолжать сохранять свои ограничения, не создавая дальнейших затруднений… провоцируя серьезные дискуссии между двумя правительствами и нанося ущерб собственным интересам. Императорское правительство предоставило свободный доступ в наши восточносибирские порты и объявило их свободными портами. Компания поступила бы правильно, если бы последовала этому примеру.

Что касается русского МИДа, то Горчаков рекомендовал не спеша действовать в двух направлениях: провести тщательную ревизию дел в колонии и одновременно осторожный зондаж в Вашингтоне вопроса о возможной продаже Аляски. И только после этого принимать окончательное решение. Это предложение и принял Александр II.

Ревизия подтвердила правильность выводов великого князя Константина Николаевича, а зондаж в Вашингтоне (конфиденциальные беседы велись с доверенными лицами президента Бьюкенена) показал высокую степень заинтересованности американцев в сделке. Если бы не война Севера и Юга (1861–1865), то Аляска, скорее всего, была бы продана раньше.

Новая дискуссия по этому вопросу разгорелась в декабре 1866 года. Отстаивая целесообразность продажи Аляски, тогдашний министр финансов России Михаил Рейтерн, в частности, писал:

После семидесятилетнего существования компании она нисколько не достигла ни обрусения мужского населения, ни прочного водворения русского элемента и нимало не способствовала развитию нашего торгового мореплавания. Компания даже не приносит существенной пользы акционерам… и может быть только искусственно поддерживаема значительными со стороны правительства пожертвованиями.

Оценка, данная министром, представляется в целом объективной. Российско-американская компания не испытывала жестокого кризиса, но и не демонстрировала жизнестойкости. Компания была поражена вялотекущей болезнью и при поддержке правительства могла бы существовать еще долго. Вопрос в том, нужна ли была правительству компания, уже давно невыгодная ни коммерчески, ни политически.

Об аляскинской нефти речь в то время идти не могла, а что касается золотодобычи, то она не вызвала энтузиазма у Российско-американской компании. Торгуя мехами и даже льдом (он по хорошей цене продавался в Сан-Франциско), руководство компании не проявило большого энтузиазма в золотодобыче, хотя «золотая лихорадка» в Северной Америке датируется 1848 годом. Инертность Российско-американской компании в этом вопросе настолько бросалась в глаза, что сам император Николай I был вынужден «объявить Российско-американской компании, что полезно бы оной заняться по примеру других частных лиц добыванием золота в Калифорнии».

Бюрократический ответ, полученный от руководства компании, во многом объясняет, почему она закончила свое существование. В сообщении говорилось, что компания не может «употреблять для того людей, ею нанимаемых, во избежание ответственности за побеги, столь обыкновенные на приисках». «Золотой лихорадкой» русские предприниматели явно не заболели, в противном случае действовали бы и говорили иначе.

В то же время само русское правительство весьма опасалось, наоборот, как раз всерьез заболевших этим недугом предприимчивых американцев. Они напористо шли к своему золотому слитку, невзирая ни на какие трудности, а главное, границы.

Столкновение с США в этом случае могло стать неизбежным. Как верно подметил один из исследователей, «вслед за армией вооруженных лопатами золотоискателей могла прийти армия вооруженных ружьями солдат». Не имея в те времена на Дальнем Востоке ни сильной армии, ни сильного флота, Россия не могла даже в минимальной степени обеспечить защиту своих колонистов.

Окончательно судьбу русской Аляски решили 16 (28) декабря 1866 года. В совещании приняли участие шесть человек: Александр II, великий князь Константин Николаевич, Горчаков (МИД), вице-адмирал Краббе (от Морского ведомства), Рейтерн (министр финансов) и Стекль (русский посланник в Вашингтоне, только что закончивший свою миссию в США). Как свидетельствуют архивы, все участники совещания без исключения, исходя из финансовых и политических интересов России, высказались за продажу Аляски. Для подписания сделки было решено направить в Вашингтон Стекля, наделив его соответствующими полномочиями. Тогда же оговорили и минимальную сумму сделки в пять миллионов долларов.

Русский историк Николай Болховитинов, детально изучавший вопрос о продаже Аляски, справедливо замечает:

Очевидно, что 5 миллионов долларов, на которые рассчитывали, и 7,2 миллиона долларов, которые получили, не могли быть существенным подспорьем при общих расходах России… Вместе с тем, учитывая необходимость приобретения за границей в течение трех лет 45 миллионов рублей, о чем писал Рейтерн царю осенью 1866 года, эта сумма могла представить некоторый интерес.

Приведенный финансовый расклад действительно свидетельствует, что деньги здесь играли роль второстепенную, Аляску продали по политическим соображениям. Во имя укрепления своих позиций на Дальнем Востоке и во избежание столкновений со своим стратегическим партнером, которым в то время являлись США, Россия сдала назад.

Сегодня этот шаг многим русским кажется спорным, однако в любом случае в сделке не было ничего тайного, скоропалительного и уж тем более «воровского». Нет никакой достоверной информации о том, что кто-либо из русских политиков на этом нажился. По одной из версий, в деле о продаже Аляски не обошлось без взяток. Но и эта версия говорит о том, что взятки давали не американцы русским, а русские американским политикам, чтобы ускорить утверждение договора конгрессом. Занимался этими деликатными вопросами все тот же представитель царского правительства Стекль.

Резоны «продавца» (продавать Аляску непременно, потому что защищать ее невозможно) подтвердила дальнейшая история. До конца XIX века не отмечено никаких столкновений русских и американцев по вопросу о спорных территориях, а вот в начале XX века камнем преткновения надолго стал остров Врангеля в Чукотском море, он оказался фактически оккупированным американскими и канадскими звероловами и частными предпринимателями. В 1910 году остров удалось вернуть, но в 1914-м его снова захватили канадцы.

Прочную границу здесь удалось установить лишь в советские времена, после экспедиции 1924–1925 годов на ледоколе «Красный Октябрь». Нетрудно себе представить, насколько бесперспективной для России (царской или ленинской) была бы задача защитить русскую Аляску.

Среди современников сделки и в США, и в России у нее оказались как сторонники, так и противники. Русская газета «Народный голос», издававшаяся в Петербурге, опубликовала сообщение из Нью-Йорка о покупке полуострова, обозвав информацию «великолепной американской уткой», поскольку вряд ли практичные американцы могли бы заплатить семь миллионов долларов за «несколько деревянных домишек и несколько парусников и пароходов, отживших свой век».

Зато другая газета, уже просто «Голос», к «слухам» о продаже Аляски отнеслась совершенно иначе. Отметив, что Российско-американская компания «завоевала территорию и устроила на ней колонии с огромным пожертвованием труда и капитала и даже крови русских людей», газета с горечью вопрошала:

…Неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, что им можно пожертвовать за какие-нибудь 5–6 миллионов долларов? Неужели трудами… самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их?

Весьма противоречиво отреагировала на сделку и американская пресса. Узнав о новости, многие газеты тогда язвительно писали, что правительство купило у русских «сундук со льдом» и «зоопарк полярных медведей». Газета «Tribune» иронизировала по этому поводу:

На бумаге нет места лучше Русской Америки. Климат великолепный и вполне теплый зимой; ледяные поля неисчерпаемы, а эскимосы ищут защиту от палящей жары арктического лета… Русская Америка столь прекрасна, что царь полагает, что она слишком хороша, чтобы ее удерживать… Именно эту сделку… которую государственный секретарь стыдится или боится опубликовать, Сенат просят утвердить, а народ одобрить. Мы верим, что Сенат не утвердит, а народ не одобрит.

В свою очередь «New York World», отвечая критикам, писала:

Когда Франклина спросили об использовании нового открытия в науке, он ответил: «Какая польза от только что родившегося младенца? Он может стать человеком». Заглядывая в будущее, мы должны рассматривать покупку русских владений как мудрый шаг, хотя они и не представляют большой непосредственной ценности.

Что же, наверное, можно здесь использовать и образ, предложенный Франклином. Но в этом случае следует помнить, что хотя младенец окреп, повзрослел и стал человеком благодаря американцам, «зачат» он был все же русскими.

И это навсегда. В жилах Америки наряду с индейской, испанской, португальской, английской, французской и разнообразной другой кровью издавна течет и русская.

Особенности национальной охоты на Царя-освободителя

О последних годах царствования Александра II точнее всего сказал Фридрих Энгельс, который, напомню, как и Маркс, русских не любил, но наблюдал за происходящими в России событиями весьма внимательно. Энгельс писал:

В России в те времена было два правительства: правительство царя и правительство тайного исполнительного комитета заговорщиков-террористов. Власть этого второго, тайного правительства возрастала с каждым днем. Свержение царизма казалось близким.

Под «исполнительным комитетом» Энгельс подразумевал лидеров «Народной воли», революционной организации, которая после безуспешного «хождения в народ» взяла на вооружение тактику террора, пытаясь таким образом разбудить «пассивный народный материал». Сверхзадачей организации было спровоцировать революционный «девятый вал», способный утопить корабль самодержавия. Андрей Желябов, один из наиболее известных русских террористов, говорил: «История движется ужасно тихо, надо ее подталкивать».

В чем-то схожий образ нередко использовался тогда и самой властью: правительство и разнообразная оппозиция взаимно обвиняли друг друга в попытках «раскачать лодку». Этот тезис-клише во времена Горбачева обрел в России новую жизнь. Беспокойство по поводу телодвижений в лодке каждый раз возникает, когда «плавсредство» ненадежно.

Следует, однако, учесть, что «раскачивание лодки» совсем не равносильно желанию утопить ее. Александр II вывел страну из привычного равновесия, потому что занимался ее ремонтом. Герцен – потому что энергично бил в «Колокол», стремясь привлечь всеобщее внимание к рифам и мелям. Славянофилы сильно накренили судно, перегнувшись через борт, чтобы помочь утопающему славянскому брату. И только «Народная воля», а затем и пришедшие им на смену марксисты-ленинцы не раскачивали, а целенаправленно топили лодку. По идейным соображениям.

Эпоха Александра II совпадает с эпохой политической мысли, порожденной опытом Парижской коммуны 1871 года. А главный вывод, сделанный Марксом из этого революционного эксперимента, заключался в том, что целью революции должна стать «не передача военно-бюрократической машины из одних рук в другие, как это бывало до сих пор, а разрушение этой машины». То есть борьба шла не за место у руля, а за то, чтобы пустить судно на дно.

Эта же мысль легла затем в основу всей ленинской теории диктатуры пролетариата. В своей работе «Государство и революция» Ленин, ссылаясь на опыт Парижской коммуны, пишет, что пролетариат должен не просто завладеть государственной машиной, а разбить, сломать ее до основания:

…таков действительный интерес «народа», большинства его рабочих и большинства крестьян, таково «предварительное условие» свободного союза беднейших крестьян с пролетариями, а без такого союза непрочна демократия и невозможно социалистическое преобразование.

К этому выводу присоединялся еще один постулат:

Диктатура пролетариата есть самая свирепая, самая острая, самая беспощадная война нового класса против более могущественного врага, против буржуазии, сопротивление которой удесятерено ее свержением…

Народовольцы в силу того, что еще не полностью избавились от иллюзий по отношению к «пассивному» крестьянству и не успели еще всем сердцем прикипеть к новому объекту любви – «активному» пролетариату, не могли столь подробно теоретически обосновать необходимость пустить на дно весь российский государственный корабль. Зато само по себе инстинктивное желание «утопить» было уже необоримым.

Считать Россию родиной политического терроризма нельзя, поскольку этот способ борьбы против власти (и за власть) известен с библейских времен: иудейские террористы зелоты-сикарии, вооруженные кинжалами, боролись с римлянами еще до рождества Христова. А вот по размаху и результативности террористической деятельности «Народная воля» и сегодня, во времена разветвленного международного терроризма, производит глубокое впечатление. Что же касается XIX века, то тогда русские террористы, безусловно, занимали лидирующую позицию, оставив далеко позади всех западных экстремистов, вместе взятых.

Были у русского терроризма и свои национальные особенности. Если террористические акты в те времена и имели место (убийство Линкольна, террористические акты Геделя и Нобилинга против императора Германии, Монкаси – против короля Испании, Пассананте – против короля Италии), то носили они все же единичный характер. В России терроризм приобрел широчайший размах, поскольку это стало делом не одиночек, а дисциплинированной революционной партии. «Народная воля» не только брала на себя ответственность за террористические акты, но и, как правило, мотивировала и даже анонсировала их, рассылая предупреждения о вынесенном приговоре будущим жертвам.

Только на Александра II было совершено свыше десятка покушений: в него стреляли, его пытались убить кинжалом, минировали столовую Зимнего дворца, взрывали царский поезд, в императорский экипаж бросали бомбы и т. д. По своей настойчивости и изобретательности охота на Царя-освободителя не имеет себе равных.

К тому же преследовали не только царя, но и «дичь» помельче: министров, губернаторов, градоначальников, жандармов и их агентов. Чаще террористы выбирали конкретную жертву, приговаривая человека к смерти за конкретные действия, но бывало, человек становился мишенью и просто «по должности». Смертный приговор был вынесен даже Дмитрию Милютину, одному из самых порядочных и умных людей в царском правительстве, политику либеральных взглядов, реформатору. Его вина состояла лишь в том, что он являлся военным министром.

Еще одной особенностью русского терроризма можно считать то, что он очень долго не вызывал в образованном обществе ни малейшего отвращения. Напротив, тогдашний русский терроризм окутывала некая романтическая дымка, ее не могли разогнать даже сообщения о том, что в результате террористических акций наряду с царскими чиновниками и жандармскими чинами часто гибнут и случайные, ни в чем не повинные люди.

Почему это происходило, хорошо видно из истории самого первого громкого политического покушения, когда Вера Засулич ранила столичного градоначальника Трепова. Градоначальник вызвал в обществе глубокое возмущение тем, что приказал жестоко высечь одного из политических заключенных (тот не захотел в его присутствии снять шапку).

Вера Засулич, большая поклонница декабриста Кондратия Рылеева, сама уже до этого отсидевшая два года в Петропавловской крепости за революционную деятельность, решила, как следует из ее заявлений на судебном процессе, не просто отомстить Трепову, но и обратить внимание Европы на преступления русского самодержавия. Засулич говорила:

Мое преступление вызовет гласный процесс, и Россия в лице своих представителей будет поставлена в необходимость произнести приговор не обо мне одной, а произнести его по возможности случая в виду Европы, той Европы, которая до сих пор любит называть нас варварским государством, в котором атрибутом правительства служит кнут.

Суд присяжных террористку оправдал, Вера Засулич была освобождена из-под стражи, сразу же спрятана товарищами и нелегально переправлена за границу. Газета «Голос» очень точно передала эмоциональный настрой общества, рассказав о том, как завершился процесс:

Вдруг раздался не то стон, не то крик. Разом ахнула толпа, как один человек. Точно вам не хватало воздуха, вас душило что-то, какой-то страшный кошмар, и вдруг вы стали дышать, вдруг тяжелый камень свалился с плеч… Крики радости, аплодисменты, топот ног, пронзительные возгласы: «Браво! Молодцы!» Многие крестились, демократически настроенная молодежь обнималась… Судебные приставы вначале бросились успокаивать. Кони [председатель окружного суда] запретил это делать.

Как видно из этого описания, никто из присутствующих не понял, что вместо тяжелого воздуха самодержавия, которым люди дышали до сих пор («не хватало воздуха», «душило что-то»), они с лихвой глотнули в зале суда не менее опасного, веселящего до умопомрачения революционного газа.

Несколько дней спустя «Неделя» писала:

В летописях русского суда не было еще дела в такой степени важного и выразительного, имеющего такое огромное значение и производящего такое сильное впечатление, как дело г-жи Засулич. В присяжных оно вызвало оправдательный приговор… в печати – целый ряд единодушных статей, написанных в такой резкой форме и таким горячим языком, которые совсем несвойственны нашим газетам.

Окончательную точку поставила либеральная газета «Санкт-Петербургские ведомости», абсолютно уверенная в своей правоте: «Поднявши меч – от меча и погибнет. Кто нарушает закон – тот и себя ставит вне закона».

Таким образом, революционный самосуд получил двойную поддержку: сначала от присяжных, а затем и от прессы. Засулич, по словам одного из тогдашних оппозиционеров, являлась не террористкой, а «ангелом мести».

Ну а то, что главной мишенью в тире стал Царь-освободитель, раскрепостивший крестьянина, русский суд и русскую прессу, было по-своему логично: с революционной точки зрения Александр II, будь он хоть тысячу раз реформатором, по-прежнему олицетворял собой самодержавие. А Карфаген, без сомнений, должен быть разрушен.

В годы советской власти к народовольческому террору сохранялось примерно такое же отношение. Николай Троицкий в книге «Безумство храбрых» пишет:

13 марта [1879 года] в Петербурге Леон Мирский на коне догнал карету, в которой ехал шеф жандармов А. Р. Дрентельн, и выстрелил в него через окно кареты. Только непостижимый промах помешал Мирскому. А через три недели, 2 апреля, Александр Соловьев вышел с револьвером на самого царя. Долгие минуты гонялся он за самодержцем по Дворцовой площади, расстрелял в него всю обойму из пяти патронов, но лишь продырявил высочайшую шинель.

Легкий и ироничный тон этих «охотничьих рассказов», где царь изображен в виде обезумевшей от страха куропатки, а народовольцы в роли еще неопытных стрелков, далеко не случаен. Такой тон делает неуместными рассуждения о великих реформах в России, да и о цене человеческой жизни тоже.

Запад как «крыша» для русского терроризма

Вслед за русскими интеллигентами весьма хладнокровно наблюдал за охотой на русского царя и Запад. Выдавать террористов царскому правительству Европа не спешила, хотя к своим собственным политическим преступникам относилась достаточно жестко. За «насильственное посягательство, имеющее целью изменить государственное устройство и форму правления», в Германии можно было получить тогда пожизненное заключение, в Италии – 23 года тюрьмы, а во Франции – бессрочную ссылку «в укрепленную местность».

Нежелание сотрудничать с Россией объяснялось многими причинами. Во-первых, в России за политический террор могли не только посадить в тюрьму, но и казнить, а это казалось Западу чрезмерным. Во-вторых, террористы из «Народной воли», как позже и их идейные последователи – партия социалистов-революционеров (эсэров), в своих прокламациях, направляемых на Запад, неизменно подчеркивали, что для них террор – мера вынужденная. Русские террористы очень любили цитировать слова народника Александра Михайлова: «Когда человеку, хотящему говорить, зажимают рот, то этим самым развязывают руки». И народовольцы, и эсэры не раз заявляли, что, если бы они жили в свободной стране, то есть на Западе, не было бы необходимости в террористических актах.

В одной из своих прокламаций «Ко всем гражданам цивилизованного мира», изданной в Париже, партия социалистов-революционеров, на совести которой множество кровавых террористических актов, пишет:

Вынужденная решительность наших средств борьбы не должна ни от кого заслонять истину: сильнее, чем кто бы то ни был, мы во всеуслышание порицаем, как это всегда делали наши героические предшественники «Народной воли», террор как тактическую систему в свободных странах. Но в России, где деспотизм исключает всякую открытую политическую борьбу и знает только один произвол, где нет спасения от безответственной власти, самодержавной на всех ступенях бюрократической лестницы, мы вынуждены противопоставить насилию тирании силу революционного права.

Подобные заявления убеждали на Западе тогда многих, хотя на самом деле в них крылась преизрядная доля лукавства. Большинство народовольцев и социалистов-революционеров к западным свободам, и в частности к парламентаризму, относились точно так же, как впоследствии ленинцы. То есть как к «парламентскому кретинизму». Один из самых известных русских боевиков Борис Савинков, рассуждая на эту тему в своих «Воспоминаниях террориста», заметил: «Мы все сходились на том, что парламентская борьба бессильна улучшить положение трудящихся классов, мы все стояли за action directe [непосредственное действие (фр.)]».

Он же приводит два любопытных высказывания по этому поводу другого известного русского террориста Ивана Каляева. Первое из них взято из официального документа – кассационной жалобы на вынесенный приговор, где Каляев, придерживаясь партийной дисциплины, формулирует свое отношение к парламентаризму таким образом:

В государственном вопросе партия социалистов-революционеров стоит на точке зрения европейской социал-демократии, проповедующей участие рабочего народа в государственном управлении посредством выборов в парламент. Наша партия, как и социал-демократы, выставляет в настоящее время требование всеобщего избирательного права и очень далека от анархистского отрицания блага государственного народоуправления.

Но это декларация для чужаков, для внешнего потребителя. Важнее второе заявление, где Каляев в кругу друзей, на этот раз вполне искренне, высказывается по поводу попыток успокоить европейское общественное мнение следующим образом:

Я не знаю, что бы я делал, если бы родился французом, англичанином, немцем. Вероятно, не делал бы бомб, вероятно, я бы вообще не занимался политикой… Но почему именно мы, партия социалистов-революционеров, то есть партия террора, должны бросить камнем в итальянских и французских террористов?… К чему такая поспешность? К чему такая боязнь европейского мнения? Не мы должны бояться – нас должны уважать. Террор – сила. Не нам заявлять о нашем неуважении к ней… Я верю в террор больше, чем во все парламенты в мире.

Общественное мнение в Европе слышало только то, что хотело услышать от русских революционеров, а сами русские революционеры с удовольствием Европе подыгрывали.

Впрочем, у Запада имелась и еще одна тривиальная причина, чтобы не спешить на помощь русским властям: терроризм ослаблял Россию, а следовательно, был выгоден ее европейским противникам. Шла большая и далеко не чистоплотная политическая игра.

Пытаясь действовать в правовом поле, Россия с 1867 по 1877 год заключила с различными европейскими странами девять конвенций о взаимодействии в поиске и обезвреживании преступников, однако все эти документы помогли царской власти мало, поскольку до 1881 года, то есть до убийства Александра II, международное право предусматривало принцип невыдачи политических преступников.

Из крупных террористов при жизни Александра II России выдали из Швейцарии лишь одного – Сергея Нечаева, да и то только потому, что он был обвинен не в политическом, а в уголовном преступлении: Нечаев – автор известного «Катехизиса революционера» – приговорил к смерти и казнил другого конспиратора – студента Иванова, заподозренного в предательстве.

Постепенно Запад превратился в тыловую базу русских террористов: здесь они укрывались после совершения преступления в России, здесь готовились к новым террористическим актам, здесь получали надежные паспорта, здесь нередко добывали динамит для своих бомб.

Отношение европейского правосудия к русским революционерам было непростительно терпимым, а наказания, если они изредка и случались, удивительно мягкими. Когда в августе 1906 года в Швейцарии террористка Татьяна Леонтьева в одном из местных кафе выстрелила в невинного французского старика, приняв его по ошибке за бывшего российского министра внутренних дел Дурново, швейцарский суд приговорил ее всего лишь к четырем годам заключения.

Приведем еще один фрагмент из воспоминаний Бориса Савинкова. Воспоминания относятся к периоду его пребывания за границей в короткий период между двумя убийствами: министра внутренних дел Плеве и московского градоначальника великого князя Сергея Александровича. Савинков пишет:

…Каляев и Моисеенко уехали в Брюссель, я же остался в Париже, ожидая паспорта и динамита. Паспорта я и Швейцер получили английские, я – на имя Джемса Галлея, Швейцер – на имя Артура Мак-Куллона. Впоследствии, после смерти Швейцера (он погиб случайно, подорвавшись на своей же бомбе), в Лондоне состоялся суд над Мак-Куллоном и посредником между ним и нами – Бредсфордом – по обвинению их в незаконной передаче паспорта русским революционерам. Оба англичанина были приговорены к денежному штрафу по 100 фунтов каждый, а штраф этот был внесен боевой организацией. В то время боевая организация обладала значительными средствами: пожертвования после убийства Плеве исчислялись многими десятками тысяч рублей… В начале ноября члены боевой организации выехали в Россию. Динамит был уже готов, и мы под платьем перевезли его через границу.

Именно этот заграничный динамит и оторвал чуть позже голову великому князю.

Из западных источников нередко шло и финансирование революционной и террористической деятельности в России. Тот же Савинков свидетельствует:

Член финской партии активного сопротивления журналист Конни Циллиакус сообщил центральному комитету, что через него поступило на русскую революцию пожертвование от американских миллионеров в размере миллиона франков, причем американцы ставят условием, чтобы деньги эти, во-первых, пошли на вооружение народа и, во-вторых, были распределены между всеми революционными партиями без различия программ. Впоследствии в «Новом времени» появилось известие, что пожертвование это было сделано не американцами, а японским правительством. Циллиакус опровергал это, и центральный комитет не имел оснований отнестись с недоверием к его словам… На американские деньги решено было снарядить нагруженный оружием корабль, который должен был доставить свой груз революционным партиям, выгружая его постепенно на Прибалтийском побережье и в Финляндии. На имя норвежского купца в Англии был приобретен корабль «Джон Крафтон». Он принял груз исключительно из оружия и взрывчатых веществ и с командою главным образом из шведов летом 1905 года ушел в море.

Напомню о том, что 1905 год – это год первой русской революции. Но даже эта буря ничуть не насторожила и не образумила Запад, он продолжал не без сочувствия наблюдать за деятельностью русских радикалов.

Апофеозом сотрудничества с революционерами стала спецоперация немцев по переброске в 1917 году в Петербург «взрывчатки особо убойной силы» – Ленина и его соратников-большевиков. Чем эта идеологическая диверсия закончилась, хорошо известно: революционный взрыв в России ощутили во всем мире.

Сильнейшей ударной волной накрыло и самих немцев. О прямом влиянии русской революции на события в Германии можно рассказывать долго, начиная со «спартаковского восстания» или Советской республики в Баварии, которые ценой большой крови были разгромлены в 1919 году, и кончая знаменитой Берлинской стеной. Бумеранг вернулся.

В XX веке на Западе, темпераментно ругая Советскую Россию, очень редко задумывались о собственных прегрешениях, о том, что во многом именно западные политики способствовали русской революции.

Случай с «пломбированным вагоном», в котором в Россию прибыл Ленин, вспоминают часто, но ведь с той же легкостью возвращались домой из комфортной эмиграции и другие вожди пролетарской революции. Например, Лев Троцкий – один из активнейших фигурантов кровавых событий 1905 года, – громогласно объявив, что едет в Россию делать новый переворот, под аплодисменты провожающих благополучно отплыл из Нью-Йорка.

Западные друзья России иногда понимали свой союзнический долг своеобразно. В канадском порту Галифакс по просьбе министров Временного правительства Троцкого все-таки задержали. Но очень скоро, принеся пассажиру извинения за причиненные неудобства, его снова посадили на корабль… чтобы профессиональный революционер Лев Давидович Бронштейн, он же Н. Троцкий, Львов, Яновский, Тахоцкий, Неофит и т. д., мог помочь Ленину арестовать в Петербурге Временное правительство, подписать Брестский мир с Германией и приступить к созданию Красной армии.

Ну а начал торить дорогу на Запад для русских радикалов один из активнейших членов «Народной воли» террорист Лев Гартман. Этот народоволец сначала работал в нелегальной динамитной мастерской, изготовлявшей бомбы для убийства царя, а затем, в сентябре 1879 года, вместе с «женой», роль которой играла Софья Перовская, поселился в доме рядом с полотном Московско-Курской железной дороги, чтобы сделать подкоп и взорвать императорский поезд.

Покушение состоялось, но оказалось неудачным. После взрыва Гартману пришлось бежать во Францию, где он какое-то время проживал под чужим именем, но в конце концов был выслежен русской агентурой и арестован французскими властями.

Сразу же после ареста Гартмана «Народная воля» обратилась за помощью к общественному мнению Франции, поставив вопрос следующим образом: может ли их товарищ быть выдан «на произвол и мщение азиатско-деспотическому правительству, невежественному, узурпаторскому и кровожадному?» На защиту Гартмана поднялась, как написал один советский историк, «вся передовая Франция». Сам Виктор Гюго в категорической форме заявил французскому правительству: «Вы не выдадите этого человека!»

Французское правительство не только не выдало Гартмана, но и отпустило его в Лондон, где он нашел полное понимание со стороны английских властей, а также Карла Маркса, крепко подружившегося с террористом.

Русский демократ Герцен, считавший, что революционное насилие не может привести к социальной справедливости и государственной стабильности, Марксу очень не нравился. Зато крупный специалист по «рельсовой войне» Гартман понравился основоположнику научного коммунизма до чрезвычайности. Что не удивляет, если вспомнить об известном марксовом постулате, гласящем, что именно насилие является «повивальной бабкой», подарившей человеческой цивилизации все самое доброе и прогрессивное.

В своей книге «Российская интеллигенция и Запад» Борис Итенберг пишет:

Дело Гартмана изменило отношение народовольцев к революционной эмиграции. Стало очевидным: бороться с царизмом можно и за пределами России. Осенью 1880 года исполнительный комитет «Народной воли» поручил Гартману организовать в Европе и Америке кампанию против самодержавия… В письме… [Гартман] утверждал, что «Маркс подал инициативу» отправить его в Америку «на предмет агитации в пользу русской партии». Идея эта была одобрена, и за океан последовало письмо исполнительного комитета… к американскому народу.

Правда, в отличие от Франции и Англии, дружелюбно настроенная к Александру II Америка встретила динамитчика не очень любезно. Через некоторое время пропагандистские выступления в местных аудиториях Гартману пришлось прекратить и срочно выехать в Канаду, поскольку американские власти дали понять, что могут выдать его России.

Пока Маркс снабжал своего русского друга рекомендательными письмами, «жена» Гартмана – Софья Перовская, дворянка и генеральская дочь, готовила новое покушение на царя, на этот раз оказавшееся удачным. Обрадованные новостью, Маркс и Энгельс прислали на имя Гартмана – он в это время председательствовал на митинге славян по случаю юбилея Парижской коммуны – следующее приветствие:

Когда пала Парижская коммуна, победители не могли предполагать, что не пройдет и десяти лет, как в далеком Петербурге произойдет событие, которое в конце концов должно будет неизбежно привести, быть может после длительной и жестокой борьбы, к созданию российской Коммуны.

Между прочим, бомба, брошенная в императора, убила не только Александра II, но и мальчишку-подмастерье, случайно проходившего по улице, но радости Маркса и Энгельса – «вождей мирового пролетариата», как, впрочем, и всего западного социалистического движения это ничуть не омрачило.

Орган немецких социалистов газета «Der Sozial-demokrat» вспоминала слова Шиллера из «Вильгельма Телля»: «Смотри, дитя, как умирает изверг!» Авторы утверждали:

Не было еще смертного приговора столь справедливого, как этот. С кощунственным высокомерием Александр II дерзал распоряжаться не только телом, но и духом миллионов и десятков миллионов людей. Не было таких жестоких безобразных средств, которыми бы он не воспользовался, чтобы насильственно подавить дух прогресса в своем народе.

Умеренная французская пресса писала о «трагической и ошеломляющей развязке», хотя и сама в немалой степени приложила к трагедии руку, защищая Гартмана.

Зато от всей души и здесь, как и в Германии, радовались социалисты. Французская газета «Ni dieu, ni maitre» («Ни бога, ни хозяина») заявила, например, что «казнен человек, который как император олицетворял собой рабство».

Об отмене крепостного права в России автор статьи, естественно, знал, но идеологическая ненависть удивительно легко помогает обходить факты.

Итоги террора

Когда радость русских и зарубежных социалистов прошла, выяснилось, что многолетний террор в России на революционную ситуацию в стране повлиял мало.

Большой специалист по этому вопросу Николай Троицкий, анализируя результаты террористической деятельности «Народной воли», признает:

Активность масс в 1879–1881 годах была… меньшей, чем в годы первой революционной ситуации (1859–1861). Несравненно слабее выступало на этот раз крестьянство… Если на рубеже 50-60-х годов число крестьянских волнений выражалось ежегодно в сотнях и даже тысячах, то в годы второй революционной ситуации крестьянские волнения исчислялись лишь десятками… Размах и воздействие рабочего движения на политику верхов до середины 80-х годов тоже оставались слабыми… Событие 1 марта 1881 года явилось кульминационной вехой второй революционной ситуации в России. Оно завершило собой восходящую фазу демократического натиска, период непосредственно революционной ситуации. После 1 марта сохранялась еще до середины 1882 года общая революционная ситуация, но в нисходящей фазе.

Свои выводы Троицкий подтверждает и соответствующими статистическими выкладками.

Если убрать отсюда шелуху, то есть надуманные во многом рассуждения о «революционных ситуациях и фазах», то истина окажется очень простой: Александру II благодаря отмене крепостного права удалось как минимум на порядок снизить напряженность в русской деревне. До этого волнения исчислялись «сотнями и тысячами», теперь «десятками». Не было при Александре Николаевиче чрезмерного социального напряжения и в промышленных центрах: «размах рабочего движения оставался слабым».

Иначе говоря, «Народная воля» не была «народной» и уж тем более не выражала «волю» русского человека, желавшего не революционных, а эволюционных перемен.

Не по государеву повелению, а по личной инициативе бывшие крепостные посылали в Петербург последние гроши на строительство грандиозного храма Воскресения Христова на месте гибели Царя-освободителя.

* * *

К моменту прихода Александра II к власти страна была тяжело больна, но, как показали реформы, все же излечима. Люди не поддержали русских радикалов ни в период их «хождения в народ», ни тогда, когда им искусственно закачивали в кровь адреналин, рассчитывая с помощью террора подстегнуть в них революционную пассионарность.

Единственным результатом террора стало то, что европейские реформы в стране остановились, а вслед за этим началась и реакция. Для больной страны, у которой отобрали лекарство, это было смертельно опасно. Для революции – замечательно.

Императора Александра II сменил на троне император Александр III, едва ли не «третий лишний» Александр в династии Романовых. Согласно своеобразной логике русской истории (после реформатора Петра Великого – домохозяйка-портомоя Екатерина I, после прагматичной Екатерины II – фантазер Павел I, после либерала Александра Павловича – контрреволюционер Николай Павлович) вслед за Царем-освободителем вполне мог бы следовать уже и слабовольный неудачник Николай II.

Впрочем, ничего «лишнего» в истории, конечно, не бывает. В годы правления Александра III судьба просто давала русским последний шанс, будто надеясь: а вдруг они чудом все-таки выплывут из потопа?

Content

Петр Романов
Россия и Запад на качелях истории: от Павла I до Александра II

Предисловие

Часть первая Русские идут!

Грязные политтехнологии начала XIX века («Завещание» Петра I)

Павел I. Дон Кихот из Гатчины

Господину императору. Лично

Мальтийский крест на русском орле

Рыцарский дух как основа российской внешнеполитической доктрины

Индийские планы Наполеона и Павла

Александр Павлович – либерал, альтруист, консерватор (нужное подчеркнуть)

Не всякий – Александр Македонский

«Корсиканское чудовище» у беззащитного глобуса. Как резать мир: вдоль или поперек?

Бойтесь данайцев…

«Французский агент» Михаил Сперанский

В просьбе о заключении брака господину Бонапарту отказать

«Разве мы уже не аустерлицкие солдаты?»

Русская армия против призрака Фридриха Великого

На войне и фамилия «стреляет»

Бородино – битва, данная по просьбе общественности

Наполеон в пылающей Москве: «Это скифы!»

Поле, где «остановилось завоевание мира»

Европейское будущее. Кутузов против Александра

Русский Агамемнон

Французские маршалы в очереди к православному кресту

Царь определяет будущее Франции

Дипломатическая интрига до и после «Ста дней»

Царь начинает строить «что-то похожее на вечный мир»

Священный союз – самый странный международный трактат XIX века

Часть вторая Николаевская эпоха. Идеальный самодержец и трудолюбивая контрреволюция

Иностранный гувернер как фактор политической нестабильности

Материалы следствия. О том, как рыцарь Вашингтон на Киевской дороге мешок секретных инструкций потерял

Испанский рецепт для русской каши

Первая кровь

Культ пяти повешенных

Был ли у восставших шанс?

Секрет николаевской стали: немецкая кровь, русская кормилица и английская няня

На перекрестке национальных интересов: декабристам налево, императору направо, народу прямо

Три кита новой национальной идеи: непорочная Россия, гнилой Запад и свобода после смерти

«Лестница Соловьева». Россия перепрыгивает с одной ступеньки национализма на другую

Библейский ландшафт: «Россия была пуста, и тьма над бездною, и император носился над водою»

Бредовая мысль: Россия и прогресс несовместимы

Дырявые туфли Российской империи

Испытание одиночеством. Россия ставит себя в «изолированное, но почтенное положение»

Политический заказ. Итальянская революция для русского контрреволюционера

Восточный вопрос, который испортил всех

Старая Россия против молодой Европы

«Чудовищно плохая» Крымская война

Дважды сваренная капуста. Маркс и Энгельс перечитывают «Завещание» Петра Великого

Письма из Лондона. Новые русские сказки

Часть третья Европейские реформы в России. Цезарь по ту сторону Рубикона

Парижский договор. Мир, слишком похожий на перемирие

«Князь не без способностей, но не любит России». Судьба русского в российском МИДе

Непреходящие трудности переходного периода

Когда переходный возраст накладывается на переходный период

Европейские реформы в России

Европа в российской глубинке

Борьба с польскими «нахалами»

Дипломатическое нашествие. Горчаков объясняется с Европой по поводу Польши

Нечестивое воинство и нечестивые пастыри. Петербург сердится, Ватикан негодует

Россия «наивная», «наглая» и «опасная». Взгляд из Берлина, Вены и Лондона

Россия и Бисмарк. Дружба насмерть

«Трезвый голос в пьяной России»

Восточная война 1877–1878 годов. Русская армия изо всех сил старается не взять Царьград

Россия и США. Естественная связь противоестественных партнеров

Александр I в роли третейского судьи между Вашингтоном и Лондоном

Как русские Аляской торговали. Фиктивно и в действительности

Особенности национальной охоты на Царя-освободителя

Запад как «крыша» для русского терроризма

Итоги террора