Йоаким Зандер

Пловец

Посвящается Лиисе, Милле и Лукасу

Вокруг нас продолжается безумие империй.

Джейн Хиршфилд

«SIMMAREN»

by Joakim Zander

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Ahlander Agency.

Copyright © Joakim Zander 2013

© Хохлова Е.Н., перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Июль 1980 года

Дамаск, Сирия

Каждый раз, когда я тебя обнимаю, последний. Я знал это с нашего первого объятья. И когда ты вернулась и сунула мне в руки ребенка и я, измученный бессонницей, прижал его к груди, я снова подумал, что все это в последний раз.

Ты смотришь на меня ясным, словно обещание дождя, взглядом, и я понимаю, что тебе все известно. Давно уже известно. О моем предательстве. И в это мгновение мы оба чувствуем его смердящее дыхание, его грохочущее неровное сердцебиение.

Ребенок беспокойно ворочалcя в кроватке. Я хотел его взять, но ты успевала раньше. Взяла на руки и протянула мне. Ты чувствуешь его дыхание, слышишь стук его сердца сквозь одеяльце, связанное твоей мамой. Его сердце – мое сердце. Предательству своей крови и плоти нет оправдания. Это нельзя ни объяснить, ни извинить. Любая попытка будет обманом и лицемерием. И в том, и в другом мне нет равных.

Город раскалился до предела. Два месяца без дождя. Камни и асфальт горячее лавы. По вечерам город больше не серый и не бежевый. Он весь одно сплошное марево из жары. Высохший, обезвоженный, изможденный. От жары мозг ничего не соображает. В воздухе запах гниющего мусора и выхлопных газов, сквозь который изредка пробивается аромат чеснока и тмина. Но я чувствую только запах младенца. Закрываю глаза, прижимаюсь носом к покрытой легким пушком головке ребенка и вдыхаю аромат. Младенец в моих руках горячий. Слишком горячий. Температура не спадает.

Ты говоришь, что так уже три дня. Вижу, как ты роешься в ящиках в поисках аспирина или другого жаропонижающего. Эта жара. Она сводит с ума. Нам обоим известно, что ничего такого я в квартире не держу. Может, мне это мерещится от жары? Что мы вообще здесь делаем?

– Дай мне ключи от машины, – просишь ты.

Машешь рукой перед лицом, как торговцы на базаре, когда называют цену. Видя, что я сомневаюсь, повторяешь:

– Дай мне эти чертовы ключи!

Голос на октаву выше. Я слышу нотки отчаяния.

– Погоди… Может, лучше я….

Ребенок едва дышит у меня на руках.

– А как ты собираешься попасть в посольство, скажи мне? Ты что, не видишь, что нужно сбить температуру?

Я неохотно достаю связку из кармана. Прижимая другой рукой ребенка к груди, я протягиваю ключи ей, но роняю их на пол прихожей. Со звоном они ударяются о мраморные плитки. Но жара приглушает даже этот звук. Мы одновременно нагибаемся, чтобы поднять их. Наши пальцы соприкасаются. Я смотрю тебе в глаза. Ты отдергиваешь ключи, выпрямляешься и выходишь из квартиры. Я слышу эхо шагов на лестнице и хлопок входной двери.

…В поисках тени я выхожу на балкон. Оттуда видно улицу. Из-за жары трудно дышать. Я уже забыл, что такое ветер. Ужасно воняет. Что случилось с жасмином? Когда-то в городе пахло жасмином.

Медальон, который ты дала мне до того, как началась засуха и все стало жаром, обжигает мне грудь. Он принадлежал твоей матери. Я оставлю его здесь. Просто положу на столик в прихожей, украшенный перламутровыми вставками с вкраплением розового дерева, который мы вместе купили на базаре за неделю до того, как ты узнала, что беременна. У меня нет права его носить. Он мне не принадлежит. И никогда не принадлежал.

О выживании мне известно все. В этом городе я знаю каждую улочку, каждое кафе, каждого продавца антиквариата с пышными усами, проворачивающего темные делишки. Я знаю, кто из торговцев едой распространяет сплетни и слухи. Знаю, что видит и слышит мальчик, продающий чай из самовара в метр вышиной у него на плече. Я пил импортный виски в прокуренной комнате с президентом и руководителем организации, которая официально находится в опале. Президент знает мое имя. Точнее, одно из моих имен. В моих руках было много денег. Я помогал им перейти в другие руки – руки, которые могли принести пользу людям, чьи интересы я представляю. На ваших языках я говорю лучше вас. Но я хочу убежать. Отправьте меня в джунгли, в степи, в лобби «Савоя», только дайте мне минуту, чтобы сменить личность. Я ящерица, пожелтевшая былинка, молодой банкир в дорогом костюме в елочку, с длинными волосами, почетными привилегиями и смутным прошлым. Я знаю ваших университетских друзей. Разумеется, через третьих лиц. Меня они никогда не помнят.

Вы не в курсе, но я намного лучше вас. Я быстрее меняюсь. Приспосабливаюсь. Меняю окраску, как хамелеон. Только сущность остается неизменной. У меня нет друзей. Я стараюсь ни с кем не сближаться. Все новые связи я обрубаю, как только возникает риск, что они меня ослабят. Но в последнее время я потерял концентрацию. Я позволил им – кровным связям – связать меня по рукам и ногам.

Игра вечна, но эта партия закончена.

Я прижимаю ребенка к груди. Стопой нервно постукиваю по бетону. Перед глазами встают картины смерти. Я встряхиваю головой и мысленно шепчу: «Нет, нет, нет…»

Вздувшееся лицо в канаве у автострады на пути в аэропорт. Выпученные глаза. Мухи. Мухи.

Нет, нет, нет.

Почему я не дал ему уйти? Я же все понимал. Почему уговорил Фираса на еще одну встречу, хоть знал, чем это грозит? Почему не доверился инстинктам? Зачем мне нужно было услышать это еще раз? Еще раз заглянуть ему в глаза, чтобы увидеть, что он скрывает. Увидеть, как мрачнеет его лицо, когда он против воли повторяет свою историю. Увидеть, как у него начинается нервный тик. Мне нужны были эти детали, эти нюансы. Все то, что может помочь отличить правду от лжи, жизнь от смерти. Я жмурю глаза, качаю головой, чувствуя, как на меня накатывает чувство вины. Мне не следовало этого делать.

Но сейчас нельзя терять время. Автомобиль, взятый напрокат одним из моих осведомителей, припаркован за углом. В багажнике – рюкзак с одеждой, деньгами и новым паспортом. Путь к бегству разработан и записан невидимыми чернилами у меня в голове. Это единственное решение. Раствориться в воздухе. Слиться с маревом, запахом чеснока, тмина, помоев и выхлопных газов. В хороший день – и жасмина тоже.

Я приподнимаю ребенка. Смотрю на него. У малышки твои глаза. Так будет проще. Кто способен покинуть собственного ребенка? Даже чтобы защитить. Предательство – это предательство. Ложь – это ложь. Давайте называть вещи своими именами.

Шум с улицы. Голоса, но слов с третьего этажа не разобрать. Машины медленно ползут по раскаленному бетону, изнемогая от зноя. Щелчки незапускающегося двигателя. Машина никак не хочет заводиться. Крутить ключ бесполезно.

Я подхожу ближе к перилам. Солнце жжет нестерпимо. Меня тут же бросает в пот, хоть руки, лицо, спина и грудь и так все мокрые. Я наклоняюсь, смотрю на старый ржавый зеленый «Рено» на другой стороне улицы. В голове роятся мысли. Мне повезло найти место так близко к дому. Сколько еще машина простоит там, прежде чем люди поймут, что ее бросили? Может, ты сама отыщешь ключи и отгонишь ее? Хотя зачем тебе это?

Солнечные блики на стекле. Прищурившись, я вижу тебя. Твои красивые длинные волосы потеряли блеск из-за бессонных ночей и зноя. На изможденном лице написаны раздражение и тревога. И все равно ты прекрасна. Ты самая прекрасная женщина на свете. И я смотрю на тебя в последний раз. В моем сердце словно поворачивается нож.

– Рррр, – рычит мотор, но не заводится.

Это знак. Один из тысяч знаков, которые я научился замечать и которые до сих пор спасали мне жизнь. Слишком поздно, понимаю я, слишком поздно. Инстинкт подвел меня. Смертельный ужас, беспомощность, вина, вина, вина… Вот что успеваю я испытать, прежде чем все превращается в одну сплошную боль.

Когда взрыв сотрясает воздух, я уже лежу на полу. Барабанные перепонки чуть не лопаются от шума, который не смогла приглушить жара. Взрыв был короткий, но очень мощный. Все мое тело покрыто осколками стекла, кусочками металла и бетона.

За взрывом наступает тишина. Мне кажется, что я ранен. Я знаю, что раз чувствую это, значит, я жив. Я пытаюсь понять, где мои руки. Что они держат. Что лежит подо мной. Я приподнимаюсь на локтях. Руки меня слушаются. Трещит стекло. Подо мной лежит ребенок. Мои ладони плотно прижаты к ее ушам. Она тяжело дышит. Она вся горячая. Но без единой царапины.

8 декабря 2013 года

Упсала

Махмуд Шаммош не был параноиком. Как раз наоборот. Он считал себя рациональным высокообразованным человеком, уверенно идущим к своей цели. Махмуд не верил в конспирационные теории и сверхъестественное. Это все для подростков, джихадистов и прочих фанатов альтернативной истории. Он сам привык добиваться всего в жизни, не ища утешения в религии или поддержки в секте. Он своими собственными силами выбился в люди и сбежал из бетонных джунглей пригорода. Сам победил безнадежность и нищету. Его путь к докторской позиции в Упсальском университете был тернистым, но он сам его прошел. Махмуд верил, что самое просто решение в девяти из десяти случаев – верное. Паранойя – это для лузеров.

Приложив усилия, он вытащил свой ржавый «Крещент» из кучи припаркованных перед «Каролиной Редививой» велосипедов. Когда-то давно он был синего цвета. Красивые новые велосипеды водились только у первокурсников. Ветераны знали, что не пройдет и недели, как их украдут. Велосипед Махмуда был на грани того, чтобы отправить его на свалку, но пока еще на ходу, так что кражи можно было не опасаться.

Он несколько раз нажал на педали, а дальше велосипед сам поехал вниз с холма.

Прожив в Упсале семь лет, он не уставал наслаждаться ощущением ветра, бьющего в лицо, когда несешься вниз по улице Дроттнинггатан. Руки, сжимающие руль, заледенели. Он невольно обернулся. Огни библиотеки одиноко горели в декабрьских сумерках. Никто его не преследовал.

Рецепция юридического факультета на площади Гамлаторьет была украшена к Рождеству. Елка и свечи Адвента были зажжены даже в воскресенье, но в коридоре на четвертом этаже было темно. Махмуд отпер дверь в свой крохотный кабинет и отключил сигнализацию. Включив лампу, он присел за компьютер.

Сидя спиной к окну, он отодвинул в сторону книги о приватизации государственных предприятий и правах человека.

Если все пойдет по плану, то скоро выйдет его собственная книга «Приватизация войны». Так же называлась его докторская. Книга была написана наполовину, и это наполняло его гордостью.

Книга и докторская потребовали от него много исследовательской работы и научных поездок, что не характерно для юридического факультета. Но такова была его задумка. Махмуд проповедовал современный междисциплинарный подход. Он провел более пятидесяти интервью с сотрудниками частных американских и британских компаний в Ираке и Афганистане. Эти компании выполняли функцию, которая раньше возлагалась на военных. Они занимались транспортировкой грузов, обеспечением, охраной и даже боевой деятельностью.

Сперва он надеялся раскопать сенсацию – новые Абу-Грэйб или Май Лай – и стать знаменитым ученым, разоблачившим преступления. Его происхождение было бы ему только на руку. Но Махмуду не удалось ничего раскопать. Но тем не менее его статьями заинтересовался «Европейский журнал по международному праву» и шведская газета «Дагенс Нюхетер». За публикациями последовало интервью с «Си-эн-эн» в Кабуле. После этого его внезапно начали приглашать на международные конференции и симпозиумы. Во рту у Махмуда появился сладкий вкус скорого успеха. А потом пришло это странное послание.

Со вздохом Махмуд достал толстую стопку бумаги из стола. Последняя глава его докторской. Первая страница была вся испещрена комментариями, сделанными красными чернилами. Его руководителем был офицер в запасе, который всячески пытался вставить в работу свои собственные мысли. С тяжелым сердцем Махмуд отложил стопку в сторону. Сначала почта.

Старый компьютер заворчал, когда Махмуд попытался открыть электронный ящик. Наверно, ему не нравилось работать по воскресеньям. Компьютерное обеспечение в университете знавало лучшие времена. Но это тоже говорило о статусе факультета. Студенты поступали сюда не ради современных удобств, а ради пятисотлетних традиций.

Махмуд посмотрел в окно. Кабинет у него был крошечный, но из окна открывался великолепный вид – один из лучших в Упсале. Вид на реку Фурисон и дом, который Ингмар Бергман снимал в фильме «Фанни и Александр». Как он называется? Академикварнен? Там, между собором и замком, в призрачном свете фонарей, во всем великолепии своей торжественности и буржуазности. Махмуд редко думал об этом, но вид здесь резко отличался от видов в местах, где он вырос. Перед глазами встала разбитая детская площадка в бетонных джунглях пригорода. Махмуд прогнал видение и вернулся к почте. Одно новое письмо, без темы. Ничего удивительного. Он проверял почту всего четверть часа назад в библиотеке. Махмуд уже собирался удалить его, приняв за спам, но его внимание привлек адрес – Jagare00@hotmail.com[1]. Пульс у Махмуда участился. Это было уже второе послание с этого адреса. Первое пришло сразу, как он вернулся из своей последней поездки в Афганистан, и именно оно и стало причиной паранойи, обычно Махмуду не свойственной.

Письмо было на шведском. И возникало ощущение, что отправили его из Афганистана.

Шаммош,

я видел твое интервью на «Си-эн-эн» пару дней назад. Похоже, ты настроен серьезно. Мы можем встретиться в Кабуле в ближайшие дни? У меня есть информация, которая может представлять для тебя интерес. Но будь осторожен. За тобой следят.

Мужество, сила, выносливость.

Тон письма был фамильярным. И последние слова Махмуду были знакомы. Видимо, отправитель хорошо его знал. За тобой следят. Махмуд отмахнулся от письма. Посмеялся. Решил, что друзья решили так над ним подшутить. Скоро придет новое письмо в стиле «Повёлся!».

Его новые друзья часто подтрунивали над его прошлым. Но никто так и не признался в розыгрыше. И Махмуд встревожился. Он начал чаще оглядываться. Просто на всякий случай. Осторожность никогда не помешает.

И в первый же вечер он увидел нечто подозрительное. Обычный «Вольво V70» серого цвета под неработающим фонарем перед его домом в Лутхагене. И парой дней позже та же машина стояла перед спортзалом, где Махмуд играл в баскетбол. Он запомнил номер. И вскоре машина стала попадаться ему повсюду. Совпадение? Вряд ли. Махмуд поежился. Он повернулся к компьютеру и открыл новое сообщение. Может, теперь шутник раскроет себя?

Снова письмо на шведском.

Шаммош,

я свяжусь с тобой в Брюсселе. Нам надо поговорить.

Мужество, сила, выносливость.

Махмуд занервничал. Hо откуда этому человеку известно, что он собирается в Брюссель? Только научный руководитель Шаммоша знал, что он принял приглашение выступить на конференции, которую устраивает Международная кризисная группа в четверг.

По коже у него побежали мурашки. Под ложечкой сосало. Может, это все-таки шутка? А серый «Вольво» – плод воображения? Но все равно у него было ощущение, что за ним следят. Почему?

Может, стоит подождать и посмотреть, свяжется с ним кто-то в Брюсселе или нет. Но, прежде чем пойти домой, нужно написать письмо, которое давно пора было написать, и наладить испорченные отношения.

Клара Вальден появилась в его жизни внезапно. Однажды она просто оказалась там, обнимающая его шею руками и с головой на его плече. У Махмуда был тяжелый период в жизни. Он ощущал пустоту и отчаяние, не мог спать и был бесконечно одинок. И однажды она постучалась в дверь его холодной пустой комнатки с минимумом мебели.

– Я видела тебя на лекциях, – сказала она. – Ты единственный, кто выглядит более одиноким, чем я себя чувствую. И я пошла за тобой. Безумие, да?

Она вошла в его квартиру и его жизнь и положила свое одиночество рядом с его. И Махмуд позволил ей. Позволил своему одиночеству лежать рядом с ее, пока они не стали одним целым. Это было освобождение. Им не нужно было разговаривать. Им достаточно было лежать на его спартанском матрасе на полу или на узкой жесткой кровати Клары в Ракарбергет под скрипучие звуки соула с граммофонных пластинок, купленных на барахолке.

Махмуд вспоминал те времена почти каждый день. Вспоминал, как они старались не дышать, чтобы не порвать ту тонкую оболочку, которая их окружала, вспоминал, как их сердца бились в унисон с ритмом песни Принца Филиппа Майклса «Я так счастлив».

Но с самого начала он знал, что ничего у них не получится. Потому что внутри него было что-то, что противилось их союзу. Он держал это в тайне от Клары, в самом дальнем уголке своего сердца. И когда Клару приняли в Лондонскую школу экономики, они поклялись, что они будут встречаться на расстоянии, потому что расстояние не имеет никакого значения для столь сильных чувств, как у них. Но глубоко внутри Махмуд знал, что это конец.

Внутри него горел огонь, который он столько времени пытался погасить. Он никогда не забудет глаз Клары, когда они прощались в Арланде, и он шептал заученные наизусть слова. Что им нужно взять паузу. Что они не должны мешать карьере друг друга. Что это не конец, а новая возможность. И прочие глупости. Клара ничего не сказала. Ни слова. Но она смотрела на него не отрываясь. И когда он закончил, точнее, когда язык перестал его слушаться, в ее глазах не было ни следа от нежности и любви. Она смотрела на него с отвращением. У Махмуда на глазах выступили слезы. Клара подняла сумки и пошла к стойке регистрации. Она не обернулась. Это было три года назад. С тех пор они ни разу не разговаривали.

Махмуд наклонился над клавиатурой. Открыл новое письмо. Он только и думал, что о встрече с Кларой с тех пор, как получил приглашение в Брюссель. Но не мог набраться смелости и написать ей.

«Давай же, – приказал он себе. – Соберись».

Полчаса у него ушло на то, чтобы написать сообщение длиной в пять строчек. Еще четверть часа он потратил на то, чтобы убрать все двусмысленные места и все намеки на отчаяние и прошлое, которое их связывало. Наконец, собравшись с духом, он нажал на иконку «Отправить».

Первое, что он увидел, выйдя из здания факультета, это серую «Вольво» на парковке у реки. Отстегивая велосипед, он услышал, как водитель серой «Вольво» завел мотор и включил фары. Фары осветили реку. Махмуду стало страшно. По-настоящему страшно.

8 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Наступившая тишина оглушала громче, чем выстрелы из дробовика, сделанные секунду назад. Единственное, что ее нарушало, это далекое кряканье уток над фьордом и тявканье собаки, рвущейся с поводка. Море и скалы были серого цвета. Серыми были голые деревья и сухая трава. Ветер шелестел сухим камышом на берегу.

– Ты промазала, – сказал пожилой мужчина с биноклем.

– Не может быть, – ответила молодая женщина с дробовиком в руках. Ствол холодил ей щеку. – Может, первый мимо, но второй-то точно ее уложил, – возразила она. – Спусти Альберта с поводка. Посмотрим, что он принесет.

Пожилой мужчина отцепил поводок от ошейника спаниеля. Собака с громким лаем бросилась в заросли камыша и дальше вниз по скалам.

– Ты промазала. Поверь мне. Теряешь навык, Клара.

Он разочарованно покачал головой. Но девушка только улыбнулась.

– Ты всегда так говоришь, дед. Каждый раз, когда мы охотимся, говоришь, что я промазала. И что я ничего не умею. – Она снова улыбнулась. – И каждый раз Альберт возвращается с воскресным ужином в зубах.

Мужчина покачал головой.

– Я говорю только то, что вижу в бинокль, – пробормотал он.

Из рюкзака, прислоненного к камню, он достал термос и две чашки.

– Чашечку кофе, и поедем домой будить бабушку, – сказал он.

С берега донесся радостный лай и за ним всплеск воды.

Клара улыбнулась и потрепала деда по щеке.

– Теряю навык? Что ты там говорил?

Мужчина подмигнул ей и протянул чашку кофе. Другой рукой он выудил из потайного кармана фляжку.

– Ну, что, охотница, плеснуть тебе, чтобы отметить твой триумф?

– Что? У тебя спиртное с собой? Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? Я все бабушке расскажу.

Клара покачала головой, но позволила деду плеснуть ей самогону в кофе. Не успела она поднести чашку к губам, как в кармане ее штормовки зазвонил мобильный. Со вздохом Клара вернула чашку деду.

– От дьявола никуда не спрячешься, – усмехнулся дед.

Клара нащупала свой «Блэкберри» и ничуть не удивилась, увидев на дисплее имя «Эва-Карин». Начальница. Ветеран социал-демократической партии и член Европарламента Эва-Карин Буман.

– А, – простонала она, нажимая кнопу приема. – Привет, Эва-Карин, – сказала она голосом на октаву выше, чем говорила до этого с дедом.

– Клара, милая, как хорошо, что я до тебя дозвонилась. У нас все очень плохо, поверь мне. Гленнис позвонил и спросил, какова наша позиция по поводу отчета об интернет-безопасности, а я этот отчет даже не открывала. Столько дел было….

Сигнал пропал. Клара бросила взгляд на часы. Почти девять. Эва-Карин наверняка в поезде в Арланду. Клара обвела взглядом скалы. Было так странно говорить здесь с Эвой-Карин. Ее голос нарушал мир и спокойствие этого отдаленного уголка природы.

– …Может, ты подготовишь мне краткое содержание? До пяти часов, хорошо? Чтобы я успела с ним ознакомиться перед встречей. Успеешь? Ты же у нас ангел.

– Подготовлю, – ответила Клара. – Но, Эва-Карин, ты, наверное, забыла, что я в Швеции и вылечу в Брюссель сегодня после обеда. Я могу не успеть к пяти.

– Клара, я знаю, что ты в Швеции, – перебила Эва-Карин тоном, не принимающим возражения, – но ты же можешь работать в самолете? У тебя же все выходные были свободны, не так ли?

Клара присела на корточки и склонила голову. Сегодня воскресенье. Свободная у нее была только суббота. Так жить нельзя.

– Клара? Клара? Ты меня слышишь? – снова голос Эвы-Карин в трубке.

Клара прокашлялась, потрясла головой, сделала глубокий вдох и бодрым голосом заискивающе ответила:

– Конечно, Эва-Карин. Без проблем. Я пришлю тебе резюме до пяти.

Спустя полчаса Клара Вальден снова была в комнате, в которой выросла, с розовыми обоями в цветочек. Она выпросила их, когда ей было девять. Босыми ступнями она чувствовала гладкие полированные доски пола. Из окна видно было Балтийское море и голые ветки деревьев. На волнах – белые барашки. Скоро начнется шторм. Надо спешить. Друг детства Буссе Бенгтссон, живущий по соседству, обещал подбросить ее до Норчёпинга. Там она сядет на поезд до Арланды, потом на самолет в Брюссель и вернется к своей обычной жизни.

Она стянула кофту «Хелли Хансен» через голову и надела светлую водолазку и кардиган с асимметричным узором. Потом сняла старые штаны, одолженные у бабушки, и надела джинсы из японского денима. На ноги Клара вместо резиновых сапог, которые были на ней на охоте, наденет кроссовки «Найк» из лимитированной коллекции. Осталось подвести глаза черным и причесать густые черные волосы. Теперь из зеркала на туалетном столике на нее смотрел другой человек. Половицы скрипели под ногами, пока девушка собиралась.

Клара поднялась со стула и открыла дверцу на чердак. В темноте она нащупала старую коробку из-под обуви с фотографиями. Она разложила их перед собой на полу.

– Опять рассматриваешь старые снимки?

Клара обернулась. В слабом свете из окна бабушка казалась очень худой и хрупкой. Не зная ее, сложно было бы поверить, что она запросто может залезть на яблоню, чтобы спугнуть птиц, желающих полакомиться осенними плодами.

Голубые глаза, как у дедушки. Они могли бы быть родственниками. Но в их местах с этим шутить не принято. Кожа гладкая, почти без морщин. Бабушка никогда не пользовалась косметикой. Ее кожа знала только солнце, смех и соленую воду – так она всегда говорила. На вид ей нельзя было дать больше шестидесяти, но на самом деле через пару месяцев она отметит свое семидесятипятилетие.

– Только пару минут, – ответила Клара.

– Почему бы тебе не взять их с собой в Брюссель? Я тебя не понимаю. Тут они нам на что?

Бабушка покачала головой. В глазах у нее появилась грусть.

На мгновение Кларе показалось, что она хотела что-то сказать, но передумала.

– Не знаю, – призналась Клар. – Но тут они на своем месте. Как там у вас? Печенье еще осталось?

Она собрала фотографии и бережно уложила в коробку, а потом спустилась вслед за бабушкой по скрипучей лестнице.

– Вот она где! Одета вся по-городскому!

Буссе Бенгтссон ждал Клару на причале. Сколько уже раз он вот так ждал, когда Клара появится на тропинке, ведущей от дома ее бабушки и дедушки в шхерах. Ноги Клары знали этот путь наизусть. Знали каждый камушек, каждый корень, каждую канавку на пути.

– Отстань, Буссе, ты говоришь, прямо как мой дед!

Они обнялись. Буссе был на пару лет старше Клары. Они практически выросли вместе на острове. Буссе был ей как брат. Хотя других двух настолько непохожих людей было поискать.

Они представляли собой странную пару. Клара была невысокого роста и худенькая. В классе она училась лучше всех. Она хорошо играла в футбол и даже выступала за команду мальчиков.

Буссе обожал рыбалку, а когда подрос – охоту, выпивку и драку. Клара всегда мечтала уехать. Буссе и представить себе не мог, что можно покинуть шхеры. Каждый день они вместе ездили в школу. Летом на лодке, а зимой на катере на воздушной подушке. Неудивительно, что они стали близкими друзьями.

Клара запрыгнула на борт и принялась убирать канат, пока Буссе выруливал свою старую рабочую лошадку в море. Закончив, она присоединилась к нему за штурвалом. Волны усилились. Белые барашки внушали тревогу.

– Вечером будет шторм, – сообщил Буссе.

– Я слышала, – ответила Клара.

17 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Маленький парк, который было видно из окна Георга Лёва на седьмом этаже здания крупнейшего в мире пиар-агентства.

«Мёрчант-энд-Тэйлор» на площади Де Мееус в Брюсселе выглядел холодным и заброшенным. Георг Лёв ненавидел декабрь. Особенно он ненавидел Рождество. Из окна видно было также украшенную к Рождеству улицу Рю Люксембург, ведущую к Европарламенту, и это для него было постоянным источником раздражения. «И даже после Рождества эти чертовы украшения будут висеть на улицах до конца февраля», – подумал он.

Еще неделя, и нужно будет ехать домой, в восьмикомнатную квартиру на улице Родмансгатан, и отчитываться перед родственниками за прошедший год.

В квартире будет стоять елка в стиле Эльзы Бесков. Будут гореть живые свечи и рождественские звезды-фонарики. На праздничном столе будут марципан, сладости, приготовленные его новой женой Эллен, и дорогущий шоколад, который Георг обычно привозит с собой из Брюсселя и который родители неохотно поставят в центр стола, поскольку так принято поступать с подарками.

Сытые и довольные родственники будут сидеть на диванах марки «Свенскт Тенн» с кружечками домашнего глёгга в руках. Лопающиеся от пафоса и самодовольства, они будут обмениваться многозначительными взглядами, слушая рассказы Георга о его работе «лоббистом». Причем «лоббист» в их устах звучало как «экскременты» или «нувориш».

Крохотная кофеварка «Неспрессо» с бурчанием наполнила его чашку наполовину. Третий за утро эспрессо, хотя на часах только десять. Он явно нервничал перед утренней встречей с новым клиентом – фирмой «Диджитал Солюшнс». Начальник Георга, директор по Европе американец Ричард Эпплби сказал, что они специально попросили Георга. Это ему было только на руку. Хорошо, когда люди тебя знают. Особенно если ты славишься тем, что умеешь пробивать интересы в Брюсселе. Менять политический климат и склонять весы в свою сторону.

Но почему-то у Георга было плохое предчувствие. Он ничего не знал о новом клиенте. В интернете был миллион фирм с названием «Диджитал Солюшнс».

Ну что делать? Надо включить харизму и выяснить, что им нужно. Если у них есть деньги, какая разница, кто они и чем занимаются.

«Мёрчант-энд-Тэйлор» не был поборником морали. You pay you play – «Кто платит, тот и решает», – так звучало их неофициальное кредо. Химикалии, оружие, табак – ничто их не останавливало. Эпплби даже представлял интересы Северной Кореи в начале девяностых. Хотя, может, это только миф. Неважно. Но Георг предпочитал быть в курсе того, чем занимаются его клиенты, и желательно до первой встречи.

Он все еще потел после утреннего сеанса игры в сквош в спортзале. Светло-голубая рубашка от «Тернбулл-энд-Эссер» прилипла к спине. Фу, как противно. Оставалось только надеяться, что гости ничего не заметят. И с кофе надо завязывать.

Скорчив гримасу, он опрокинул в рот чашку эспрессо.

Георг пил кофе, как итальянцы. Один эспрессо всегда стоя. Он считал это признаком хорошего тона и пил стоя, даже в своем кабинете, когда его никто не видел. Важно было никогда не расслабляться и не забываться, чтобы сохранять имидж. Ты то, как ты выглядишь.

Без пяти десять. Он собрал бумаги, блокнот, ручку. Бумаги не имели отношения к клиенту, но ему не нужно этого знать. Он не хотел заявиться на встречу с одной ручкой, как это делают практиканты.

Георгу нравилась переговорная на седьмом этаже, и он предпочитал проводить встречи именно там. Угловая комната выходила на две стороны. Из окон открывался вид на офисные здания, напоминая Георгу о начале его карьеры. Уже семь лет он работал в этом пиар-агентстве. Прозрачные стены, отделяющие переговорную от опен-спейса, одним нажатием кнопки можно было сделать непрозрачными. Они на глазах у изумленных зрителей словно покрывались инеем.

Первые недели на работе Георг тоже сидел в опен-спейсе и писал скучные аналитические отчеты для клиентов из сахародобывающей, автомобильной, химической и прочей промышленности и составлял тупые новостные рассылки. Тогда эти заиндевевшие стены казались ему самой прикольной вещью на свете. Ему нравилось смотреть, как старшие консультанты приходили в итальянских туфлях ручной работы, нажимали кнопку и скрывали переговорную от любопытных глаз.

Теперь же сам Георг ловил на себе взгляды младших клерков. Он прекрасно их понимал. Когда-то он сам бросал те же взгляды в сторону переговорной. Многие из тех, с кем он работал вместе в начале карьеры, до сих пор были среди них. Не всем удалось сделать такую стремительную карьеру, как Георгу, и во взглядах коллег угадывалась зависть. Но они старались не подавать виду. Улыбались, махали, играли в игру.

Георгу повезло попасть в это агентство после того, как он уволился из шведской адвокатской фирмы «Готтлиб» три года назад. Отца раздражал уже тот факт, что он работал с коммерческим правом в «Готтлибе». Для членов семьи Лёвов существовало только уголовное право. Только один принцип имел значение. Виновен или невиновен. Все эти гражданские процессы, мировые и деньги – это было низко и вульгарно. Это было для нуворишей и полукровок, не знакомых с традициями и этикетом, говорил его отец. Хорошо еще, что он не знал об обстоятельствах увольнения Георга из адвокатской фирмы.

Отец немного успокоился, когда сын поступил на магистерскую программу в престижный Колледж Европы в Брюгге – элитный университет с французской системой образования, где учились сливки высшего общества Брюсселя.

Отец надеялся, что сын образумился и наконец сделает нормальную карьеру. Например, в министерстве иностранных дел или Европейской комиссии в Брюсселе. Чтобы ему не пришлось его стыдиться.

Георг знал, что после работы в «Готтлибе» карьеру в Швеции ему не сделать. Так что он решил со своим свежим дипломом по европейскому праву попытать счастья в Брюсселе. Но только не в адвокатских конторах. Хватит с него бессонных ночей и бесконечных отчетов и контрактов.

Пиар-агентства были совсем другой историей. Шикарные офисы. Красивые девушки в костюмах и на каблуках. Холодильники с бесплатной колой и пивом. Дорогие кофеварки и никаких автоматов.

После серых грязных тротуаров Брюсселя прохладное и светлое здание «Мёрчант-энд-Тэйлор», отделанное деревом и стеклом, с бесшумными лифтами, казалось ему раем. Конечно, стартовые зарплаты были у них намного меньше, чем в американских адвокатских конторах, но там были хорошие перспективы. И через пару лет работы предоставляли в лизинг служебную машину. И не просто какую-нибудь развалюху, а «Ауди», «BMW» или «Ягуар».

Английские и американские пиар-агентства в Брюсселе играли роль легионеров. Они торговали местами, информацией и влиянием, не ограничивая себя никакими моральными или идеологическими запретами. В выигрыше оказывался тот, кто предлагал наивысшую ставку. Естественно, многие их презирали, считая лоббизм грязной игрой. Георг влюбился в эту работу с первого взгляда. Это была его среда, его люди. А отец пусть думает что хочет.

Георг вошел в переговорную и закрыл за собой дверь. Его взбесило, что клиент уже сидел в кресле из светлой кожи. Секретаршам было велено просить клиентов ждать на рецепции. Но Георг не подал виду. Только нажал кнопку затемнения окон.

– Мистер Рейпер! Добро пожаловать в «Мёрчант-энд-Тэйлор»! – сказал он, изображая самую широкую из своих улыбок, и протянул руку с безупречным маникюром клиенту.

На вид ему было лет шестьдесят. Он грузно сидел в эргономическом кресле, даже не пытаясь держать спину ровно. Он не был жирным в прямом смысле этого слова, скорее одутловатым, похожим на сдувшийся воздушный шарик. Возникало ощущение, что он живет на растворимом кофе и самолетной еде. Голова почти лысая, только по краям пучки седых волос.

Лицо имело желтоватый оттенок человека, все время проводящего в закрытых помещениях. От левого виска к углу рта шел толстый белый шрам. Одет он был в застиранную черную кофту и бежевые чиносы со складками после глажки. На ремне виднелись карманы для айфона и фонарика. На безупречно чистом стеклянном столе перед ним лежал засаленный блокнот и синяя бейсбольная кепка с эмблемой «Джорджтайн Хойас» – спортивной команды университета Джорджтауна.

Его поза, его расслабленные жесты, то, что он даже не взглянул на Георга, – все это говорило о том, что этот человек обладает властью. Георг почувствовал, как кожа у него покрывается мурашками, – инстинктивная реакция на угрозу, исходящую от нового клиента. Со страхом и отвращением он подумал, что лучше ему никогда не узнать историю этого ужасного шрама.

– Доброе утро, мистер Лёв. Спасибо, что нашли время встретиться со мной, – ответил Рейпер, пожимая протянутую ему руку.

Он произнес фамилию Георга правильно. Неожиданно для американца явно из южных штатов.

– Вам принесли кофе? Я прошу прощения. Новая секретарша. Знаете, как это бывает.

Рейпер кивнул и оглянулся по сторонам.

– Мне нравится ваш офис, мистер Лёв. Особенно этот искусственный иней на стеклянных стенах. Это просто поразительно.

– Да, мы пытаемся произвести впечатление на клиентов, – с притворной робостью отозвался Георг.

Они сели друг напротив друга. Георг разровнял бумаги, которые принес с собой, и положил сверху блокнот.

– Так чем мы можем помочь «Диджитал Солюшнс»? – спросил он, снова улыбаясь.

Он мог это себе позволить, зная, что клиент платит за консультацию поминутно, и платит немало.

Рейпер откинулся на спинку кресла и тоже улыбнулся кривой – из-за шрама – улыбкой. Георг подавил желание отвернуться. Глаза у Рейпера тоже были странные. В искусственном освещении они казались то зелеными, то карими. Взгляд был равнодушный и холодный. И к тому же он никогда не моргал, что придавало ему сходство с рептилией.

– Вот как обстоят дела, – произнес Рейпер и подтолкнул в сторону Георга лист А4. – Я знаю, что вы кичитесь тем, как все у вас тут конфиденциально в «Мёрчант-энд-Тэйлор», но мне также известно, что стоит ветру сменить направление, вы начинаете петь как канарейки. Так что просто предупреждаю.

Георг проглядел глазами документ. Стандартное соглашение между ним и «Диджитал Солюшнс» о неразглашении. Он не имеет права передавать детали переговоров третьим лицам и вообще говорить, что он работает на них или знает об их существовании. В случае нарушения условий договора он должен будет выплатить астрономическую сумму в качестве компенсации. Ничего необычного. Большинство его клиентов настаивали на анонимности и не желали, чтобы общественности стало известно об их сотрудничестве с продажными пиарщиками из «Мёрчант-энд-Тэйлор».

– Тут написано, что договор подписан в Вашингтоне, но мы в Брюсселе, – заметил Георг.

– Да, – согласился Рейпер, что-то читавший на айфоне. – Наши адвокаты решили, что так будет проще, чтобы не возникло споров о месте разбирательства в дальнейшем.

Он пожал плечами и оторвался от телефона.

– Но, думаю, вы лучше меня осведомлены о подобных соглашениях.

В голосе появились резкие нотки, а в холодных глазах – намек на интерес. У Георга было плохое предчувствие. Разумеется, он за свою карьеру подписал сотни таких соглашений. Но что-то в тоне Рейпера, в его мимике подсказывало ему, что на этот раз все действительно серьезно. Более того, Рейпер говорил так, словно ему было известно о прошлом Георга, но это невозможно. Никто ничего не знает. Наверное, ему показалось.

Георг достал «Монблан» из нагрудного кармана, одним росчерком поставил свою подпись под соглашением и подвинул к Рейперу.

– Начнем! – предложил он.

– Отлично, – равнодушно произнес Рейпер.

Не отрывая глаз от айфона, он сложил соглашение и сунул в карман старого пиджака. Потом бережно убрал айфон в карман на поясе и поднял глаза на Георга:

– Для начала нам нужна помощь с переводом.

Август 1980 года

Северная Вирджиния, США

Что-то тревожит Сьюзен. Я вижу это по ее лицу. В этом нет ничего странного. Я давно уже научился читать мысли по лицам людей, по жестам различать малейшие нюансы эмоционального состояния, по выражению глаз или нервному подрагиванию пальцев. Я всегда знаю, что человек скажет в следующую секунду. Это один из тысячи навыков выживания, которыми я обладаю. И когда она говорит, я уже не слушаю. Я разглядываю ее серый костюм, высветленные волосы, водянистые глаза. Вижу пятна кофе на рукавах пиджака, наверняка пролитого по пути на работу.

Она живет в Белтсвилле, Гринбелте, Глендейле. Один из бесконечных пригородов, где живут обычные американцы. Она водит «Форд». Все, что она читает, имеет гриф секретности. Как многие из нас, она завязала с алкоголем. Все мы либо пьем слишком много, либо ничего. Донаты и слабый кофе в методистской церкви по воскресеньям. Обсуждения хора, детского сада, отпуска. Сьюзен обычная средняя американка. Ей тридцать пять. Она купила дом в ипотеку и меняет машину раз в два года. Двое детей. Они с мужем копят им на образование. Но все это только часть картины. Часть игры. Всем нам кажется, что повседневность слишком серая и занудная. Что мы не делаем и не производим ничего важного, ничем не рискуем. Кондиционер работает слишком сильно. По коже бегут мурашки от холода. В ушах по-прежнему звенит после взрыва. Каждую ночь мне снится этот взрыв и твои растрепанные волосы. Я просыпаюсь весь в поту, среди перекрученных простыней и одеял, судорожно сжимая подушку.

– Они обе были в машине? – спросила она, присаживаясь на краешек единственного стула для посетителей в моей крошечной комнате.

Я киваю и смотрю ей в глаза, не мигая.

– Какой ужас, – говорит она. – Мне жаль. Очень жаль. Эта работа опасна для жизни. Они заплатили высокую цену.

Но в глазах у нее нет жалости. Она такая же нейтральная, как ее машина, дом, плохо пошитый костюм. Я смотрю в окно на парковку с тонкими зелеными деревьями. Отсюда шоссе почти не видно. Мы молчим. Пыль кружится в лучах солнца, проникающего в окно. Она здесь не для того, чтобы выражать соболезнования. Точнее, не только для этого.

– Почему ты поехал в Париж? – спросила она. – Почему не в Дамаск или Каир?

Я пожимаю плечами, снова смотрю прямо ей в глаза.

– Таков был первоначальный план. Лодка из Латакии в Ларнаку. Самолет в Афины. Ночной поезд в Париж. У меня были билеты из Де Голля в Дюлль, но я решил, что в сложившихся обстоятельствах лучше показаться в Париже.

– После всего, что случилось….Может, стоило все-таки поехать в Дамаск? – спрашивает она любезным тоном.

Она делает вид, что ее цель выразить соболезнования и убедиться, что со мной все в порядке. Но мы оба знаем, что это лицемерие. На самом деле у нее совсем другие причины. Всегда есть другие причины.

– Я все рассказал на дебрифинге[2], – отвечаю я. – Бомба предназначалась мне. Я выполнил предписания протокола и оставался там, пока не был уверен, что никто не застрелит меня на парковке перед посольством.

Она прислоняется к спинке стула. Теребит кольцо на руке.

Постукивает пальцем по крышке стола.

Стук, стук, стук.

– Ты переоцениваешь сирийцев и их союзников, – говорит она. – Вероятно, все, на что они способны, это подорвать бомбу в Дамаске.

– Возможно, – согласился я. – Но я хотел быть уверенным.

Сьюзен кивает. Ответ ее удовлетворил. Пока все по протоколу. Никаких следов. Она смотрит мне прямо в глаза.

– Мы возьмем им, – говорит она. – Дамаск, Каир, Бейрут… все наши бюро на Ближнем Востоке занимаются этим. Это займет время, но мы найдем виновного. Ты же знаешь.

Я киваю. Во мне только пробиваются ростки мести.

Она наклоняется ближе. И снова заговаривает, но уже другим тоном:

– А информация, полученная от твоего контакта? Фираса? У которого был доступ к контрактам по оружию для воздушных сил?

– Доставка оружия сирийцам.

– Ты ведь сообщил это только мне? Не на дебрифинге? Никому больше?

– Только тебе, – уверяю я.

– Возможно, это ложный след, но все нужно проверить. Я не хочу сеять панику.

– Я понимаю. Это останется между нами.

Она смотрит в окно, встает.

– С тобой все в порядке?

Тон голоса прежний, отстраненный.

– В порядке.

– Возьми отпуск до конца недели. Поплавай. Выпей!

На прощание она похлопывает дверь рукой, словно желая меня подбодрить. Она знает, что мне нравится плавать. Они все обо мне знают.

Вода в общественном бассейне слишком теплая, но я все равно предпочитаю ее бассейну в Лэнгли. Выныривая, чтобы вдохнуть воздуха, я слышу крики школьников, вибрирующие, как волны радара между выложенными плиткой стенами. Я доплываю до конца дорожки, поворачиваюсь и плыву обратно. В бассейне пахнет хлоркой. Я мог бы даже участвовать в Олимпийских играх, если бы захотел, но мои амбиции ограничивались поступлением в университет Мичигана. Я об этом не жалею. Я ни о чем не жалею. Если все время сожалеть, тогда и жить нет смысла. А весь смысл моей жизни в выживании. Выживание – это единственное, что имеет для меня смысл. Я хорошо знаю, что такое ложь. Но ложь необходима, чтобы поддерживать хрупкую реальность. Без лжи все разрушится. Ложь – это опора моста, переброшенного с одного берега на другой. Только благодаря ей вы можете попасть на другой берег. Правда такими достоинствами не обладает.

Но тем не менее я запросил рапорт, хотя подозревал, что у меня нет прав доступа к файлам такой секретности. Нам запрещают читать отчеты, касающиеся нас самих. И если такой рапорт и попадет в мои руки, то содержаться в нем будет одна ложь. Мой запрос не был удовлетворен. Я испытал облегчение. Не хочу, чтобы они мне лгали.

Я сижу в грязной раздевалке. Ноги трясутся после физической нагрузки. Но чувство вины острее. Оно пронзает меня разрядами электрического тока, не дает расслабиться, не дает отвлечься. В бассейне я думал только о воде, но стоило мне выйти, как тут же перед глазами встали картины – машина не заводится, ребенок среди осколков стекла, камни и куски бетона.

Дома я делаю себе коктейль «Ржавый гвоздь» с ромом и сажусь перед телевизором. В гостиной холодно. В углу несколько коробок для переезда. Внутри ничего ценного. Я сижу на новом диване и смотрю повтор бейсбольного матча. Мне все равно, кто играет. Квартира – современная бетонная коробка с гаражом, в отдалении от шоссе с его успокаивающим гулом. Пахнет краской и кондиционером. Мышцы ноют. Я проплыл десять километров. Вдвое больше обычного. Матч окончен. Я наливаю себе третий стакан и переключаю на Джонни Карсона. Но мне невыносимо слушать шутки о Рональде Рейгане. Слишком банально. Слишком скучно. Слишком медленно.

С тех пор, как я вернулся, время тянется медленно. Я привык к полевым условиям. Стратегии, анализ, политиканство в Лэнгли, Пентагон мне скучны. Все происходит слишком медленно. Дайте мне новый паспорт, новый язык, новую жизнь. Выбросите меня в Дамаске, Бейруте, Каире. Я знаю, как заводить контакты и как поддерживать их с помощью чая, виски и сигарет. Я умею так приготовить таббулех, что мои гости сразу начинают вспоминать детство в Алеппо. И у меня на балконе всегда есть лучшее ливанское вино.

Там на балконе в лучах закатного солнца, вдыхая аромат жасмина, под аккомпанемент голосов дипломатов, бандитов и политиков я добываю нужную мне информацию. Информацию, которая помогает нам выжить. Разумеется, взамен я тоже отдаю информацию, и в ходе этой сделки кто-нибудь всегда умирает. Ничья – это не про нас. Нам важно сохранить статус-кво.

Теперь они требуют, чтобы по возвращении мы посещали терапевта. Как будто одного дебрифинга мало. Причем с самого первого дня, когда тебя колбасит от смены часовых поясов и акклиматизации, а в голосе арабский, русский и португальский не дают вспомнить родной язык. Когда ты чувствуешь себя потерянным среди всех этих телефонов, принтеров и факсов.

Но мы вынуждены часами рассказывать о времени, проведенном в другой стране с другой культурой, в тысячах километров от шоссе, KFC и скучной повседневной жизни. И разумеется, это не то, что они хотят услышать. Потому что это невозможно выразить словами. Что я могу сказать? Что я изображал арабского торговца в Дамаске, торговал оружием, и информацией, и властью, получая за это зарплату из денег налогоплательщиков в надежде, что когда-нибудь в мои руки попадет что-нибудь по-настоящему стоящее?

И что, вернувшись домой, я чувствую себя кроликом, вытащенным из норы, которого ослепил солнечный свет?

О чем мне рассказывать? О том, в чем я не могу признаться даже себе самому? Если начну рассказывать, меня уже не остановить. А если начну думать об этом – умру.

А я только и умею, что выживать. Улыбнувшись, смотрю на часы. По окончании сеанса терапии я встаю, надеваю синий пиджак и возвращаюсь к себе домой – в эту серую дыру, которую трудно назвать домом.

Время ползет. Я жду, пока карантин закончится. Жду, когда мне на стол упадет папка с новой личностью, билетами на самолет и новым банковским счетом, чтобы можно было начать все сначала. Я жду новой партии. Я не могу иначе.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Железнодорожная станция под аэропортом Завентем находится в состоянии перманентной перестройки. Повсюду заграждения, предупредительные знаки, оранжевые фонари и строительная техника.

Махмуд продирался сквозь толпу, чтобы успеть на поезд в Брюссель. Среди пассажиров – лоббисты и прочие пешки на службе европейской интеграции с «Файнэншл Таймс», торчащими из чемоданов «Самсонайт», и мобильными телефонами, приклеенными к уху. Ортодоксальные евреи, все в черном, ждут поезда на Антверпен. Семьи с детьми и с огромными чемоданами, собирающиеся в отпуск в Таиланд. Машинист дал сигнал свистком, и Махмуд рванулся вперед, чтобы успеть влезть в поезд. В эту минуту рюкзак, висевший на одном плече, соскользнул прямо на перрон. Махмуд остановился и посмотрел вниз. Рюкзака нигде не было. Он нагнулся ниже. Толпа оттеснила его в сторону от дверей. Кто-то коснулся его плеча.

– Это ваш?

Молодая девушка, его ровесница, со светлыми волосами, убранными в хвост, в спортивной одежде, смотрит на него огромными зелеными глазами. В руках у нее рюкзак Махмуда.

– Да, большое спасибо! – ответил Махмуд.

С рюкзаком и чемоданом ему удалось втиснуться в поезд и даже найти свободное место у окна. Со вздохом облегчения он рухнул на потрескавшееся оранжевое сиденье.

Кряхтя и пыхтя, поезд тронулся. Махмуд достал программу мероприятий. Список участников впечатлял. Члены Европарламента, офицеры НАТО, посол, журналисты из крупных международных газет. Махмуд занервничал.

Почему он раньше не подготовился! Он зажмурился, чтобы прояснить мысли, но бессонная ночь взяла свое, и он погрузился в глубокий сон, какой случается только во время поездок.

– Это в пяти минутах ходьбы отсюда, мистер Шаммош, – сообщил импозантный портье отеля «Бристоль», чей внушительный тон резко контрастировал с юным – лет двадцать на вид – возрастом.

– Замечательно, – сказал Махмуд, сворачивая карту и убирая ее в свой старый рюкзак. Защитного цвета и довольно потрепанный, он явно начал свое жизненное путешествие в армии. Дизайн напоминал складной парашют.

Как и портье, отель «Бристоль» пытался придать себе солидности, которой у него, принимая во внимание юный возраст, не могло быть. Красные ковры, красное дерево, кожа и прочие атрибуты британского мужского клуба – все это дизайнеры использовали при оформлении интерьера, чтобы заставить постояльцев забыть о том, что они остановились всего-навсего в одном из множества отелей международной гостиничной сети.

– Кстати, мистер Шаммош, вам передали письмо, – сказал портье и положил на стойку толстый, тщательно заклеенный конверт.

Номер Махмуда был крохотным и безликим, как все номера в мыльных операх. Никаких намеков на британскую эксцентричность. Стандартный гостиничный интерьер без тени индивидуальности. Махмуд задернул шторы. Окно выходило на грязный внутренний двор. Редкие снежинки кружились в воздухе, словно недоумевая, почему они здесь, а не на горке или катке.

Махмуд положил рюкзак на кровать и с конвертом в руках присел в продавленное кресло у окна. На нем черным фломастером было написано имя Махмуда. Дрожащими руками он вскрыл конверт и замер. Потом набрал в грудь воздуха и вывалил содержимое конверта на колени.

Мобильный телефон, зарядка и сложенный лист бумаги. Махмуд перевернул телефон. Дешевый «Самсунг». Такие продают на бензозаправках сразу с сим-картами за 400 крон. Он вставил аккумулятор, упакованный отдельно, и включил телефон. Он завибрировал. Телефонная книжка пуста. Никаких сообщений.

С глубоким вздохом Махмуд развернул бумагу. Внутри оказался еще один лист поменьше. Махмуд выронил его на ковер. Нагнувшись, он поднял бумажку и увидел машинописные строки по-шведски.

У меня есть информация. Я не знаю, как ей распорядиться. Мне нужна твоя помощь. Это касается твоих исследований. Нам надо встретиться. Завтра держи телефон включенным между 13.00 и 13.30 и будь готов к марш-броску. Все остальное время держи телефон без аккумулятора. Я свяжусь с тобой.

Мужество, сила, выносливость.

Махмуд перевел взгляд на телефон.

«Марш-бросок», «мужество, сила, выносливость».

Слова из другого времени, другой жизни. Кто-то знал о Махмуде то, что он давно забыл.

Рассеянно Махмуд поднял второй лист, внутрь которого было вложено послание. Расправив его, он инстинктивно отпрянул, шокированный картиной, представшей его глазам.

Это была расплывчатая фотография плохого качества, распечатанная на старом принтере. Но изображение было легко разобрать.

Судя по всему, сделана она была мобильным телефоном или дешевой мыльницей и потом распечатана на листе А4. На первом плане лежал на носилках связанный ремнями мужчина. Плоть едва прикрыта лохмотьями. Все тело в ранах и синяках. На руках, на шее и на груди круглые ожоги от сигарет. Кто-то использовал его тело как пепельницу. Но это было не самое ужасное.

Самое ужасное были его глаза. Они не просто казались пустыми, они действительно были пустыми. Поднеся лист к лицу, он увидел на месте глаз темные дыры. По краям запекшаяся кровь. К горлу подступила тошнота. Махмуд понял, что глаза или выкололи, или выжгли. По снимку нельзя было понять, жив несчастный или мертв.

Махмуд смотрел на снимок, не в силах пошевелиться. Потом заставил себя перевернуть лист изображением вниз. Это какой-то ад. Ужас в безжалостном свете вспышки. Комната, похожая на больничную палату. Носилки с ремнями. Кровь. Пытка.

Махмуд много повидал во время своих поездок по Ирану и Афганистану. Страдание, нищета, тюрьмы и пытки были ему не в новинку. Но это фото все равно шокировало его. Это было хуже, чем Абу-Грэйб.

– Господи, – прошептал Махмуд, хотя обычно не обращался к своему богу этим словом.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Она почувствовала аромат его парфюма – крепкого, мужского, с древесными нотками – прежде, чем он коснулся ее руки. В голове сразу стало легко. Легкие наполнились кислородом, а тело бросило в жар. Мысли о встрече, на которую она шла, испарились, и Клара позволила затащить себя в небольшое пустое фойе перед одним из залов Европарламента. Ковры заглушали шум из коридора и зала для прессы.

– Я скучал по тебе, – сказал Кирилл Гувелье по-английски и притянул девушку к себе для поцелуя.

Его английский представлял собой причудливую смесь американского акцента и французских дифтонгов. Губы его были нежными, но настойчивыми. Этот мужчина привык получать то, что хотел.

– Я не знала, что на этой неделе ты в Брюсселе, – пробормотала Клара, чувствуя, как начинает возбуждаться.

– Я и не планировал.

Он сказал что-то еще, но она не расслышала из-за шума крови, пульсирующей в висках. Ее безумно тянуло к этому мужчине. Кирилл оторвался от нее и улыбнулся.

– Разве нам нужен предлог для встречи? – спросил он.

– Мог бы и смс прислать, – пожурила Клара. – Но я рада, что ты здесь.

И она прижалась к губам возлюбленного в новом поцелуе и закрыла глаза, решив не обращать внимания на его странное и даже пренебрежительное отношение к ней. Ее пальцы расстегнули пуговицу на сером пиджаке, проникли внутрь и погладили мускулистую грудь через тонкую светло-голубую рубашку. Его мышцы напряглись под ее пальцами. Кирилл застонал. Кларе нравилось вызывать у него такую реакцию.

– Я не подумал об смс, – простонал он. – Но теперь я здесь.

– Надолго? Мы успеем встретиться?

Клара втянула ноздрями его аромат, словно желая оставить его себе на память.

– Только один день. И сегодня будет поздний ужин.

Она чувствовала его дыхание на своей щеке, щетину, теплые сухие руки. Перед его мужской привлекательностью Клара была беззащитна. Разочарование от того, что они не увидятся вечером, причиняло физическую боль. Клара кивнула.

– Даже пообедать вместе не сможем? – спросила она, утыкаясь носом ему в ухо.

– Ты ужасна, – сказал он. – Ужасна и прекрасна. Как я могу тебе отказать. Обед?

Клара кивнула.

– У меня еще одна встреча. Полвторого у тебя?

Кирилл достал телефон и проверил ежедневник.

– Я перенесу собрание штаба на четыре. Ужин только в восемь.

Клара поцеловала его на прощание и оттолкнула от себя.

– Иди. Увидимся через пару часов.

Кирилл улыбнулся.

– Жду с нетерпением.

Она кивнула. Ей было грустно. Потому что их встречи всегда были такими короткими.

– Выходи первым. Не нужно, чтобы нас видели вместе.

Кивнув, Кирилл застегнул пуговицу и поправил галстук.

– До встречи.

И ушел не оборачиваясь.

Клара стояла, прислонившись к стене. На губах остался вкус поцелуя. Она зажмурилась, потом открыла глаза. Шум в ушах не стихал. Бешеное сердцебиение. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Поморгала глазами, поправила прическу. Как это произошло?

Как удалось Кириллу проникнуть через все те ограждения, которые она возвела вокруг себя? Преодолеть замки, колючую проволоку, сторожевых собак и подобраться прямо к ее сердцу? Произошло именно то, чего она так опасалась. Нет, она боялась не любви, любовь – это прекрасно. Она боялась того, что неизбежно наступает после. Необъяснимого. Измены. Пустоты. Отчаяния. А именно это ее ждет, если она не остановится.

Почему именно сейчас? Почему она не смогла держать дистанцию? Клара знала, что привлекательна. Мужчины боролись за ее внимание. В Европарламенте не было недостатка в умных, интеллигентных, амбициозных мужчинах, и Клара могла бы получить любого. По крайней мере, на одну ночь.

Нет, она не вела жизнь монахини. Первые полгода в Европарламенте в ней начала просыпаться чувственность. После Махмуда, его предательства, год в Лондоне был сплошным кошмаром. Не так она представляла свою учебу там. Клара мечтала о Лондоне с тех пор, как после школы провела там одна целое лето. Ей нравилось танцевать под звуки соула в клубе «10 °Club» на Оксфорд-стрит. Нравилось покупать платья в стиле шестидесятых в Кэмдене и старые пластинки на рынке Спайталфилдз. Встречать рассвет в кафе на Олдкомптон-стрит. Возвращаться домой на ночных автобусах. Флиртовать с болезненно худыми юношами с длинными челками в крошечных квартирках в Брикстоне и Айлингтоне.

Но в ее второй приезд Лондон стал дождливой одиночной тюремной камерой. Первые месяцы она провела словно в забытьи. Клара не помнила, чем занималась, помнила только осень, дождь и холод в студенческой комнате в паре кварталов от Стрэнда. Холод проникал сквозь старые окна, и ни одна грелка не спасала. Смутно она помнила часы, проведенные в библиотеке на Португал-стрит, где пряталась от холода и одиночества. Время тянулось бесконечно.

Но хуже всего было чувство вины. Ей казалось, что она предает себя, не используя шанс, который ей выпал. Ведь Клара была там, куда всегда стремилась, – в Лондоне. Училась по престижной магистерской программе в любимом городе. Но впервые Клара чувствовала себя так, словно она сбилась с пути.

Ее спасло появление Габриэллы. Клара никогда не забудет, как ждала ее приезда у заиндевевшего окна в своей пустой комнате. Габриэлла выпрыгнула из такси. В рыжих волосах поблескивали снежинки. Она расплатилась в небрежной манере человека, который уже начал подниматься по крутой карьерной лестнице в известной адвокатской конторе. Габриэлла посмотрела вверх и увидела Клару в освещенном окне четвертого этажа. И даже с такого расстояния Клара увидела тепло и решимость в ее взгляде. В университете они часто сталкивались на лекциях. Они были на одном потоке, но Клара не стремилась к общению. У нее был Махмуд, с которым она познакомилась во втором семестре, и ей больше никто не был нужен. Она называла его Муди[3]. Потому что это прозвище ему подходило. Он был подвержен сменам настроения. Темпераментный, часто мрачный и угрюмый, он все время о чем-то думал и пытался скрыть свой истинный характер под маской сдержанности.

В детстве у Клары никогда не было лучшей подруги. И когда они с Габриэллой оказались в одной группе, Клара была потрясена не меньше, чем когда познакомилась с Махмудом. Она и представить себе не могла, что в мире может существовать другой человек, который тоже любит северный соул и винтажные платья. Махмуд посмеивался над ее удивлением и над их дружбой, но Клара была рада, что в ее жизни появился еще кто-то, кроме Муди.

Но потом в самые мрачные осенние дни в Лондоне Клара начала жалеть, что пустила Габриэллу в свою жизнь. Ей стоило ограничиться Муди. Может, если бы они продолжали все время проводить вместе, не отвлекаясь на других людей, разрыва бы не случилось.

Но когда она увидела Габриэллу у своего дома в Лондоне, увидела решимость в ее глазах, Клара поняла, что было безумием так думать. Без Габриэллы она бы умерла. Габриэлла приехала, чтобы спасти ей жизнь. Не больше и не меньше. И ей это удалось. Лондон так и не стал городом, о котором мечтала Клара, но к ней вернулись силы и желание жить. Она сдала экзамены, написала дипломную работу и разослала резюме. А когда известный и уважаемый политик Эва-Карин Буман пригласила ее на интервью, Клара вспомнила, что у нее есть амбиции. Возможность работать под началом настоящего политика, быть ближе к миру власть имущих, миру больших денег, быть причастной к принятию важных решений – все это вызывало у Клары живой энтузиазм.

Первые полгода пролетели как один миг. Клара старалась не обращать внимания на капризы Эвы-Карин и ее чрезмерные требования. На что она обращала внимание, так это на то, что в мире оказалось полно парней с широкими плечами, хорошим музыкальным вкусом и модными стрижками. Это было для нее в новинку. Все казалось Кларе новым приключением. Встречаться с ними было весело и порой даже приятно.

Но с Кириллом все было по-другому. Начиналось все как игра, но очень быстро Клара заметила, что теряет контроль. Или уже потеряла. Поправив одежду, она вздохнула. Против воли ей вспомнился Махмуд. Наверное, все дело в письме, которое она получила пару дней назад и на которое еще не ответила.

Клара покачала головой. «Муди, Муди, – прошептала она, – что происходит?»

19 декабря 2013 года

Брюссель

– Мистер Шаммош? У вас есть что добавить по этому вопросу? Например, по поводу последнего утверждения профессора Лефарка о причинах актов насилия и радикализации сил сопротивления в Ираке и Афганистане?

Модератором конференции Международной кризисной группы, посвященной частным компаниям в зонах военных конфликтов, выступал бывший посол Бенджамин Баттон. Он выжидающе смотрел на Махмуда. Махмуд оторвался от блокнота и спокойно встретил его взгляд. На губах его играла улыбка. Махмуд был в своей стихии. Ни следа нервозности, которую он испытал, когда сел за стол перед тысячеголовым змеем в лице публики, среди которой были политики, журналисты, ученые…

– Разумеется, – кивнул он. – Я хотел бы сказать, что ужасные поступки, свидетельства которых мы получили, например нечеловеческое обращение с заключенными в Абу-Грэйб, безусловно, приводит к радикализации. Говоря прямо…

Ему даже не нужно было продумывать свою речь. Слова рождались сами собой и лились изо рта прозрачным и спокойным ручейком, как это бывало в Упсале, когда ему доводилось читать лекции по интересующим его предметам, что бывало очень редко. Глаза присутствующих были обращены к нему. Люди слушали его с живым интересом. Позевывания прекратились, глаза засверкали, ручки запорхали над блокнотами, чтобы записать основные мысли. Все, что он видел вокруг, и звуки его голоса наполняли Махмуда энергией и гордостью. Он был вдохновлен своим профессионализмом и ораторским талантом. Махмуд Шаммош, ученый-суперзвезда.

Опытный модератор, сэр Бенджамин воспользовался паузой в речи Махмуда и предложил продолжить дискуссию за ланчем, который подадут в фойе. Проделал он это весьма элегантно, но Махмуд разозлился. Конечно, он заметил, что восхищение в глазах публики начало сменяться чем-то другим, но все равно это был его момент. Его шанс побыть в центре внимания. Ну что поделаешь. Может, представится шанс продолжить речь за обедом. Какой же мощный выброс адреналина он ощущал. Внимание публики – вот настоящая награда за годы исследовательского труда.

Поднявшись, он достал из рюкзака сотовый и аккумулятор. Стоило ему включить телефон, как тот тут же завибрировал. Два пропущенных звонка. Неизвестный номер. Махмуд напрягся. Телефон снова зазвонил, и сердце Махмуда сделало сальто.

Извинившись, он пошел к дверям, ведущим, как он уже знал, в туалет. Толкнув дверь, он нажал кнопку приема. Адреналин от выступления еще бурлил в крови, а тут еще этот звонок. Перед глазами встала фотография пытки.

– Махмуд Шаммош, – прошептал он.

– Какая подпись стояла в письмах, которые ты получил?

Голос был механическим, словно собеседник использовал специальное оборудование, чтобы остаться анонимом. Во рту пересохло.

– Мужество, сила, выносливость, – ответил он, входя в туалет.

Писсуар и одна кабинка. Пустая.

– Где ты?

– Международная кризисная группа. Авеню Луиз. Кто ты?

– Выйди из здания. Сядь на метро до Артс-луа. Там пересядь на поезд до Гаре Сентраль. Покружи по вокзалу, чтобы избавиться от слежки. Проедешь пару станций обратно и садись на поезд до Гаре дю Миди. Смотри, чтобы за тобой не было хвоста.

Махмуд оцепенел.

– Мы знаем друг друга с Карлсборга, не так ли? Поэтому ты со мной связался?

– Когда будешь на Гаре дю Миди, вставь аккумулятор и позвони по этому номеру. Ты получишь новые инструкции.

Махмуд пытался определить, чей это голос, но напрасно. Голос был ему незнаком.

– Окей. Но о чем речь? Что ты хочешь рассказать? Это шутка?

Стоит ли ввязываться в такую авантюру? Стоит ли доверять анониму?

– Это не шутка. Следуй инструкциям. Мне нужна твоя помощь. Что ты теряешь?

– Окей, – сказал Махмуд. – Но я могу выехать не раньше, чем через час.

– Окей. Вынь аккумулятор и никому не говори об этом звонке. Это серьезно. Скорее всего, за тобой следят. Это не шутка.

Собеседник отключился. Махмуд посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной. Что за странное чувство у него в груди? Сомнения? Нервозность? Любопытство?

Любопытство, решил он. Действительно, что он теряет?

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

В лобби «Мёрчант-энд-Тэйлор» Георга ждал бритоголовый мужчина старше его лет на пять. Его прекрасной физической форме можно было только позавидовать. Георгу с его сквошем и вялыми занятиями на тренажерах оставалось только мечтать о таких мышцах. Несмотря на костюм и рубашку, он выглядел чужим в офисном здании. Видно было, что он создан, чтобы штурмовать горы и форсировать реки, а не протирать штаны в офисе. Он был похож на Мэтта Дэймона из фильмов про Борна, подумал Георг с завистью. Наверно, тренируется каждый день.

– Мистер Браун? – спросил Георг, протягивая руку.

– Именно. Можете звать меня Джош, – ответил мужчина без галстука и ослепительно улыбнулся, продемонстрировав белоснежные американские зубы.

– Я Георг.

Рукопожатие было крепким. Георг не спешил убирать руку. Важно было определить потенциал противника. Георг сдался первым. Отпустил руку и показал гостю на лифт.

– Рейпер все рассказал?

Это был не вопрос, а констатация.

– Да, – ответил Георг, вызывая лифт. – Вам нужно перевести документы. И вы готовы заплатить вдвойне, но я должен сразу забыть прочитанное.

Джош улыбнулся. На этот раз улыбка вышла кривой, как у Рейпера. И надменной, словно ему одному была известна конфиденциальная информация. Он едва заметно покачал головой.

– Про деньги я ничего не знаю. Это дело Рейпера. Моя задача заключается в том, чтобы проследить, что документы не покинут комнату. Ничего личного. Такая работа. Надеюсь, вы понимаете.

Они вышли из лифта. Ботинки Георга ручной работы стучали по паркету из дерева редкой породы. Кроссовки Джоша ступали бесшумно.

– Я должен попросить вас закрыть дверь, – сказал Джош.

– Разумеется, – неохотно подчинился Георг.

Джош достал из синей сумки, которая у него была на плече, какой-то черный агрегат, похожий на айпод старой модели, и, уставившись в дисплей, обошел комнату кругом. Довольный результатом, он убрал аппарат и присел в кресло. Пораженный, Георг думал было спросить, чем он занимается, но решил не выдавать своего любопытства. Итак, все преимущества на стороне противника. Вместо расспросов Георг присел за стол и ждал, когда Джош проявит инициативу.

– Вот, – сказал Джош, доставая черный ноутбук и зеленую папку из сумки. – Документы из папки нужно перевести. Перевод сохранить в этом компьютере и нигде больше. Не нужно волноваться о стиле. Главное – передать смысл. Если у нас будут вопросы, мы с вами свяжемся. Можно, я налью себе кофе?

Он посмотрел в сторону кофемашины рядом с мини-баром. Георг кивнул. Потом открыл зеленую папку. Номера страниц были закрашены черным фломастером. Как и имена и названия. В правом верхнем углу на первых страницах кто-то, наверное Джош, нарисовал черный квадрат. Георг быстро пролистал папку. Первый документ представлял собой отчет службы государственной безопасности Швеции – СЭПО. Под намалеванным черным квадратом, судя по всему, скрывался штемпель «Секретно». Это было досье на конкретного человека.

Георг поднял глаза. При мысли о том, что он читает секретные документы, Георг ощутил приятное волнение. Потому что в деле с такими отчетами речь может идти только об одном – о шпионаже.

В этом у Георга не было никаких сомнений. Передать эти документы Рейперу и его корешам мог только шпион. Невероятно. Георгу страшно было даже подумать о том, какое наказание его ждет, если все это вскроется. Просто держать в руках эти бумаги – уже преступление.

Но эта опасность возбуждала. Георг всегда хотел быть причастным к миру больших денег и больших секретов.

Это был подробный отчет о юноше арабского происхождения, живущем в депрессивной многоэтажке в пригороде Стокгольма Тенсте. Фото дома прилагалось. «Как можно так жить? – подумал Георг. – Советский Союз какой-то».

В отчете значилось, что указанный юноша – старший из трех братьев. Отец воспитывал их в одиночку, поскольку мать умерла во время израильских бомбардировок в Ливане до того, как они бежали в Швецию. Судя по всему, автор отчета расспрашивал учителей и друзей юноши. Написан отчет был сухим канцелярским языком. «Высшие баллы… Имеет сильное стремление улучшить свою жизнь… Поразительно высокая мотивация… Отличные способности к изучению языков. Свободно говорит и пишет на шведском, арабском и английском… Интересуется политикой, но не участвует в политических движениях». Много внимания в документе уделялось религиозным взглядам объекта наблюдения. «Светский мусульманин без связей с радикальными элементами и местной мечетью» – так звучал вывод. В разделе «Свободное время и социальная жизнь» было написано, что круг общения юноши ограничивается спортсменами, которые тренируются вместе с ним. Судя по всему, юноша занимался бегом и баскетболом. Также было написано, что у него нет близких друзей, только приятели, и что сам он «интроверт с парадоксально сильно развитыми лидерскими качествами». Последний раздел назывался «Общий вывод». В нем объекта признавали «по всем параметрам подходящим для особой службы». Смысл этих слов от Георга ускользал. Но в его задачу входило не понимать, а переводить.

Второй документ был длиннее – около тридцати страниц и, судя по дате, совсем свежий. На первой странице заголовок «Причины для наблюдения» и короткий текст:

Достоверные сведения от иностранных разведывательных служб заставляют сделать вывод, что данный объект имеет связи с подрывными элементами в Ираке или Афганистане. Смотри досье SÄK/R/00058349.

Дальше описывалась актуальная жизненная ситуация этого человека. Юридическое образование. Бывший спикер студенческого кружка интересующихся международной политикой. Аспирантура юридического факультета. Дисциплины, которые он преподает. Фотографии дома с окном квартиры, обведенным красным. Баскетбол в студенческом спортзале два раза в неделю. Роман с Кларой Вальден, закончившийся пару лет назад. Ее имя не было замазано.

Георг поднялся и прошел к кофемашине.

– Клара Вальден, – пробормотал он себе под нос.

– Простите? – спросил Джош, поднимая глаза от мобильного телефона.

Он сидел у окна с видом на парк. Капли дождя стекали по стеклу. По радио передали, что ожидается буря. Небо затянуло темными тучами. В переговорной тоже было темно, хотя до вечера еще далеко.

– Клара Вальден, – повторил Георг.

Он сразу понял, о ком речь. Он знал всех шведов в Брюсселе. А Клару невозможно было не запомнить. Не потому, что она имела какое-то влияние, нет. Она была девочкой на побегушках у ветерана шведской политики Буман – парламентария и социалистки, главным образом занимавшейся международными отношениями. Нет, Клара привлекла его внимание своей внешностью. Она была в первой пятерке его списка самых горячих ассистенток в парламенте.

– Она работает в Европарламенте, – сказал он.

– Именно так, – спокойно ответил Джош. – Рейпер хочет, чтобы ты за ней следил. Есть вероятность, что она поддерживает связь с террористом, на чей след мы хотим выйти.

Террорист. В ушах у Георга зашумело.

– Следил? Как вы это себе представляете?

Георг не знал что думать. Террористы. Секретная служба. Слежка.

Эйфория от прочтения секретных документов прошла, и на смену ей явилась тревога.

– Ничего сверхъестественного. Для начала стань ее другом в социальных сетях. Мы бы и сами справились, если бы владели шведским языком.

Георг вернулся за стол. Остальные документы состояли из протоколов слежки. Коротких описаний того, что объект делал в течение дня. Георгу даже стало жаль беднягу, работа которого заключалась в том, чтобы весь день следить за домом объекта.

Пара вещей привлекли его внимание. Отчет сопровождался детальными описаниями квартиры и кабинета объекта с фотоснимками. Это было вторжение в личную жизнь. Но, судя по всему, СЭПО или тех, кто заказал этот отчет, такие мелочи, как закон о неприкосновенности частной жизни, не останавливали. От этого Георгу было не по себе. Там даже приводились выдержки из переписки объекта. Два письма с необычного адреса от человека, который хотел встретиться с объектом в Ираке, а потом в Брюсселе. Короткий имейл на адрес Клары Вальден, отправленный пару дней назад. Имя адресата обведено фломастером. Наверно, дело рук Рейпера или Джоша. Георг не считал себя человеком высоких моральных принципов, но все равно ему было неприятно копаться в чьем-то грязном белье. Однако выбора у него не было. Он тоже был винтиком в машине глобального пиар-агентства.

– Полагаю, это займет полдня, – сказал он Джошу, откладывая документ в сторону.

– Тогда чем раньше начнем, тем лучше, – улыбнулся Джош.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Целый час Махмуд провел в брюссельском метро, выполняя инструкции звонившего. Пересаживался со станции на станцию и так далее. Платформа станции Гаре дю Миди пустовала. Низкие тучи затянули небо. Было темно, как вечером. Дождь поливал потрескавшийся бетон. Единственным ярким пятном были граффити на стенах зала ожидания посреди перрона. Спрятавшись за колонну, он вставил аккумулятор в телефон, не забывая смотреть, не поднимается ли кто-нибудь по эскалатору. Пульс его участился. Дыхание стало прерывистым. Все вокруг – пустой перрон, дождь, ржавые рельсы – казалось реальнее, ощутимее. Настоящее приключение. Игра.

Еще раз оглядев перрон, он набрал последний номер. Ответили после первого гудка.

– Возьми такси до Гаре дю Норд. Смени такси до Музея Африки в Тервурене. Там ты будешь через час. Окей?

– Окей, – ответил Махмуд.

– Посмотри выставку. Не спеши. В комнате с жирафом есть запасной выход. Без десяти семь выйди через него в парк. Дверь будет открыта, а сигнализация отключена. В парке будет пруд. Обойди его с правой стороны. Напротив увидишь статую. Справа от нее на окраине леса будет скамейка, скрытая кустами. Я буду там в семь часов. Не опаздывай.

Январь 1985 года

Стокгольм

Снег приглушал все звуки. Если закрыть глаза, можно забыть, что ты в городе. Снег похрустывает под подошвами, ветер бьет в лицо. Я один на озере. Иду по льду против ветра. Неба не видно. Один сплошной снег. Я иду быстро, словно от меня зависит, как долго будет длиться зима в мире.

Мысли мои обращаются к другим временам. Временам армий и парадов, битв и развевающихся штандартов. Мне грустно. Город прекрасен и торжественен, как на похоронах. Автомобили ездят с включенными фарами, несмотря на то, что на дворе день. Если можно назвать эти несколько часов бледного света между рассветом и закатом днем. Одет я слишком легко. Единственное, что не дает мне замерзнуть, это синий пуховик, который я не надевал с колледжа.

Меня ждут в американском посольстве. Новые документы уже готовы. Никто не знает, кто я. Никто не знает, куда я направляюсь. Но у них есть инструкции и приказ не задавать лишних вопросов. Я запираю сумку в сейфе военного атташе и отклоняю любезное приглашение поужинать. Ему сложно скрыть свое любопытство. И я его понимаю. За каждой тайной кроется еще одна. За каждой ложью – новая ложь. Пару секунд я думаю, задать вопрос или нет. Это риск, но я готов на него пойти. Возможно, это мой единственный шанс.

– Мне нужна помощь одного из ваших местных сотрудников. Кого-то, кто говорит по-шведски и знает, как работает шведская социальная система.

– Конечно, – отвечает он, обрадованный тем, что может помочь.

Он приятный мужчина, которого легко представить в ирландском пабе рассказывающим истории о войне и приключениях.

– Но у нас нет никого, кому можно было бы доверять в делах повышенной секретности.

– Это неважно, – отвечаю я. – Мне нужно найти знакомого, который должен был вернуться в Швецию.

– Понимаю. В отделе прессы есть аналитики. Я попрошу секретаря прислать вам кого-нибудь из них.

…Я иду маршрутом, который нарисовал на карте в комнате и заучил наизусть. Брожу по узким улочкам, заполненным туристами, чтобы убедиться, что я не ошибся и те, кто был у меня на хвосте, потеряли меня в метро. Говорят, в Стокгольме все проще. В Хельсинки куда сложнее. Может, и так.

Остался один час. Я сажусь в такси у дворца и прошу отвезти меня в Юргорден. Шофер не понимает, куда мне надо, и я вынужден показать ему место на карте. Это вызывает у меня стресс. Он наверняка запомнит американского пассажира. Я не люблю оставлять следы.

Но уже слишком поздно. Я прошу высадить меня у моста. Он не понимает. Плохо говорит по-английски. Я вынужден снова показать. Внешность у водителя арабская, но я не могу перейти на другой язык. Слишком опасно. Слава богу, за нами нет слежки.

В туалете перед входом в этнографический музей Скансен я меняю синий пуховик на пальто бежевого цвета. Снимаю красную шапку. Достаю из сумки желтую папку и кладу в синий нейлоновый рюкзак.

Пустую сумку без отпечатков пальцев я оставляю рядом с мусорной корзиной в одной из кабинок. Затем иду к парому. Уже темнеет.

В три пятнадцать я поднимаюсь на борт парома. Он стоит один на носу. Как мы и договаривались. Очки с тонированными стеклами, бежевое пальто с гвоздикой в петлице. Усы по пышности не уступают усам его верховного руководителя. С таким лицом можно сделать хорошую карьеру в правительственных зданиях Багдада. Я встаю рядом. Смотрю на пену, взбиваемую винтами. Неубранные рождественские украшения поблескивают в парке аттракционов на берегу. Плавание займет не больше десяти минут.

– Ассалям алейкум, – говорю я.

– Ва аляйкум ассалям, – на автомате отвечает он и удивлено добавляет: – Вы говорите по-арабски?

– Что вы хотите сообщить? Наверное, что-то важное, раз американцы послали своего человека аж в Стокгольм.

– Вчерашние снимки со спутника. Иранский флот пытается перекрыть трафик в Персидском заливе. Артиллерия готовится к атаке на Багдад.

Я оглядываюсь по сторонам и протягиваю папку собеседнику. С кивком он убирает ее в портфель, не открывая. Несмотря на защиту от ветра, нам все равно холодно.

– Это все?

Он не скрывает разочарования. Видно, что все это он уже знает.

Я качаю головой.

– Есть кое-что еще. Мы нашли пять компаний, которые готовы продать то, что вам нужно. Они хотят встретиться в Цюрихе через две недели. Вся информация в папке. Надеюсь, мне не нужно говорить, что это очень деликатная тема.

Глаза сверкнули. В них проснулся интерес.

– Химия? – спросил он.

– Лучше.

Он кивает. Огни парка аттракционов отражаются у него в очках. Под ногами под палубой вибрирует мотор.

– Мы вам благодарны, – произнес он наконец.

Я кивнул.

– Благодарите не меня. Я только курьер. И, разумеется, те, кто меня послал, рассчитывают на благодарность, но вы можете обсудить это в Цюрихе.

Мы молчим. Слышен шум мотора. Если ему и холодно, то он этого нее показывает. Лицо за очками невозмутимо. Шарф винно-красного цвета аккуратно повязан. На пальто из верблюжьей шерсти ни пылинки. Усы придают ему внушительности.

Глаза его обращены к южной набережной, где пришвартован огромный красно-белый паром, к городу, карабкающемуся вверх по холму за ним. Снежинки медленно кружатся между нами. Я молчу. Даю ему время. Но сам я весь в напряжении, как будто по мне пустили электрический ток. Мне кажется, я могу растопить снег. Месть – отличное топливо.

– Никто ничего не знает, – говорит он. – Ни мы, ни сирийцы, никто.

Он поворачивается ко мне и снимает очки. Глаза под ними неожиданно теплые и человечные.

– Это была ваша семья? – спрашивает он.

Я молчу, смело встречая его взгляд. Он все знает. Это риторический вопрос. Но я заглядываю ему в глаза, пытаясь понять, что творится у него в голове.

– Мне жаль, – говорит он. – Правда. Вы нам очень помогли. Жаль, что я не располагаю информацией, которая вам нужна.

Я киваю. Если это ложь, то он превосходный лжец.

– Вы же знаете, что это ничего не значит? Что у меня нет информации. Наша система более органичная, чем ваша. Меньше документов, быстрее принимаются решения. Подобная информация никогда не выходит за пределы узкого круга спецслужб.

Я киваю. Мне все известно о том, как быстро у них принимаются решения.

– Кто-то посылает сигнал, другой передает дальше, цепочка очень длинная.

– Но всегда есть слухи, – возражаю я. – Всегда.

– Конечно, – говорит он. Кивок. Грустная улыбка. – Но слухам нельзя верить.

– Даже если это единственный источник информации?

Он молчит. Только внимательно смотрит на меня, не моргая. На усах и на бровях у него застыли льдинки.

– Иногда лучше забыть прошлое и идти дальше. Предоставить все Богу. Иншалла. Как того захочет Бог.

Мы расходимся в разные стороны. Меня раздирают сомнения. Я снова несу смерть.

По Страндвэген возвращаюсь в посольство, не пытаясь сбросить слежку. Пусть следят. Местная сотрудница Луиза ждет меня за столом в крошечном кабинете, где работают два сотрудника. Судя по всему, в здании остались только мы одни.

– Вы опоздали, – говорит она, поправляя длинные светлые волосы.

Ей около тридцати. Не красавица. Но есть в ее серьезности что-то привлекательное. И ее английский с американским акцентом и певучими шведскими интонациями мне до боли знаком.

– Мне нужно забрать детей из сада.

– Мне жаль, – искренне говорю я.

Она кладет на стол передо мной бумаги.

– Вот женщина, которую вы искали, – говорит она. – Это свидетельство о смерти. Она работала в министерстве иностранных дел и погибла в результате взрыва в Дамаске.

Я тупо киваю и смотрю на бумагу на неизвестном языке.

– Я нашла несколько статей об этом в шведской прессе. Здесь много об этом писали. Я сама помню это происшествие. Нечасто шведские дипломаты погибают на службе за границей. Я сделала копии. Судя по всему, бомба предназначалась другому человеку. Она погибла по ошибке.

У меня подкашиваются ноги. Я опускаюсь на стул рядом.

– У нее была дочь, – говорю я безжизненным голосом.

Луиза кивает.

– Да. У нее была дочь, которая выжила. Очень странная история. В прессе писали, что она погибла вместе с матерью в машине, но, копнув глубже…

Она убрала волосы со лба и бросила нетерпеливый взгляд на часы на узком запястье.

– Ее можно найти в регистре. Клара Вальден. Я попросила приятеля в министерстве проверить.

Она пролистала документы.

– Нет никаких письменных свидетельств, но, если верить слухам, ее нашли завернутой в одеяло у посольства Швеции в Дамаске в день взрыва. Историю постарались замять, чтобы с девочкой ничего не случилось.

Все внутри меня замирает.

– Что с ней стало?

– Она живет с бабушкой и дедушкой в шхерах на западе страны… Как называется это место?.. Ах, да, Аспойя.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Клара сделала глубокий вдох и нашла глазами цветочки на обоях, чтобы успокоиться и подавить желание зарыться носом в шею голого Кирилла, такого сонного, всего в нескольких сантиметрах от нее в постели. Несмотря на то что оба они были голые, несмотря на то что она исследовала все его тело руками и губами, такой жест был бы слишком нежным, слишком интимным.

А в их отношениях не было нежности. Страсть – да. В присутствии Кирилла из нее буквально сыпались искры. Ее безумно влекло к нему. Никогда и ни к кому Клара не испытывала такого сильного влечения, но она подозревала, что причина была в его недоступности.

Сколько раз в последние месяцы она просыпалась на рассвете и видела Кирилла полуодетым и спешащим на встречу? Сколько раз ее будил скрип лестницы? Сколько раз они отменяли свидания, потому что Кирилл не мог вырваться со встречи или ужина или ему срочно нужно было в аэропорт? Их свидания можно было по пальцам пересчитать. Двадцать? Вряд ли. Скорее, пятнадцать. Кирилл, как и большинство европарламентариев, бывал в Брюсселе только пару дней в неделю. Остальное время он был в разъездах или дома в Париже, угождая избирателям.

Когда они начали встречаться, Клару все устраивало. Больше ей и не нужно было. Кирилл был интересным и умным молодым человеком. Они прекрасно подходили друг другу в постели. От одного взгляда на него у Клары подгибались колени. В постели он мог делать с ней все что хотел. И она чувствовала, что эта беспомощность Кирилла возбуждает. В постели он бывал жестким. Его руки крепко сжимали ее шею, плечи, зарывались ей в волосы, когда он прижимал девушку к постели, чтобы взять сзади. На ее губах все еще был вкус его кожи. Все, что их связывало, это страсть. Непреодолимое влечение. Но в их отношениях не было нежности, не было интимности. И именно это и давало им свободу реализовывать свои сексуальные желания.

Они ничего друг от друга не требовали. У них не было общего прошлого, не было планов на будущее.

Вот почему Клара так удивилась, когда Кирилл внезапно повернулся и уставился на девушку. Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова. В его темных глазах читался намек на иронию. Клара смутилась. Она робко встретила его взгляд и молчала, не зная, что он от нее ждет.

– Почему у тебя нет фотографий семьи? – спросил он. – Я был у тебя много раз, но ничего о тебе не знаю. Не совсем так, но….

Он словно только что осознал свою наготу и потянул одеяло на себя, чтобы прикрыться.

– Мы говорим о парламенте, о политике, о мире. О еде. Но никогда о тебе. О твоей семье. Твоем доме. А сейчас я понял, что и снимков у тебя дома нет. Все, кто живет за границей, держат фотографии родственников. А ты нет. Почему?

Его голос, его американский английский с французским акцентом. Он учился в США? Клара отвела взгляд и легла на спину, уставившись в потолок. Она сделала глубокий вдох.

Клара чувствовала, что не готова к смене характера их отношений. Ее устраивало все как есть. Но она знала, что глубоко внутри она мечтает о том, чтобы раскрыться Кириллу, рассказать ему свою историю, и чтобы он тоже раскрылся ей. Но Кларе нужно время. Нужно свыкнуться с этой мыслью. Она не может вот так, без предупреждения, без времени на раздумья, взять и начать все рассказывать. Так что Клара пожала плечами и сказала со вздохом:

– Не знаю. Не думала об этом. Да и фотографий у меня мало.

Клара приподнялась на постели, повернулась и опустила ноги на холодный пол.

– Чушь, – сказал Кирилл ей в спину. – У всех есть семейные фото.

Неужели он не понимает, что ей нужно время? Неужели не может подождать? Дать ей передышку?

– Расскажи мне хоть что-нибудь. У тебя есть братья? Сестры? Чем занимаются твои родители? Все что угодно.

Она повернулась. Изобразила раздражение.

– У меня нет ни братьев, ни сестер, – ответила она, надевая черный лифчик.

Клара провела пальцами по черным волосам до плеч, заправила пряди за уши.

– Я единственный ребенок.

Она подняла телефон со столика и посмотрела на часы.

– Вставай. У меня встреча через полчаса. Надо спешить.

Клара улыбнулась, чтобы смягчить тон, но не слишком убедительно, и показала на лестницу.

– Тебе неприятен этот разговор?

Он взмахнул руками, обрадованный тем, что ему удалось хоть что-то вытянуть из нее. От этого Клара еще сильнее напряглась.

– Почему ты так думаешь? Почему тебе кажется, что мне неприятно говорить о моей семье? Хорошо, ты прав. Мне неприятен этот разговор. Окей? Ты доволен?

Клара пронзила его взглядом голубых глаз. Ей хотелось поскорей покончить с этой дискуссией. Кирилл поднял руки в знак примирения и сел в постели.

– Окей. Если ты не хочешь об этом говорить…. – пробормотал он, натягивая трусы. – Я спросил только из вежливости.

Через пару минут они, уже одетые, ждали в гостиной, пока приедет такси. Пора было возвращаться на работу.

– Прости, – сказала Клара. – Я не хотела так реагировать. Это был обычный вопрос.

Она протянула руку и коснулась его, но Кирилл даже не посмотрел на нее. Вид у него был обиженный. Наверно, его прошлые любовницы были дружелюбнее.

– Ничего, – ответил он, запуская пальцы в волосы. – Я понимаю. Я не хочу доставлять тебе неудобства.

– Моя семья….

Кирилл повернулся к ней. В глазах снова вспыхнул интерес.

– Мою семью легко описать. Это мои бабушка и дедушка. Вот и все. И моя лучшая подруга Габриэлла. У меня были парни, короткие романы. И одни серьезные отношения. Иногда одинокими темными вечерами я жалею, что они закончились. Этого достаточно?

– Почему вы расстались? Не может быть, чтобы он бросил тебя.

– Об этом мы можем поговорить в другой раз. Но это было трудное время. Мне нужно было учиться в Лондоне, потом работать здесь. У нас не было будущего, так что правильно, что мы расстались.

– А твои родители? – осторожно спросил Кирилл, не желая ее огорчить.

– У меня нет родителей. Мама погибла, когда мне было два месяца. У бабушки с дедушкой есть фотографии, но никаких воспоминаний о ней у меня не осталось. Никаких.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Ее трагическое прошлое. Одиночество. Депрессия. Меньше всего Кларе хотелось обсуждать это с ним. Кларе не хотелось видеть сочувствие в глазах, жалость к бедной сироте, выросшей в шхерах с бабушкой и дедушкой. Все эти понимание, симпатия, жалость – ей это было не нужно. Потому что Клара не хотела быть тем, кого жалеют. Она хотела быть сильной женщиной, не нуждающейся в жалости.

Кирилл кивнул и убрал прядь волос, упавшую ей на лоб.

– Мне жаль. Я не знал, – сказал он.

Он взял руку Клары в свою. Она не стала ее отдергивать, но и на ласку не ответила.

– Я не знаю своего отца. Знаю только, что он американец и что мама познакомилась с ним в Дамаске. Она работала там в посольстве. Возможно, он тоже был дипломатом. Или бизнесменом. Мама своим родителям ничего не рассказывала, а потом погибла в результате взрыва. В ее машину подложили бомбу.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Пока Махмуд ехал в такси через правительственный квартал в Музей Африки, располагавшийся в Тервурене к северу от центра, началась снежная буря. Мокрый снег залеплял окна старого «Мерседеса». Ветер грозился сбить машину с курса. На часах была только половина шестого, а темно было, как ночью. Плохой знак, подумал Махмуд. Он поднял глаза на офисные здания, где заседали люди, решавшие судьбу Европы. Здания уходили в небо, скрываясь в темных тучах. Такси ползло между ними со скоростью улитки. Рю Белльярд – одна из главных артерий правительственного квартала – была забита машинами. Одна из полос была перекрыта. Водитель выругался по-французски. Что-то про шлюх и политиков и их связь, насколько позволял понять школьный французский Махмуда.

Он посмотрел в заднее окно. Стеклянные фасады домов. Огни прожектора. Было так темно, что непонятно, преследуют его или нет. Махмуд сомневался, что это возможно. Его маневры в метро были настолько иррациональны, что никакая слежка не могла бы их повторить. Да еще эта смена такси. Если бы он своими глазами не видел «Вольво» в Упсале, то вообще утверждал бы, что такая слежка невозможна. Но он ее видел и теперь не спешил отрицать такую вероятность. Внезапно за ними раздался вой сирен. Огни от синих мигалок забегали по стеклу. Краем глаза Махмуд увидел, как по перекрытой полосе приближаются на бешеной скорости полицейские на мотоциклах. За ними следовала полицейская машина с мигалкой, а за ней ряд черных «мерседесов» последней модели. Спереди были флажки – Евросоюза и похожий на флаг Афганистана. Ветер нещадно трепал тонкую ткань. Может, готовятся к встрече по Афганистану? Разрабатывают новый план Маршалла? Который наконец вернет мир в эту горную страну? А может, просто посол едет в аэропорт.

Когда Махмуд уже потерял надежду выбраться из пробки, она вдруг рассосалась, и они оказались на полупустой дороге через парк или лес. Махмуд снова ощутил волнение. Во рту пересохло. Внезапно он пожалел, что никому не рассказал, куда собирается. Нужно было хотя бы сообщить Кларе. Но она даже на имейл не ответила. Что бы он ей написал? «Привет, Клара! За мной следят. Я отправляюсь на встречу с человеком, который хочет передать мне секретную информацию»?

Да она решила бы, что я параноик. Или шизофреник. Следят? Вот как.

Нет, это безумие. И он обещал, что никому не расскажет. Он один. Ничего с этим не поделаешь. Надо успокоиться.

Махмуд попросил таксиста высадить его на повороте и за пять минут дошел до музея. На часах было шесть. Парковка у музея превратилась в болото из воды и грязи. Он с трудом обогнул массивное здание, за которым простирался ухоженный парк с посыпанными гравием дорожками, подстриженными кустами и серыми лужайками. Парк был плохо освещен, но Махмуд все равно остановился, чтобы посмотреть, где ему надо быть через час.

Он нашел глазами большой пруд перед входом. Но больше в темноте ничего было не разобрать. Придется полагаться на интуицию.

Спустя полчаса он смог констатировать, что страна с таким противоречивым колонизаторским прошлым могла бы создать музей и поинтереснее. Внимания заслуживало только само здание. А заполнено оно было поеденными молью чучелами жирафов, пыльными витринами с животными помельче и парой обязательных копий и щитов из Центральной Африки. То же самое, что можно увидеть в любом второсортном музее естественной истории. Но, впрочем, он сюда пришел не историю бельгийских колоний изучать.

Без десяти семь по громкой связи объявили, что музей закрывается через десять минут. Махмуд медленно вернулся в нужный зал. Он был в помещении один. Тень огромного жирафа падала поперек зала. Махмуд набрался решимости и одним рывком дернул на себя дверь. Пора.

Дверь распахнулась, и порыв ветра чуть не сбил Махмуда с ног. Дождь прекратился, и, судя по вырывающимся из его рта облачкам пара, температура опустилась на пару градусов за то время, что он бродил по музею.

Махмуд поежился, но пошел вниз по узкой стальной лестнице, ведущей вниз на посыпанную гравием мокрую дорожку. Пруд перед музеем был освещен, но остальной парк утопал в темноте. Махмуд пошел вперед, стараясь держаться в тени. Он обошел пруд справа, проклиная себя за то, что не взял с собой никакой другой обуви, помимо выходных ботинок под костюм. Носки уже промокли насквозь. В ботинках хлюпала ледяная вода. А ведь сухие ноги – залог здоровья зимой. Любой солдат вам скажет, что нет ничего важнее. Но для Махмуда солдатские дни остались в прошлом.

Часы с подсвеченным циферблатом показывали 18.53. Осталось семь минут. Махмуд пошел через кусты. Замер и прислушался. В парке было тихо. Только в отдалении – слабый шум от дороги. Час пик для европейских чиновников и дипломатов.

С того места, где он стоял, хорошо видно было музей. И ни души. Никто его не преследовал.

Махмуд повернулся и нашел глазами статую, которую упоминал тот человек по телефону. Бронзовая статуя поблескивала в свете, отражавшемся от пруда. Он повернул направо, прошел через лужайку и увидел рощицу. Он пошел дальше и там за вечнозеленым кустарником увидел контуры парковой скамьи. Махмуд замер. Справа на скамейке сидел человек.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Ровно в семь часов вечера в четверг Георг вошел в ресторан «Ком ше суа». Дорогие рестораны в Брюсселе стали частью его новой жизни. Он всегда приходил вовремя, давно уже расставшись с дурной привычкой опаздывать. На лице у него сияла улыбка. Закончив перевод, Георг вернулся к себе в кабинет. Эпплби заглянул и предложил обсудить годовой бонус Георга за ужином в ресторане с двумя мишленовскими звездами. Это было чудесное предложение. За это он и любил свою новую жизнь. Можно было смириться с любыми скучными переводами и идиотскими заданиями ради роскошной жизни. Не успел он переступить порог заведения, как к нему подскочил официант.

– Месье Лёв? Месье Эпплби ждет вас на втором этаже, – сообщил он по-французски.

– Мерси, – ответил Георг, следуя за ним.

В ресторане царило оживление, но шум голосов приглушали ковры. Гости все в галстуках и при деньгах. Дамы ставят сумочки на специальные табуретки. Настроение у Георга сразу улучшилось. Это его стихия. Роскошные рестораны, официанты, знающие его в лицо.

Бокал шампанского. Крошечная, совсем крошечная доза кокаина в туалете, и у него будет все, о чем только можно мечтать. Они поднялись по узкой лестнице, и официант толкнул вперед потайную дверь, замаскированную под зеркало. Видимо, ужинать они будут в приватной комнате.

Эпплби сидел один за столом, накрытым на двоих, и что-то писал в своем «Блэкберри». Он жестом велел Георгу садиться. Комната была отделана панелями из светлого дерева. Тяжелые шторы обрамляли окно. На стене позади Эпплби висел большой натюрморт маслом в массивной раме. У окна два кожаных кресла. Наверняка чтобы удобно было пить коньяк. Это было не по вкусу Георгу. Слишком старомодно. Ему не нравилась старая мебель, собирающая пыль. Георг предпочитал белые стены, сталь, стекло. Стиль журнала «Wallpaper». Но, с другой стороны, в этом ресторане чувствовался класс. И деньги.

– Входи, входи же! Присаживайся. Как у тебя дела, старина?

Эпплби часто использовал такие выражения. Ему нравилось придавать своей речи британский лоск. Нелегко быть американцем в Брюсселе.

– Спасибо, чудесно! – ответил Георг.

– Гарсон! Бутылку шампанского!

Эпплби картинно нажал на кнопку «отправить» на телефоне и положил его на стол.

«“Гарсон”, – подумал Георг. – Только американцы сейчас так обращаются к официантам».

– Итак, Георг, что ты думаешь о «Ком ше суа»? Ты уже здесь бывал?

– Пару раз.

– Замечательно, – воскликнул Эпплби и тут же потерял интерес к вопросу. – Что закажешь? Я уже выбрал.

Георг открыл меню. Кольчестерские устрицы. Камбала с медальонами из омара. Георг спрятал улыбку.

Эпплби кивнул.

– Осталось только решить, кто будет платить за этот маленький ужин, – сказал он, расплываясь в улыбке.

Белые зубы сверкнули. Секретарши болтают, что он похож на акулу, вспомнил Георг.

Большой, гладкий и гибкий. Маленькие черные злые глазки. Георг улыбнулся в ответ, но уже не так уверенно. Георг надеялся, что этот безумец не рассчитывает, что он заплатит за ужин, на который его самого пригласили? Особенно учитывая тот факт, что зарплата Эпплби была в десять раз больше немаленького оклада Георга.

– Табак или коньяк? – провозгласил Эпплеби, доставая монетку в один евро из кармана. – Орел, то бишь король Альберт, будет «Филип Моррис», а решка – «Хеннесси».

Обе компании являлись клиентами «Мёрчант-энд-Тэйлор». Эпплби подкинул монетку. Выпал орел.

– Прекрасно. Платит «Филип Моррис».

Он с довольным видом убрал монетку.

– Время тоже на них запишем. Три часа. И выставим завтра счет.

Это было восхитительно. Обеды и ужины время от времени записывались на счет клиентов, даже если не имели никакого отношения к лоббированию их интересов. Но чтобы записать ужин на 400 евро – с этим Георг до сих пор не сталкивался. А если еще к этому добавить 350 евро – стоимость часа времени Георга и 500 евро – наверняка столько стоит час Эпплби – и «Филип Моррис» придется отвалить кругленькую сумму за чужой ужин. Почти 25 000 шведских крон за мероприятие, не имеющее к ним никакого отношения. Это была игра по-крупному. Элитная серия. Все серьезно. Развод на большие бабки. Пусть эти свиньи заплатят. У них денег как грязи.

Они обсудили клиентов Георга и заказы, потом слухи и сплетни в офисе. Беседа была непринужденной. Но что-то не давало Георгу покоя. Ужин в «Ком ше суа» был слишком роскошен даже по меркам «Мёрчант-энд-Тэйлор». Они словно ходили вокруг да около какого-то деликатного предмета, о котором Эпплби не осмеливался заговорить. У Георга появилось плохое предчувствие. И в черных глазах Эпплби он видел подтверждение своим догадкам. Взгляд акулы. И жесты у него были нетерпеливые, словно он хотел побыстрее покончить с ужином и перейти к более существенным занятиям. Как будто этот ужин был только наживкой.

Георг опрокинул в рот остатки шампанского и улыбнулся Эпплби. «Давай, говори, – мысленно произнес он. – Я готов».

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Они увидели друг друга одновременно. Мужчина поднялся и сделал шаг вперед. Их с Махмудом разделяло менее двадцати метров. Он выставил вперед руку в предупреждающем жесте. Махмуд замер.

– Подходи медленно. Руки опусти вдоль тела, – приказал он по-шведски.

Махмуд узнал голос. Он был грубее и ниже, чем когда он слышал его в последний раз. Махмуд застыл, раздираемый противоречивыми чувствами.

– Линдман? – спросил он.

– Шаммош, – ответил человек. – Рад, что ты смог выбраться.

Они стояли молча. Даже в темноте видно было, как изменился Линдман. И неудивительно. Десять лет прошло. Он стал накачанным, с широкими плечами, бугрящимися от анаболиков мышцами и квадратной челюстью. Короткие светлые волосы, которые он по-прежнему стриг не длиннее трех миллиметров, как велено десантникам, поредели. Изможденное лицо все в морщинах. Одежда – широкие джинсы и защитного цвета куртка M60 – старая и мятая, как будто в ней спали.

– Давно не виделись, – проговорил Махмуд.

Голос его звучал неуверенно.

– Как ты узнал, что я в Брюсселе?

Линдман пожал плечами.

– Прогуглил твое имя, нашел семинар, позвонил в Кризисную группу и узнал, где ты остановишься. Вот и все.

Он посмотрел поверх плеча Махмуда на парк.

– Ты уверен, что за тобой нет хвоста?

– Я сделал все, как ты просил, и даже больше, – ответил Махмуд с улыбкой, которая тут же исчезла. Встреча с Линдманом заставляла его нервничать. Особенно учитывая, при каких обстоятельствах они встретились.

Линдман ничего не ответил. Он вслушивался в звуки парка. Но слышно было только шум от дороги и свист ветра в листве.

– В последнее время дела идут не так хорошо, как мне хотелось бы, – сказал он наконец.

– И? – спросил Махмуд.

Линдман едва заметно покачал головой.

– Не знаю, сколько у нас времени.

Его глаза снова заметались по парку, высматривая что-то в темноте. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами.

– То, что произошло. Давно. Когда мы были молодыми… – начал он.

– Не такими уж и молодыми, – поправил Махмуд. – Мы уже все соображали.

Внутри него вспыхнуло пламя ярости. Махмуда обдало жаром. Он чувствовал, как ярость нарастает. Сколько лет он уже не дает ей вырваться наружу. И каких чудовищных усилий воли требует ее подавление.

– Но это не важно. Зачем ты вызвал меня сюда? И что это за секретность такая?

Линдман сфокусировал взгляд на Махмуде. Он смотрел на него так, словно видел впервые, словно до этого он не осознавал, что он не один в парке. Линдман облизал губы. Он сильно нервничал. Руки его беспрерывно двигались.

– Дело в том… – начал он. Откашлялся и снова посмотрел прямо на Махмуда. – Я видел вещи, которые ты не можешь даже представить. Я столько повидал. – Он снова замолчал. Покачал головой. Почесал щеку. – Это безумие, понимаешь? И у меня есть информация, понимаешь? Опасная. Чертовски опасная. То, что я видел… ты и представить не можешь, что это было.

– Ты о фото, которое передал мне?

– Да, фото… Ты сам все видел. Такого рода вещи. Теперь понимаешь, почему я говорю «безумие»?

Линдман покачивался, когда говорил, переминался с ноги на ногу. Взгляд был то мечущимся, то напряженным. Челюсти работали, словно что-то пережевывая. Он что-то принял, подумал Махмуд. Он явно под наркотой.

– Я там работал. В Афганистане. После школы офицеров. С американцами. Ты не поверишь, что я видел. И у меня есть доказательства.

Прежнее волнение сменилось разочарованием. Какой же он идиот. Махмуд должен был догадаться, что все это несерьезно. Он просто навоображал себе всякого. Даже решил, что за ним следят. А тот серый «Вольво» наверняка просто принадлежит соседу, который тоже работает в университете.

Случайное совпадение. Других вариантов нет. И как ему только могло прийти в голову, что он может представлять для кого-то интерес. Ему стало жаль Линдмана. Когда-то он был королем Карлсборга, самым популярным парнем. А теперь превратился в законченного наркомана и отупевшего качка.

– Какие доказательства? – устало спросил Махмуд.

– Из Кабула я поехал в Париж, сечешь? Прихватив ящик с их драгоценными документами. Понимаешь?

Линдман буравил его взглядом.

– Нет, я ничего не понимаю, – признался Махмуд.

Линдман напрягся:

– Не важно. У меня куча фотографий. Видео. Подобных тому снимку, что я тебе отправил. Пытки, убийства, издевательства. Называй как хочешь. Целый ноут этого добра.

– И где он, Линдман?

– В секретном месте в Париже.

Он достал кошелек из кармана и помахал им перед носом у Махмуда.

– Поверь мне, все хорошо спрятано, – пробормотал он.

– Верю, – солгал Махмуд. – Хорошо, допустим, что у тебя есть сенсационные материалы. Но зачем тебе я?

Линдман нагнулся ближе, обдав Махмуда зловонным запахом изо рта. Ветер в кронах деревьев продолжал свистеть. Издалека доносился шум машин.

– Бабло, – сказал он. – Я все продам за хорошую цену. Обеспечу себе достойную старость. Это моя пенсия. Ты поможешь мне раздобыть эти деньги. Ты же знаешь, с кем переговорить. Кто готов хорошо заплатить. Ты займешься обменом. Сначала бабки, потом снимки.

– Бабки? – удивился Махмуд. – Ты думаешь, я тебе заплачу? Ты с ума сошел?

Линдман покачал головой.

– Нет, – Линдмана явно раздражали эти вопросы. Он сделал глубокий вдох и, с трудом скрывая нетерпение в голосе, продолжил: – Не ты. Ты можешь связать меня с нужными людьми. С прессой, например. Цена – пять миллионов. Ни эре меньше. Передай им. И есть еще одна проблема.

Внезапно он замер. Взгляд заметался по парку.

Махмуд понял, что стало причиной. Шестое чувство, натренированное за время обучения стрельбе, подсказало ему ответ. В парке они теперь были не одни.

19 декабря

Брюссель, Бельгия

Покончив с ужином, Георг с Эпплби переместились в кожаные кресла у окна. В бокалах поблескивал кальвадос. Убаюканный болтовней и вкусной едой, Георг уже решил было, что зря тревожился.

– Я буду с тобой честен, Георг. Думаю, ты в курсе, что от тебя требуется, чтобы подняться на верхнюю ступеньку карьерной лестницы. Сколько ты уже в «Мёрчант-энд-Тэйлор»? Три года?

– Три года и пару месяцев. Время пролетело незаметно, – ответил Георг.

– И правда. Ты сделал стремительную карьеру. У меня после трех лет даже своего кабинета не было, – скривился Эпплби. – Но у тебя на двадцать процентов больше счетов за консультации, чем у твоих ровесников в брюссельском офисе, а это означает, что ты приносишь на двадцать процентов больше денег. Клиентам ты нравишься. Мне ты нравишься.

Эпплби замолк, словно о чем-то задумался. Георг терпеливо ждал продолжения. Начало хорошее.

Эпплби откинулся на спинку кожаного кресла и посмотрел на просвет на содержимое бокала.

– В нашем деле деньги важнее всего, Георг, – сказал он. – Приносить деньги и не приносить проблем – вот что главное. Конечно, это универсальный принцип, но наша отрасль особенная. Народ не знает, что такое лоббизм. Не знает, чем мы занимаемся, не знает, почему это важно. Вот почему эти уроды все время на нас нападают. Называют нас аморальными типами, беспринципными пешками капиталистов. Опросы показывают, что все ненавидят пиарщиков и не доверяют им.

Эпплби всплеснул руками, словно не в силах понять, как это ему кто-то может не доверять.

– Политики нас ненавидят. Постоянно говорят, что наше влияние нужно ограничить. Но суровая правда заключается в том, что ни один из них не выжил бы и недели без нашей помощи и наших подсказок. Где бы они были без нас? И кто бы за них голосовал? Это ведь мы мобилизуем их электорат. Мы масло в этой машине. Благодаря нам колесики вращаются изо дня в день. Так что они должны смириться с тем, что мы иногда подстраиваем машину под потребности наших клиентов. Тем более что этого никто не видит. Это небольшая цена за все то, что мы для них делаем.

Эпплби отпил из бокала.

Георгу безумно захотелось курить, но он не мог вот так просто покинуть босса во время беседы и выйти покурить.

– И не всегда это делается открыто, – продолжал Эпплби. – Некоторые из наших клиентов предпочитают конфиденциальность, и не все наши методы, прямо говоря, легальны. Но в этом нет ничего удивительного. Таковы правила игры. И порой мы тоже нуждаемся в защите и поддержке.

Он сделал паузу. Взгляд устремлен в пустоту. Георгу внезапно показалось, что он под кайфом или навеселе. А ведь раньше был как стеклышко.

– Не уверен, что понимаю, к чему ты клонишь… – сказал Георг, поднося бокал к губам.

Эпплби обернулся.

– Нет? Ну я тебя понимаю. То, о чем мы говорим, – above your paygrade – выше твоего зарплатного уровня. Я не могу раскрывать детали. Когда-нибудь ты все узнаешь. Если, конечно, решишь остаться в нашей отрасли. Тогда тебе придется все узнать. Я хочу сказать, что у нас есть защитники в разных сферах общества. Точнее, мы защищаем интересы друг друга, если так можно выразиться. Помогаем друг другу добиваться желаемого. Услуга за услугу, так сказать. И иногда мы оказываемся в долгу перед ними, и приходит день, когда нас просят вернуть этот долг. Не всегда это нам по вкусу. Но другого выбора у нас нет.

Эпплби повернулся и посмотрел Георгу прямо в глаза.

Нет, он не был пьян. Напротив. Трезвее трезвого. Георг занервничал. Это то, чего он боялся. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Вот тебе и приглашение на ужин.

– По долгам нужно платить. Но это только на пользу обществу. Разве не об этом ваш премьер-министр написал книгу в девяностые? Должник никогда не обретет свободу или что-то в этом роде.

– Да, я не знал, что ее перевели на английский язык. И, кстати, я за него не голосовал, – ответил Георг.

– Ах, да, – улыбнулся Эпплби. – В отличие от большинства твоих соотечественников, ты против социал-демократов. В любом случае мы не свободны. За «Мёрчант-энд-Тэйлор» долг, который нужно вернуть. И не один, откровенно говоря. Мы злоупотребили помощью, и настала пора платить по счетам. Но все равно мы в выигрыше, поскольку их помощь для нас намного ценнее, чем та мелочь, о которой они просят нас. И это касается не только агентства, но и сотрудников, выполняющих их просьбы. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Георг почувствовал, как по коже бегут мурашки. Он на пороге чего-то грандиозного. Тайное общество, братство власть имущих.

– Не совсем, – признался он. – Ты имеешь в виду что-то конкретное?

Эпплби не ответил. Вместо этого он бросил взгляд на массивные наручные часы и только потом продолжил:

– Некоторые клиенты не те, за кого себя выдают, – сказал он. – Заруби это себе на носу. Это облегчит тебе задачу. Не засоряй мозг лишними мыслями. Просто делай то, что тебя просят. Выполняй задания. Выставляй счета. Так всем нам будет проще. И помни, что «Мёрчант-энд-Тэйлор» не забывает тех, кто помог им заплатить по счетам. Ты многого достиг. Пора сделать следующий шаг. И тут уже недостаточно быть хорошим лоббистом. Нужно доказать лояльность компании. Преданность «Мёрчант-энд-Тэйлор». Преданность нашим клиентам. Тот, кому это удастся, пойдет далеко. Очень далеко. Но помни также, что с теми, кто не сможет доказать свою преданность, у нас, well[4], разговор короткий.

Эпплби повернулся к Георгу. Глаза, как у акулы, сверкнули.

Георг не знал что сказать на это. Он сделал глоток кальвадоса. Отвратительный вкус. Как у дрожжей. Георг ненавидел кальвадос. Это Эпплби про «Диджитал Солюшнс», догадался он. Ему сразу не понравился этот Рейпер.

– Уже поздно. Пора по домам. К сожалению, даже я не могу выставить «Филип Моррис» счет за всю ночь, – сухо рассмеялся Эпплби и поднялся.

Георг тоже встал. Они вместе вышли на улицу. Георг пару раз споткнулся. Видимо, он выпил больше, чем предполагал. Холод пробирал до костей. Они ждали такси на тротуаре. Эпплби сел в первую машину и, прежде чем закрыть дверцу, повернулся к Георгу:

– Не волнуйся, Георг. Воспринимай это как приключение. Все, кто имеет вес в нашем агентстве, когда-то оказывались в твоей ситуации. Просто делай, что говорят, и не задумывайся. Окей?

– Окей, – неуверенно ответил Георг. – Правда, я так полностью и не понял, о чем идет речь.

– Не думай об этом. Просто делай, что просят, и выставляй счет. У тебя все получится, я чувствую. Увидимся завтра.

С этими словами Эпплби захлопнул дверцу. Такси медленно отъехало, осветив фарами рождественские украшения на узкой улице.

Георг зажег сигарету и поднял воротник пальто. Снежинки падали на плечи и волосы.

– Чертов декабрь! – выругался он и с облегчением нащупал в кармане пакетик с кокаином.

Может, заглянуть в «Пляс Люкс»? Вечер только начинается.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Что-то изменилось. Что-то было не так. Что-то с воздухом, с тишиной. Махмуд инстинктивно сжался на скамейке и повернулся к лужайке. Но в темноте было ничего не разглядеть. Снежинка упала ему на щеку. Ветер немного стих, и температура упала еще на несколько градусов. Махмуд напряг слух. Но все, что было слышно, это шелест ветра в ветвях над ними и в отдалении – шум дороги. И все равно что-то было не так.

Повернувшись к Линдману, он увидел, как по его лицу прыгает крошечная красная точка. И этого было достаточно. За доли секунды Махмуд понял, что это за точка.

– Ложись! – крикнул он. – Стреляют!

Не отрывая взгляда от Линдмана, он упал животом вниз на мокрую холодную траву. Лежа на земле, он чуть приподнял голову и в то же мгновенье голова Линдмана откинулась назад, тело подпрыгнуло на сантиметр, сделало неуклюжее сальто, словно в абсурдной пародии на балет. Чудовищная балерина из пиксаровских мультиков. Закончив пируэт, Линдман рухнул на скамейку. Словно марионетка, которой перерезали веревочки, и больше нечему стало удерживать ее прямо.

Махмуд был в панике, но инстинкт оказался сильнее страха. Сам не понимая как, он определил направление, откуда был произведен выстрел и где скрывается убийца. Помогая себе локтями и коленями, он подполз к безжизненному телу Линдмана, стараясь держаться вне зоны прицела. Из парка теперь доносился шепот и шум от шагов по мокрой траве. Рука Махмуда натолкнулась на что-то мягкое у скамейки. Кошелек Линдмана.

Махмуд машинально сунул его в карман. Его руки ощупали тело Линдмана. Время словно остановилось. Махмуд стянул тело со скамейки вниз на землю, чтобы прикрыться им, хотя и знал, что это бесполезно.

И тут он снова увидел красную точку на обезображенном лице Линдмана. Линдман снова подпрыгнул. Голова дернулась в сторону. Что-то мокрое и теплое попало на лицо Махмуда. Он тут же выпустил руку Линдмана и в панике бросился в кусты на краю опушки.

Все, о чем он мог думать, это кровь. Его кровь у меня на лице! Выстрела и на этот раз он не услышал, но увидел красную точку на стволе дерева прямо перед ним. Словно в ускоренной съемке Махмуд увидел, как пуля вошла в дерево и как во все стороны полетели ошметки коры. «Они целятся в меня, – подумал он с удивлением. – Стреляют в меня из пистолета с глушителем». Согнувшись, он бросился бежать со всех ног в лес. Между деревьев виднелись огни улиц, ведущих к Тервурену. С лица на пальто капала кровь Линдмана.

В такси он не мог вспомнить, как ему удалось выбраться из парка. Он помнил только шаги за спиной. Хруст веток. Голоса американцев. Кровь на лице. Пар изо рта.

Он смутно помнил, как добежал до дороги, пересек ее, пробежал мимо особняков и по узким улочкам добрался до исторического центра Тервурена. Как он сел в такси, Махмуд не помнил. Он действовал на автомате. Им руководил инстинкт выживания. Выжить – вот что главное.

Махмуд откинулся на спинку сиденья и зажмурился. Он ощущал нечеловеческую усталость.

Перед глазами у него все еще стояла картина, как красная точка пляшет по небритому лицу Линдмана и как его пронзает невидимая пуля. Как им удалось его выследить? Где Махмуд допустил промашку? Это он привел их к Линдману. Это его вина, что Линдман убит.

Махмуд даже не заметил, что в машине играет радио, пока музыка не стихла и из динамика не донесся серьезный мужской голос. Новости. Махмуд бросил взгляд на часы. 20:51. Два часа прошло со времени встречи с Линдманом. За каких-то два часа его жизнь перевернулась с ног на голову. Неужели он так долго прятался на задних дворах в Тервурене? А потом его посетила новая мысль: какие такие новости начинаются без десяти девять?

И только потом Махмуд напряг слух и начал выискивать знакомые слова в потоке бельгийского французского. И он их услышал. Убийство. Тервурен. Особо опасен.

Все это означало только одно. Его ищут по подозрению в убийстве Линдмана. Салон такси словно сжался вокруг него. Крыша грозила придавить его. Стало нечем дышать.

Он увидел, как таксист-араб судорожно нажимает кнопки, пытаясь сменить станцию. Увидел испуганные взгляды в зеркале заднего вида. И вспомнил все, чему его учили в Карлсборге. И самое важное правило. «Будь креативным».

И, прежде чем таксист успел сообразить, что происходит, Махмуд уже сидел рядом с ним на переднем сиденье, прижав шариковую ручку к артерии на шее у бедняги. Махмуд был поразительно спокоен, словно все его чувства притупились.

– Ни звука, понял? – сказал он глухо по-арабски. – А не то перережу тебе горло, клянусь!

Пот выступил у шофера на лице. В глазах паника. «У меня получилось», – подумал Махмуд.

– Езжай прямо в Брюссель, – велел он. – Спокойно. Никаких выкрутасов.

Глаза шофера метались между дорогой и Махмудом. Он едва заметно кивнул.

Через несколько минут Махмуд заметил, что движение замедлилось. В зеркалах появились огни синих мигалок, отражавшихся в мокром асфальте. Дороги перекрыты. Разумеется. Такси замедлило ход, встраиваясь в очередь из машин. Меняй план. Будь креативным. Промедление опасно для жизни.

– Слушай, что я тебе говорю, – спокойно произнес Махмуд. – У меня на теле бомба. Настоящая бомба, понял? Я джихадист.

Свободной рукой он взял таксиста за лицо и заставил посмотреть на него. Наклонившись очень близко, чтобы шофер ощутил его дыхание, кислое от выброса адреналина, он произнес:

– Я собираюсь взорвать себя. Аллах Акбар. Вместе со всеми неверными!

Шофер едва дышал. Пульс бился под ручкой, которую Махмуд еще сильнее прижал к шее. Из глаз потекли слезы.

– Ты можешь спастись, – продолжил Махмуд. – Когда я прикажу, откроешь дверь и бросишься бежать со всех ног. Не смотри по сторонам. Беги вперед. Если не успеешь пробежать триста метров, взорвешься вместе с неверными свиньями. Понял?

Шофер кивнул со всхлипом.

– Да-да. Пожалуйста, у меня семья, я мусульманин.

– Делай, как я скажу, и останешься жив. Отстегни ремень.

Таксист повиновался. Махмуд нагнулся вперед. Там были полицейские. С автоматами. Три полицейские машины в десяти машинах от них. Рано. Нужно выбрать подходящий момент.

– Видишь вон ту узкую улицу? – спросил он, показывая на плохо освещенную улицу, по диагонали уходящую от них вдоль рядов серых невысоких домов. – Там ты будешь в безопасности. Когда я досчитаю до трех, ты откроешь дверцу и бросишься бежать со всех ног. Понял?

Шофер посмотрел в указанном направлении и кивнул. В глазах была благодарность. Словно Махмуд действительно готов был спасти ему жизнь. Пять машин до кордона.

– Готов? – спросил Махмуд.

Во рту стальной вкус крови. Снова усталость. Невыносимая, непреодолимая.

– Да! – крикнул шофер. – Готов!

– Хорошо. На счет три. Один. Два. Три.

Не успел Махмуд произнести «три», как шофер распахнул дверцу и бросился бежать. Он споткнулся, и на секунду Махмуд испугался, что он упадет, но таксисту удалось сохранить равновесие, и он бросился бежать со скоростью человека, спасающего свою жизнь.

Пара секунд потребовалась полицейским в двадцати метрах от них, чтобы понять, что происходит. Араб бежит со всех ног прочь от полицейского кордона. Еще секунды хаоса и удивления, за которыми последовали приказы. Полицейские с фонариками бросились вдогонку. Дальше Махмуд ждать не стал. Он осторожно вылез из машины и пошел в противоположном направлении.

За спиной он слышал крики и стук ног полицейских, бросившихся догонять таксиста, но его самого никто не преследовал. Согнувшись, он пробежал вдоль узкой улочки под прикрытие живой изгороди. Идея обращаться в полицию резко утратила свою привлекательность.

Весна 1988 года

Афганистан

Наконец они послали меня в Афганистан. Прекрасный, ужасный, упрямый Афганистан, где время остановилось и так и не пошло дальше.

– Ты знаешь регион, – сказали новые начальники.

Что они понимают, всю жизнь просиживая штаны в кабинетах и переговорных?

– Ты знаешь язык, – продолжают они. Их мысли уже о следующей встрече, следующем совещании, о том, как подлизаться к главному начальнику.

У меня нет сил объяснять им, что я говорю на арабском, а не на фарси и не на пушту. В руках у меня билеты, новый паспорт, обещание забыть грехи прошлого и надежда на светлое будущее.

С замотанными платками головами и с автоматами Калашникова на плече мы пересекаем границу Пакистана с Афганистаном в старом ржавом грузовике «Тойота». Со стороны мы похожи на местных бандитов. Дороги в плачевном состоянии. Пыль плотным слоем покрывает тело. На рынке под Джелалабадом я прикупил британский штык с отметкой «1842 год».

Эти горы – надгробные камни империй, пытавшихся ими овладеть. Сперва британцы. Затем русские. Все отступили, неся огромные потери. Что-то есть в этих горах. Я посылаю отчеты начальству о Муджахеддинах[5], о том, какие они сильные и решительные. Но также о том, какие они неуправляемые. Однажды нам придется пожинать плоды того, что мы создали в Афганистане. Слой снимается за слоем. Никто в Вашингтоне не обращает внимания на экстремизм. Религия только одна из составляющих в гигантском плавильном котле. Но все изменилось. За идеологией всегда приходит религия. И те, кто был друзьями, становятся врагами.

Мой проступок или прощен, или забыт. Пять лет мне пришлось провести в Лэнгли, прежде чем мне доверили хотя бы выступить в роли посыльного. Бесконечные дни бумажной работы. Каждодневные поездки по шоссе на работу. Бассейн и телевизор. Бесконечная скука повседневности. Наказание за мою ошибку. За то, что я позволил себе привязаться к другому человеку. За то, что ненадолго утратил фокус. Как будто я мало наказан.

Я думал, что со временем мне станет легче. Что я не буду так страдать при мысли о том, что я покинул. И не один, а два раза. Я внушил себе, что со встречей с Энни все изменится к лучшему. После нескольких месяцев с походами в рестораны, кино, вечерами перед телевизором и визитом к ее родителям в Коннектикут мы поженились.

Но все это был только внешний антураж. Красивый фасад, за которым кроется пустота. И ни одна лампа не могла осветить этот неполноценный дом.

Наконец Сьюзен постучалась ко мне в кабинет. Она была в тщательно выглаженном темно-синем костюме. Плохо прокрашенные волосы, как всегда, в беспорядке. Как же долго я ждал этого момента. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Дрожащими руками я открыл серую папку со штемпелем «Секретно». Я забыл обо всем, пока читал страницу за страницей отчеты, написанные наспех и с ошибками, в лихорадочным состоянии, агентами в Аммане, Каире, Бейруте, Париже, Лондоне. Все остальное утратило для меня значение. Я зажмурился, прежде чем перевернуть плотный листок фотобумаги. Я медленно открыл глаза и увидел на фото твоего убийцу.

Энни только смотрела на меня, пока я рассказывал о новом задании, стараясь скрыть свой восторг и стремление к побегу и избегая подробностей операции. Я знал, что Энни не будет плакать. Не такая она была женщина. Не такие у нас были отношения. Но все равно ей лучше ничего не знать о моих планах мести. Энни ничего не сказала. Она только поднялась и принялась убирать остатки нашего безрадостного ужина из Макдоналдса. Стук ее шагов поглотил палас в гостиной.

Все, о чем я мог думать, это то, как увижу из окна «Черного ястреба» Бейрут. Я мечтал снова просыпаться от звуков выстрелов и взрывов. Мне нужно было насилие, чтобы держать себя в тонусе. Эта скука и пустота повседневной жизни меня изнуряла. И мне надоело мучиться угрызениями совести. Мне хотелось проводить время осмысленно, посвятить его добыванию информации и обмену полезными сведениями. Доллар за доллар. Угроза за угрозу. Ласка за ласку. Обещание за обещание. И все это за бокалом со спиртным.

Регистрационные номера. Где машина стоит по ночам? Кто на ней ездит? Куда? Сделать расчеты. Прикинуть, что к чему. Минимизировать риск. Подумать, сколько понадобится взрывчатки. Вся эта работа, которая требует терпения. Вот чего мне хотелось. Бомба за бомбу. Око за око. Бессмысленный обмен пешками в игре.

…Мы поднимаемся вверх в горы. Кроме гор, тут ничего нет. По ночам мне снятся горы и заснеженные долины. Лед, тающий на солнце. Бесконечная зима.

Я пью чай с местными боевиками. Сами они себя называют «студенты». Мы зовем их «талибы».

Переводчик сообщает, что все они глубоко религиозны и учились в исламских школах в Пакистане. Они ваххабиты, как в Саудовской Аравии. Но они мятежники, а не интеллектуалы. Их религия проста, но в ней много правил, которым нужно следовать. Нет никого могущественнее Аллаха. Нет ничего влиятельнее Корана. И нет религии, кроме ислама.

Меня они терпят только потому, что я поставляю им оружие для борьбы с советскими оккупантами. Война многих заставляет идти на компромисс. Их лица закрыты кожаными масками. Они носят старые протертые кафтаны, но готовы победить самую крупную армию в мире с помощью гранатометов и минометов.

Но что потом? Когда уйдут русские? Когда портреты Ленина будут сожжены? Когда останутся только руины и покойники? Построят ли эти мужчины страну Аллаха? Позволят ли им запретить музыку, театр, литературу, музеи? Ведь именно это они и собираются сделать. Неужели это лучше коммунизма с его атеизмом? В чьи руки вручаем мы судьбу этого мира?

Планирование мести доставляет мне удовольствие. Немногим выпадает возможность отомстить. В мире творится столько несправедливости, и редко люди несут ответственность за свои проступки. Мы вынуждены мириться со многим.

Я тщательно все подготовил, но пребывал в таком лихорадочном состоянии, что плохо помню подробности того дня.

Помню только, как давал указания подрывнику, старому ветерану элитного подразделения с проблемами со слухом, которого специально доставили на самолете вместе с оборудованием ради этого дела. Помню, как он что-то бурчал себе под нос, помню провода и кабели, помню серую взрывчатку в заброшенном доме в пригороде. Помню, как мы пожали друг другу руки, а потом как я лежал на крыше на палящем солнце с биноклем, так плотно прижатым к глазам, что от него остались синяки.

В бинокль я увидел лицо. Обычное лицо. Обычные глаза. Но я хорошо знал это лицо. Я долго смотрел на фото из папки, чтобы запомнить каждую черточку. Я помню, как туго нажималась кнопка на пульте. Как он скользил в потных руках. Помню, как жгло кожу солнце.

Сам взрыв я не помню. Вообще не помню. Помню только то, что было потом. Дым, вой сирен, крики. Привычная для Бейрута картина. Ничего личного. Я зажмурился. Подумал, что операция закончена, что я сделал то, что должен был. Помню пустоту. Камень за камень. Жизнь за жизнь.

Следующие события запомнились лучше. Три бессонные ночи. Потом треск в трубке телефона, когда я говорил с Энни по зашифрованной спутниковой связи из посольства в Бейруте.

– Еще слишком рано, так что не будем никому говорить, – сказала она.

В ее голосе было столько надежды, что я вынужден был опуститься на стул и закрыть лицо руками.

– Ты там? – спросила она. Голос, пропущенный через космическую пыль, был металлический, неестественный.

– Я здесь.

– Ребенок. Новая жизнь. Разве не чудесно?

Снаружи разрывались гранаты, небо озарялось вспышками и лазерными лучами.

– Подо мной земля дрожит, – сказал я.

– Подо мной тоже, малыш.

И только тогда меня отпустило. На секунду я перестал винить себя в твоей смерти, перестал думать о своей измене, о мести. Нет, я не заслуживал свободы, но моему не рожденному еще ребенку нужен был отец. Ему нужны были родители. Трудно было поверить, что небеса дали мне еще один шанс. У меня снова будет ребенок. Может, я справлюсь? Переживу Бейрут, а потом вернусь в Вашингтон и заживу обычной жизнью. Дом у нас есть. Машина тоже. Все, что нужно, – это ребенок.

Двумя неделями позже я вернулся домой. Был августовский вечер. В воздухе пахло свежескошенной травой с футбольного поля. Шум от дороги смешивался с сонными звуками поливалки. Я увидел Энни на крыльце нашего бунгало – дома мечты в пригороде, как называли его риэлторы с выбеленными зубами и провинциальными представлениями о Уолл-стрит. В сумерках я увидел глаза Энни и сразу все понял.

А может быть, я уже это знал.

– Ничего не говори, – попросил я и неуклюже обнял ее – единственное проявление любви, на которое я способен.

– Ребенок, – прошептала Энни. – Я пыталась с тобой связаться.

– Тише, ничего не говори. Я все знаю.

Мы стояли, обнявшись, на лестнице, пока не стало совсем темно и не затихла поливалка. Шум от дороги превратился в едва слышный шепот.

Позже, когда Энни наконец заснула в кровати, я присел за кухонный стол. Я был снова там, откуда все начиналось. Желание остаться здесь испарилось. Все, чего мне хотелось, – это сбежать. Сбежать туда, где правда, а не ложь, – твой главный враг.

Меня разбудили на рассвете. Не успел я продрать глаза, как снова надо садиться в «Тойоту» и ехать по горным дорогам. Во сне и наяву я вижу только горы. Молча мы едем по оранжевым долинам. Ранняя бесснежная весна. Повсюду песок и камни. Война закончена. Но политики оттягивают победу Давида над Голиафом. Маленькая победа в вечной борьбе за статус-кво. Моя миссия подходит к концу. Я попросил заменить меня кем-то, кто говорит на фарси или пушту. Но никому нет дела до того, на каком языке говорят в Афганистане. Важно лишь то, что красного дракона обратили в бегство. Мы добились результата. Наша миссия закончена.

Может, в Вашингтоне мне вручат медаль за заслуги перед Отечеством. Будущее пугает меня не меньше прошлого. Снова бумажная работа. Снова ожидание. Одинокие вечера в бунгало под аккомпанемент бесшумных шагов Энни по коврам. Вежливые разговоры, заканчивающиеся слезами. Объяснения, которых я не могу дать. Мысли о том, что я потерял две семьи, двоих детей. Мысли о дыме и вое сирен. Скуке и усталости. Бесконечное ожидание новой возможности забыться, исчезнуть, раствориться в новом бытии без прошлого и будущего.

За окном горы сменяются горами. Камни летят из-под колес. Мы движемся вперед, но я всегда остаюсь на прежнем месте.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Георг протиснулся к барной стойке клуба «У Ральфа», усиленно помогая себе локтями, и помахал карточкой «Американ Экспресс». Вокруг него клубились раскрасневшиеся практиканты, которым брюссельская ночная жизнь была в новинку. Георг же был тут завсегдатаем. Рядом с ним у стойки оказался шумный ирландец с чересчур коротким галстуком, который на неправильном французском пытался привлечь внимание бармена.

«У Ральфа» был размером с две обычные гостиные, но там всегда тусили свежие практикантки, молодые сотрудники из разных европейских организаций, лоббисты, адвокаты. Для тех, кто хотел завести контакты, этот бар в парламентском квартале был обязателен к посещению. Да и Георгу он нравился. Здесь можно было и потусить, и закадрить молодых итальянок с темными глазами и глубокими вырезами блузок под пиджаками, и завести полезные знакомства.

Не прошло и минуты, как перед Георгом – к вящему неудовольствию ирландца – стояли два бокала шампанского. Еще пара секунд ушло на то, чтобы заплатить. Георг пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд ирландца, но внутри его все ликовало. В этом месте он был королем. Королем.

Он потянулся, чтобы увидеть столик, от которого недавно отошел. Хорошо. Она все еще там. Метте. Так ее, кажется, зовут? Из Копенгагена. Практикантка при аппарате датского еврокомиссара. Превосходно. Полезный контакт и охрененная телка. Как же он любит свою работу. Бизнес и удовольствие. Визитку он уже получил, так что пришло время удовольствия.

Единственная проблема заключалась в том, что он совершенно ее не понимал. Ее датский в шумном баре невозможно было разобрать. Особенно под аккомпанемент Джастина Тимберлейка. Но переходить на английский было не комильфо. Нужно было притворяться, что понимаешь все скандинавские языки. И, судя по всему, у нее не было проблем с пониманием его шведского.

Ну ничего. Скоро он ее отсюда уведет. Предложит взять суши на вынос и поесть у него дома. Откроет бутылку шампанского. А потом и слова им не понадобятся. Есть плюсы в расположении твоей квартиры вблизи Пляс дю Люксембург.

Он уже почти дошел до столика, когда в кармане завибрировал телефон. С трудом пристроив бокалы в одну руку, он другой выудил сотовый. Кто, черт возьми, звонит в такое время? «Диджитал Солюшнс» – мигало на экране.

Черт. Хорошее настроение как рукой сняло. После ужина с Эпплби одна мысль об этой фирме вызывала у него стресс. Георг не успел ответить. Экран погас. На мгновение он решил сделать вид, что не слышал звонка. Но тут же в голове у него возник Эпплби с его акульими глазками. Георг вздрогнул. Подойдя к столу, он поставил один бокал перед Метте.

– Мне очень жаль, – сказал он, показывая на телефон, – но долг зовет.

Метте улыбнулась и пробормотала что-то неразборчивое на датском, что Георг истолковал как то, что она не возражает. Жестами он показал ей, что скоро вернется, и начал протискиваться мимо хорошо одетых гостей к единственной двери на улицу.

Снаружи было темно, холодно и на удивление безлюдно. Единственный признак жизни – очередь из такси перед спортбаром «Fat Boy’s» на другой стороне площади и нескольких заблудших душ, метавшихся между барами в не по погоде тонких пальто. Слева, подобно спящему колоссу, возвышался Европарламент. Георгу показалось, что он слышит его дыхание.

Георг поставил бокал с шампанским на пустой столик на улице. Моросил дождь. Он плотнее запахнул пиджак, прикурил красный «Мальборо» и глубоко затянулся сигаретой. Прежде чем он достал телефон, чтобы перезвонить, тот снова завибрировал. Георг сунул наушник хэндс-фри в ухо и бросил взгляд на часы – время понадобится для выставления счета за консультацию.

– Мистер Рейпер, – ответил он, – чем я могу вам помочь?

– Добрый вечер, мистер Лёв, – бесцветным монотонным голосом ответил Рейпер. – Извините за беспокойство. Вы не в офисе?

– Нет. Только что ушел. Но как я уже сказал в понедельник, мы в «Мёрчант-энд-Тэйлор» всегда к вашим услугам. Что я могу для вас сделать?

Отпив шампанского, Георг нагнулся, чтобы через стеклянную дверь посмотреть, стоит ли Метте по-прежнему за столиком. Но в темноте было ничего не разглядеть.

– Хорошо. Мистер Лёв, мне жаль портить вам вечер, но мне очень нужно с вами увидеться. Сейчас.

Настроение Георга было на нуле, когда он выжал педаль газа на своей «Ауди», прекрасно зная, что ему придется резко тормозить на следующем светофоре в пятидесяти метрах отсюда. Обычно кожаные сиденья и «Swedish House Mafia» из динамиков его успокаивали. Но не сегодня. Георг выключил музыку. Легкое опьянение от шампанского сменилось головной болью. Он достал две таблетки «Панодила» из кармана брюк и проглотил их, не запивая.

Обычно Георгу нравились неожиданные вызовы на работу. Нравилось ощущать себя незаменимым. Черт, он видел это в глазах Метте, когда извинялся, что ему нужно на встречу с клиентом. Восхищение. Желание. Он легко мог бы затащить ее сегодня в постель.

Но это не просто клиент. Если бы это был просто клиент, Георг позвонил бы Метте по дороге домой. Купил бы в ночном магазине бутылку «Боллингера». Прокатил бы ее на своей дорогой машине. Но «Диджитал Солюшнс» были не просто клиентом. Рейпер его пугал. И этот накачанный Джош тоже. От одной мысли о них у него появлялось неприятное ощущение в животе. И все эти документы под грифом «Секретно». И странный ужин с Эпплби. Впервые за долгое время у Георга было ощущение, что он идет по шатким мосткам.

Через четверть часа Георг свернул на авеню Мольер в квартале Исель. Он нечасто бывал в этой части города. Он, конечно, пару раз ел бранч в буржуазном «Кодроне» и ланч в американском дайнере на пляс Брюгман, но по большой части предпочитал оставаться в центре или парламентском квартале.

Тем не менее тут было мило. На авеню Мольер находились здания посольств. Улица со своими особняками в стиле ар-нуво и пышными деревьями впечатляла. Он где-то читал, что здесь самая дорогая в Брюсселе недвижимость.

Навигатор пискнул, свидетельствуя о том, что Георг на месте. Дом 222. Именно этот адрес дал ему Рейпер. Георг припарковал свою «Ауди» перед внушительным четырехэтажным особняком. К стилю ар-нуво Георг испытывал неприязнь. Было что-то жуткое в его готических линиях, круглых окнах и растительных мотивах. Все эти сложные орнаменты и тонкие железные украшения словно вырастали из здания. Спереди на фасаде выделялся огромный эркер с витражными окнами в два метра высотой. Плотные шторы были задернуты.

Георг покачал головой. Ему и так было не по себе. А тут еще и не видно, что происходит внутри дома. Кстати, дом явно был создан для Рейпера. От него тоже бросало в холод. Георг вышел из машины, которая запиралась автоматически с характерным звуковым сигналом, и поднялся на крыльцо. На массивной бронзовой табличке размером с лист А4 рядом с дверью значилось «Диджитал Солюшнс». Табличка выглядела новой. Как будто ее прибили вчера.

Георг позвонил в дверной звонок и удивился, услышав старомодное «динь-дон». Над дверью была камера. Она нервно дергалась, как будто управляемая невидимым джойстиком.

– Георг, добро пожаловать.

Ему открыл Джош, одетый в черные военные брюки и джемпер с надписью «NAVY» на груди. Он явно нервничал. Раскрасневшееся лицо. Растрепанные волосы. Словно только что с пробежки.

– Спасибо, – ответил Георг.

– Входите. Рейпер ждет вас в кабинете.

Джош бросил взгляд на машину Георга.

– Красивая машина. В кредит? Они вас там балуют в «Мёрчант-энд-Тэйлор».

Не дожидаясь ответа, он закрыл дверь и пошел впереди Георга по коридору. Кивнув, Георг последовал за ним. Ему было не по себе. Он чувствовал, что не владеет ситуацией. Он марионетка в их руках.

Джош толкнул массивную дубовую дверь в комнату, похожую на библиотеку в какой-нибудь английской деревенской усадьбе.

Красный протертый ковер на полу. Стены обиты темными деревянными панелями. Повсюду книжные полки без книг. Французские окна явно выходили в сад на задней стороне дома, но было слишком темно, чтобы сказать наверняка. Помимо шкафов, дивана и кресел – судя по всему, из «Икеи», – и огромного стола посреди комнаты, заставленного компьютерами и прочей электротехникой, в комнате ничего не было.

Рейпер сидел за черным ноутбуком, но встал, чтобы их поприветствовать.

– Мистер Лёв. Добро пожаловать в «Диджитал Солюшнс». Простите нас за беспорядок.

Он развел руками. Одет он был в черные брюки, как у Джоша, и черную футболку. Редкие седые волосы прилипли к черепу.

– Мы тут еще не полностью обустроились, и дизайн не моя сильная сторона.

Георг кивнул.

– Сколько у вас сотрудников? – спросил он, оглядывая помещение.

– Сложно сказать. Многие работают по контракту.

– А сколько сейчас в Брюсселе?

Головная боль усилилась. Как его достали все эти секреты.

– В данный момент нас в Брюсселе пятеро. Некоторые в командировках и на проектах. Давайте присядем. Мне нужно кое-что с вами обсудить.

Словно по сигналу, Джош вышел из комнаты, оставив их одних. Рейпер и Георг присели друг напротив друга в жесткие кресла кремового цвета. Между ними стоял старый журнальный столик. За окном снова начался дождь. Капли забили по стеклу. На улице была глубокая ночь.

– Прежде всего, спасибо за помощь с переводом, – сказал Рейпер. – Быстро и качественно.

Георг пожал плечами и попытался изобразить улыбку, несмотря на мигрень. Когда начнет действовать это чертово лекарство? Рейпер потянулся, сцепил руки на затылке и устремил взгляд в темноту за окном.

– Ненужную, разумеется. Но вы наверняка это и сами поняли.

Георг покачал головой и моргнул. Что он говорит?

– Простите? Что было не нужно?

– Не важно, – отмахнулся Рейпер. – Вы не глупы. Наоборот. Не гений, конечно, но интеллект явно выше среднего. Вы поняли, что эти документы секретные и что это преступление – читать их. Но это вас не остановило. Любопытно.

– Я… – начал было Георг и замолчал.

Пульс его участился. Георг словно скользил вниз с ледяной скалы. Ноги пытались найти опору, но продолжали соскальзывать в пропасть.

Рейпер поднялся с неожиданной проворностью и подошел к столу, на котором лежала желтая папка. Он рассеянно полистал ее, потом повернулся к Георгу и посмотрел прямо на него. В полумраке комнаты его глаза казались желтыми и светящимися. Как у кошки.

– Но чтобы продолжать сотрудничество, мне нужно быть полностью уверенным в вашей лояльности. На сто процентов. Мне нужны гарантии, если так можно выразиться.

Он вернулся в кресло и положил папку на столик перед Георгом.

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

От завибрировавшего в кармане пальто телефона усталая Клара подпрыгнула. Всю неделю она без передышки строчила отчеты, ходила на встречи, просиживала часы в душных кабинетах, обедала на бегу и допоздна сидела за компьютером. Единственным светлым пятном было свидание с Кириллом у нее в квартире, которое Клара до сих пор вспоминала с замиранием сердца.

Они не впервые сбегали из офиса и на разных такси приезжали к ней домой, чтобы заняться сексом. Именно так. Нечего тут изображать скромницу. И сначала сексом все и ограничивалось. И вся эта секретность добавляла их роману пикантности. Сбежать из офиса, забросить важные обязанности, позволить себе забыться на пару часов. Греховно, но безопасно. Невинная игра, которая никому не навредит. Да и осторожность никогда не помешает. Слухи и сплетни разлетались по Европарламенту с молниеносной скоростью и погубили немало карьер. Шведская практикантка и французский парламентарий – лакомый кусочек для сплетников.

Клара нащупала телефон. Сердце бешено билось в груди. Может, ужин кончился раньше? Может, Кирилл едет к ней? Но надежда умерла в тот же миг, как она прочитала имя на экране. Йорген Эпельбум. Черт. Она совсем про него забыла.

– Прости, Йорген, – ответила она, вложив в эти слова как можно больше фальшивой радости.

Прижав телефон к уху, она начала искать ключи в сумке.

– Мне очень жаль. У меня столько дел…

– Да-да, – перебил Йорген. – Столько дел. Бла-бла-бла. Ты всегда так говоришь. Во вторник ты меня тоже подвела.

Он продолжал обвинять ее, стараясь изобразить обиду. Но из него плохой актер. За иронией сразу видно было искреннее разочарование. Ей стало неловко.

Разумеется, она позволила Йоргену пригласить себя обсудить за бокалом в баре отчет об анонимности в интернете, который почему-то был очень важен для Пиратской партии. Она была в долгу перед ним, потому что Йорген всегда помогал ей с информацией об интернете и безопасности в сети, когда эти вопросы поднимались в Европарламенте. Он наверняка хотел, чтобы социал-демократы проголосовали так же, как и партия Пиратов, по этому вопросу. Услуга за услугу. Так здесь все работало. И Клара была не против взаимовыручки. Но в последнее время Йорген стал настаивать на том, чтобы они встречались каждую неделю. Одного раза в месяц ему было мало. И встречи он назначал на поздний вечер. И проходили они во все более неформальной обстановке. У Клары возникло ощущение, что Йорген проявляет к ней интерес, и явно не профессиональный. А теперь еще это нытье в трубку.

– Что тут сделаешь? – перебила она его стенания и поразилась раздражению в своем голосе. Клара вздохнула и толкнула дверь. – Серьезно, Йорген, я забыла. Прости, такое со всеми случается. На часах полдевятого. Почему ты раньше не позвонил, раз это так важно?

На лестнице было темно. Клара потянулась, чтобы включить свет.

Но безрезультатно. Видимо, лампочка перегорела. От сквозняка дверь за ее спиной захлопнулась. И внезапно у Карлы появилось ощущение, что что-то не так.

– Я был на встрече, – ответил Йорген в телефоне.

Встрече геймеров, подумала Клара, но ничего не сказала. Ступеньки заскрипели под ногами. Она медленно начала подниматься на четвертый этаж.

– Давай сделаем так, – предложил он. – Поскольку ты подвела меня уже два раза, ты приглашаешь на ужин на следующей неделе.

Где-то наверху раздался скрип осторожно открываемой двери. Легкий щелчок замка, и дверь снова закрылась. Скрип ступенек – словно эхо ее собственных шагов. Клара замерла в пролете между третьим и четвертым этажом. Кто-то спускался сверху. Старые доски скрипели под ногами. Но наверху жила только Клара. Ее неподготовленный мозг начал медленно соображать. Дверь, которую закрыли. Это может быть только ее собственная дверь.

Клара повернулась и бросилась бежать вниз по лестнице. В темноте она споткнулась и чуть не упала, но в последний момент удержалась. Во рту появился привкус металла. Кровь билась в висках. Она бежала, перепрыгивая через две ступеньки. На пролетах ее резко заносило, но Клара не останавливалась. Она бежала не оборачиваясь, даже не слушая звуки за спиной. Спуск занял пару секунд, но Кларе они показались вечностью. Клара чуть не подвернула ногу, спрыгивая на мозаичный пол подъезда, но не обратила на это внимания. Прихрамывая, она подбежала к входной двери и дрожащими руками открыла запор. В подъезде было тихо.

Эта тишина напугала ее еще больше, чем шаги по ступенькам. Распахнув дверь, Клара выбежала в дождливый брюссельский вечер.

А там все было как обычно. Фонари перед парком горели. Молодые нарядные люди направлялись в бар или на ужин. Огни испанского тапас-бара по соседству заливали улицу. Клара бросилась туда. Сквозь стекло видно было бокалы с вином, блюдечки с хамоном, тортильей и оливками. Обычная мирная картина. Мужчины в галстуках с ослабленным узлом, женщины в сверкающих сережках. Клара стояла перед окном, надеясь, что в публичном месте она в безопасности. Медленно она повернула голову к подъезду.

– Алло, Клара? Ты там? Что происходит? – раздался голос из телефона. Клара прижала трубку к уху.

– Извини… – сказала она.

В этот момент дверь подъезда открылась.

– Я перезвоню, – выдохнула она и отключилась.

Клара сделала вид, что читает меню. Приподняла ворот пальто, чтобы скрыть лицо. Бросила взгляд на подъезд.

Молодая девушка. Ее лет. Светлые волосы убраны в хвост. Дорогая спортивная одежда. Светоотражатели на лосинах и кофте сверкали в свете проезжающих автомобилей. Прямая осанка. Рюкзак на спине. Она наклонилась и сделала вид, что растягивает мышцы на ногах. Затем выпрямилась и спокойно побежала по улице, мимо Клары, не обращая на девушку перед баром никакого внимания. За ней тянулся шлейф аромата американской жвачки с корицей.

Клара подождала, пока девушка завернет за угол, а сердце немного успокоится в груди. Затем она достала телефон. Поколебавшись, набрала номер Кирилла. Он взял трубку после шестого гудка. Шепотом, с легким раздражением, ответил:

– Клара, я сейчас не могу говорить.

– Прости, но кое-что случилось. Мне нужно тебя спросить.

– О чем? Что случилось?

В голосе было нетерпение.

– Я могу переночевать у тебя?

– Что?

Она представила морщину у него на лбу и удивление, вызванное ее просьбой.

– Что случилось?

Клара сделала глубокий вдох. Она ведет себя как ребенок. Но поведение Кирилла тоже ее взбесило. Зачем он задает эти глупые вопросы? Не может просто сказать: «Конечно, приходи!»

– Ко мне в квартиру кто-то залез.

Кирилл что-то сказал кому-то по-французски. Звон бокалов.

– Ты позвонила в полицию?

– Не важно, – ответила Клара. – Забудь мой звонок. Я сама с этим разберусь.

Кирилл подавил вздох.

– Нет, конечно, ты можешь переночевать у меня. Сможешь взять такси? Мы уже ждем десерт. Дай мне полтора часа. Хорошо?

Клара закатила глаза.

– Я даже не знаю, где ты живешь!

19 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Георг сглотнул и потянулся за папкой. Почему-то он уже догадывался, что внутри. Но все равно не мог поверить, что это возможно.

Увидев логотип адвокатской конторы Готтлиба на первом же листе, Георг понял, что все кончено. Он медленно вытащил документ из папки. Казалось, стены в комнате дрожат.

В руках у него была копия секретного соглашения между ним и Микаэлем Перссоном, партнером в адвокатской конторе Готтлиба.

Соглашение существовало только в двух экземплярах. Первый был заперт в банковской ячейке Георга в Стокгольме, а второй у него на глазах Перссон запер в сейф в своем офисе на Норрмальмсторг.

Георг пробежал документ глазами. У него не было никакого желания ни видеть его, ни читать его снова, ни сидеть в этой скудно обставленной комнате в Брюсселе напротив злобного двойника Джина Хэкмана с этим соглашением в руках. Но все равно нужно было убедиться, что его догадка верна и что это именно то соглашение. Разумеется, догадка была верна.

Все было там. Каждое слово. Никаких подробностей, но четко написано, что ни Георг, ни Перссон не имеют права разглашать свои отношения с инвестиционным фондом «Оуктри Мьюшиал». Нельзя было даже никому говорить о существовании этого соглашения. Что, разумеется, было нелепо, но Георг был не в том положении, чтобы выдвигать требования, когда подписывал его.

Соглашение было не таким уж и опасным для Георга, но его пугало до судорог то обстоятельство, что у Рейпера был к нему доступ и копия на руках.

У Георга не было никакого желания изучать остальное содержимое папки. Он и так знал, что там. Но сдержать любопытство не мог.

Как он и подозревал, остальные документы представляли собой распечатки электронной переписки и банковские выписки, доказывающие, что Георгу заплатили за то, чтобы снабжать «Оуктри Мьюшиал» информацией о будущем слиянии крупных компаний, юридическим оформлением которого занимался Перссон. «Оуктри Мьюшиал» инвестировала в сделку. Но при этом через подставные компании она продавала акции обоих предприятий. И информация от Георга помогала ей нажиться. Это была рискованная игра краплеными картами. Георгу не хотелось думать о том, сколько денег они заработали с его помощью. Он же получил за свои услуги копейки, хоть они и казались вчерашнему выпускнику университета баснословной суммой.

Тем более что поток денег быстро прекратился, потому что Перссон начал его подозревать. Старый лис. Он прекрасно разбирался в финансовых операциях и быстро понял, что «Оуктри Мьюшиал» работает на два фронта. Это была не его проблема, если бы не одно но. Информацию они получали из его собственного кабинета. Как он выяснил, кто был утечкой, Георг не знал. В проект были вовлечены десять юристов и три партнера. Может, он просмотрел всю электронную почту сотрудников, может, просто вычислил Георга интуитивно.

Как бы то ни было, его вызвали в офис к Перссону. И по его мрачному выражению лица Георг понял, что дело плохо. На столе перед ним лежали те же документы, которые Георг сейчас держал в руках.

Перссон сухо сообщил, что такой проступок карается по закону. От шести месяцев до четырех лет тюрьмы плюс штраф. И можно забыть о карьере адвоката и вообще любой карьере в шведском бизнесе. Не говоря уже о гневе отца. В двадцать семь лет Георг уже умудрился загубить свое будущее.

Георг даже поблагодарил Перссона, когда тот велел ему немедленно увольняться и никогда никому не рассказывать о том, что произошло. Перссон сказал, что сперва хотел пойти в полицию и сдать Георга, чтобы его судили публично. Но потом решил, что если в прессе узнают об этих махинациях, это нанесет вред адвокатской конторе Готтлиба. Адвокатская фирма такого уровня не могла позволить себе скандала. Жена Цезаря всегда вне подозрений, добавил Перссон.

Георг подписал соглашение. Получил выходное пособие и поблагодарил счастливую судьбу. И он почти уже забыл ужас, который пережил в тот день, но Рейпер ему о нем напомнил.

– Прошу прощения, Георг, но, как я уже говорил, мне нужна ваша помощь, но также ваша преданность. У нас не должно быть сомнений в вашей лояльности.

Георг вздрогнул. Он и не заметил, как Рейпер подошел совсем близко и встал у него за спиной.

Георг обернулся.

У Рейпера был довольный вид. Он явно торопился покончить с формальностями.

– Как? – выдохнул Георг.

Ему стало трудно дышать. Он поспешил ослабить узел желтого галстука от Ральфа Лорена.

– Как вы получили этот документ?

Рейпер отмахнулся от вопроса.

– Это не важно. У нас свои методы, как вы уже, наверное, догадались. Так что давайте поговорим о вашей роли в нашем проекте.

Он посмотрел на часы.

– Простите, но у нас долгая ночь впереди, так что нужно поспешить.

Все, на что Георг был способен, это кивок.

Горло саднило. Он вытер пот со лба ладонью. Он чувствовал, что заболевает.

– Вот, – сказал Рейпер, протягивая флешку Георгу. – На ней записана одна программа, которая позволяет видеть, что делается на компьютере. Я хочу, чтобы вы попали в Европарламент и установили ее на компьютере и ноутбуке Клары Вальден.

– Но как? – выдавил Георг.

– Придумайте что-нибудь. Мы располагаем значительными ресурсами, но всегда удобно иметь агента на месте. Вы и будете нашим агентом в Европарламенте. У вас есть туда допуск. Вас часто видят в коридорах.

Вот на что Эпплби намекал за ужином. Но Георгу было сложно представить, что кто-то из начальства «Мёрчант-энд-Тэйлор» вламывался в чужие офисы.

– А это, – сказал Рейпер, ставя на стол небольшие пластиковые цилиндры, – жучки.

Они были похожи на крышки от пластиковых бутылок.

– Их нужно прикрепить под столом в комнате Клары. Завтра рано утром. Она оставила ноутбук на работе. И не переживайте за качество. Аппаратура превосходная.

Прикрыв глаза, Георг откинулся на спинку кресла.

– Извини, Георг, сейчас не время спать. Джош должен познакомить вас с техническими деталями.

Георг не помнил, как попал домой. Помнил только, как посреди ночи обнаружил себя сидящим в машине с включенным мотором перед домом. Георг был без сил. В кармане лежала флешка. Если бы не она, он был решил, что все это ему приснилось.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Махмуд ворочался без сна на жесткой кровати в отеле. Он был совершенно измотан. Настолько, что не было сил даже спать. И мозг тоже не желал расслабляться. Он не сомкнул глаз ни на минуту с тех пор, как поселился в этом дешевом отеле в центре Брюсселя рядом с бульваром Анспах. Махмуд приподнял руку, чтобы взглянуть на часы. Циферблат показывал 04:35.

Только он опустил голову на подушку, чтобы заснуть, как услышал это. Скребущий звук шин по асфальту. К отелю подъехала машина с выключенным мотором и замерла под его окном. За ней последовали звуки осторожно открывающихся и закрывающихся дверец. Слишком осторожно.

Махмуд сел и напряг слух. Окно пропускало все звуки с улицы, несмотря на то, что номер располагался на пятом этаже. Он различил топот ног, шепоты солдат, щелчок курка и тут же понял, что это значит. Они готовятся к атаке.

Махмуд быстро оделся и выглянул из-за шторы в окно на улицу. Он ожидал увидеть полицейские машины, но там стоял только один черный фургон. А трое людей в черном как раз огибали угол, направляясь ко входу в отель.

Четвертый стоял перед фургоном и что-то делал с фонарем. Он стоял спиной к Махмуду, и не видно было, чем он занят. Но все стало понятно, когда фонарь внезапно погас, и улица погрузилась в темноту.

Что-то зеленое мигнуло на секунду там, где до этого видно было голову. Прибор ночного видения, понял Махмуд, возвращая штору на место. Мужчина отключил фонарь, чтобы можно было следить за окном Махмуда. Это явно не полиция.

Прислонившись ухом к тонкой двери в коридор, Махмуд услышал шаги внизу на первом этаже. Стремительный, едва слышный шорох резиновых подошв по коврам. И потом скрип и треск старой лестницы. Даже профессионалам было не под силу не выдать себя в таком дряхлом здании.

Времени у него мало, сообразил Махмуд. Он стиснул зубы до боли. Кровь закипела от выброса адреналина. Сейчас его убьют. Нельзя сидеть и ждать, пока придут убийцы.

Быстро покидав вещи в рюкзак, он надел его на спину и осторожно выглянул в коридор. Там было пусто, но шаги приближались. Враги были этажом ниже.

В глаза бросился запасной пожарный выход в другом конце коридора. Ровно напротив главной лестницы. Он решил бежать туда. Три шага на трясущихся ногах. Махмуд распахнул дверь и выбежал под дождь.

Спиральная пожарная лестница была пуста. Надо полагать, что они поставили своих людей на рецепции и у черного входа. Махмуд решил бежать вверх. В коридоре послышался топот ног. Убийц было много. И они были в десяти метрах от него.

Стараясь двигаться бесшумно, Махмуд в темноте преодолел два пролета, перешагивая сразу через две ступеньки. Он споткнулся и упал на колени, ободрав кожу. На лестнице было темно, но он не осмелился включить свет.

Он услышал, как кто-то выбивает дверь в номер. Раздался треск дерева. Стаккато приглушенных голосов, отдающих приказы. Несмотря на холод, Махмуда бросило в пот. Он продолжил подъем. На полпути к последнему, восьмому, этажу он услышал, как внизу открылась дверь, и лестница на миг осветилась. Кто-то стоял в дверях и осматривался.

Махмуд был почти наверху. Под ним были люди, явно намеревавшиеся убить его. Если открыть дверь на седьмом этаже, убийцы увидят свет и догадаются, где он. Махмуд присел на корточки и задержал дыхание. Может, они его не заметят?

Махмуд начал на ощупь искать дверную ручку, но рука нащупала прямоугольный шкафчик со стеклянной дверцей. Он медленно повернулся к нему и напряг глаза, чтобы разглядеть в темноте, что это. Сигнал пожарной тревоги. В голове у него раздался голос из другого времени: «Если сила на стороне противника, попробуй вызвать хаос».

Хаос. Махмуд сунул руку в карман и вытащил ключ. Хаос. Он сделал глубокий вдох. Занес руку с ключом и со всей силы ударил по стеклу.

Раздался старомодный звонок, сигнализировавший пожарную тревогу. Но он был таким громким, что Махмуд испугался и зажал уши руками.

Прошло несколько секунд. Тени побежали вверх. Включили свет, и Махмуда ослепило. Стук ботинок по ступенькам. «Они идут сюда, – подумал Махмуд. – Все кончено. На этот раз все действительно кончено. – Звонок продолжал звенеть. – Он сведет меня с ума», – подумал он.

Махмуд бросился к двери, распахнул ее и выбежал в коридор на восьмом этаже.

«He is up there! Let’s go!»[6] – донесся с лестницы мужской голос.

Махмуд в панике огляделся по сторонам. Пожилой мужчина выглянул в коридор и что-то крикнул. Махмуд не разобрал слов из-за сигнала пожарной тревоги. В конце коридора он увидел лестницу на крышу и побежал к ней. Лестница оказалась короткой – всего пара ступенек. Она упиралась в дверь, которая была закрыта на висячий замок. Возле двери он увидел огнетушитель. Махмуд поднял его и со всей силы ударил по замку. Он промазал, выронил огнетушитель на пол, поднял его и снова занес. Со второй попытки у него получилось. Цепочка порвалась, и замок шлепнулся на ковер.

Махмуд рванул на себя дверь, и в тот же момент открылась дверь с пожарной лестницы. В панике он выбежал на крышу. Холодный воздух обжег легкие. Здесь пожарную тревогу было не слышно. Махмуд издал вздох облегчения и огляделся по сторонам. Он был на крыше, точнее, на террасе размером с половину теннисного корта. Здесь явно давно никто не убирался. До земли восемь этажей. По краям – ограждения из ржавой сетки. Снизу раздался вой пожарной сирены. Значит, кто-то вызвал пожарных. Скоро разразится хаос.

Слева на стене были прибиты скобы в виде импровизированной лестницы. Выбора у Махмуда не было. Оставалось двигаться вверх. Каким-то чудом ему удалось вскарабкаться по ним на крышу. Черепица опасно скользила под ногами, но думать об этом ему было некогда.

Махмуд возблагодарил небеса за то, что крыша не была крутой. Он залез на козырек и пополз вперед. Он не знал, куда ползет, пока в свете луны не увидел квадратную крышку люка. Может, это вентиляционная шахта, может, выход на чердак. Махмуд пополз ближе к ней. Тем временем внизу его преследователи тоже выбежали на крышу.

– Что происходит? Пожарные приехали. Что за цирк? – спросил кто-то по-английски.

Кто-то подбежал к краю крыши. Звук дергающейся сетки.

– Никого. Вниз он не прыгал, – сказал другой голос.

– Значит, полез наверх.

Махмуд услышал, как кто-то начал карабкаться вверх по скобам. Но он был уже у люка. Если удастся открыть его, можно спрятаться внутри. Борясь с ветром, он приподнялся над крышкой и заледеневшими руками вцепился в ее края. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

С третьей попытки ему удалось ухватиться за скользкие края и сдвинуть крышку. И в этот момент рядом с ним раздалось:

– Locked on target![7]

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Клару разбудил сигнал смс. Потерев глаза, девушка потянулась за телефоном. Эва-Карин.

8:30 в офисе. Окей?

Как обычно, кратко. Кнопки на телефоне были слишком маленькими и неудобными для пальцев начальницы. Но, разумеется, она никогда в этом не признается.

Клара закрыла лицо руками. Как же ей хотелось спать. На часах было без нескольких минут семь. Кирилл пытался ее разбудить, но она только повернулась на другой бок и снова заснула. Он уехал первым поездом обратно в Париж. Какая-то встреча… избиратели… не важно.

Эва-Карин наверняка хочет раздать указания перед отъездом. Ее самолет улетает в обед. Но, видимо, она решила заглянуть в парламент по дороге в аэропорт и поставить галочку в листе присутствия. Парламентарии получали суточные за все дни работы в Брюсселе. И многие предпочитали вылетать утром в пятницу вместо вечера четверга, чтобы получить суточные за еще один день работы.

«Как будто им мало их огромной зарплаты, – подумала Клара. – Жлобы».

«Окей!», – послала она в ответ и присела на кровати.

Включив лампу, она оглянулась по сторонам. Светлая большая комната. Никакой одежды на полу. Прозрачный пластиковый стул марки «Картелл» в углу. Зеркальный шкаф. Абстрактная картина в красных и голубых тонах с подписью художника и номером на стене у двери. Окна затянуты плотными белыми шторами, придававшими спальне сходство с безликим номером в отеле.

Комната вообще обставлена была дорого и нейтрально. Типичный интерьер жилища состоятельного среднего класса. Все дорого и со вкусом, но без претензии и без уюта. Сразу видно, что здесь не живут, а ночуют.

Клара не помнила, сколько простояла перед тапас-баром вчера вечером. Наверное, пока не убедилась, что девушка с конским хвостом не вернется. Потом собралась с мужеством и пошла в квартиру. Сходя с ума от страха, она прокралась по лестнице и остановилась перед дверью в свою квартиру на самом верхнем этаже. Набрав в грудь воздуха, она вставила ключ в замочную скважину, повернула его и толкнула дверь.

В квартире было тихо и темно. Клара зажгла свет в гостиной. Она не знала, что ожидала увидеть. Беспорядок? Квартиру вверх дном? Разбитый телевизор и вспоротый матрас? Но все было как обычно.

Подушки аккуратно лежали на диване. Свежий номер «Нью-Йоркера» открыт на рецензии на новую книгу Джона Ле Карре, которую она читала утром. Клара поднялась по лесенке в спальню. Смятые простыни. Розовые трусы от «Agent Provocateur» валялись там, куда их бросил Кирилл восемь часов назад. Все как обычно. Ничего подозрительного.

Может, она все это придумала? Может, ей это только послышалось, а девушка выходила из соседской квартиры?

Сидя на унитазе в стерильно чистой ванной комнате Кирилла, Клара кончиками пальцев массировала виски. Голова начала болеть сразу, как она встала, и боль грозила перерасти в серьезную мигрень. Клара чувствовала, что нужно срочно принять обезболивающее, пока не стало слишком поздно. Спустив воду, она подошла к раковине и заглянула в зеркальный шкафчик над ней.

На верхней полке лежала пачка «Панодила». Клара взяла две таблетки и проглотила, запив водой из-под крана. Закрывая дверцу, она обратила внимание на остальное его содержимое и вздрогнула. Две зубные щетки. Голубая и розовая.

С замиранием сердца она взяла розовую и поднесла к свету. Ею уже пользовались. Кладя ее на место, она заметила в глубине еще одну зубную щетку, поменьше. Тоже розовую, с картинкой Белоснежки на ручке.

В панике Клара выбежала в кухню, объединенную с гостиной. Белая кухня от «Миле». Кухонная стойка. Окна в пол, через которые видно было голые деревья на площади Амбиорикс. Дорогой раскладной диван. Телевизор на стене. Обеденный стол из дуба. Шесть прозрачных стульев «Картелл» – таких же, как стул в спальне. Афиша в рамке с выставки Дюшампа в музее MoMa в Нью-Йорке. Везде стерильная чистота. И ни одного личного предмета.

Но Клара знала, что здесь должно быть что-то еще. В голове звучали слова Кирилла: «У всех, кто живет за границей, есть фотографии семьи».

Клара вернулась в спальню и остановилась перед кроватью. Две тумбочки у изголовья. Два металлических белых ночника с модными абажурами в виде цилиндров.

Клара подошла к тумбочке со стороны Кирилла. На подушке еще осталась вмятина от его головы. Нагнувшись, Клара ощутила его запах. Зажмурившись, она выдвинула ящик и медленно открыла глаза.

Там лежала единственная фоторамка снимком вниз. У Клары ослабели колени. Ноги больше не держали ее. Обессиленная, она рухнула на кровать и перевернула рамку.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Махмуд повернулся в ту сторону, откуда шел голос, и увидел мужчину в черном и в лыжной шапке с прорезями для глаз и рта, влезающего на крышу. В руке у него был короткий автомат. Профессиональный убийца, подумал Махмуд. Хорошо знает свое ремесло. Для него нет ничего естественнее, чем бегать по крышам и целиться в других людей. Для Махмуда все кончено. Больше бежать некуда. Он даже испытал облегчение. Выпустил края крышки люка из рук, повернулся к убийце, поднялся с четверенек и выпрямился. Стоя на крыше, он видел под собой огни улицы в темноте. Махмуд закрыл глаза.

– Убрать оружие, – раздалась команда с террасы под ними. – Слишком велик риск. We need him alive[8].

Слова словно доносились издалека. В голове у него стоял гул. Он не отважился открыть глаза.

– Команда прервать операцию. Повторяю. Приказ отходить.

Снова голос снизу.

– Нужно скрыться до прибытия пожарных. Из комнаты 504 ведет вторая запасная лестница. Отходим. Это сейчас важнее, чем объект. Let’s go![9]

Махмуд приоткрыл глаза и посмотрел на мужчину. Их разделяло не более десяти метров. Мужчина медленно опустил оружие, не отводя глаз от Махмуда.

– You’re a dead man walking[10], – сказал он и скрылся за карнизом.

На часах было почти восемь утра, когда он снова услышал шаги на террасе. Пожарные и полиция проверяли отель. Махмуд сидел, спрятавшись, на чердаке, куда вел люк на крыше. Там он просидел пару часов, терпеливо дожидаясь, пока все успокоится.

Но больше сидеть на одном месте он не мог. Нужно было выбираться отсюда. Четверть часа ушло у Махмуда на то, чтобы обнаружить в деревянном полу чердака люк. К его радости, он был не заперт. Дернув крышку, он увидел внизу коридор, по которому в панике бежал несколько часов назад. Они сказали, лестница в номере 504. Влажными от пота руками Махмуд потрогал дверь. Она была открыта. Видимо, американцы взломали замок. В номере было пусто. Он был копией того, где раньше остановился Махмуд, но окно выходило на соседнее здание. Между домами была пара метров. Махмуд осторожно выглянул из окна. Слева действительно была ржавая лестница. Махмуд нагнулся и посмотрел вниз. К своему ужасу, внизу он увидел мужчину в черном на корточках. На голове у него была вязаная шапка, а у ног лежала черная нейлоновая сумка. Американцы не ушли.

Махмуд резко отпрянул. Мужчина его не видел. Прислонившись спиной к стене, американец читал сообщения в мобильном телефоне.

Махмуд выбежал из номера и направился к пожарной лестнице. Затаив дыхание, он толкнул дверь. На лестнице было пусто и тихо. Он осторожно спустился на первый этаж и обнаружил две двери. Одна явно вела в зону рецепции. Туда нельзя было идти. Наверняка там американцы.

Вторая дверь была не заперта.

За ней начиналась лестница вниз в темноту. Махмуд нашел выключатель, и подвал залило светом. Спустившись, он оказался в коридоре. С двух сторон были двери – наверное, в кладовки. Махмуд подергал ручки. Все заперты. Но, взглянув вверх, он обнаружил под потолком грязное окно на уровне улицы. Окно было открыто. Махмуд привстал на цыпочки, чтобы посмотреть, куда оно ведет. Проулок. Мусорные контейнеры. Никаких американцев в черном, насколько ему было видно. Это его единственный шанс. Махмуд поставил ногу на ручку ближайшей к окну двери, обеими руками вцепился в подоконник и подтянулся. Окно было маленьким, но пролезть, помогая себе плечами, можно. Сперва он выбросил в окно рюкзак, а следом вылез сам. «Это оказалось проще, чем я думал», – сказал себе Махмуд, лежа на мокром асфальте. Прежде чем подняться, он посмотрел по сторонам. Никого. Махмуд поднялся и спрятался за мусорный контейнер.

Сидя на корточках, он сделал глубокий вдох и приступил к анализу ситуации. Его побег явно не обрадовал преследователей. Стряхнув пыль и грязь, он выпрямился и нарочито спокойно пошел к выходу из проулка. Дойдя до улицы, он замер и осторожно заглянул за угол. У входа в отель никого не было. Но раз американцы сторожили у пожарной лестницы, то и за входом тоже явно следили. Не стоит рисковать. Махмуд знал, что в квартале от него бульвар Анспах, где много туристов. Там можно будет раствориться в толпе туристов и покупателей. Всего пять минут. Его жизнь зависит от того, успеет он или нет.

Махмуд надел рюкзак. Поправил лямки. Приготовился к марш-броску. Нервы его были на пределе. Сделав три глубоких вдоха, он бросился бежать изо всех сил вправо по улице, прочь от отеля. Через пятьдесят метров он повернул к бульвару. За спиной раздались голоса. Ругательства по-английски. Топот ног. Команды.

Наверное, никогда в жизни Махмуд не бежал так быстро. Он не оглядывался. Добежав до бульвара, он пересек улицу. Машины резко тормозили вокруг него. Раздались недовольные крики и гудки. Но Махмуд не обернулся. Он бежал, бежал, бежал. Все дальше от отеля. Еще через пару минут бега он оказался на площади Гранд Пляс – фламандском сердце Брюсселя. Он остановился, чтобы перевести дух.

Рождественский базар как раз открывался. Ветер доносил аромат глинтвейна и имбирных пряников. Перед ратушей красовалась огромная елка. Красные и серебряные шары покачивались на ветру.

Адреналин бурлил в крови. Махмуд оглянулся через плечо. Никто его не преследовал. Крупные снежинки падали ему на щеки. Махмуд поднял лицо к небу, прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Он жив. Открыв глаза, Махмуд обвел взглядом богато украшенные золотом фасады.

Надолго ли?

Весна 1991 года

Курдистан

Здесь так красиво. Горы словно сошли с картины на шелке. Верхушки гор затянуты туманом. Небо такое высокое и ярко-синее, что синева слепит глаза. В мыслях я напеваю песню, названия которой не помню. Но группа называется, кажется, Dire Straits. Я плохо разбираюсь в музыке. Музыка и литература меня не интересуют. Но почему-то не могу выбросить из головы строчку из этой песни. These mist covered mountains are a home now for me[11]. И мягкие звуки гитары в голове греют мне душу.

Здесь ничем не пахнет. Разве что дизелем из подтекающего мотора нашего джипа. И сладким черным чаем, когда мы останавливаемся, чтобы поесть. Еда самая простая. Хлеб, йогурт, орехи, редко баранина. Еда крестьян и солдат. Военные порции. Хотя вдоль дорог мы видим на лотках помидоры, фиги, гранаты. Пока у местных все хорошо. Но они явно готовятся к трудным временам.

У меня все тело болит. Каждый ухаб на дороге причиняет новую боль. Разбитая машина трясется и подпрыгивает на горной дороге. Сколько мы уже проехали на это машине? А сколько проехали на похожих машинах по похожим дорогам? А по бездорожью? А прямо по полям?

Настали другие времена. Мы строим краткосрочные связи. Прямо здесь, в полях и горах. Работа в поле в прямом смысле. Завоевываем доверие за чашкой чая, чтобы предать его прежде, чем вкус чая покинет рот.

Правила игры изменились. Теперь это не ничья. Раньше целью было не проиграть. Кто верил, что победа возможна, до того дня, когда они перелезли через стену? Но для меня ничего не изменилось. Для меня это по-прежнему игра на выживание.

– Как меня достала эта развалюха! – говорит коллега, не обращаясь ни к кому конкретно, но, помимо переводчика, я единственный здесь говорю по-английски.

Это его способ начать разговор. Забросить крючок, на который потом можно нанизывать фразы. Я хорошо знаю такой тип людей.

– Что ты сказал? – спрашиваю я, хотя прекрасно все слышал.

Смотрю в его сторону. Он сидит рядом со мной, развалившись на продавленном заднем сиденье, отчего к вечеру у него заболит спина.

Бритая голова с залысинами. Толстый, плохо заживший шрам от волос через всю левую щеку. От шрама кожа на лице растянулась, как на раме, сделав улыбку кривой и двусмысленной.

Я ничего о нем не знаю. Только что с собой у него была бутылка «Джим Бима» и что вчера она закончилась. Теперь он вынужден пить самогон, купленный на рынке в пригороде Мосула. На вкус он как керосин. Он скучает по футбольным трансляциям, говорит коллега. Я не пью ничего крепче чая. Пить можно или слишком много, или ничего.

Я скучаю по плаванию, по его успокаивающим монотонным движениям. Скучаю по бассейну, запаху хлора, звуку шагов по кафелю, по мышечной боли от перенапряжения.

– Я сказал, что эта чертова развалюха меня достала. Мы делаем на этой войне кучу бабла, но не можем даже иметь нормальную машину. Чертов Пентагон. Согласен?

Я пожимаю плечами. Нытье меня не интересует. Пустая болтовня тоже. Терпеть не могу таких типов, как он. Мы об этом не заговаривали, но очевидно, что он бывший солдат. Ему не свойственны острый ум и мгновенная реакция морских котиков. Значит, он скорее всего из Special Forces – особого отряда. Все его движения направлены на достижение одной цели. Он негибок и беспощаден. О Ближнем Востоке ему не известно ничего. Вообще ничего. Он даже не знает, какую важную роль здесь играет чаепитие. Для него важно только как можно быстрее попасть из пункта А в пункт Б. Он умеет двигаться только по прямой. Привык выполнять указания, не задумываясь о последствиях. Он не знает, что такое сомнения и разочарования или пограничное состояние между жизнью и смертью.

В старом мире, который закончился меньше года назад, но который никто уже не помнит, он всегда следовал за мной, действуя на основе информации, которую я доставал. В старом мире мы бы не встретились. А в новом работаем в одной связке.

– Переводчик сказал, что еще полчаса, – ответил я.

Я откидываюсь на спину и закрываю глаза. Чувствую ритм движения автомобиля, неровности дороги, раздражение, которое не дает мне расслабиться и забыться сном.

К деревне мы подъезжаем уже в темноте. Она такая же, как и все остальные деревни в этой местности. Серые дома, камни, козы… В сумерках кажется, что это та же деревня, которую мы покинули утром. И в такой же окажемся завтра. Дети подбегают к машине и что-то кричат. Слов не разобрать. Мы выдаем себя за торговцев оружием. Поэтому нам рады в каждом уголке этой странной страны. Население возлагает на меня надежды. Мы им это позволяем. В наши задачи входит мотивировать их.

– Приехали? – спрашиваю я шофера по-арабски.

Он кивает, останавливая машину на пыльной площади. Перед одним из низких каменных домов стоит группка людей в грязных кафтанах с повязанными на головах платками. У их ног – груда оружия. Они криками прогоняют детей.

Я трясу спящего коллегу за плечо. Он просыпается мгновенно, словно и не спал.

– Приехали, – сообщаю я.

– Какая дыра, – отмечает он.

Мы выходим из машины, здороваемся с мужчинами, обмениваемся любезностями. Коллега криво улыбается, кланяясь, но приветственные фразы произносит правильно. У него явно способности к иностранным языкам, но не хватает старания, чтобы выучить какой-нибудь язык, кроме английского. И его не интересуют детали, а многие вещи, например изучение иностранных языков, требуют внимания к деталям.

Внутри крошечного дома земляной пол, очаг. Мы пьем тысячную чашку чая, и я лгу о намерениях моего государства. Коллеге ничего не интересно. Он хочет сразу переходить к делу. Он просит чего-нибудь покрепче. Хозяева достают бутылку виски неизвестной мне марки.

Они в приподнятом настроении. Готовы к борьбе. Не боятся смерти. Они почти добились того, к чему стремились тысячу лет. Они отвоевали свое воображаемое государство и охраняют его границы. Пару дней назад они заняли Мосул и не устают хвастаться своими геройскими подвигами. Историческая справедливость восстановлена. Я тоже не устаю поздравлять их и говорить, какое впечатление произвели на нас их победы и как мы восхищаемся их мужеством. Я обещаю им оружие. Поддержку с воздуха.

– Самолеты? – переспрашивают они, чтобы убедиться, что поняли правильно.

– Мы разбомбим Саддама, если он сюда заявится, – объясняет коллега, которому надоело тысячу раз обсуждать одно и то же. – Переведи, – приказывает он переводчику. Тот послушно кивает.

Хозяева смеются, хлопают друг друга по спине, наливают сомнительный виски в грязные стаканы для чая.

Наконец они удовлетворены моим рассказом. Теперь они хотят своими глазами увидеть доказательство американской поддержки. Мы идем к машине.

Коллега открывает ящики. В свете фар хорошо видно их содержимое.

– Гранатомет, – объясняет он. – Три штуки. Ими можно подорвать любой бронетранспортер.

Крестьяне теперь стали партизанами, солдатами, борцами за свободу, народными героями. Они с восхищением разглядывают оружие. Передают из рук в руки.

– Мы вас потом научим, – говорит коллега.

– Необязательно, – отвечает один из лидеров. – Мы умеем обращаться с оружием.

Коллега берет гранатомет и убирает обратно в ящик.

– Мы вас научим, – повторяет он.

– Можно увидеть снаряды? – спрашивает один из борцов за независимость.

Коллега открывает ящик и показывает гранаты. Двадцать штук. Едва хватит для обучения.

– И все? – спрашивают партизаны.

– Все, что у нас с собой, – отвечаю я. – Остальное доставим на неделе.

Они шепчутся.

– Но что, если иракцы придут раньше?

– Тогда мы разбомбим их с воздуха, – говорит коллега и поворачивается к переводчику: – Переведи!

Крестьяне смеются, качают головами.

В последнем ящике снаряды для русского оружия, которым они пользуются. Они явно разочарованы. Надеялись на большее. Но в глазах по-прежнему огонь борьбы.

Они снова перешептываются. Обучение закончено. Ужин съеден. Спиртное выпито. Чай тоже. В ряду крестьян царит возбуждение. Мой коллега явно устал. Движения у него замедленные. Лицо раскраснелось. Плюс он не выпускал из рук стакана со спиртным с самого нашего приезда. Переводчик пожимает плечами.

– Они что-то хотят вам показать, но я не понимаю что.

Наконец они успокаиваются, пожимают нам руки, благодарят за эти крохи, которые мы им привезли. Они чувствуют себя солдатами, освободителями, хозяевами своей страны. Мы идем по деревне. Они ведут нас куда-то в темноте. В свете луны камни отливают серебром. Мы подходим к нескольким низким домам. Пахнет козами. Может, это хлев или сарай? Перед одним из зданий стоит бородатый партизан с русским автоматом на плече. В углу рта – зажженная сигарета. Он выплевывает сигарету, придавливает сапогом, открывает дверь сарая, пропуская нас внутрь.

Лучи света от фонариков танцуют в темноте. Нам сложно сосредоточиться. Вонь от коз просто непереносимая. Но пахнет не только козьим навозом. К запаху примешивается что-то еще. Наконец, лучи останавливаются на мешках в самом дальнем углу. Мужчины подходят к мешкам, пинают их, что-то кричат. Мешки шевелятся, сжимаются, отползают, издают стоны. Мужчины переворачивают их, вываливая содержимое на грязный пол. Это два юноши, почти подростка, с разбитыми в кровь лицами, в драной форме. Два до смерти напуганных иракских подростка.

Партизаны плюют в них. Смеются. Ругаются по-арабски. Переводчик пожимает плечами.

– Говорят, что пленники отказываются говорить. Утверждают, что они из простой пехоты.

Я качаю головой.

– Потому что они и есть пехота. А что они хотят услышать?

Краем глаза я вижу, как коллега выходит из сарая.

Я догоняю его у машины. Капот открыт. Он что-то делает с мотором. На шее висят провода.

– Что ты, черт возьми, делаешь?

Он не отвечает. Двумя руками хватается за аккумулятор, вынимает его и ставит на дорогу.

– Помоги, – говорит он.

– Зачем? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю зачем.

– Не будь идиотом, – говорит он.

Смотрит мне в глаза. В его глазах новый блеск. Он садист, понимаю я.

Скрип проводов.

– 220 вольт в член развяжет нашим иракским друзьям язык.

Чувствую сухость во рту. Голова раскалывается.

– Ты пьян? – спрашиваю я. – Это же просто подростки, которых они взяли, когда иракцы отступали от Мосула.

– Не хочешь помогать, можешь ждать у машины, – говорит он, поднимая аккумулятор.

Я ощущаю панику. Понимаю, что не владею ситуацией. Вижу жажду насилия в глазах этого безумца. Я знаю, ничто его не остановит. Ничто из того, что я мог бы сказать сейчас.

Я достаю пистолет. Взвешиваю в руке. Крики из хлева. Удары. Снова крики. Где шофер? Где водитель?

– Я даю тебе последний шанс вернуть этот чертов аккумулятор на место, – говорю я.

Он поворачивается ко мне. Качает головой. Плюет на землю.

– Чертов сосунок, – шипит он. – Такой же трус, как твоя шлюшка в Дамаске.

Я бью его пистолетом прямо в переносицу. Слышу хруст костей. Вижу кровь.

Он не успевает даже руку поднести к носу, как я уже сижу у него на груди.

– Что ты сказал? – ору я. – Что тебе известно про Дамаск?

Во рту вкус металла. Вкус паники. Я на взводе. Прижимаю пистолет к его глазу, не давая ему поднять голову с земли.

– Из-за тебя твоя шлюшка погибла, – шипит он. – Её разорвало на тысячи кусочков.

– Заткнись, – ору я.

Прижимая дуло еще плотнее к глазу. И тут чувствую, как меня поднимают, как кто-то отбирает у меня пистолет. Вижу, как крестьяне нагибаются над коллегой, поднимают его тоже. Отводят его подальше от меня. Он выплевывает кровь на землю. Отряхивает пыль. Ругается.

– Это должен был быть ты, педик. Тебе это прекрасно известно.

Мы выезжаем рано утром. Моросит дождь. Уезжаем, оставив три гранатомета, двадцать гранат, патроны для калашниковых, двоих иракских пленников. Оставляем позади хлев. Кровь на песке. Сказанное и несказанное. У нас нет другого выбора, как двигаться вперед, и никогда не было.

Я поворачиваюсь. На заднем сиденье спит коллега. Запах перегара и импровизированный бандаж – вот и все, что напоминает о вчерашней драке.

Но я никак не могу успокоиться. Все думаю о слухах и сплетнях. То, на что намекал иракец на пароме в Стокгольме. То, что я не хотел слышать.

Я думаю о страхе в глазах малышки. Думаю о том, что я ее бросил. О том, что ничего уже не исправить. О крышах в Бейруте. О жаре. О тугой педали сцепления. Думаю о том, как хрупок этот мир. И как нестабильны чашечки весов, и нужно постоянно менять союзников.

Я думаю о схеме подземного туннеля, которую я отдал ему тем холодным вечером, об отражении рождественских огней в темной воде и в стеклах его очков. Еще одно звено в цепи событий, включая нынешние.

Я думаю о том, что крестьяне, с которыми мы встречались, все будут казнены, когда Саддам повернет на север. Думаю о том, что мы никогда не выполняем обещаний. И что мы всегда приносим в жертву своим интересам тех, кому обещали спасение.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Как, черт возьми, они его нашли? Этот вопрос не выходил у Махмуда из головы с тех пор, как он оказался в метро после драматичных утренних событий, когда его чуть не убили. Как, черт возьми, это получилось? Они выследили его? Сначала до Музея Африки, а потом до отеля? Но как им удалось остаться незаметными? Он же выбрал первый попавшийся отель. В прессу его фото не попали, насколько ему было известно. В интернет он не заходил, телефоном не пользовался. Мистика какая-то.

Махмуд купил колу и чёрствую пиццу с непонятной начинкой в киоске на центральном вокзале и спустился на платформу. Он был измотан и до смерти напуган событиями последних часов. Даже здесь, в метро, ему казалось, что все на него смотрят, следят за ним, выжидают момент для атаки. Так дальше не может продолжаться. Ему некуда бежать. Негде прятаться. Он беспомощная жертва преследователей, а ведь его всегда учили быть проактивным, брать контроль в свои руки.

Но как это сделать? Надо что-то менять. Присев на лавку, Махмуд стал ждать следующий поезд. Ноги у него тряслись от волнения. Рядом с ним мужчина в костюме выругался по-английски. Судя по всему, его телефон не ловил сеть.

Махмуд застыл. Как он раньше не догадался? Как можно было быть таким наивным.

Ощутив приступ новых сил, он выбросил остатки ужасного обеда в помойку и бросился бегом вверх, в переход, где пахло мочой. Следуя по указателям, он добежал до туалетов в подвале вокзала. Заплатив тридцать центов мрачной женщине на входе, Махмуд вбежал в туалет, провожаемый позвякиванием монеток у нее в блюдечке. Кабинки были пустые и даже относительно чистые. Махмуд вошел в первую, закрыл дверь и опустил крышку унитаза. Скинув рюкзак, он выложил все его содержимое на крышку унитаза. Паспорт, кошелек, мобильные телефоны, аккумуляторы, флешку, программу конференции, трусы, носки, рубашку и футболку. «Команда пыток» Филипа Сэндса в карманном издании, над которой он дремал в самолете. Кошелек Линдмана. Он заглянул внутрь. «Американ Экспресс». «Виза». Обычные, не золотые. Двести евро двадцатками. Водительские права. Чек из камеры хранения в Париже. Махмуд пригляделся к чеку. Линдман говорил, что спрятал что-то в Париже. Лучше камеры хранения места не придумаешь. Надо проверить. Он переложил чек в свой кошелек и продолжил перебирать содержимое рюкзака, не зная наверняка, что именно он ищет. Но что бы это ни было, среди его вещей этого не было. Он проверил карманы рюкзака и карманы своей одежды.

Наконец, он вывернул нейлоновый рюкзак наизнанку. И там в левом углу увидел что-то, прикрепленное черной липучкой. Он оторвал это и поднес к свету. Жучок был похож на миниатюрный спичечный коробок из твердой пластмассы с электронной начинкой. Настоящее достижение высоких технологий. Махмуд повертел его в пальцах. У Махмуда не было никаких сомнений в назначении этого странного предмета. Именно с его помощью его и отследили. Аппарат передавал им GPS-сигналы, по которым легко можно было определить местонахождение Махмуда. И, хуже того, этот аппарат привел к гибели Линдмана. Махмуд, сам того не зная, нес на себе смерть.

Махмуд осел на пол, не выпуская жучок из рук. Это он привел американцев – или кто они там были – прямо к Линдману. И сколько бы он ни убегал и ни прятался, они всегда знали, где он. От этой мысли Махмуду стало дурно. Это он виноват в смерти Линдмана. Эта смерть на его совести. Как он мог быть таким наивным? Почему воспринял все это как шутку? Он же знал, что за ним следят? Почему не хотел верить в это? Но все сожаления бесполезны. Прошлого не вернуть. И сейчас не время об этом думать. Усилием воли Махмуд поднялся на ноги и принялся укладывать вещи обратно в рюкзак. Телефоны вместе с аккумуляторами он выбросил в корзину для прокладок. Не стоит рисковать. Телефон наверняка прослушивают. Он хотел выбросить и жучок, но передумал и положил в карман. Белье, паспорт, кошельки он сунул обратно в рюкзак.

Надев рюкзак на спину, вышел из кабинки и пошел к выходу.

Идя по переходу, он размышлял над тем, как им удалось сунуть жучок к нему в рюкзак. Он никогда не выпускал рюкзак из рук. Кроме того раза, когда выронил его на платформе, когда штурмовал экспресс из аэропорта в Брюссель. Рюкзак подала ему красивая блондинка с зелеными глазами. Может, она была с американцами заодно? Почему бы и нет? Красивая девушка тоже может быть убийцей. Махмуд покачал головой. Какой же он был идиот.

Махмуд по указателям нашел автобусную остановку и вбежал в первый подошедший автобус. Присев на свободное сиденье сзади, он затолкал жучок под сиденье, поднялся и выбежал из автобуса за секунду до отправления. Махмуд не знал, куда идет автобус, но это отвлечет его преследователей ненадолго. А он пока сделает следующий шаг.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Никто не мог войти в Европарламент без личного приглашения человека с пропуском – бейджем, как он известен в Брюсселе. Он имелся у всех чиновников и даже у некоторых лоббистов. Бейдж Георга давал ему доступ в парламент по будням с восьми утра до шести вечера.

Без двух минут восемь он подошел к пропускному пункту и положил сумку на ленту. Он был бледен. Под глазами – темные круги. На лбу – капли пота. Вид у него был довольно помятый, как будто он всю ночь занимался боксом. И именно так он себя и чувствовал. В ту ночь после разговора с Рейпером пиарщик не сомкнул глаз. Ворочался в постели без сна и думал, что делать дальше. Но выбора у него не было. Отказать Рейперу было равносильно смерти. Рейпер засадил бы его в тюрьму. И тогда можно забыть не только о карьере в «Мёрчант-энд-Тэйлор», но и о свободе и вообще любой карьере. Нет, отказаться он не может.

С другой стороны, если он согласится, то окажется втянутым в новые преступления. Меньше всего ему хотелось зависеть от милости такого человека. Нет, эта мысль внушала ему страх. Но факт оставался фактом. Он на крючке у «Диджитал Солюшнс». Он их собственность.

В половине шестого он бросил попытки заснуть и отправился в душ. Судя по всему, его единственный шанс выполнить задание – оказаться в кабинете Клары до ее прихода. Джош дал ему электронную отмычку, которая может открыть любую дверь в парламенте и при этом не повредить замок.

– You can’t go wrong, buddy. It’s a cakewalk[12] – как два пальца об асфальт, – улыбнулся он, сверкнув белоснежными зубами. Георгу показалось, что американец над ним смеется.

Как и все мальчики, в детстве Георг мечтал стать шпионом. Мечтал тайком пробираться в чужие кабинеты, чтобы завладеть ценной информацией. Мечтал соблазнять красивых девушек. Мечтал передавать кейсы в темных парках. Устраивать слежку. Но теперь ему было страшно. И стыдно. Он чувствовал себя вором. Как это низко. Подло. Мерзко. Что, если он попадется? Что, если Клара придет на работу раньше времени? И что сделает с ним Рейпер, если Георг провалит задание?

Ему было известно, что ассистенты обычно приходят к половине девятого. А телефоны начинают трезвонить с девяти. Встречи тоже обычно назначают начиная с девяти.

Так что у него есть шанс. Георг почувствовал, как по спине струйкой стекает пот. Отвратительно.

Утром он тщательно изучил карту на сайте Европарламента, чтобы точно знать расположение офиса Буман. По опыту он знал, что вход в офисы европарламентариев со стороны коридора, но также можно перемещаться внутри между кабинетами.

Подняв сумку с ленты, он пошел к лифтам, чтобы подняться на шестнадцатый этаж, где сидели шведские социал-демократы.

В коридоре было пусто, как Георг и рассчитывал. Слышно было только приглушенный звук его собственных шагов по паласу.

Офис Буман располагался в конце коридора. Оглянувшись по сторонам, он достал из кармана электронную отмычку, полученную от Джоша. Она была похожа на бритвенный станок. Приделав продолговатую металлическую насадку, как показывал Джош, он включил прибор. Он завибрировал.

Руки у Георга дрожали. Рубашка прилипла к спине. Оглядевшись по сторонам, он достал из кармана пакетик с кокаином. Только одна дорожка. Чтобы успокоить нервы. Ну и что, что сейчас утро. Это экстренный случай. Внеплановая ситуация. Если бы не Рейпер и его банда, он бы не стал принимать наркотики утром. Никогда в жизни. Но кто на его месте поступил бы иначе? У Георга просто нет другого выбора. Он высыпал немного белого порошка на платиновую карточку «Американ Экспресс». И, зажав одну ноздрю, быстро втянул порошок другой. Реакция тела была незамедлительной. Он словно вернулся к жизни. Встрепенулся, сфокусировался. Взгляду вернулась ясность. Закрыв глаза, Георг покачал головой и вытер нос пальцами. Надо это сделать. Вперед.

Георг бросил взгляд на часы. Семь минут девятого. У него тринадцать минут. Надо спешить. Он вставил металлическую полоску в замок двери в кабинет Клары, нажал на кнопку и начал водить прибором вверх-вниз. Не прошло и двадцати секунд, как дверь пикнула и открылась. С замиранием сердца Георг толкнул дверь и вошел в кабинет. Оказавшись внутри, он тут же запер за собой дверь. Если кто-то придет, он сможет спрятаться в кабинете Буман, с которым комната Клары соединялась через дверь. Кабинет Клары выглядел точно так же, как все остальные кабинеты ассистентов в Европарламенте. Георг немало повидал таких офисов за годы, проведенные в Брюсселе. Конечно, отсюда открывался красивый вид. Но у него не было времени восхищаться видом.

Ноутбук Клары цвета металлик стоял на столе. Ура. Он был в спящем режиме. Георг поднял крышку. Осталось десять минут. Как только компьютер проснулся, Георг сунул в него флешку и кликнул на появившуюся иконку. Потом перетянул программу на рабочий стол. Программа запустилась. Джош раз десять показал ему, как это сделать. Еще минута. Теперь осталось прикрепить жучок к столу с внутренней стороны. Это было легко.

Он проделал то же самое со столом Буман и вернулся в кабинет Клары посмотреть, как дела с программой. И как только он поднес руку к флешке, Георг услышал, как в дверь вставили ключ. Не может быть! Ассистенты не приходят так рано. Он вырвал флешку, опустил крышку ноутбука и бросился в кабинет Буман. Стоило двери за ним закрыться, как Клара вошла в свой кабинет и в воздухе запахло духами. Ноги у него тряслись. Сквозь тонкую стену хорошо было слышно голос Клары. Она отвечала на звонок.

– Привет, Эва-Карин. Да, я на месте. Конечно, распечатаю. Увидимся через пару минут.

Черт, Буман тоже сейчас придет. Георг не знал что делать. Он стоял, словно парализованный. Огромных усилий воли ему стоило собраться с силами и принять решение. Он подошел к двери, стараясь не издавать шума. Осторожно повернул задвижку. С щелчком дверь открылась. Георгу этот щелчок показался громче выстрела. Нельзя было терять ни секунды. Слава богу, дверь была новая и не скрипела. Приоткрыв ее сантиметров на двадцать, он протиснулся в проем и вышел. Запереть дверь Георг не мог. Придется оставить все как есть и надеяться, что они решат, что уборщица забыла ее запереть прошлой ночью.

Георг поспешил к лифтам в конце коридора. Все время он ждал, что дверь за его спиной откроется и Клара начнет звать на помощь. Но ничего не произошло. Георг подбежал к лифтам и лихорадочно нажал сразу все кнопки. Самый дальний подал сигнал, двери открылись. Георг бросился к нему и чуть не врезался в Эву-Карин Буман.

– Sorry, I am so sorry[13], – в панике пробормотал он по-английски, опуская глаза. Но Эва-Карин на него даже не смотрела.

Через три минуты Георг уже сидел на ступеньках слева от главного входа, опустив голову на колени, и тяжело дышал, пытаясь успокоиться.

«Чертов идиот, – думал он. – Что ты творишь?» Левой рукой он нащупал в кармане брюк пакетик с кокаином. Если кто и заслуживает дорожки после такого чудовищного утра, так это Георг. И плевать на доводы рассудка.

20 декабря 2013 года

Стокгольм

Габриэлла Сейхельман бегом пересекала фойе здания Административного суда на улице Тегелудсвэген. Взгляд ее сканировал экраны в поисках номера зала, в котором у нее должны были быть слушания. До начала было еще двадцать пять минут. Вчера до шести вечера она готовила своего клиента Джона Мбилу к его речи. Все должно пройти хорошо.

Но обычно перед слушанием в суде Габриэлле нужно было минимум полчаса, чтобы выпить чашку чая в одиночестве и настроиться на процесс. Габриэлла была суеверна и верила, что эти полчаса нужны ей, чтобы выиграть процесс. Обычно она заучивала все свои речи наизусть. Но все равно ей нужно было это время, чтобы сконцентрироваться на процессе и забыть обо всем остальном. И страшно даже представить, что будет, если лишить ее этих тридцати минут.

Габриэлла умела фокусировать внимание на работе. И она знала, что из всех трудоголиков в престижной адвокатской конторе «Линдблад ок Виман» она была самой усердной. И самой преданной. Никто не был так предан клиентам, как Габриэлла. Ради них она ложилась спать под утро. Ради них вскакивала ни свет ни заря. Габриэлла знала, что многие ей завидовали, когда она раньше своих старших коллег получила адвокатскую лицензию. Взлет Габриэллы по карьерной лестнице обещал быть стремительным.

Но она чувствовала, что начинает ненавидеть свою работу. Особенно ненавистна ей была мысль о том, что она постепенно превращается в одну из тех женщин, которых они с Кларой презирали, когда учились в университете. Карьеристку. Стерву, у которой нет личной жизни и нет интересов помимо работы. Когда Габриэлла в последний раз была в отпуске? А на дискотеке? Когда она танцевала всю ночь напролет? Флиртовала с парнями? Когда в последний раз испытывала другие эмоции, кроме страха, что недостаточно хорошо подготовилась к процессу, неправильно сформулировала письмо, мало уделила внимания клиенту, что привело к проигрышу? Когда она в последний раз слушала пластинки, которые так много раньше значили для нее, а теперь пылились в шкафу под грудой бумаг, увеличивавшейся с каждым днем?

Недавно Габриэлла стала испытывать приступы клаустрофобии. Ей казалось, что стены вокруг нее сужаются. Внутри она ощущала полную пустоту. Работать было все тяжелее. Все стало казаться бессмысленным.

Это пугало девушку, заставляя постоянно искать новые цели, полностью погружаться в новые дела, новых клиентов, работать на износ. Она говорила себе, что это необходимо. Что клиенты не могут без нее обойтись. Что когда она станет партнером, ей будет легче.

Красная рождественская звезда и белый электрический подсвечник на стойке рецепции за стеклом напомнили о том, что в понедельник Рождество. Боже мой. Габриэлла даже не заметила, как пролетела осень. Все, что она запомнила, это суды, полицейские участки и государственные учреждения. И свой кабинет. Подходя к стойке рецепции, она услышала, как ее окликнули:

– Габриэлла Сейхельман?

Она замерла, обернулась, чуть не поскользнувшись на гладких плитках пола. Кто-то протянул ей руку, чтобы девушка не упала.

– Вау! Какая вы стремительная, – произнес голос.

Габриэлла повернулась и улыбнулась, невольно покраснев.

Перед ней был мужчина лет пятидесяти на вид. Серые, коротко подстриженные волосы под черной шапкой, потертые джинсы на талии, рубашка из магазина «Дрессмен», короткая заношенная кожаная куртка. Полицейский в штатском. Никаких сомнений. У Габриэллы был на них нюх.

Не успела она рот открыть, как он уже достал удостоверение:

– Меня зовут Антон Бронзелиус, – представился мужчина. – Я из тайной полиции.

– И? – спросила Габриэлла, напрягаясь.

У нее нет на это времени. Совсем нет.

– У вас есть секунда? – спросил он. – Или, точнее сказать, я знаю, что есть….

Он посмотрел на часы на запястье.

– Я знаю, что у вас двадцать минут до начала слушаний – и я взял на себя смелость зарезервировать переговорную.

Габриэлла смотрела на часы. Девятнадцать минут.

Конечно, Йозеф будет готов. И он не ждет ее появления так рано. Но все равно она нервничала. Ноги под столом тряслись. Руки вертели телефон. Что, черт возьми, происходит?

Бронзелиус не терял времени. Не успели они войти в переговорную, как он положил на белый стол три вечерние газеты. Все переговорные были белыми. Это было хорошо известно Габриэлле, потому что она проводила в них больше времени, чем в своей собственной квартире в Васастане. Где тоже, кстати, были белые стены.

Все газеты писали об одном. Разные заголовки можно было передать одной фразой: «Шведа разыскивают по подозрению в убийстве в Брюсселе». «Экспресен» между словами «шведа» и «разыскивают» вставил «террориста». «Афтонбладет» предпочел «элитный солдат». «Идиоты, – подумала Габриэлла. – Элитный солдат – это же интереснее, чем террорист».

– Вы слышали об этой истории? – спросил Бронзелиус.

– Да, я читаю прессу, – сказала Габриэлла. – Я видела и эти статьи. И в интернете тоже. Но дальше заголовка я не читала.

Бронзелиус кивнул.

Этот полицейский внушал ей доверие. В нем чувствовалось желание защищать. Габриэлла немного успокоилась.

– То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Это секретная информация. Полагаю, вы как адвокат знаете, что это означает.

– Да, я знакома с профессиональной тайной, – устало улыбнулась Габриэлла.

– Террорист или элитный солдат, в зависимости от того, что вы предпочитаете, это Махмуд Шаммош, – объявил он.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Клара откинулась на спинку стула и повернулась так, чтобы видеть фантастический вид, открывавшийся из ее офиса на шестнадцатом этаже. Ей хотелось вырваться из плена этого кабинета, убежать прочь от компьютера, прочь от заметок после встречи с Эвой-Карин. Утро выдалось холодным, и небо было ярко-голубым, без единого облачка.

Дым, поднимающийся из труб, застывал в воздухе белыми клубами. Солнце светило так ярко, что слепило глаза. Клара опустила взгляд, но солнце было повсюду, отражаясь в стеклянных зданиях Европарламента. Клара потерла слезящиеся глаза. В такие дни казалось, что все начинается сначала. Словно земля повернулась на несколько градусов или вселенная вдруг расширилась. У Клары было ощущение, что она проснулась в чужом теле, с которым ее не связывали никакие воспоминания. Когда Клара была подростком, каждый день был у нее таким. Наверное, так со всеми подростками. Клара зажмурилась и смахнула со щеки слезу.

После того как Клара перевернула снимок, она еще долго неподвижно сидела на кровати, уставившись в белоснежную стену. Она глубоко дышала и думала о словах дедушки: «Скалы и камни. Вот из чего сделаны мы в шхерах». Скалы и камни.

Она снова посмотрела на черно-белое фото. Какие красивые. Все трое.

Девочке на вид три года. Счастливая, она сидит на плечах у Кирилла. Ее длинные волосы перепутались с его короткими кудрявыми. Большие темные глаза смотрят прямо в камеру. Кирилл с голой грудью тянется вверх, чтобы поцеловать дочку в щеку. Рядом с ним, обняв его за талию тонкой гладкой рукой, стоит женщина – такая свежая и отдохнувшая, какой только можно быть во время отпуска с семьей. От ее красоты захватывало дух. Аккуратный носик, пара веснушек, выгоревшие на солнце светлые волосы, летний комбинезон и загорелые ноги. Она могла бы быть моделью. А может, она и есть модель. Они стоят на морском берегу на фоне волн. Картина типичного французского семейного счастья.

Сколько она просидела со снимком в руках, борясь с желанием швырнуть его в стену так, чтобы стеклянная рамка разлетелась на тысячи осколков. Но в конце концов Клара спокойно убрала снимок обратно в ящик, поднялась с постели, оделась, сунула телефон в карман и пошла на работу.

Скалы и камни.

Когда телефон на столе зазвонил, она сначала не хотела брать трубку. Ей не хотелось лицемерить с Эвой-Карин. У нее не было на это сил. Но после седьмого сигнала она все-таки решила, что лучше ответить.

– Да, – сказала она в трубку.

– Вас спрашивает господин Муди, мадемуазель Вальден, – сказала секретарша с рецепции по-французски.

У Клары перехватило дыхание. В воздухе словно пропал весь кислород. Сердце забилось быстрее.

– Клара? – раздался голос. – Это ты?

Его голос был выше, чем она его помнила. Тон встревоженный, нервный. Клара попыталась сделать вдох, но это было нелегко.

– Муди, – прошептала она.

Тишина. Клара нарушила ее первой.

– Давно не виделись.

Она слышала дыхание на другом конце провода. Прерывистое. Нервное. С ним явно что-то было не так.

– Мне нужно тебя увидеть, – сказал Махмуд.

Его голос. Нервный и напряженный. Кларе стало стыдно. Она так и не ответила на мейл. Не потому что не хотела, а потому что не знала, что ответить.

– Сейчас? – спросила она. – Ты в Брюсселе?

– Ты можешь выйти из кабинета?

– В чем дело, Муди? Что-то случилось?

– Я не могу рассказать по телефону. Можем увидеться?

Клара задумалась. Судя по всему, это что-то важное.

– Окей, – сказала она. – Можем. Где и когда?

Весна 1994 года

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли, Вирджиния, США

Мы все под подозрением. Более того – виновны, пока не доказано обратное. Слоняемся по коридорам, как тени. Тени теней теней. Немногие осмеливаются обмениваться многозначительными взглядами поверх стопок с бумагами и жужжащих компьютеров. Разговоры у кулера ведутся шепотом. Никто никому не доверяет. Все тщательно подбирают слова. Фигуранты расследования ходят, потупив взгляд, словно на груди у них нашита желтая звезда или на шее – оковы. В столовой они едят в одиночестве, не поднимая глаз от подноса. Думают о пенсии, о невыплаченном кредите за обучение, о допросах, подозрениях. Но никто не отваживается заговорить об этом вслух. Но страх читается на лицах.

Всего пару недель назад они арестовали Олдрича Эймса[14]. Вертефеуилл и ее отдел теток и пенсионеров на третьем этаже догадались, что в Лэнгли завелся «крот». Свой собственный Филби. Предатель. Ради чего проще предать Родину – ради денег или идеологии? У кулера шепчутся о деньгах.

Здание наводнено агентами ФБР. Полицейские в темных деловых костюмах. С таким же успехом они могли надеть форму, потому что здесь все носят рубашки и чиносы. Им ничего не известно о нас, о нашей работе. Это просто смешно. Детекторы лжи не работают с теми, кто не может отличить ложь от правды и для кого это различие уже давно утратило всякое значение.

Я не удивился тому, что они пришли и ко мне тоже. Когда они вошли, не постучавшись, я не поднял глаз. Их древние как мир методы работы мне хорошо знакомы.

Усталый мужчина моих лет, явно нуждающийся в том, чтобы подстричься и сбросить десять килограммов, которые легко доведут его до инфаркта. И инфаркт, судя по одышке, не за горами.

А с ним новичок в новом костюме. Острые скулы. Его так и распирает от тестостерона.

– Если ты все нам расскажешь, всем будет проще, – говорит новичок, буравя меня взглядом. Интересно, когда он выпустился из академии? – Мы всё знаем, осталось только заполнить некоторые пробелы.

Мужчина постарше садится на протертый стул со стальными ножками и поднимает глаза к потолку, обитому звукоизоляцией. Старый трюк. Бросить в лицо обвинения. Вывести объект из равновесия. Посмотреть на реакцию. Хорошо работает и в наркопритоне в Бронксе, и в офисе на Уолл-стрит, где у несчастного брокера, торгующего инсайдерской информацией, уже бы сердце ушло в пятки.

Но не здесь. Не в Лэнгли. Не с теми, кто придумал этот метод. Не с теми, кто лжет красноречивее, чем говорит правду. Не с теми, кому в кои-то веки нечего скрывать.

Четырнадцатью часами позже я сижу с электродами, прицепленными к телу, перед пожилым специалистом по детекторам, по лицу которого видно, что он заранее сомневается в успехе этого предприятия. Но мы должны играть наши роли в этом бессмысленном спектакле. С формальностями и контрольными вопросами покончено. Адрес, командировки, развод, алкоголь.

– Вы впервые стали объектом расследования? – спрашивает специалист, не отрывая глаз от экрана.

– Нет, – отвечаю я. – Я уже проходил по расследованию в 1980–1981 годах. Меня отстранили на пару месяцев, потом вернули, но держали в офисе до 1985.

– Вы знаете почему?

– Да, личные обстоятельства привели к тому, что я скомпрометировал себя и операцию, в которой участвовал, работая под прикрытием.

– Что за обстоятельства?

Он поднимает на меня свои серые собачьи глаза.

– Не знаю, имеете ли вы доступ к этой информации, – отвечаю я.

– Считайте, что имеем, – отвечает он.

– Прошу прощения за неудобства, но я не имею права ничего считать. Руководство засекретило эту информацию, и если вы не располагаете к ней доступом, я не вправе вам ничего говорить.

Я стараюсь быть любезным.

Он просто пешка. Динамик, передающий вопросы, которые кто-то написал для него.

– Какой был результат расследования?

– Я вернулся к работе. Полагаю, что в моем досье есть соответствующая формулировка. Сам я ее не видел.

Удовлетворившись ответом, он снова задает вопросы. Спрашивает имена, даты. Друзья. Коллеги. Я отвечаю по мере возможности.

– 15 января 1985 года, Стокгольм, – говорит он наконец.

– Окей, – отвечаю я.

– Вы остановились в отеле «Лорд Нельсон». Ваш самолет обратно через Лондон должен был вылететь после обеда.

Он смотрит в бумаги.

– 16:15. Вы взяли напрокат «Вольво» под фальшивым именем в 8:30 и вернули машину в аэропорту в 14:30. Помните?

– Помню. Там было холодно, – отвечаю я.

– Шесть часов в машине. Куда вы поехали?

Я смотрю на часы.

– Это было десять лет назад. У меня было свободное время. Я взял напрокат машину и поехал кататься. Куда? Кажется, на север вдоль побережья. Мне хотелось побыть одному.

– Вы сбросили слежку, – говорит мужчина.

– Старая привычка. Я избавляюсь от хвоста, даже когда еду в Макдоналдс.

Улыбка мелькает у него на лице. Еще десяток рутинных вопросов, и все закончено. Мы пожимаем друг другу руки, зная, что это расследование закончено.

Я возвращаюсь в кабинет. Весеннее солнце между голых ветвей, шум дороги.

Я закрываю глаза, вспоминаю Стокгольм. Сначала паром от парка аттракционов. Потом обещания жизни и смерти.

Помню пустоту. Помню слова усталой сотрудницы посольства. Помню «Вольво». Помню, как сбросил хвост. Помню, что арендовал машину через третьи руки. Помню, как поехал на юг, а не на север. Помню, что было темно. Помню некрепкий кофе и сухую булку на автозаправке. Помню, как шел снег. Помню, как бесшумно двигалась машина. Словно во сне. Помню, как я приехал в деревню на побережье под названием Аркесунд.

Помню, как вышел из машины, прошел мимо продуктовой лавки с заколоченными окнами, мимо желтых деревянных коттеджей. Помню тишину, нарушаемую только хрустом снега под подошвами. Помню, как стоял на причале, и, прикрыв глаза рукой, смотрел на море, затянутое льдом. Помню, как падал снег, как слепила глаза белизна. Помню, как я произнес имя дочери. Помню слезы, застывшие на щеке. Я был так близко, как только можно было. И я прошептал льду, морю, ветру: я вернусь.

Помню, что не собирался исполнять обещание.

Помню, что, когда я шел обратно к «Вольво», снегом замело следы. Помню ощущение пустоты внутри, отсутствие контекста, мотива. Все мое существование было лишено смысла. Я едва волочил ноги по снегу.

Вечером по дороге домой я заехал в бассейн, но обнаружил, что забыл плавки. Я все равно вошел. Там было пусто. Только двое пожилых мужчин кролем рассекали зеленую хлорированную воду. Я присел на холодный кафельный пол и облокотился на стену. За окном видно было, как хлопья снега медленно опускаются на влажную землю. Я закрываю глаза и переношусь на озеро. Я иду по льду, покрытому глубоким снегом. Белизна слепит глаза. Ветер кусает щеки. От моих шагов остаются глубокие следы, и как я ни стараюсь, мне не удается их замести.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

– Хорошая работа, солдат! – похвалил Рейпер. – Вы прекрасно справились с заданием.

Приобняв Георга за плечи, Рейпер провел его в гостиную в британском стиле, которую он покинул всего двенадцать часов назад.

«Солдат». Да еще и снисходительным тоном. Как будто он в его подчинении. Георг никакой не солдат. Он генерал. Или по меньшей мере адъютант. Советник генерала. Эффект от утреннего кокаина уже прошел. Если бы не это, он бы сказал Рейперу все, что о нем думает, и попросил бы проваливать в ад. Вместе с «Диджитал Солюшнс». Там им самое место.

Георг чувствовал себя отвратительно. Изможденный после бессонной ночи и утреннего стресса. Напуганный Рейпером, его бандой, его связями и информацией, к которой у них был доступ. Георг не стал ничего говорить, только кивнул.

– Садитесь уже, Георг, – велел Рейпер. – У вас было продуктивное утро. Кофе?

Георгу хотелось потянуться. Потереть глаза. Снять ботинки, пиджак, свернуться калачиком на диване и заснуть. Больше ему ничего не нужно было. Но еще лучше пожать руку Рейперу, попрощаться, сесть в «Ауди», включить Авичи и поехать домой в свою теплую, светлую, стильную и чисто убранную квартиру. Принять душ, забыть весь этот кошмар с «Диджитал Солюшнс» и лечь спать в свою мягкую кровать марки «Хэстенс».

– Кофе? С удовольствием, – ответил он.

– Итак, – объявил Рейпер. – Дебрифинг. Судя по всему, оборудование работает. Замечательно. Но расскажите, как вам это удалось.

– Я делал все, как вы сказали. Как мне показал Джош. Но Клара пришла раньше, чем я рассчитывал, и мне пришлось убегать.

Он поежился при воспоминании о том, как ему пришлось бежать через кабинет Буман.

– Окей, – сказал Рейпер. Он наморщил лоб, отчего шрам стал еще заметнее, и выпучил холодные, как у рептилии, глаза. – Она тебя видела?

– Нет, – ответил Георг. – Я спрятался в кабинете Буман. Она не могла меня видеть. Говорила по телефону. Я в этом уверен.

Ему почему-то было важно объяснить Рейперу, что его никто не видел, что он выполнил задание без сучка и задоринки. Ему не хотелось даже думать о том, какое наказание ждало бы Георга, допусти он ошибку.

Георг пригубил растворимый кофе. Омерзительно. Он отставил чашку на журнальный столик. Дверь открылась, и в гостиную вошла красивая девушка, ровесница Георга, со светлыми волосами, собранными в конский хвост. Рейпер повернулся к девушке:

– Кирстен! Какие новости?

– Думаю, у нас есть контакт, – ответила девушка.

– Мейл?

– Телефон. Слышно только Клару, но мы думаем, что она говорит сейчас с Шаммошем.

Рейпер повернулся к Георгу.

– Пошли. Ты там нужен.

Рейпер бросил это уже в дверях. Он жестом позвал пиарщика за собой. Георг вышел за боссом в коридор. Рядом была комната, похожая на кухню. Судя по всему, раньше здесь жила прислуга. Комната была размером со шкаф. Маленькое окно выходило в сад. Здесь стоял стол с двумя мониторами и ноутбук. За столом сидел Джош с наушниками. Он кивком указал Георгу на стул и протянул ему наушники. На мониторе высветился аудиофайл.

– Скажи только, где и когда они встречаются. Остальное потом.

Георг кивнул.

Через тридцать секунд Клара положила трубку.

Он приподнял наушники и повернулся к Рейперу.

– Я слышал только ее, не собеседника. Но это был Шаммош, вне всякого сомнения. И они собираются встретиться.

Парой минут позже Георг снял наушники и почесал голову. Он три раза прослушал разговор Клары с Махмудом.

– Ничего. Она спрашивает, где они встретятся. Он отвечает. Она не повторяет место. Я слышу только ее реплики.

Джош кивнул. В комнате они были одни. Рейпер с девушкой исчезли, как только услышали первый сырой перевод разговора.

– Можешь идти поспать, – сообщил Джош. – Рейпер скажет, когда ты нам снова понадобишься.

– Я могу поехать домой? – обрадовался Георг.

В нем затеплилась надежда. Только бы попасть домой. Принять душ. Поспать. Проснуться и понять, что все это было ужасным ночным кошмаром.

– Возьми себя в руки. Тебе нельзя никуда ехать. Можешь поспать на диване в гостиной, – покачал головой Джош и вернулся к монитору.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Она не знала, сколько простояла перед королевским дворцом, дожидаясь Махмуда.

Десять минут? Двадцать минут? Наконец она увидела его на другой стороне мощеной дороги. Махмуд стоял возле входа в парк, скрывшись за столбом. Он не шевелился. У Клары сердце в груди перевернулось. Махмуд тоже ее увидел и жестом дал ей знак подойти. Потом повернулся и исчез в парке.

После того, как их разговор закончился, Клара еще долго сидела в тишине в кабинете. Буман уехала домой в Швецию. Никаких дел у Клары в офисе не было. По крайней мере, тех, что нельзя было бы отложить до понедельника. Она все ещё чувствовала себя выбитой из колеи после находки у Кирилла в квартире. И внезапно встреча с Махмудом показалась ей чем-то само собой разумеющимся.

Он попросил ее выйти через служебный вход. Клара знала только один – через парковку. Выйдя из парламента, она доехала до вокзала Гаре дю Норд и взяла такси до дворца. Как он просил. Не задавая вопросов, не задумываясь. Ей нужно было выйти. Нужно было чем-то занять себя. И Махмуд по телефону показался таким одиноким, таким нервным и беспомощным.

Клара оглянулась по сторонам и вошла в парк. В парке было неуютно. Дворец казался заброшенным. Широкая парадная аллея, вымощенная камнем, пустовала. Клара была там одна. К чему эта паранойя? Поэтому он выбрал это место? Чтобы они тут были одни?

Клара пошла вперед и вскоре увидела Махмуда. Он ждал ее на скамейке. Вид у него был усталый. И он постарел. Волосы короче, чем когда они виделись в последний раз. Но не такие короткие, как когда они познакомились, когда он только что вернулся из армии с трехмиллиметровым ежиком на голове и лицензией парашютиста-десантника. Ей больше нравились его длинные кудри, как в последние годы в Упсале. Набравшись смелости, Клара встретила его взгляд.

Столько времени она потратила на то, чтобы забыть эти глаза, полностью стереть из памяти. И вот она снова их видит. И несмотря на темные круги, это те же глаза, что и прежде. Глубокие, темные, печаль в которых можно принять за высокомерие. Они излучают ум, иронию и теплоту, против которых, даже после стольких лет, у Клары не выработался иммунитет.

Махмуд не брился. Пальто все в бурых пятнах. Выглядит он неважно. Но для Клары нет никого прекраснее.

– Муди? – спросила она. – Боже мой! Что случилось?

Он прижал палец к губам, приказав молчать.

– Прости, – прошептал он. – Но ты должна дать мне твою сумку. Хорошо?

Клара вопросительно уставилась на него.

– Что? Зачем?

– Пожалуйста. Я не стал бы просить без важной причины.

Клара неуверенно протянула ему свою темно-синюю сумку от Марка Джейкобса.

– Прости, – сказал он, повернулся к скамейке и вывалил на нее содержимое сумки.

– Что ты делаешь? – воскликнула Клара.

Он ее не слушал.

– Ты отключила мобильный, как я просил? – спросил он, одновременно методично проверяя все карманы в сумках, косметичку, кошелек, коробку с тампонами. Он ничего не упустил.

– Да, но ты расскажешь, в чем дело?

Он поднял глаза на Клару и начал собирать вещи обратно в сумку.

– Знаю, это безумие, но последние часы были ужасными. Подними руки вверх.

Клара увидела отчаяние в его глазах. Отчаяние, смешанное с мольбой о помощи. Таким она Махмуда еще не видела. Она подчинилась.

Махмуд подошел к ней совсем близко. Клара почувствовала его запах. То ли он все еще пользовался старым парфюмом, то ли это был запах его кожи. Мускус и жасмин. Но слабый, едва различимый. Его забивал запах земли, пота и крови. Он быстро и тщательно обыскал Клару. Прощупал пуховик, проверил карманы, карманы брюк, ремень, боковые швы.

Закончив, он отвел глаза.

– Прости, – извинился он снова. – Поверь мне, не так я представлял себе нашу новую встречу.

Он присел на скамью и закрыл лицо руками. Клара присела рядом. Она робко положила руку ему на плечо. Почему-то это вышло у нее совершенно естественно.

– Поскольку ты меня уже всю облапал, могу я теперь тебя обнять? – спросила она.

Он повернулся и улыбнулся в ответ на ее улыбку.

– Ты, наверное, думаешь, что я спятил….

Клара пожала плечами.

– Правда, Муди, я не знаю, что мне думать. Я видела твой мейл. Знаю, что ты собирался в Брюссель.

Она прокашлялась. Перевела взгляд на парк.

– Но я не знала, что ответить. Это для меня нелегко. То, что у нас было. То, что это закончилось. То, сколько времени у меня ушло, чтобы смириться с этим. Ты никогда ничего не объяснял. Просто перестал любить меня, и все. Это сложно понять и принять. Не уверена, что я вообще хотела снова тебя видеть. – Она повернулась к Махмуду. Он сидел, уставившись в землю. Правая нога тряслась, подрагивала. То ли от нервов, то ли от стресса. – А теперь еще и это. Что случилось?

Махмуд вскочил.

– Мы не можем здесь оставаться. Пойдем. Мы должны двигаться.

Они пошли глубже в парк по замерзшим дорожкам, покрытым жухлой листвой. Холодное солнце светило высоко в небе и не грело.

Клара молчала. Махмуд откашлялся и начал рассказ. Об исследованиях. О поездках в Афганистан и Ирак. О сообщении от бывшего армейского приятеля. О конференции. О встрече у музея Африки и убийстве. Потом о нападении в отеле и жучке, найденном в сумке. Он рассказал все, ничего не скрывая. Слова лились из него сплошным потоком. Пока он говорил, они прошли весь парк насквозь и подошли к другому выходу.

– Боже мой! – выдохнула Клара. – Во что ты вляпался?

– Не знаю, – сказал Махмуд. – У Линдмана есть – точнее, была – информация, ради которой кто-то готов был убить его и меня.

– Американцы, на которых он работал? – спросила Клара.

– Не знаю.

Махмуд нащупал в рюкзаке кошелек и достал квитанцию.

– Линдман упоминал вокзал в Париже. Судя по всему, он оставил там багаж в камере хранения. Это все, что я знаю.

Махмуд остановил проезжающее мимо такси. Он открыл заднюю дверцу и вопросительно посмотрел на Клару.

– В общем, я не прошу тебя поехать со мной в Париж, но не могла бы ты уделить мне еще немного времени?

Он сделал глубокий вдох. Видно было, что он смущен.

– Я должен все тебе объяснить. И, как это ни забавно звучит, объяснение тоже имеет отношение к Линдману.

Июнь 2002 года

Карлсборг

Эйфория и эндорфины. Невероятно и поразительно, что все они ощущают запах свободы, даже когда он смешивается с оружейной смазкой, гуталином, порохом и чистящим средством. Все произошло так внезапно, что даже у водки появился вкус свободы. Водку они мешают с фантой и пьют из зеленых фляжек, которые у них всегда с собой с самого первого дня. Эти фляжки пережили всё. И двухнедельные марши, и бесконечные тренировки на выживание при минус двадцати пяти градусах на севере Швеции. Сначала подняться на гору Кебнекайсе, потом спуститься. Прыжки с парашютом. Смех. Шуточки. Они подобрали друг другу клички и уменьшительные имена. Они рассказывают истории об отборах, о прыжках, об отмороженных пальцах, о марш-бросках. Истории, заученные на память. Приукрашенная правда. У них была возможность отточить мастерство рассказчика во время дежурств, бессонных ночей и ранних подъемов. Но все равно каждый раз – как первый. Как будто они только что встретились. Это похоже на влюбленность. Ощущение, словно они всегда были вместе. Этим вечером все предстает в новом свете. Но с нотками ностальгии и сентиментальности. Они дерутся. В шутку, конечно. Им приятно ощущать тепло друг друга, оценивать силу товарища. Пятнадцать месяцев, проведенных вместе, часто плечом к плечу, не могли не зародить ощущение интимности, близости, которая невозможна ни с подружкой, ни с женой, ни даже с детьми. Они гладят друг друга по ежикам на головах. Радуются тому, что все кончилось. Не могут поверить в то, что все кончилось.

Махмуд лежит на койке. Он устал. Слишком много тестостерона в воздухе. Он закрывает глаза и чувствует, как начинает действовать водка. Багровый берет давит на виски. Ему хочется плакать. Если бы мама его сейчас видела! Но она бы ничего не поняла. Никто бы не понял, через что он прошел. Чего он добился. Какой дисциплины это требовало. Какой концентрации. Что теперь у него есть берет и погоны. Что он из бетонного пригорода выбрался сюда. Что он всем доказал, что обладает мужеством, силой и выносливостью.

Что он справился с насмешками и недоверием. Пережил то, что командиры первые два месяца звали его не иначе как Бен Ладен. Пережил надписи на шкафчике черным маркером. «Аль-Каида». «Аллах Акбар». «Чурка». Каждый день в первые несколько недель. Иногда они рисовали свастику. Махмуду приходилось вставать раньше, чтобы стереть надписи.

Он игнорировал шепот за спиной и тишину, возникавшую, когда он входил в комнату. Махмуд не сдавался. Он становился сильнее. Делал себя сильнее. Он был лучше, чем они. Сильнее. Выносливее. Жестче. И наконец они начали с ним считаться. А потом сами не заметили, как приняли в свой круг. Из Бен Ладена он превратился в Шаммоша. Махмуд завоевал их доверие, их уважение. Стал одним из них.

И сейчас, лежа на жесткой койке, слушая голоса товарищей, такие родные и знакомые, и чувствуя, как внутри разливается тепло от алкоголя, Махмуд ощущал себя олимпийским чемпионом. На вершине успеха.

– Шаммош! Черт бы тебя побрал! Let’s go![15]

Руки стаскивают его прямо в спальном мешке с койки и тащат в комнату. Он проливает водку из фляжки на джинсы, но не замечает. В комнате танцуют. Трутся телами. Стены вибрируют от сдерживаемой мужской энергии. Этой энергии нужно дать выход. Иначе она разорвет все и вся. Солдаты стремятся прочь. Все равно куда. Туда, где нет правил и команд. Они хотели бы пойти в беретах, чтобы все видели, кто они и чего достигли, но строгая дисциплина велит оставить их в шкафчиках, прежде чем отправиться в город, где они будут пить, танцевать, мутить с девчонками, ездить на спинах друг у друга и драть глотки до самого рассвета.

В баре полно гимназистов и кассирш из супермаркета. Не чета Махмуду и его товарищам. Но в глазах этого сброда читается восхищение. Даже береты не нужны. И без них понятно, кто они. Это видно по глазам, по уверенной осанке. Это слышно по легендарному жаргону. Они просто излучают превосходство. Солдаты выбирают стол на веранде у воды. Жалкий участник конференции, скучающий в одиночестве, угощает их лакричной настойкой. Стоит приятный летний вечер. В сумерках серебрится вода. В теле разливается такая легкость, что кажется, они сейчас воспарят над землей.

Чуть позже Махмуд в баре. Пятнадцать месяцев он не брал в рот ни капли спиртного, да и раньше никогда много не пил, но теперь никак не может остановиться. Ему кажется, что он может выпить сколько угодно. Споткнувшись, Махмуд хватается за барную стойку. Язык его не слушается. Он трясет головой. Он Махмуд Шаммош из Альбю. Он Махмуд Шаммош, десантник, будущий студент Упсальского университета. Он Махмуд Шаммош, непобедимый.

– Ты один из десантников, да? – раздается голос сквозь толщу музыки и криков. Совсем рядом, над самым ухом. Не поворачиваясь, Махмуд отвечает:

– Я непобедим, – и только потом смотрит на того, кто с ним говорит.

Это мужчина. Лет на десять старше Махмуда. В темном хорошо сидящем костюме. Узкий галстук аккуратно завязан, несмотря на то, что они в баре и уже поздно. Тщательно выглаженная белая рубашка. Узкое лицо. Внимательный взгляд. Ямочки на щеках – ответ Махмуда его рассмешил. Светлые короткие волосы. В голубых глазах любопытство.

– Вот как, – говорит он. – Непобедим, говоришь. Круто.

Его взгляд. Он словно заглядывает прямо в душу. Смелый взгляд. Даже бесстыдный. Он словно говорит Махмуду: «Тебе выбирать. Но раз ты здесь, то выбор уже сделан».

– Да, – повторяет Махмуд. – Непобедим. Я десантник. Парашютист. Знаешь, какие мы крутые?

Язык плохо его слушается. Слова едва разобрать. Махмуд думает, что надо уйти. Ничем хорошим это не кончится.

– Вау, – говорит мужчина и подмигивает ему. – Насколько крутые, солдат?

– Чертовски крутые.

Что-то хочет вырваться из него наружу. Выбраться из темноты на свет. Что-то, что он столько в себе подавлял. И Махмуд позволяет себе расслабиться. Позволяет алкоголю взять над ним вверх. Позволяет чувству свободы опьянить себя. Непобедимый. Перед глазами у него танцуют черные точки. Эрекция натягивает ткань джинсов.

– Ты остановился в отеле?

Все так легко складывается. Как будто он всю жизнь только этим и занимался. Как будто он имеет на это право. Как будто он свободен. Игра закончилась. Он всем все доказал. У него есть берет. Он может быть самим собой.

– А ты не теряешь времени зря, солдат, – улыбается мужчина. – Мне это нравится.

Они выходят из бара, проходят мимо стойки рецепции, поднимаются по лестнице на третий этаж. Во рту привкус пива. В воздухе запах краски и дерева и немного плесени. Ноги заплетаются. Все плывет перед глазами. Лестницы, коридоры, все кажется ему лабиринтом в заколдованном замке. Наконец, они подходят к двери, которая захлопывается за ними, отрезая от остального мира.

Пути назад нет. Сдерживать себя теперь бесполезно. Волна поднимается, подхватывает его и выбрасывает на постель. Голодные пальцы путаются в пуговицах, в ремне. Рот, губы, зубы, язык… Поцелуи больше похожи на укусы. Руки ласкают бедра, грудь, напряженную пульсирующую плоть. Обнаженная кожа трется об обнаженную кожу. Их тела тесно прижаты друг к другу. Махмуд позволяет этому случиться. Позволяет себе расслабиться и зайти так далеко, как это возможно. Отдается во власть волны. Позволяет себя унести.

После этого он мгновенно трезвеет. В светлой летней ночи больше нет ничего волшебного и необычного. Наоборот, она холодная, белая и беспощадная. Мужчина рядом с ним переворачивается на бок на дешевых гостиничных простынях и смотрит на Махмуда. На груди у него несколько седых волосков. Он улыбается. Глаза у него очень выразительные.

– Мне нужно идти, – говорит Махмуд. – Обратно в часть.

Он замолкает. Все кончено. Время истекло.

– Мне надо идти.

Он встает, надевает трусы и джинсы, натягивает белую футболку через голову, потом рубашку. Не завязывает кроссовки. Идет к двери, спотыкается, натыкается на мебель.

– Оставишь мне номер? – спрашивает мужчина.

Рука уже лежит на ручке двери, дверь уже приоткрыта. Так очевидно, что он торопится уйти, что Махмуд не знает, что ответить. Чувствуя себя жалким, он бормочет номер в надежде, что мужчина его не запомнит. Но втайне надеется, что тот запомнит и позвонит.

Невозможно определить время. Вечер сейчас, ночь или утро? Время остановилось. Триумф, стыд, свобода, несвобода – все перемешалось. Внутри пустота, но ноги тянут вниз, как будто налитые свинцом. Улицы Карлсборга ему незнакомы. Он не знает, куда идти, но, к своему удивлению, переулками выходит обратно к военчасти. Махмуд в недоумении обнаруживает, что у него в кармане пропуск. Охранник впускает его. Махмуд растерянно смотрит на мальчика, который старался придать себе грозный вид, когда его снимали на фото для этого пропуска.

Но, открыв дверь в казарму, он понимает, что все кончено. В спальне горит свет. Солдаты не спят. По тишине, улыбке, глазам он понимает, что он больше не один из них. И все становится понятнее с каждым вдохом, с каждым взглядом, с каждой секундой, что он стоит на пороге, как вор, застуканный на месте преступления. Махмуд ничего не говорит, но его вид говорит сам за себя. Незастёгнутая рубашка, растрепанные волосы. И он понимает, что пути назад нет. И что ему никогда нигде не стать своим.

Линдман первым нарушает молчание. Он поднимается, вырастает на свои два метра, надувается, как тяжелый воздушный шар, давит своими двумястами килограммами веса. Линдман приближается к Махмуду, встает совсем рядом. Махмуд чувствует исходящий от него запах лакрицы, пива и адреналина.

– Так…. – начинает он. – Мы знали, что ты трахал верблюдов, Бен Ладен. Но мы не знали, что ты и человеческими задницами интересуешься.

Смешки. Возгласы «да ну, отвали от него». Это Петров и Гланс. Но никто их не слушает. Всего одна ошибка – и пятнадцать месяцев тяжелого труда коту под хвост. Махмуд ничего не говорит. Он чувствует огромную усталость. Надо было остаться в городе. Зачем он вернулся? Он идиот.

– Что ты несешь, Линдман? – спрашивает он, смотря ему прямо в голубые шведские глаза.

Другие тоже встали. Мальм. Свенссон. Ландскуг. Турссон. Они приближаются к нему, как тени.

– Что я несу?

Линдман поворачивается к своему греческому хору, своим статистам.

– Я всего лишь сказал, что ты чертов маленький пидор, Бен Ладен. Я не прав?

– Не отпирайся, Шаммош. Мы видели тебя с тем педиком в баре. А потом вы ушли вместе.

Это Гланс. Он говорит это, отведя взгляд. С Глансом они были на дежурстве. Ему Махмуд помогал с мозолями и чтением карты. А Махмуду никто не поможет.

Внезапно в комнате раздается пиканье. Это звук телефона в кармане джинсов Махмуда. И прежде, чем он успевает отреагировать, ему заводят руки назад. Они действуют сообща, словно по одной негласной команде. Пальцы Линдмана у него в кармане. Они нащупывают «Нокию», вытаскивают и с триумфом демонстрируют окружающим. Пара кликов. Он откашливается. И с победным видом зачитывает:

– Спасибо за ночь, солдат. Ты не шутил, когда говорил, что ты «крутой». Обнимаю…. – Он делает паузу для пущего эффекта, – …Юнас.

Все разражаются презрительным смехом. Махмуда прижимают к линолеуму. Он не сопротивляется.

– Фу, Бен Ладен, – шипит Линдман ему в ухо. – Фу, как гадко! Этот Юнас хорошо трахнул тебя в жопу? Тебе понравилось?

Он тянут его во все стороны, видимо, не зная, какое наказание ему придумать. Наконец, его тащат в душ. Рубашку, футболку раздирают в клочья. Джинсы стягивают с бедер, с колен. Холодная вода. Удары. Пинки. Он лежит голый со спущенными до лодыжек джинсами под ледяным душем. Эхо криков мечется между кафельных стен.

Он думал, что ему удастся доказать всем этим людям, что он такой же, как они. Он ошибался. А теперь все они повторяют одно и то же. Для таких, как ты, нет пощады, нет прощения, нет ничего.

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

– Первый класс? – спросил Махмуд. – А других билетов что, не было?

Он поставил рюкзак на пол и выглянул в окно. Серый перрон забит пассажирами. Клара заняла кресло у прохода и поправила волосы.

– Не знаю. Решила, что тут будет меньше народу. Тебя же, типа, разыскивают.

– И ты тоже скоро окажешься в розыске, – пробормотал Махмуд.

Когда Клара предложила поехать с ним, он сперва отпирался. Но Клара настаивала. После того, как он рассказал ей все в такси. То, что должен был рассказать еще три года назад. А может, и пять лет назад. Все это он должен был рассказать ей еще в начале знакомства, а не сейчас в Брюсселе. Он чувствовал себя идиотом. И эгоистом. И он не хотел подвергать ее опасности. Под конец Клара сдалась. Хлопнув в ладоши, она сказала: «Хорошо. Сделаем, как ты хочешь».

Но когда Клара вернулась из кассы, выяснилось, что она купила билеты им обоим. Клара нисколько не изменилась. Всегда делает, как хочет. Но Махмуд испытал облегчение. Теперь он был не один. Последние сутки были сплошным кошмаром. Все эти погони, преследования… По сравнению с ними сидеть в удобном кресле в первом классе скоростного поезда в Париж вместе с Кларой было райским удовольствием. Он перед ней в вечном долгу.

– Что ты сказал?

– Что если ты будешь со мной, тебя тоже объявят в розыск.

– Окей, – сказала она, отпив воды из купленной на вокзале бутылки.

– Эти люди очень опасны, – сказал Махмуд, глядя в окно.

Ржавые рельсы, замерзшая трава, граффити, заброшенные серые здания. А над ними гигантская голова Тинтин. Отвернувшись от окна, он увидел, что Клара его разглядывает. Усилием воли Махмуд заставил себя посмотреть ей в глаза. Когда-то он был беспомощен и беззащитен перед ее голубыми глазами. Поезд набирал скорость. За окном сгущались сумерки.

– Ты выглядишь по-другому. Совсем по-другому, – отметила Клара.

Махмуд провел рукой по щетине, потом по спутанным немытым волосам.

– Я имею в виду не волосы. Не внешность. Или не только ее. Я имею в виду тебя всего. Твою осанку. Твои глаза. Ты изменился. Повзрослел.

– День выдался трудный.

Клара кивнула.

– Я видела твое выступление на телевидении. На «Си-эн-эн» пару недель назад. Габриэлла послала мне ссылку. Ты молодец.

– Кажется, это было целую вечность назад, – сказал Махмуд.

– Ты хорошо смотрелся. Камера тебя любит, – подмигнула Клара. – Тебе пригодится это качество теперь, когда все внимание прессы приковано к твой персоне.

– Смешно, – сказал Махмуд, но невольно улыбнулся.

– Я знала, что смогу тебя рассмешить, – улыбнулась Клара.

Протянув руку, она осторожно погладила его по щеке. Рука Клары скользнула вниз, взяла его руку в свою и слегка сжала. Махмуд сжал ее руку в ответ. Слишком сильно, но Клара не протестовала. Как же он был ей благодарен.

– Итак, – сказала она, – наверное, это не лучшее место для… – Она моргнула. У нее был такой хрупкий беспомощный вид. – Боже мой, это прозвучит так банально… Но… Черт…

Она замолчала.

– Да, Клара? – сказал Махмуд.

Свободной рукой он взял ее за подбородок и заставил девушку посмотреть на себя. У нее была такая гладкая нежная кожа.

– Я любил тебя, Клара. Больше всего на свете. Никогда я никого так не любил. И ты меня сексуально возбуждала, если ты об этом. Дело вовсе не в этом.

– Боже мой, – повторила Клара.

– Но мне всегда чего-то не хватало. Это невозможно объяснить словами. Все слишком сложно. Я начал интересоваться мужчинами еще подростком. Значит, мне, наверное, нравятся мужчины. Но все не так однозначно. И в Альбю я не мог никому об этом рассказать. И в Карлсборге тоже. Теперь ты знаешь, что там случилось. И когда мы познакомились, я решил, что, может быть, смогу быть нормальным, что у нас все получится. Не знаю, как объяснить. Нам было хорошо вместе. Но все равно что-то мне всегда мешало.

Он замолчал. Они переглянулись. Поезд почти развил максимальную скорость. До Парижа оставалось около часа езды.

– Все будет хорошо, Муди, – выдохнула Клара. – Мы со всем разберемся. Хорошо?

Он кивнул и закрыл глаза, на которых выступили слезы. Клара положила голову ему на плечо. Он чувствовал аромат ее шампуня, ее духов.

Май 2003 года

Афганистан

Камера фокусируется на красно-белом баннере при въезде в ангар. Я отделяюсь от ликующей накачанной тестостероном людской массы и отхожу в сторону подышать. Во дворе импровизированной казармы прохладно. Дует легкий ветерок. Ничто не напоминает о той жаре, что стояла тут днем. Шум от генераторной будки смешивается со звуками гимна, звяканьем пивных бутылок, людской речью. Меня подташнивает. Тошнота никак не проходит. То ли я съел что-то несвежее, то ли просто устал. А может, тело так реагирует на то, что мы творим. Я не могу спокойно смотреть на президента по телевидению. Каждый раз при виде его лица меня охватывает тревога. А последнее происшествие очень сильно на меня подействовало. Mission accomplished. Миссия выполнена. Здесь и в Ираке, по словам министра обороны.

Полтора месяца назад у меня на руках умер мой молодой коллега, настоящий патриот. Он скончался в окружении гор и камней, не знающих жалости, не способных на утешение. Его кровь в дорожной пыли. Его кровь у меня на руках. У меня на рубашке. Ему нравилось немецкое пиво. Он обожал Америку. Обожал американский футбол. Обожал Гарвард. Когда он говорил о родине, его глаза сияли. Настоящий идеалист. Он знал, где его корни, знал, в чем его предназначение. Что говорят о таких? Что с невинными война расправляется в первую очередь? Сколько он здесь пробыл? Месяц? Я потерял счет времени. Потерял счет покойникам. Я больше не хочу считать.

Я слышу крики «ура». Толпа ликует. Они отмечают иллюзию победы, бликующую голограмму, наспех сфабрикованную ложь. Нелепо, унизительно верить в то, что это может быть правдой. Но людям хочется верить в иллюзии. После стольких месяцев напряжения они хотят расслабиться, хотят радоваться жизни. Скоро они вернутся в горы. И там с ними расправятся. Их джипы будут подорваны и разлетятся на тысячи кусочков. Их останки разметает в радиусе нескольких километров. Но откуда им это знать? Откуда им знать, что их страна стала имперским кладбищем?

Я присаживаюсь на корточки. Опираюсь спиной на ржавую металлическую стену и отпиваю глоток «Короны». Я снова начал пить.

Пятнадцать лет назад я сидел вместе со студентами-талибами в горах неподалеку отсюда. Пятнадцать лет назад я вооружал их, давал им спутниковые снимки, рассказывал, как вести партизанскую войну, обещал поддержку США. Пятнадцать лет назад. Как быстро прошло время. Восемнадцать лет назад я обещал поддержку мужчине на пароме в холодном Стокгольме. Наверное, вам интересно, откуда нам известно, что у них есть оружие массового уничтожения. Все очень просто. Мы сами им его предоставили. А теперь пожинаем то, что посеяли. Камни, кровь, ложь за ложью. Мы сеем хаос и пожинаем статус-кво.

Он подходит ко мне. Белый шрам светится в вечернем солнце. Он бледен. Седые волосы коротко подстрижены вокруг лысины. Как и я, он одет в камуфляжную форму без знаков отличия. Шпион на войне. Он отпивает пива и рыгает в кулак. Вид у него довольный. Он в своей среде. На войне он как рыба в воде.

– Какая крутая хрень! – говорит он, потягиваясь. На губах улыбка.

Я молчу.

– Буш на этом корабле? Что за чушь!

Он швыряет бутылку в мусорный контейнер в десяти метрах. Она делает дугу и шлепается точно в контейнер, позвякивая, но не разбиваясь. Я киваю в знак согласия. Мы молчим пару минут, потом он поворачивается к двери.

– Будешь еще пиво? – спрашивает он через плечо.

Я качаю головой.

– Ничего не получится, – говорю я.

Он замирает, оборачивается. Вопросительно приподнимает бровь, изображая наигранное удивление, и спрашивает:

– Что не получится?

Я, жмурясь, смотрю на солнце, бликующее на окнах пыльных джипов.

– Ты знаешь, о чем я. Допросы. Методы, которые вы используете. Ничего не выйдет.

Он идет ко мне. Уголок рта приподнят в кривой улыбке.

– Эти методы слишком жестокие. Не дают результата. Они готовы сознаться в чем угодно, лишь бы избежать пыток. На эти показания нельзя полагаться.

– Чушь, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Чушь. Не лезь ко мне с этой херней. Ты сам видел, что допросы дают результат. С тех пор, как мы начали применять пытки, эффективность увеличилась в четыре раза. Мы знаем, кто их лидеры. Знаем, где склады с оружием. Знаем, что они планируют.

Сделав шаг назад, он смотрит на меня изучающе:

– Что с тобой? Теряешь хватку, старина?

– Хватку? Все, что я сказал, это что методы слишком жестокие, бесчеловечные. И что это приводит к недостоверной информации. Это все. На признания, полученные под пытками, нельзя полагаться. Все исследования подтверждают это.

– Исследования, – выплевывает он. – Что еще за чертовы исследования? Ты что, защитил диссертацию по допросам? Тут идет война, черт возьми. Если ты еще не заметил. И что бы ни говорил по ящику президент, здесь идет настоящая война. Война, ты понял? Или ты убьешь, или тебя убьют. И если ты трусишь, то тебе лучше сразу сесть на самолет, и уже завтра ты будешь обсуждать передовицу «Нью-Йорк Таймс» у кулера в Лэнгли. А здесь другая реальность. Мы знаем, какие методы работают, а какие нет. Вот и все.

– Но они же не работают!

Я не хочу повышать голос, но эти глаза рептилии, эта кровожадность выводят меня из себя. Я больше не могу это выносить. Аккумуляторы, электроды… После Курдистана все изменилось.

Коллега молчит. И смотрит на меня. Я не останавливаюсь. Пинаю песок. Смотрю на него с вызовом. Наши взгляды встретились. Издалека доносится звук телевизора и крики толпы. Пахнет жареным мясом и сухой травой. Он первый отводит взгляд.

– Тебе пора домой, – говорит он. – Твое время в поле прошло. Ты больше не в состоянии принимать трудные решения, и ты это знаешь. Пора паковать чемоданы.

Я молча смотрю на него.

– Ты понимаешь или?..

Он делает шаг ближе. Он совсем рядом. От него разит пивом, пылью и табаком.

– Ты всегда был трусом, – шипит он. – Я понял это еще в Ираке. Что ты трусливая девчонка. И горе тебе, если ты не улетишь следующим самолетом из Кабула домой. Я об этом позабочусь.

Он плюет в песок и идет обратно к толпе не оборачиваясь.

Неужели все кончено?

20 декабря 2013 года

Стокгольм

Габриэлла вышла из такси у ресторана «Альберт энд Джек’с Бейкери энд Дели» в Шеппсбрун, находящегося в соседнем здании с адвокатской конторой «Линдблад и Виман». На середине крыльца Габриэлла передумала обедать. На часах было три часа дня, но аппетита у нее не было. От тревоги она не могла есть.

«Махмуд… – думала она, – что происходит?»

Бронзелиус попросил позвонить ему, если Махмуд выйдет на связь. Что это поможет все прояснить. Он сказал, что служба разведки уверена в том, что все это недоразумение. И что Махмуд должен явиться в полицию и все объяснить. А может, и полиция не понадобится. Главное – во всем разобраться. Габриэлла вздохнула.

Она не знала, кому верить. С одной стороны, приятно, что СЭПО думает, что Махмуд невиновен. Мокрый декабрьский снег падал ей на голову, пока она шла ко входу в адвокатскую контору. Темные тучи висели над Юргорденом. Декабрь выдался холодный.

Со вздохом Габриэлла села за компьютер и начала отвечать на письма, которые не успела просмотреть на своем «Блэкберри» в такси по дороге из суда. Но она не могла сосредоточиться на работе. Откинувшись на спинку стула, девушка посмотрела на улицу. Высокое окно выходило на красные фасады зданий семнадцатого века на другой стороне переулка Феркен.

Она достала мобильный и попробовала позвонить Махмуду. Это была не первая попытка. Раз десять она пыталась дозвониться, но безуспешно. Она позвонила и Кларе, но и ее телефон был отключен.

Черт. Что происходит?

– Почему я должен был вместо ланча, который у меня и так редко бывает, говорить по телефону с кофтой из СЭПО?

Габриэлла вздрогнула и подняла глаза на начальника. Ханс Виман стоял в дверях. Взгляд его умных серых глаз, хорошо знакомых ей по многочисленным пресс-конференциям и утренним программам на телевидении, был прикован к Габриэлле.

Кофтами Ханс называл всех, кто принадлежал профессиям, где ношение костюма необязательно.

Виман всегда носит костюм. От Дзенья или Армани. Даже по субботам. Габриэлла знает это, потому что много раз ей приходилось встречаться с ним по субботам по рабочим вопросам. Первый признак того, что твоя карьера в «Линдблад и Виман» подходит к концу, это когда Ханс Виман назовет тебя кофтой. Это всегда означает, что через пару месяцев или даже недель жертве сообщат, что ей пора подыскивать другую работу. Нет, никаких увольнений. Такую бестактность контора не могла себе позволить. Но в то же время тебе четко дают понять, что в твоих услугах больше не нуждаются.

– СЭПО? – выдохнула Габриэлла.

К этому она была не готова. В голове Габриэлла быстро прикинула. Раз СЭПО говорили с Виманом, то он уже в курсе, что она знакома с «элитным солдатом» или «террористом» Махмудом Шаммошем, которого разыскивает полиция. Так что отговорки не помогут.

– Касательно Махмуда Шаммоша? – спросила она.

– Касательно тебя, Габриэлла, – ответил Виман.

Красный галстук поблескивал в полумраке. Он смотрел на нее не отрываясь.

– Меня? – сглотнула Габриэлла.

Если что и может испортить человеку карьеру, так это точно общение с СЭПО. Виман кивнул. Он явно наслаждался ее мучениями. Может, это проверка?

– Некий Бронзелиус. Он сказал, что уже говорил с тобой в суде.

Габриэлла откашлялась. Почему она чувствует себя виноватой? Она ничего плохого не сделала.

– Да. Мы говорили сегодня утром в суде об одном моем знакомом. Махмуде Шаммоше. Его разыскивает полиция по обвинению в убийстве в Бельгии.

– Кандидат наук по имени Смерть, – прокомментировал Виман с едва заметной улыбкой.

Видимо, бульварные газеты уже раскопали какую-то новую информацию о Махмуде и обновили сайт.

– Газеты любят преувеличивать.

Габриэлла ничего не ответила. Только кивнула.

– Интересный у тебя круг общения, Габриэлла, – продолжал Виман. – Террорист… – Он явно смаковал это слово. – Что еще ты от нас скрываешь? Чем еще промышляют твои друзья? Грабеж банков? Воровство? Изнасилования?

Габриэлла покраснела. Не потому, что ей стыдно было за свою дружбу с Махмудом, а потому что ее шокировал и возмутил цинизм Вимана и тон, которым он с ней разговаривал. Только усилием воли Габриэлла заставила себя промолчать.

– Я хочу сказать, что твое любопытное прошлое может помочь нашей конторе. Террорист – это настоящая золотая жила для начинающего адвоката. Только представь, адвокат и террорист – университетские друзья. Жизнь развела их по разным дорогам, но они снова встретились на судебном процессе с мировым освещением. Журналисты с ума сойдут от радости. У тебя будет имя, будет репутация. Причем вне зависимости от исхода процесса. А имя в нашей отрасли – залог успеха.

– Не уверена, что понимаю, к чему ты клонишь.

Габриэлла и правда не понимала. Виман был, без всяких сомнений, блестящий адвокат и гениальный бизнесмен. И, как все блестящие адвокаты и бизнесмены, он умел создать имидж непредсказуемости, но казалось, что он начисто лишен эмоций. Холоден, как Северный полюс.

– Я имею в виду, что в наших интересах, в твоих интересах, чтобы ты связалась со своим другом террористом. А когда он выйдет на связь, ты должна уговорить его нанять тебя в качестве адвоката. Тогда СЭПО не сможет тебя допрашивать, потому что он будет твоим клиентом, а ты не вправе выдавать адвокатскую тайну, как ты, наверное, помнишь из лекций в университете.

Габриэлла разозлилась. Она не нуждается в напоминании таких базовых вещей, касающихся адвокатской практики. А служебная тайна – одна из них. Но, с другой стороны, шеф явно давал свое согласие на то, чтобы она помогла Махмуду, а это было куда лучше, чем если бы он приказал ей сотрудничать с СЭПО.

– Когда вы установите контакт, – продолжал Виман, – а я не сомневаюсь, что это произойдет в скором времени, тебе надо устроить так, чтобы Шаммош приехал в Швецию. Это очень важно, потому что вряд ли ты являешься членом адвокатской ассоциации Брюсселя, я прав? А когда он будет здесь, его надо будет на какое-то время спрятать, чтобы подогреть интерес общественности. Потом его, разумеется, придется выдать Бельгии. Но тогда мы обратимся за помощью в наш брюссельский филиал.

– Подогреть интерес… – перебила Габриэлла. – Ты хочешь сказать, что это отличная возможность для пиара нашей конторы, не так ли? Но ведь это мой друг. И более того, он невиновен. Разве не это самое главное?

Виман покачал головой и улыбнулся. От улыбки тонкие губы некрасиво растянулись.

– Габриэлла, я ценю твой – как это назвать – идеализм? Преданность?

Он так произнес эти слова, словно их смысл был ему совершенно непонятен.

– Есть много дел, Габриэлла. Есть дела, которые мы должны выиграть, чтобы все знали наше имя. Есть дела, в которых достаточно просто участвовать. Иногда даже нужно проиграть. Или дела, где нет победителей и проигравших, и это нам на руку. Ты называешь это пиар-возможностью. Может, и так. Адвокатская работа – это такой же бизнес, как и все остальные. А если тебе нужна справедливость, то тебе будет комфортнее с кофтами в районном суде.

Габриэлла сделала глубокий вдох. Вот и ее имя упомянули в связи с кофтами. Это не предвещало ничего хорошего.

– Кроме того, это не только отличная возможность для пиара нашей конторы. Это отличная возможность и для тебя тоже. Этот процесс может стать решающим для твоей карьеры. Именно в такие моменты становятся звездами. И заодно ты поможешь другу. Это выгодно всем. Win/win situation[16]. Все в выигрыше.

Габриэлле нечего было на это сказать. Виман официально разрешал ей стать адвокатом Махмуда. Не важно, что делал он это только из желания разрекламировать свою контору. Все равно это будет выгодно всем. Win/win.

Но все равно его леденящий душу монолог оставил у нее неприятные эмоции.

– План хороший, – сказала она. – Если он, конечно, свяжется со мной.

– Конечно, свяжется. Держи меня в курсе. Я буду вас курировать. Скажи, если понадобится потайное место, чтобы его спрятать. Или если захочешь передать свои дела коллегам, чтобы освободить время для этого процесса. Они будут только рады подзаработать.

Габриэлла кивнула, подумав, что скоро коллеги будут думать о ней еще хуже, чем раньше. Если это вообще возможно.

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Скоростной поезд Брюссель – Париж бесшумно подкатился к перрону самого загруженного железнодорожного вокзала Европы Гаре дю Норд. Выглянув в окно, Клара увидела высокую крышу в стиле ар-нуво и повернулась к спящему Махмуду. Клара высвободила свою руку из его, прервав неожиданную интимность, возникшую между ними в поезде.

Махмуд дернулся и проснулся.

– Приехали? – спросил он, выглядывая в окно на заполненный людьми перрон.

Сон пошел ему на пользу. Он выглядел бодрее.

– Да. Теперь проверим твою догадку.

– Снаружи полицейские. Ты говорила, что обычно их нет.

– Всех подряд они в любом случае не проверяют. У них нет на это права. Проверять документы можно, только когда для этого есть конкретные основания. Это записано в Шенгенском соглашении.

– Это ты у нас эксперт по вопросам Евросоюза, – пожал плечами Махмуд. – Надеюсь, ты права. А то у нас будут неприятности.

– Потому что тебя разыскивают по подозрению в убийстве? – спросила Клара.

Она моргнула и невинно улыбнулась Махмуду.

– Прекрати это повторять. Честно говоря, это совсем не смешно.

Клара нервно хихикнула. Ситуация была слишком абсурдной, чтобы воспринимать ее серьезно.

Они встали и влились в поток пассажиров в проходе. Клара почувствовала прилив адреналина. Им удалось попасть в Париж. Тут редко проверяют паспорта. Она была здесь раз десять, и ни разу никто не спросил у нее паспорт. Мы живем в глобальном мире. Многие ежедневно ездят из Парижа в Брюссель и обратно. Но Клара ни разу не путешествовала в компании человека, которого разыскивает полиция.

По лицу Махмуда видно было, что он нервничает. Мышцы напряжены, челюсти словно перемалывают невидимую жевательную резинку.

Они вышли из вагона и вместе с толпой пошли к выходу. Клара старалась не смотреть на полицейских, наблюдавших за пассажирами. Непохоже было, чтобы они высматривали кого-то особенного, скорее просто следили за порядком.

Они почти дошли до эскалатора, когда Клара услышал за спиной топот шагов и крики:

– Месье! Месье! Arrêtez! Стойте!

Кларе показалось, что у нее сердце вылетело из груди и шлепнулось ей под ноги. В панике она посмотрела на Махмуда. Он тоже смотрел на нее. Взгляд у него был полон твердой решимости. Этот взгляд ее напугал. Махмуд медленно обернулся.

Но звали не Махмуда. Это проводник бежал за другим пассажиром, чтобы вручить ему забытую в поезде сумку. Но Клара даже не могла вздохнуть от облегчения. Ее словно парализовало страхом.

Махмуд, напротив, тут же начал действовать. Взяв Клару под руку, он буквально потащил ее к турникетам и дальше в помещение вокзала.

– Делай, что я скажу. И не оборачивайся. Нас преследуют.

Май 2003 – декабрь 2010 года

Северная Вирджиния, США

– Неужели вот так все и закончится?

Десятичасовой перелет. Пара недель отпуска. Похлопыванье по плечу. Пустой серый письменный стол под беспощадным светом лампы в сером офисном помещении.

– Мы потом подберем тебе кабинет, – говорит Сьюзен, отводя взгляд.

Но дни идут, а комната и мои обязанности остаются прежними.

Участливые взгляды, перешептывания у кофемашины. Они меня не знают. Все они намного моложе. Но слухи распространяются быстро.

Я тот самый старый агент, которого послали домой, потому что он больше был не в состоянии принимать трудные решения, которых требует война. Слабак, которому не место в Афганистане. Это меня не удивляет. Все мы шпионы. Все мы умеем вычленять правду из слухов и сплетен, реплик, вырванных из контекста.

Я не знаю никого, кроме тех, кто продвинулся по карьерной лестнице. Тех, кто принял условия игры и научился подстраиваться под новое начальство. Тех, кому всегда было комфортнее в своих таунхаусах, а не в открытом поле. Тех, чьей целью с самого начала были завтраки с президентскими советниками и ужины с послами. Но эти люди никогда меня не интересовали. Ни тогда, ни сейчас. И все равно они считали своим долгом пройти мимо моего чистого без единой бумажки стола и поздороваться, отводя взгляд. Барабаня пальцами по пустому пластиковому ящику для документов, они говорят:

– Твой экспертный опыт бесценен, – и мысленно прикидывают, когда меня можно будет безболезненно отправить на пенсию.

Кто-то рекомендует мне знакомого из частного предприятия в Ираке. Сегодня все предприятия частные. Субподрядчики. Работающие по контракту. И получающие за это огромные деньги.

– Твой опыт там пригодится.

Но я не могу им написать. Все, что я могу, это подняться после двенадцати часов комы, вызванной виски и таблетками. Да и то с трудом. Я даже не хожу в бассейн. Может, я забыл, как плавают. Одному богу известно, как сильно я старался забыть все остальное.

Мне больше не снятся сны. Даже кошмары меня не мучают, как прежде. Кошмары, после которых я просыпался в холодном поту на голом матрасе – белье оказывалось на полу – и хватался за грудь в поисках воображаемых пулевых отверстий, сломанных костей… Я даже скучаю по кошмарам.

Если мне и снятся сны, то о горах. Бесконечные поездки по горным дорогам в искаженной цветовой палитре – бледно-голубое небо, белые снежные шапки гор, дороги, которые никуда не ведут. Я просыпаюсь и жалею, что я не там, что я не еду по этой бесконечной дороге все дальше и дальше. Так проходят дни, ночи. Бесконечные мгновения становятся неделями, потом годами. Монотонный шум с шоссе преследует меня, как насморк.

Когда Абу-Грэйб появляется в газетах, мне неожиданно дают кабинет. Без объяснений. То ли в знак прощения. То ли в качестве взятки. А может, они и сами не знают. Впрочем, это вряд ли. Они всегда знали, что со мной делать. Может, теперь я снова им понадобился.

Страна меняет президента. Как следствие, происходят перестановки и в нашей организации. Все становится на свои места. Многое меняется. Безумие наконец поднимается облачком пара и улетает, оставляя нас на прежних позициях. Снова нам говорят, что действовать нужно рационально, что политика должна быть реалистичной. Что наша задача – направлять, а не указывать путь. И мы читаем в «Вашингтон пост» о том, что мы создали. Об альтернативной частной, направленной на коммерческую выгоду военной машине. О бесконечных поставщиках. Правда шокирует даже тех из нас, кто был в курсе происходящего.

Я заставляю себя ходить в бассейн. Медленно учусь плавать. Метр за метром, пока не перестаю считать, пока руки не начинают болеть и трястись так, что невозможно удержать пульт от плазменного телевизора в моей квартире, обставленной как дешевый отель.

Постепенно я перехожу с виски на чай. Со снотворного на отжимания на ковре в спальне. С двенадцатичасовой комы на семь часов кошмаров. С растительного существования возвращаюсь к жалкому подобию жизни.

Я больше не пью. Даже кофе.

Лэнгли и бассейн. Встреча анонимных алкоголиков в депрессивных классных комнатах в Палисадесе или Бетшесде. Больше у меня ничего не осталось. Кабельное телевидение, диван, еда, заказанная на дом. Живу одним днем. Вот что стало с моей жизнью. Вот что я сам с ней сделал.

Медальон, который ты мне дала, я ношу на шее. Никогда его не снимаю. Для меня в нем весь Дамаск. Все, что покинул. Все, чем пожертвовал. Единственная попытка заполнить пустоту.

Каждую пятницу я ищу в базах данных нашу дочь. Все это время моя рука сжимает медальон, а губы шепчут единственную известную мне молитву. Единственную, которая еще что-то для меня значит. «Господь всемогущий, пусть результат будет ноль».

Осталась неделя до июля. Я купил электрическую гирлянду, чтобы украсить балкон в жалкой попытке придать своей жизни нормальности.

Картонная коробка большая, но легкая. Я держу ее одной рукой, а другой нащупываю в кармане ключ от «Мазды». Вечный полумрак на плохо освещенной парковке в торговом центре. Эхо моих шагов по бетонному полу.

Около моей машины стоит мужчина. Годами выработанный рефлекс срабатывает мгновенно. Мозг посылает через нервы сотню сигналов. Бежать, обороняться, атаковать. Мужчина расправляет плечи, разминает уставшие мышцы, медленно поворачивается в мою сторону. Не похоже, что он желает мне зла. Я замедляю шаг, останавливаюсь. Эхо последнего шага умирает. Я стою в двадцати метрах от машины. Слышно только жужжание вентилятора в воздухоочистительной системе неподалеку.

Мы на четвертом этаже парковки. Я стою и жду, что будет дальше, зная, что один взгляд может изменить все.

Мужчина медленно поднимает руки и раскрывает ладони, показывая, что он с благими намерениями и без оружия. Но только после того, как он делает пару медленных шагов мне на встречу, я понимаю, кто это. Двадцать пять лет смены альянсов. Но я все равно его узнал. Усы короче. Лицо старше. Все в морщинах. Я узнал не его лицо, а глаза.

– Салям алейкум, – говорит он.

Откашливаюсь. Достаю ключ. Отключаю сигнализацию и открываю машину.

– Алейкум салям.

Мы садимся в машину. Два бывших шпиона в японской машине в американском торговом центре. Мир перевернулся с ног на голову, а потом вернулся обратно в это непредсказуемое настоящее.

Сперва мы ничего не говорим. Просто сидим там и молчим. Даже не смотрим друг на друга. В конце концов я начинаю разговор.

– Как вы меня нашли?

Он смотрит на меня несколько расстроенным взглядом.

– Как я вас нашел? Я уже давно в США. У меня есть связи. Учитывая наше прошлое, это неудивительно. Если очень хочешь кого-то найти, непременно найдешь.

Чувствую себя идиотом. Мне не стоило спрашивать. Я усомнился в его компетентности. Заподозрил в том, что он утратил профессиональные навыки – единственное, что у него осталось от прежней жизни.

– Так вы теперь живете здесь?

Он кивает, вздыхает, разводит руками.

– Я сразу понял, к чему все это ведет. Сразу после одиннадцатого сентября. Это был только вопрос времени. А твои коллеги пошли мне навстречу.

– А сейчас? Чем вы сейчас занимаетесь?

Он криво улыбается, откидывается на спину кресла.

– Я преподаю арабский в колледже в округе Сент-Джордж. А жена работает медсестрой, как раньше.

Он замолкает, качает головой. Видно, что его новая жизнь его не совсем устраивает. Потом пожимает плечами.

– Она теперь американка. И ей это нравится. Она быстро адаптировалась. Американская мечта, так вы это называете. Тяжелая работа, две машины, дом в Миллерсвиле?

Он улыбается. Улыбка кривая, но без горечи и отчаяния. Улыбка человека, который давно понял, как важно уметь плыть по течению, не пытаясь понять и не жалуясь на жизненные обстоятельства. Улыбка отступника.

– Все вышло не так, как мы рассчитывали, – говорю я. – Все пошло иначе.

Он кивает.

– Много лет прошло с нашей встречи в Стокгольме.

Вот он и подбирается к разговору, ради которого он меня искал. Но, судя по всему, этот разговор дается ему нелегко.

– Двадцать пять лет, – говорю я. – А кажется, что это было вчера.

– Помните, вы попросили меня кое о чем до нашей встречи? Узнать кое-что. Услуга за услугу. Как принято у шпионов.

– Разумеется.

Мой пульс участился. Пытаюсь сглотнуть, но не могу. Во рту пересохло.

– Это был мужественный поступок. Вы пошли на риск. Попросили об услуге незнакомого человека. Личной услуге. Хотя отношения у нас были чисто деловые. Такое редко бывает, не правда ли?

Он поворачивается и смотрит мне в глаза.

– Тот, кто задает этот вопрос, или обманывает сам себя, или не разбирается в вопросе. Согласны?

– Не понимаю.

Он качает головой.

Он выглядит старым и слабым.

– Но вы прекрасно во всем разбираетесь. И у вас были подозрения. И не без основания. И вы знали, что я не смогу ни подтвердить, ни опровергнуть их. Что это часть работы. Вы знали, что не услышите от меня полной правды. Только полуправду. Или полуложь. Но все равно спросили. Все равно спросили, кто убил вашу подругу, мать вашей дочери, спросили у меня, не зная, кто я на самом деле.

– Я был в отчаянии, – ответил я. – Я готов был на все.

Он качает головой, открывает рюкзак, вынимает бежевую папку и кладет мне на колени. Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку кресла, чувствую, как кровь бросается в голову.

– Вы спросили меня, потому что знали, что я не смогу рассказать вам всю правду. Только полуправду, которую вы сможете толковать так, как вам угодно. Вы хотели выбрать легкую дорогу. Ложь или правду. Выбрали путь наименьшего препятствия. Но кто я, чтобы вас в этом винить?

Я молчу. Мне трудно дышать.

– Может, мне стоило оставить это все в прошлом. Зачем его ворошить? – продолжает он. – Какая в этом польза? Это было так давно. Но эта жизнь сделала нас орудиями. Орудиями в их руках. Послушными и исполнительными. Готовыми на все. Сменить идеологию, сменить метод, сменить союзников.

Я закрываю глаза, киваю. Он такой же, как я. Мы похожи.

– Но теперь все для нас кончено. Наша жизнь кончена. Пора перестать лгать самим себе.

Он показывает на папку. Я беру ее в руки. Она почти ничего не весит. Правда почти ничего не весит. Я закрываю глаза.

Я снова не открываю глаза, пока не слышу, как захлопывается за ним дверца, пока не слышу эхо его шагов на пустынной парковке. Мне не нужно открывать папку. Потому что я уже знаю, что в ней.

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

У Махмуда не было сомнений в том, что их преследуют. Когда он обернулся на крик на перроне, он заметил ту девушку из аэропорта. Она спокойно шла вместе с другими пассажирами в двадцати метрах от них.

Держа Клару под руку, он провел ее через турникеты в здание вокзала. Он сразу увидел стрелку, ведущую в камеру хранения этажом ниже, рядом с автопрокатом. Он почувствовал выброс адреналина, но быстро взял себя в руки. Нельзя, чтобы преследователи догадались, что он их заметил.

– Как ты платила за билеты в Брюссель? – шепнул он Кларе.

– Кредитной картой, кажется, – ответила она.

Он кивнул.

– Черт. Мне надо было тебя предупредить. У них связи повсюду. Они узнали, что ты купила билеты, и выследили нас.

Клара ничего не сказала. Только кивнула. Вид у нее был сосредоточенный.

– Телефон, который мы купили в Брюсселе, у тебя? – спросил Махмуд.

Пока Клара покупала билеты, Махмуд приобрел два дешевых телефона с сим-картами на случай, если они потеряют друг друга.

– Да, в сумке.

– Хорошо. Нам придется рискнуть и разделиться.

Махмуд посмотрел ей прямо в глаза. Клара смело встретила его взгляд.

– Хорошо, – сказала она.

В первые недели обучения Махмуд узнал, что никогда не угадаешь, как человек будет вести себя в состоянии крайнего стресса. Одни теряют разум, контроль над собой, становятся неадекватными. Те, кто были лидерами, теряют способность действовать. Их словно парализует. Другие, наоборот, сохраняют спокойствие и могут сосредоточиться на решении проблемы. Глубоко внутри Махмуд всегда чувствовал, что Клара принадлежит ко второй категории. Но все равно, увидев решимость в ее глазах, он испытал облегчение.

– Вот как мы поступим. Мы сейчас выйдем на стоянку такси и спокойно будем ждать своей очереди. Когда подъедет такси, ты сядешь первой. И тут же вылезешь через вторую дверцу. Поняла?

Клара сглотнула. Она тоже чувствовала прилив адреналина.

– Поняла.

– Я поеду в такси и заберу с собой хвост. Ты спрячешься ненадолго, а потом пойдешь в камеру хранения, заберешь содержимое ячейки, сядешь на метро и поедешь на конечную станцию. Я позвоню тебе через час, и мы назначим место встречи.

– А если не удастся сбросить хвост? Что тогда?

– Тогда придумаем что-нибудь еще. А пока будем действовать согласно плану. Хорошо?

– Напомни мне, чтобы я никогда больше не соглашалась с тобой путешествовать, – сказала Клара.

Махмуд остановился, повернул девушку к себе, взял ее рукой за подбородок и сделал вид, что целует в щеку:

– Ты справишься, Клара, – прошептал он. – Мы справимся. Что там твой дедушка говорил? Камни и скалы. Вот из чего ты сделана, не так ли?

Они почти дошли до стоянки такси. Махмуд слышал, как бьется его сердце. Решающий момент. Со щитом или на щите.

– Постой, – сказал Махмуд.

Он снял рюкзак и нагнулся, притворяясь, что роется внутри, одновременно глядя назад. С одной стороны к ним подходила девушка-блондинка. С другой – мужчина лет тридцати-пяти. Спортивный, мускулистый, в беговых штанах и лыжной куртке. С сумкой через плечо. В ухе наушник. Американец. Значит, их по меньшей мере двое. Других пока не видно.

– Их минимум двое, – прошептал он Кларе. – Блондинка с конским хвостом в темно-синей парке. Парень в спортивных штанах и серо-красной лыжной куртке. В бейсболке. У обоих в ухе наушник. Сделай вид, что разминаешь мышцы.

Клара подчинилась. Потянулась и украдкой оглядела вокзал.

– Я вижу их, – сказала она. – Девушку я уже видела. Она была в моей квартире.

Голос у нее дрогнул. Лицо побледнело.

– Сосредоточься, Клара. Просто действуй. Никаких чувств. Поняла? Никаких чувств! В машину и из машины. Согласно плану.

Клара кивнула.

– Тогда идем, – приказал Махмуд, выпрямляясь.

Они уверенно пошли к первой машине такси.

– Поняла, что делать? – спросил он.

– Не волнуйся. Думай о себе, – ответила она.

Махмуд открыл дверцу и пропустил Клару вперед. Она проворно скользнула по сиденью, приоткрыла дверцу и вылезла с другой стороны.

– Лувр, – сказал Махмуд шоферу.

Это было первое, что пришло ему в голову. Шофер обернулся посмотреть, куда делась девушка, которая теперь пряталась за машиной.

– Поезжай! – крикнул Махмуд по-английски.

Водитель пожал плечами и тронулся.

Машина отъехала от вокзала. Махмуд обернулся и увидел, как парень в спортивных штанах прыгнул в темно-синий «Фольксваген Гольф», который явно ждал его на противоположной стороне улицы.

«Так их больше двух», – подумал Махмуд. Блондинка осталась стоять на стоянке такси, прижав палец к наушнику. Махмуд не видел Клару. Но если блондинка ее не заметила, значит, им повезло.

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Клара бежала пригнувшись вдоль ряда такси, пока не убедилась, что ее никто не преследует. Краем глаза она видела, как мужчина в спортивных штанах перебегает дорогу. Она спряталась между машинами, чтобы он ее не увидел.

Сердце билось как безумное. Мужчина сел в подъехавший синий «Гольф» и поехал сразу за такси, в котором был Махмуд.

Клара осторожно выглянула из-за машины. Блондинка все еще стояла перед входом в вокзал и с кем-то говорила по телефону, используя наушник хэндс-фри.

Именно эту девушку она видела у себя в доме. К горлу подступила тошнота. Как долго за ней следят? Она приказала себе успокоиться. Сделала глубокий успокаивающий вдох. Потом еще несколько. Никаких эмоций. Никаких чувств. Не время сейчас об этом думать.

Ей надо как-то попасть в здание вокзала, чтобы добраться до камеры хранения. Клара, пригнувшись, побежала дальше. Забежав за угол, он осторожно выглянула. Блондинки нигде не было видно. Из сумки Клара достала красную вязаную шапочку и натянула на голову. Аккуратно заправила под нее волосы. Затем она сняла темно-синюю куртку и повесила на сумку.

В серой кофте, купленной за безумные деньги в Антверпене, ей было холодно. В Париже было так же холодно, как и в Брюсселе, особенно без куртки, но Кларе нужно было изменить внешность.

Закончив, она пошла ко входу и влилась в толпу пассажиров. По указателям она поняла, где камера хранения, и спустилась по эскалатору.

Чтобы попасть к шкафам, нужно было пройти через рамку и пропустить сумку через рентген. Перед ним уже образовалась короткая очередь. Положив куртку и сумку на ленту, она спросила у охранника:

– Не подскажите, в какой стороне С193?

Она старалась дышать ровно. Охранник внимательно посмотрел на нее и ответил:

– Сектор С в той стороне, мадемуазель.

Поблагодарив, Клара взяла вещи с ленты. Может, удача на ее стороне.

Через минуту Клара уже была у шкафчика. Это был самый маленький из ящиков. Примерно двадцать пять на двадцать пять сантиметров, квадратный.

Клара нагнулась и набрала код. Затаив дыхание, она ждала, пока откроется дверца. Но вместо этого загорелась красная лампочка. На экране появилось сообщение по-французски. Неверный код. У Клары ослабели колени. Неверный код. Она поднесла квитанцию к глазам и снова набрала код. На этот раз не спеша.

Через секунду загорелась зеленая лампочка, раздался щелчок, и дверца открылась. Клара нагнулась и заглянула внутрь. Там лежала сумка из нейлоновой ткани.

Клара вынула ее и на свету открыла молнию. В сумке был небольшой ноутбук. Возможно, «Эппл» или «Макбук Эйр». Самой миниатюрной модели.

Клара застегнула молнию. Зажмурилась. Какая удача, что она нашла ящик с первой попытки. Она пошла к выходу. Внезапно что-то привлекло ее внимание. Какое-то движение между киосками аренды автомобилей. Клара повернулась и увидела блондинку.

– Черт, – вырвалось у нее.

Но пути назад не было. Скалы и камни.

Клара протиснулась между группой путешественников с рюкзаками и сумками, не отрывая взгляда от стеклянной стены. Может, ей только показалось. Крепко вцепившись в сумку, она вышла из камеры. Никаких эмоций, напомнила себе Клара. Выйти на улицу и взять такси. Позвонить Махмуду. Все согласно плану.

И тут она почувствовала его. Слабый, но такой узнаваемый. Сладкий запах искусственной корицы. Она повернулась в сторону, откуда шел запах, и увидела в трех метрах от себя блондинку.

Инстинктивно Клара понимала, что это неправильно, но ничего не могла с собой поделать. Протиснувшись через толпу японских туристов, она в панике бросилась бежать вверх по эскалатору. Она бежала не оборачиваясь. Бежала со всех ног вверх по ступенькам, потом через зал ожидания. Бежала прочь.

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Начиналась пробка. Такси, в котором сидел Махмуд, и «Гольф», который следовал за ними через несколько машин, встали в длинную очередь из автомобилей – обычное явление для рождественского Парижа. Махмуд пытался взять себя в руки. Ему ненавистна была мысль, что он не владеет ситуацией, что другие люди решают за него. В голове он прокручивал разные сценарии. Можно было спуститься в метро. Там легко избавиться от преследователей. Но на это уйдет время. А ему нужно было думать о Кларе. Зачем только он поручил ей идти в камеру хранения!

Он не рассчитывал, что блондинка останется на вокзале. Он принял импульсивное решение и теперь волновался за Клару. Вдруг они заметили, что она вылезла из такси, и поменяли план? Он пытался позвонить ей, но она не брала трубку. Наверное, занята и не слышит звонка, пытался успокоить себя Махмуд, гоня прочь страшные картины. Махмуд обернулся. Машины ползли как улитки. Гольф был в двадцати метрах от них. Пора принимать решение. Надо избавиться от хвоста и найти Клару. Это единственный способ. Надо рискнуть.

– На какой мы улице? – спросил Махмуд у шофера.

Тот повернулся и устало посмотрел на него. Глаза у него были как у собаки.

– Рю Лафайет, – сказал он.

– Где именно? Какой перекресток?

– Почти у Рю де Шатодун. С такой пробкой будем ехать еще двадцать минут, – расстроенно сообщил он.

Махмуд обернулся. Пробка не двигалась. Сзади маячил «Гольф».

Махмуд достал телефон, набрал три цифры и стал ждать ответа.

Через семь минут раздалась полицейская сирена. Махмуд посмотрел назад. Полицейские на мотоциклах проехали между стоящими машинами и остановились позади темно-синего «Гольфа». Шофер такси опустил стекло, чтобы посмотреть, что происходит. В машине стало холодно. Вокруг них скучающие водители тоже обратили взгляды на «Гольф». Махмуд постучал водителя по плечу. Тот недовольно обернулся.

– Я выйду здесь, – сказал Махмуд и протянул купюру в десять евро. Водитель удивленно принял ее.

– Сдачу оставьте себе.

Махмуд посмотрел через плечо. Полицейский в графитово-синей форме спокойно подходил к «Гольфу». Рука лежала на пистолете. Пора.

Махмуд открыл дверцу и осторожно вылез из машины. В воздухе пахло выхлопными газами. Согнувшись, он прошел между машинами на тротуар. Небо было низкое и серое. Тучи словно никак не могли решить, пролиться ли им дождем или просыпаться снегом. При нуле градусов и то и другое не исключается. Прежде чем спуститься в метро на станцию Каде, Махмуд обернулся. Машины поехали вперед, но «Гольф» остался стоять на аварийке. Полицейские заставили мужчину в спортивных штанах и шофера выйти из машины, и они явно громко спорили. Мужчина вытягивал шею, выискивая глазами такси Махмуда. Видел ли он, как Махмуд из него вышел? Впрочем, это не важно. Американцам придется еще доказать полиции, что они не угрожали другим автомобилистам оружием. А когда им это удастся, его и след простынет. Махмуд улыбнулся. Он почти Гудини. Им его не поймать. Спустившись по лестнице, он услышал, как телефон вибрирует в кармане. Клара.

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Клару всю трясло от холода, несмотря на то, что, оказавшись в метро, она снова надела куртку. Клара сунула руки в карманы и в сотый раз оглянулась по сторонам. Там на вокзале Гар дю Норд на мгновение ей показалось, что все кончено. Как же она испугалась. Блондинка ее видела. Но между ними было слишком много людей. Клару ей было не догнать.

Клара буквально взлетела по эскалатору, перепрыгивая через две ступеньки. Попав в зал ожидания, она, не оборачиваясь, бросилась бежать вниз в метро. Запрыгнув в первый подошедший поезд, она поехала как можно дальше от центра. Боже мой, ее чуть не поймали. Только чудом Кларе удалось сбежать.

– Ты выглядишь усталой, Клара, – сказал Махмуд.

Она почувствовала его холодную руку на щеке.

– Где тебя носило? – спросила она.

Они договорились встретиться четверть часа назад. Пятнадцать минут паранойи. Махмуд оглядел станцию.

– Я здесь уже давно, – признался он. – Хотел все осмотреть, прежде чем выходить.

– Что? А я, значит, была приманкой? Пока ты там стоял и размышлял, безопасно тебе показываться или нет?

Ее раздражение было вызвано стрессом. Что Махмуд себе позволяет? Но он только пожал плечами.

– Извини, – сказал он. – Лучше было бы выбрать другое место.

Он снова оглядел станцию. В глазах было нетерпение. Кларе был знаком этот взгляд. Многие считали Махмуда высокомерным и бесчувственным, но он знала, что это не так. Просто он был умнее других. Он всегда был на шаг вперед остальных. Никогда здесь и сейчас, всегда завтра, всегда в следующей партии. И именно это когда-то привлекало в нем Клару, но сегодня только вызывало раздражение.

– Что было в ящике? – спросил Махмуд.

Клара подняла руку, демонстрируя сумку, висевшую у нее на плече, и кивнула.

– Ноутбук, – пояснила она. – Было непросто достать его.

Она рассказала о происшествии на вокзале.

Махмуд кивнул.

– Прости, что я тебя во все это втянул. Мне очень жаль, – сказал он.

Клара кивнула.

– Ничего, – сказала она. – Я сама напросилась. Как тебе удалось от них отделаться?

Махмуд гордо улыбнулся.

– Позвонил в полицию. Сказал, что видел пистолет у человека в «Гольфе». Через пять минут прибыла полиция. Они не могли за мной побежать. Гениально, да?

Клара удивленно посмотрела на него. Он напомнил ей прежнего Махмуда, веселого, энергичного, готового брать инициативу на себя и даже немного хвастливого.

– У тебя есть план? – спросил Махмуд.

Клара не хотела говорить по телефону. Решила, что лучше будет рассказать все при встрече. С глаза на глаз. Взяв Махмуда под руку, Клара повела его на улицу. Там падали крупные хлопья мокрого снега. Они кружились в свете желтых фонарей и таяли, не коснувшись земли.

– План такой. У меня есть бойфренд в Париже. Точнее, не совсем бойфренд, но что-то вроде этого. Парень. Мужчина.

Махмуд криво улыбнулся и отвел глаза.

– Парень? Мужчина? Сколько ему лет?

Клара сделала вид, что не слышит.

– Он живет на улице Виктора Гюго. Может, он нам поможет?

– Может? – спросил Махмуд, хмурясь.

– Да. Он сейчас дома. Один, – продолжила Клара.

– Один? – спросил Махмуд.

Он повернулся к ней. В глазах его появилась нежность. В голосе – участие. Клара вспомнила прошлое. Обещания, данные в галереях Каролины Редививы, на мостах через Фюрисон в дождливых сумерках после бессонных ночей на узкой кровати в студенческой комнатке. Клара уже забыла, как сильно его любила. Что он был ее единственной любовью. Как можно было такое забыть? Она запрокинула голову, позволяя снежинкам падать на лицо.

– Он женат. У него есть дочь, – призналась она.

И тут же пожалела о том, что сказала это Махмуду. У нее не было сил объяснять. Она не могла найти слов, чтобы рассказать об утренней находке в его квартире. Это утро казалось таким далеким, таким невероятным. Но Махмуд не стал расспрашивать, только кивнул.

– И как он может нам помочь? – спросил он.

– Не знаю. Может, мы можем там переночевать? Проверить компьютер? Если у тебя есть план получше, то можем выбрать его. Мы встречаемся, как это сказать, тайно.

– Ему можно доверять? Как он отреагирует на твое появление в компании подозреваемого в убийстве?

– Мы будем осторожны. – Вздохнув, она потрясла головой, чтобы прояснить мысли. – Я ему доверяла. Пока не нашла фото его семьи сегодня утром. Думаю, в его интересах, чтобы о наших отношениях никто не узнал. Особенно учитывая, что женат он, а не я.

– Боже мой, – воскликнул Махмуд. – Ты узнала, что он женат, сегодня утром?

Клара кивнула. Она чувствовала себя наивной идиоткой. Махмуд ничего не сказал, только притянул девушку к себе. Клара даже через куртку почувствовала тепло его тела.

– Мне жаль, Клара, – сказал он. – Правда, жаль. Но нам действительно нужно осмотреть компьютер и отдохнуть. Ты выдержишь встречу с ним?

– Да, – кивнула Клара. – Конечно, выдержу. Дать приют бывшему парню своей любовницы, гею, подозреваемому в убийстве, это меньшее, что можно попросить у политика-консерватора, не так ли?

20 декабря 2013 года

Брюссель, Бельгия

Георг положил в рот последний кусочек курицы виндалу, с гримасой бросил вилку в пластиковую миску и тут же сунул в рот сухой нан[17], чтобы смягчить остроту.

Не могли Рейпер со своей бандой заказать нормальную еду? Например, суши или что-нибудь из «Дусим Элемент»[18]. Он чувствовал себя усталым и обрюзгшим. Когда он в последний раз был в спортивном зале? И почему его не отпускают домой? Вместо этого его заставили бронировать билеты в Париж и отель. Как чертова секретаря. Бесполезно было даже спрашивать зачем. Джош только снисходительно улыбнулся и сказал, что ему это знать не нужно. Ничтожество. Как же он его ненавидел, этого Джоша. И из «Мёрчант-энд-Тэйлор» никто не звонил. Скоро выходные. Но вряд ли Эпплби есть дело до Георга. Он тоже предпочитает знать как можно меньше.

Георг вложил всю душу в работу на эту компанию. Мечтал сделать здесь карьеру. Работал изо всех сил – впервые в жизни. Он был рожден для общения с важными клиентами, для стратегических решений. Разве не это говорил Эпплби за тем фантастическим ужином в «Ком ше Суа»? И падкий на лесть Георг оказался в ловушке. Он был горд тем, что ему доверили задание, которое доверяют только топ-менеджерам, что его приняли в круг избранных, посвященных в настоящие тайны. Трудно было поверить, что все это было только вчера.

Но Георг больше не чувствовал себя избранным. Наоборот, он чувствовал себя отбросом, лишенным всяких знаков отличия. Пешкой, о существовании которой все забыли.

Он хотел было послать еще одно смс Эпплби, но передумал. Нельзя показывать отчаяние. Вместо этого он включил лампу в лакейской комнате, куда его посадили. От вида и запаха индийской еды, заказанной на дом, его затошнило. Он схватил миски, вонявшие чили, и сунул их в пластиковый пакет, в котором Джош вручил их Георгу полчаса назад. Надо отнести в мусорку в кухню. В коридоре было темно. Георг не нашел выключатель. Из гостиной доносились приглушенные голоса. Из-под двери пробивалась узкая полоска света. С пакетом в руках Георг тихо шел по коридору. Паркет поскрипывал. Затаив дыхание, он прижался ухом к двери.

– Все в курсе? Код черный. Никаких следов. Всех свидетелей убрать. Все поняли? Больше никаких ошибок.

Голос Рейпера, сухой и жесткий. Георг почувствовал, что теряет сознание. Ему стало трудно дышать, колени ослабели, и он чуть не упал.

Убрать всех свидетелей.

Может, ему послышалось? Он попятился прочь, не желая ничего слышать и жалея, что подслушивал. Чертово любопытство. Ему хотелось испариться, исчезнуть.

Убрать свидетелей.

Спотыкаясь, он вернулся в комнату, бросил пакет на пол. Рядом с ним тут же образовалась вонючая рыжая лужица. Дрожащими руками Георг достал кошелек и нащупал в кармане пиджака пластиковый пакетик. Последняя доза.

Он высыпал кокаин на стол, дрожащими пальцами зажал одну ноздрю и быстро вдохнул порошок. Закрыл глаза и почувствовал, как отрывается от земли.

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Пятиэтажный дом на авеню Виктора Гюго номер 151 в шестнадцатом округе Парижа был типичным – в представлении Махмуда – французским домом. Белый фасад, высокие французские окна, зеленые форточки, аккуратные горшки с цветами. Весь облик квартала говорил о деньгах и благополучии. Клара позвонила в звонок.

– Это я, – по-английски сказала она.

Раздался щелчок, и дверь открылась с легким жужжанием. Они вошли в гулкий подъезд, украшенный фресками с цветами и фруктами. Огромная люстра на потолке заливала подъезд теплым золотистым светом. Клара подошла к старинному лифту и нажала кнопку вызова.

– Никакого лифта, – прошептал Махмуд и показал на лестницу. – Хочу убедиться, что нас никто не подстерегает, – добавил он.

Клара кивнула.

Кирилл жил на верхнем этаже. Они быстро поднялись по лестнице, сохраняя молчание. Дверь в квартиру Кирилла была приоткрыта. Махмуд посмотрел на Клару. Та пожала плечами и неуверенно улыбнулась. Клара повернулась к двери, и в этот момент ее телефон пикнул. Потом еще раз. Смс. Махмуд не поверил своим ушам.

– Что за черт? Ты не отключила телефон?

Клара почувствовала панику.

– Ты пользовалась им в Париже?

Клара побледнела. Она сунула руку в сумку и выудила телефон из сумки.

– Мне нужно было найти номер Кирилла, но звонила я с другого телефона. Наверное, забыла его отключить. Думаешь, они нас выследили?

Махмуд тоже был в панике.

– Понятия не имею, – ответил он. – Но у меня нет на это времени.

Дверь внезапно распахнулась, и на пороге возник Кирилл, безупречно одетый, в чиносах и рубашке от Ральфа Лорена. Волосы у него были влажные, словно только что из душа, но Махмуду было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что что-то не так. Кирилл был бледен. Взгляд его метался с Клары и Махмуда на лестницу. И он словно не знал, куда деть руки. Сначала он протянул их к Кларе, но тут же убрал. Потом сунул левую руку в карман и снова вытащил. Было очевидно, что перед ними не многообещающий французский политик, а сломленный человек.

– Клара, – сказал он и неуверенно улыбнулся. – Что ты тут делаешь? Ты ничего не сказала по телефону. Кто твой друг?

Махмуд повернулся к Кларе. Она ничего не ответила. Взгляд ее был прикован к мобильному.

– Клара, – сказал Кирилл. – Не стой здесь, ради бога. Входи.

Клара подняла глаза от телефону и посмотрела на Кирилла.

– Боже мой, – сказала она.

Ее взгляд был абсолютно пустым, без единой эмоции. Махмуду был знаком этот взгляд. Он уже однажды видел его у Клары. Три года назад в Арланде. Перед тем, как она подняла сумки и пошла на стойку регистрации и ни разу не обернулась.

– Что ты натворил, Кирилл? – спросила она.

Кирилл сглотнул. Инстинктивно Махмуду стало его жаль. Он явно не привык к поражениям.

– Клара! Ты не понимаешь. Они сказали, что тебя держит в заложниках террорист. И что я должен сообщить им, когда ты придешь сюда.

Клара покачала головой, не отводя взгляда от Кирилла.

– Они сказали, что у них есть записи. Видео и аудио. Нас с тобой. Сказали, что снимали нас в твоей квартире. Что если я откажусь сотрудничать – все кончено. Ты понимаешь, Клара? Ты же всегда знала, что у нас просто роман? У меня есть дети, семья. Ты не можешь не понимать.

Не успел Махмуд сообразить, как Кирилл уже лежал на гранитном полу и стонал, прижав руки к паху. Колено Клары попало точно в цель.

Клара нагнулась над Кириллом и убрала прядь волос со лба.

– Где они? В квартире? На улице? – прошептала она. – Отвечай, или я тебя убью.

Кирилл смотрел на нее жалобным взглядом. Глаза были мокрые от слез.

– Не здесь, – прошептал он, как щенок. – Не знаю где. Наверное, на улице. Я не знаю, клянусь.

– Где твоя машина?

Клара говорила спокойно, но голос ее был совершенно лишен каких-либо эмоций.

– Во дворе.

– Дай мне ключи и кошелек.

Кирилл с сомнением посмотрел на нее.

– Клара, не надо, мы со всем разберемся.

Пощечина заставила его замолчать. Кирилл выругался и попытался поймать ее руку и одновременно перевернуться на бок, но Махмуд помешал ему ударом ногой под левое колено. Молодой многообещающий французский политик взвизгнул и снова вернулся на спину.

– Дай ей ключи, – приказал Махмуд. – Ты еще не понял, что она настроена серьезно?

Кирилл махнул рукой.

– В прихожей, – сказал он. – И ключи, и кошелек.

Махмуд перешагнул через Кирилла и вошел в квартиру.

– Код к картам, – приказала она. – Говори.

Кирилл пробормотал четырехзначный код.

– Тебе же будет лучше, если он верный, – прокомментировал Махмуд, возвращаясь из прихожей с кошельком и ключами.

Клара поднялась и отряхнула брюки. Махмуд взял ее за руку и повел прочь от Кирилла.

Но не успели они сделать и пару шагов, как Клара развернулась и снова подошла к Кириллу, который начал было подниматься. Он наклонилась к нему, взяла за подбородок и заставила посмотреть на себя.

– Кстати, – сказала она хладнокровно. – Между нами все кончено, козел.

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Эхо их шагов раздавалось по подъезду, когда они сбежали вниз и распахнули дверь во внутренний двор. Одинокая лампа освещала узкую парковку. Снова пошел снег. Десяток машин были слегка припорошены снегом.

– Которая его? – спросил Махмуд.

– Синий «Ягуар».

– Как скромно.

Они быстро нашли нужный автомобиль. Махмуд сел на сиденье водителя из светлой кожи, а Клара – на пассажирское.

– Боже мой, Клара! – сказал Махмуд. – Что было в этом сообщении? Ты просто превратилась в Лисбет Саландер[19]!

Клара сунула руку в карман, достала «Блэкберри» и показала экран Махмуду. Сообщение было коротким: «Они вас убьют. Спрячьтесь. Георг».

– Георг?

– Я знаю только одного Георга, – сказала Клара. – Шведа из Брюсселя. Скользкий тип. Лоббист и пиарщик. Понятия не имею, какое он к этому имеет отношение.

Она покачала головой, чтобы прояснить мысли.

– Кошмар, – сказала она. – Я поняла, что что-то не так, сразу, как увидела Кирилла.

Махмуд только кивнул. Он был так напряжен, что не мог думать еще и о бывшем Клары.

– Надо выбираться отсюда. У нас мало времени.

Махмуд повернул ключ и включил дворники, чтобы счистить снег. Между сиденьями Клара нашла пульт от ворот. Махмуд тем временем выруливал с парковки. Подъехав к воротам, он притормозил и повернулся к Кларе.

– Что угодно может быть по ту сторону ворот, – сказал он Кларе.

Та кивнула. В голубых глазах застыла решимость.

– Так узнаем, что там, – ответила она и нажала на красную кнопку на пульте.

Ворота среагировали, и дверь начала медленно подниматься к потолку.

Махмуд вдавил педаль газа и бросил еще один взгляд на Клару.

– Ты сильнее, чем кажешься! – сказал он.

– Погоди! – ответила Клара. – Ты еще ничего не видел.

До того, как дверь полностью открылась, Махмуд вдавил педаль газа, отпустил сцепление. Мотор зарычал. Колеса засвистели. Машина вылетела из подъезда, когда между ее крышей и дверью был всего один сантиметр. Машина скребнула передом об тротуар, от чего посыпались искры. Потом ее занесло на мокром асфальте, но Махмуд сумел справиться с рулем. Машины сигналили и тормозили. Удивленные прохожие выглядывали из-под зонтиков, чтобы посмотреть, что происходит. На бешеной скорости они понеслись вперед по улице, едва различая дорогу через заснеженное стекло.

– Нас кто-нибудь преследует? – спросил Махмуд.

Клара обернулась.

– Не знаю. Слишком много снега. Погоди, вижу черный микроавтобус. Он стоял на дороге напротив, когда мы выезжали, а теперь едет за нами. Черт!

Дорога стала посвободнее. Махмуд включил вторую передачу и въехал в левый ряд. Прибавил газу. Объехал два автомобиля и вернулся в правый ряд. Автомобилисты из встречных машин недовольно засигналили, начали грозить кулаками и показывать неприличные жесты. Махмуд не обращал на них внимания. Главное – скрыться.

– А сейчас? – крикнул он Кларе.

Та повернулась, вытянула шею.

– Не вижу.

Вдали послышались сирены. В зеркало Махмуд увидел синие огни полицейских машин.

– За нами? – спросила Клара.

Махмуд пожал плечами и сосредоточился на дороге. Асфальт был мокрый, видимость из-за снега плохая.

– Кто знает? Может, твой парень сдал нас полиции за кражу машины.

– Он больше не мой парень.

Они подъехали к перекрестку. Загорелся желтый. Махмуд сменил ряд и вдавил педаль газа. Пан или пропал. Автомобиль, который заехал на тротуар, чтобы избежать столкновения с их «Ягуаром», он даже не заметил. Сирены приближались. Черный микроавтобус. Все еще в левом ряду он поехал на «красный». Встречные машины стояли, парализованные при виде его безумства. Он повернул руль. Перекресток приближался. Справа была улица, прямая и узкая, похожая на туннель между аккуратными парижскими балконами. Он принял решение и свернул направо. Колеса взвизгнули, но не потеряли контакт с асфальтом. Гул сирен стих.

– Где они? Видишь? – крикнул он Кларе.

– Там, впереди! – крикнула она, показывая влево. – Супермаркет с подземной парковой. Поезжай туда.

Махмуд тоже увидел указатель. «Supermarché Casino». И стрелка на парковку. Пятьдесят метров. Он сбросил скорость и повернул руль. Судя по всему, магазин был открыт. Въезд на парковку преграждал шлагбаум. Махмуд остановил машину, опустил окно, нажал зеленую кнопку. Прошла вечность, прежде чем шлагбаум поднялся и они въехали на парковку.

– Видишь их? – спросил он, пялясь в зеркало заднего вида.

– Пока нет, – ответила Клара.

Они словно попали в другой мир. В холодном свете ламп семьи толкали тележки с продуктами к своим семейным автомобилям. Дети и родители. Будничная картина поразила Махмуда с Кларой. Они уже и забыли, что существует обычный мир. Мир, в котором его не разыскивают по подозрению в убийстве. Мир, в котором ему не угрожают оружием, в котором он не бьет молодых французских политиков, где на глазах у него не убивают старых товарищей. Махмуд припарковал «Ягуар», чувствуя себя обычным парижанином. Отключил мотор, положил голову на прохладный руль. И только потом осторожно разжал вцепившиеся в руль пальцы.

Клара уже открывала пассажирскую дверцу.

– Выходи! – крикнула она. – Кто знает, сколько у нас времени, черт возьми!

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Они не могли найти лестницу и поехали на лифте, зажатые в угол тележками и детьми. Из динамиков доносилась «Silent night» Бинга Кросби. Стены лифта пестрели предложениями фуа-гра, устриц, шампанского. Парижская рождественская еда. Клара посмотрела на Махмуда. Его челюсти непрерывно двигались, глаза были прикованы к дверям лифта. Клара тоже была в напряжении. Она словно чувствовала каждый мускул в теле и необыкновенную ясность мысли. Только одно имело для нее значение. Сбежать, выжить.

Двери раскрылись. Покупатели выкатили тележки, и в лифте остались только Клара и Махмуд. Они переглянулись.

– Идем.

Они вышли в зал супермаркета. И ничего. Вокруг только рождественские гирлянды. И толпа покупателей.

– Мы справились?

Махмуд оглянулся по сторонам, напряженный, готовый в любую секунду бежать. Он словно не мог поверить своим глазам.

– Судя по всему, да. Может, они оторвались на светофоре.

Они медленно пошли в сторону выхода.

– Черного микроавтобуса не видно, – сказал Махмуд, выглядывая в окно. Когда автоматические двери разъехались в стороны, Клара сразу увидела ее. На противоположной стороне улицы в слабом свете фонаря. Те же глаза. Тот же конский хвост. В тридцати метрах от них.

– Это они! – крикнула Клара, поворачиваясь и хватая Махмуда за руку, чтобы втащить обратно в магазин. – Они здесь!

Но рука Махмуда была тяжелой. Она тянула ее вниз на пол. Автоматические двери закрылись за ними.

– Давай же! Надо бежать! – крикнула она, таща его за руку.

Стеклянные двери разлетелись на сотни осколков. Время замерло. Клара бросилась на пол перед кассами. Рядом с ней рухнула пирамида из бутылок с игристым вином, стоявшая у входа в рекламных целях. Бутылки разбились, вино потекло по полу. В воздухе запахло дешевым алкоголем. Раздались крики. Начался хаос. Покупатели тоже начали ложиться на пол. Из динамиков доносилось «Jingle bells, jingle bells, jingle all the way» Бинга Кросби.

Клара потянула Махмуда за руку.

– Ну иди же!

Она обернулась к Махмуду.

Он лежал на спине. Темные глаза были открыты и безжизненно смотрели на нее. В его голове над правым глазом Клара увидела маленькое темное отверстие.

А потом – кровь.

Лужа крови, которая растеклась вокруг головы, перемешиваясь с пролитым вином.

– Муди, Муди, вставай!

Она потянула его за руку изо всех сил, пытаясь спрятать его за кассой. Вокруг кричали люди, переворачивались тележки, товары сыпались с полок на бетонный пол. Махмуд был слишком тяжелым. Клара не могла сдвинуть его с места. И тогда Клара наклонилась над его лицом, над шеей, которую она столько раз целовала. Джинсы впитали его кровь, скользили по мокрому полу. Осколки стекла впились в ладони, когда Клара нагнулась над ним и прижалась щекой к его рту. Пальцами нащупала артерию на шее. Пульса не было. Дыхания тоже. Только безжизненный пустой взгляд и все еще теплая кожа.

«Сейчас и я умру», – подумала Клара.

Она подняла голову. Через разбитые двери она увидела, как мужчина и женщина бегут к ней с оружием наперевес.

– Муди! Муди!

Паника. Шок. И горе, такое глубокое, что оно напугало ее сильнее, чем убийцы снаружи. Но она не хотела умирать. За сотые доли секунды сознание снова прояснилось. Она никогда не переставала любить Махмуда. Никогда не забывала его. И она не могла допустить, чтобы все вот так закончилось. Чтобы он вот так умер, застреленный, как собака, на грязном полу в супермаркете, когда все считают его убийцей и террористом. Нет, она не может этого допустить.

– Я люблю тебя, Муди, – прошептала она, выпустила его руку, поднялась и бросилась бежать вглубь магазина. С улицы доносился вой сирен. Но Клара ничего не слышала. Ни сирен, ни криков, ни рыданий. В голове у нее было пусто, пока она бежала вдоль рядов с полками. Клара бежала не оборачиваясь.

В глубине магазина было спокойно. Покупатели медленно передвигались, не понимая, что происходит. За мясным прилавком было пусто. Все служащие, видимо, сбежались к выходу. Клара обогнула прилавок и сквозь вращающиеся двери вбежала в складское помещение. Мужчина в белом фартуке, явно не заметивший хаос в магазине, крикнул ей вслед, но Клару это не остановило. Она видела только указатели к пожарному выходу. Мокрые от крови джинсы липли к ногам, сковывая движения.

Локтем она нажала на ручку двери, чтобы осколки не впились глубже в ладони. Дверь выходила на улицу позади магазина. Земля была покрыта тонким слоем снега, который продолжал идти. Спустившись с крыльца для разгрузки, Клара побежала по снегу. Подошвы оставляли кровавые следы, пока она бежала к выезду с желтым шлагбаумом и дальше в узкую улочку. Клара повернула налево. Пробежав метров сто, она завернула за угол и выглянула.

Никто ее не преследовал.

20 декабря 2013 года

Северная Виргиния, США

Левая рука вперед. Правая. Снова левая. Вдох. Закрываю глаза и гоню прочь реальность, воспоминания, мысли…

Я плыву вперед. Раз. Два. Три. Вдох. Иду вперед, как торпеда без заряда. Без наводки.

Нарушаю ритм. Пропускаю вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть…

Поворачиваю обратно, с силой отталкиваясь ступнями от стенки бассейна. Чувствую, как напряжены мои ноги, бедра. Чувствую, как меняется энергия, как сила переходит в скорость, бессмысленную скорость. Я плыву под водой, задерживая дыхание дольше, чем это полезно для здоровья. Только доплыв до середины, делаю вдох. Чувствую, что кончаются силы, но продолжаю плыть. Когда силы иссякли, я перестаю двигать руками и ногами и медленно опускаюсь вниз на дно. В ушах шумит. Из носа выходят пузырьки воздуха. Я опускаюсь еще ниже, грудью ложусь на шершавое дно бассейна. Вижу черные квадратики плитки, узоры, выложенные кафелем. Легкие сжимаются в бессильной попытке вздохнуть.

Но и это не помогает. Ничего не помогает. Мысли. Воспоминания. Я мысленно произношу молитву. Мою единственную молитву. Но и она не помогает.

Потом я лежу на краю бассейна и пытаюсь отдышаться. Мне жарко. Пот течет с меня ручьем. Глаза болят от недостатка кислорода и усталости. Перед глазами прыгают черные точки. Три часа назад я нашел имя дочери в базе данных. Три час назад Бог перестал отвечать на мою молитву. Три часа назад я понял, что прошлое настигло меня.

Я сижу в «Мазде» и жду озарения. Пальцы вцепились в руль. Костяшки побелели. Мне кажется, что если я сейчас выпущу руль, меня унесет. Я думаю о том, что все это время был слеп. Нет, я отказывался смотреть правде в глаза. Как глупо. Как стыдно. Стыд буквально вдавливает меня в сиденье, обитое искусственной кожей.

На экране компьютера в Лэнгли я вижу отчеты о моей дочери. Ее разыскивают в Париже и Брюсселе. Я изучил все, к чему у меня есть доступ. Это немного. Статьи в прессе. Выводы. Ничего о нас. Ничего о причинах. Ничего о тенях. Но я все равно все понял. Даже тени оставляют следы.

Бойфренд-араб. Пистолеты с глушителем. Файлы в базе, к которым у меня нет доступа. Сам факт того, что они существуют и у меня нет к ним доступа. Коды. Защищенные паролем документы под грифом «Совершенно секретно». Секреты. Тайны.

В бардачке лежит тонкая бежевая папка, которую я так и не открыл. Мой единственный шанс спасти ее, спасти себя. Мое прошлое ради ее будущего.

Под ногами хрустит подмерзшая трава. Фасад из псевдогранита красиво подсвечен. Деревянный дом выкрашен белой краской. Массивные колонны из мазонита и крыльцо придают ему черты колониального стиля. Воплощение американской мечты. Фальшивый картонный дом для верхних слоев американского среднего класса. Доказательство успеха, которое может уничтожить первый порыв ветра. Остановившись перед крыльцом, я всматриваюсь в темные окна.

Бежевая папка у меня в руках. Я был мертвецом. Сломанной веточкой в реке времени. Я позволил потоку увлечь себя, не оказывая ни малейшего сопротивления. Но теперь все кончено. Меня охватывает необыкновенное спокойствие. Я звоню в дверь.

Сьюзен открывает мгновенно, хотя на дворе глубокая ночь. Она все еще в костюме и блузке – универсальной одежде офисного служащего, по которой нельзя угадать, где она работает. Лицо напряженное, как у человека, который даже дома не умеет расслабляться. А может, она только что вошла.

Сьюзен настаивает, чтобы мы сели в ее машину. В тишине мы едем по широким дорогам, обсаженным голыми кленами, мимо школьных футбольных полей и бейсбольных площадок, мимо особняков, украшенных рождественскими огнями. Обычный пригород, но для меня все словно во сне.

Других машин не видно. И мы ничего не говорим, словно загипнотизированные шумом мотора и шорохом колес по асфальту. Кто-то дозвонился на радио и теперь кричит о президенте, мусульманах, верховном суде. Сьюзен вертит рукой в кожаной перчатке переключатели, и радио замолкает. Мы выезжаем на шоссе 245. Едем на юг. В сторону столицы.

Глаза Сьюзен прикованы к дороге, залитой светом фар. Я пытаюсь угадать ее мысли по лицу, по жестам. Может, она взвешивает, какую ложь или правду мне рассказать. Аккуратно дозирует, чтобы получился сбалансированный рассказ.

Наконец, она съезжает с шоссе к парку Потомак и останавливается возле памятника Франклину Рузвельту. Мы выходим из машины. Стук захлопнувшихся дверец эхом разносится далеко по парку. Мы медленно подходим к подсвеченной скульптуре президента в инвалидном кресле, похожей на привидение. Мы дрожим на ветру из бухты. Вокруг нас сверкает черная вода, напоминая о мифе про Нарцисса. Это в него мы превращаемся?

– Так о чем ты хотел поговорить? – спросила Сьюзен.

Она выглядит такой маленькой и хрупкой на фоне воды. Я думаю о том, что все мы вынуждены идти на компромиссы, все вынуждены принимать невыгодные нам решения. А ей это приходится делать чаще других. Она занимала руководящую позицию еще до того, как женщин стали принимать на нашу работу. Через сколько трупов ей пришлось перешагнуть, чтобы добраться до самого верха? Сколько людей она использовала в своих целях на пути по головам вверх?

Я собираюсь с силами и сразу задаю вопрос, поражаясь тому, как спокоен мой голос:

– Кого я убил в Бейруте?

20 декабря 2013 года

Париж, Франция

Клара приподняла руками прядь волос у уха и щелкнула ножницами. Раз. Два. Три… пять быстрых движений, и от прически, стоившей ей восемьдесят пять евро у «Тони-энд-Гай» в Брюсселе, не осталось и следа. Клара продолжила стричь, глядя на свое отражение в грязном гостиничном зеркале. Отстриженные волосы она бросила в корзину под раковиной. За крошечный номер она расплатилась наличкой, которую сняла на другом конце города с карты Кирилла. Код оказался правильным. Мерзкий трус. Она сняла две тысячи евро – максимальный доступный лимит. Кирилл дешево отделался за свое предательство. После этого она разрезала карты и выбросила в корзину.

За пятнадцать минут Клара подстригла себя под мальчика. После этого она намочила волосы ледяной водой и выдавила на макушку средство для обесцвечивания волос. Ей хотелось плакать. Лечь на холодные простыни на жесткой кровати, задернуть шторы и заснуть. И спать, спать, спать. И никогда не просыпаться. Ей хотелось бросить все, сбежать, зажмуриться, исчезнуть, прекратить существование. Но у нее не было на это сил. Не было сил даже плакать. Каждый раз, опуская веки, она видела перед собой широко распахнутые глаза Махмуда, чувствовала запах дешевого вина, ощущала движение воздуха от бесшумных пуль. И слезы отказывались литься.

Когда время ожидания закончилось и химическое средство начало щипать кожу, она забралась в грязную ванну, чтобы смыть его. Шампуня там не было, только забытый кем-то обмылок. Закончив, Клара вытерлась застиранным полотенцем и посмотрелась в зеркало. Блондинкой она не стала. Природный черный цвет превратился в светло-коричневый. Но с новой стрижкой сойдет. Вялая попытка изменить внешность. Возможно, бессмысленная. Но в кино все всегда так делают. И у нее было мало вариантов. Муди Клара спасти не смогла. Но она может спасти память о нем.

Клара вернулась из ванной в комнату. «Макбук» стоял на кровати. Он был под паролем, так что узнать его содержимое Клара не могла. Электронный сфинкс хранил где-то в закутках своей двоичной памяти информацию, ради которой кто-то готов был на убийство. Кларе хотелось разбить его об пол, выдрать жесткий диск, сделать все что угодно, чтобы немедленно узнать этот секрет. Но это было неразумно. И поэтому она закрыла глаза и откинулась на стену. Чтобы в следующую секунду резко распахнуть глаза и выпрямиться.

Йорген. Конечно, Йорген. Йорген Апельбум ей поможет. Он знает кучу хакеров. Клара взглянула на часы. Половина девятого. Недолго думая, она оделась и бросилась прочь из номера.

Сонный студент по обмену за стойкой регистрации сёрфил в интернете. Сперва он ее не узнал.

– Я из двенадцатого номера, – пояснила Клара. – Я покрасилась.

Достав телефонную карточку для международных звонков, которую она купила, чтобы позвонить Габриэлле, Клара пошла к телефону на углу. Студент проводил ее подозрительным взглядом.

Йорген ответил после первого гудка.

– Йорген, это Клара Вальден. Я тебя не разбудила?

На другом конце трубки кашлянули.

– Вау! – сказал Йорген. – Вау!

– Ты о чем?

Может, это была плохая идея – позвонить Йоргену.

– Я видел твое фото в «Афтонбладет». Ты… – Йорген снова прокашлялся. – Ты в розыске.

Клара зажмурилась. Провела пальцами по теперь коротким волосам. В розыске. Студент помахал ей из-за стойки. Она прижала палец к губам.

– Я хочу попросить тебя об услуге. И я пойму, если ты откажешься.

В трубке замолчали.

– Давай, – через секунду ответил Йорген. – Что нужно?

– Мне нужно взломать компьютер. «Мак». Нужен надежный человек, понимаешь?

– Взломать пароль? – перебил Йорген.

В голосе звучало сомнение.

– Ладно, прости, что я позвонила. Я идиотка. Я не должна никого в это втягивать.

– Где ты? – перебил Йорген. – В Брюсселе?

– Тебе лучше этого не знать. Но если найдешь кого-то в Брюсселе, мне подойдет.

– Как мне с тобой связаться?

Клара назвала ему номер нового телефона.

– Только, пожалуйста, никому больше не давай, окей?

Она положила трубку. По дороге назад поблагодарила студента, но не стала с ним беседовать. Оказавшись в номере, Клара сняла все еще мокрые джинсы, от которых пришлось отмывать кровь Махмуда, и легла на жесткую кровать. В комнате был сквозняк от старых окон, выходивших на улицу. Но Кларе было плевать. Заснуть все равно не получится.

Клара сидела на подоконнике, прижавшись головой к окну, когда телефон пикнул на кровати. Клара не знала, сколько так просидела в темноте, наблюдая, как снег за окном сменяется дождем. Поднявшись, она увидела в окне свое отражение. Короткие, плохо прокрашенные волосы. Усталые глаза. Так же выглядел и Махмуд, когда они встретились в парке. Угроза смерти, парализующий страх оставили на ней свой отпечаток. И что-то еще. Что-то темнее ночи за окном. Что-то, о существовании чего она только догадывалась. Бездонная шахта. Безграничное горе. Клара отмахнулась от этих мыслей, не давая себе упасть в эту манящую темноту, не позволяя себе утонуть в море жалости к себе. Потому что жалеть себя сейчас – это эгоистично. Это путь в никуда. У нее есть дела поважнее.

«Только не сейчас, – шепнула себе Клара. – Подожди, пока все закончится».

Сообщение с незнакомого номера. Хорошо, подумала Клара. Но все равно есть риск. Сообщение было коротким.

Принсенграхт 344, Амстердам. Завтра после 10. Blitzworm97. Передай, что ты от SoulXsearcher. Никаких имен, никаких мобильных. 200 евро. Окей?

Да, спасибо, – ответила Клара.

Отправив сообщение, она отключила телефон и вынула батарейку. Потом снова надела влажные джинсы. Нужно идти. Если они проследили звонок, то могут нагрянуть сюда в любую минуту. По дороге на улицу она выбросила сотовый в мусорку. В лобби она села за грязный компьютер, которым могли пользоваться постояльцы, и прогуглила автобусы в Амстердам. Похоже, ей снова надо на другой конец города. Следующий автобус в Амстердам уходил в одиннадцать. Клара бросила взгляд на часы. Половина десятого.

20 декабря 2013 года

Вашингтон, США

Сьюзен медленно оборачивается и смотрит на меня. Наши взгляды встречаются. В ее голубых глазах – пустота и одиночество.

– Поэтому ты хотел поговорить? Хочешь копаться в прошлом?

Я молчу.

– Боже мой, – восклицает Сьюзен. – Тридцать лет прошло. Ты знаешь, кого убил. Его звали Базиль эль Фахин. Он делал бомбы для Хезболлы. Ты сам видел…

– Я знаю только то, что ты мне сказала. Но я знаю, что он не тот, кто убил мою девушку, – почти кричу я, чувствуя, что сейчас взорвусь.

Надрыв в голосе меня пугает. Я заставляю себя успокоиться. Закрываю руками лицо, делаю глубокий вдох.

– Я знаю только то, что вы мне сказали. Луизу убил не он. Ты мне солгала.

Что-то в ее осанке меняется. Сьюзен расправляет плечи, выпрямляет спину, расслабляет мышцы лица, поднимает подбородок. Я знаю эти жесты. Готовит новую ложь.

– Возьми себя в руки, – говорит она. – Что с тобой? Почему ты вытащил меня из дома посреди ночи? Чтобы обсудить эти безумные теории?

Но я вижу, что все это спектакль. Что-то в глазах выдает ее. Что-то очень серьезное. Ее взгляд мечется, выдавая ее с головой. Она лжет. Но ложь дается ей легко. Тут что-то другое. Словно часть ее хочет рассказать. Словно часть ее думает, что с нее хватит лжи. Это мой шанс.

Я достаю папку и протягиваю ей. Это мой способ проникнуть через ее броню, заставить ее заговорить.

– Скажи мне, Сьюзен, пожалуйста. Все равно я уже все знаю. Все в этой папке. Посмотри.

Я говорю это спокойно. Мне удалось взять себя в руки. Откашливаюсь. Протягиваю папку. Сьюзен стоит, опустив руки вдоль тела. Так мы и стоим. Каждый в своей чашечке весов. Нужно совсем немного, чтобы нарушить равновесие. Сьюзен берет папку, но не открывает.

Не знаю, сколько длится этот момент странной, холодной как лед интимности между нами. Может, только секунду, может, дольше. Внезапно в отдалении раздается автомобильная сигнализация. Я жду, пока она не стихнет.

– Это вы убили Луизу, – шепчу я. – Ты убила Луизу.

Сьюзен делает шаг назад и тяжело опускается на холодную мокрую скамейку. Папку она кладет на колени. Взгляд устремлен на темную воду.

Я сажусь на корточки перед ней и с замиранием сердца жду ответа. Она поворачивается ко мне, смотрит на меня. Обнаженным беззащитным взглядом. Во взгляде больше нет лжи. Из сумки она достает салфетки. Отворачивается, промакивает уголки глаз, сморкается.

– Но ты же всегда это знал? – спрашивает начальница.

Голос у нее тонкий, как у птички. Я молчу. Мне странно видеть ее такой беззащитной. Она похожа на маленькую девочку, на ребенка. Как и мне, ей пришлось пройти весь этот путь в одиночестве. Мы с ней две пули одного калибра, но с разными траекториями. Ее путь всегда лежал вперед и вверх. Мой путь всегда вел к самому себе.

Сьюзен с ее острым умом, ее природными лидерскими качествами. Сколько всего ей пришлось пережить? Как она переносит всю эту пустоту?

Когда она начинает говорить, она обращается не ко мне, а к себе самой, к памятнику, к прошлому.

– Мы это не планировали, естественно. Все просто пошло не так. Но я этого не знала. Тогда не знала. Никто из нас не знал. Наша операция в Дамаске была русской куклой, матрешкой. Ты был ее верхним слоем. Я тогда только начинала карьеру. У меня не было опыта. Ты был первым агентом под моей ответственностью. Я раньше не координировала операции. Я даже не работала на местах. Париж не считается. Никто не проинформировал меня о том, что мы поставляем оружие сирийцам. Но я сама виновата. Я была слишком наивной, чтобы это не понять. Тогда я знала только, что существуют разные уровни ответственности, что другие люди выше меня принимают решения с учетом обстоятельств, о которых мне ничего не известно. Всегда кто-то допускает ошибки, за которые надо расплачиваться. Кто-то кому-то должен. Поставки оружия режимам были как раз такой расплатой за ошибки, допущенные в прошлом. Плохо продуманный компромисс, который был обречен на неудачу. Нередкий в годы холодной войны. Ты знаешь, как это было. Левая рука не знала, что делала правая. Как это работает, я поняла только спустя много лет работы.

Я осторожно поднимаюсь, выпрямляю ноги. Мне страшно, что она прекратит рассказ, больше похожий на исповедь. Я осторожно присаживаюсь рядом на холодную скамью.

– И когда ты узнал про поставки оружия и я поняла, что к чему, мне пришлось обратиться за советом к Даниэлю, он тогда командовал операциями. И он сказал только: «Хорошая работа, милая. Спасибо. Об остальном мы позаботимся».

И тогда я поняла, что все плохо. Потому что они сказали: «Об остальном мы позаботимся». А теперь мне самой приходится произносить эту фразу. – Она криво улыбается, качает головой, вглядывается в темную воду, ищет взглядом белые колонны на другой стороне. – Это не я приняла решение тебя убрать. Я не отдавала такого приказа. Конечно, это сейчас не играет никакой роли. Меня даже не проинформировали об этом решении. Я узнала обо всем потом. Как и о том, что так они пытались избежать утечек информации. Если честно, я не знаю, кто отдал приказ. Возможно, Даниэль. Возможно, вышестоящее начальство. И я не знаю, кто подложил бомбу тебе в машину. Я только знаю, что это сделали мы.

И вот мы здесь, под грузом правды, которой я всегда боялся посмотреть в глаза. Правды, которую предпочитал не видеть. Правды, от которой я бежал всю свою жизни. У меня кружится голова. Я цепляюсь пальцами за скамью, чтобы сохранить равновесие. Моя собственная трусость предстает передо мной в новом свете. Безжалостном слепящем свете правды. Но сейчас не время для самобичевания. Нужно копать дальше. Узнать все.

– Почему вы оставили меня в живых после той неудачной попытки? Почему вы позволили мне жить?

Странно задавать такой вопрос. Язык с трудом ворочается во рту, произнося эти слова. Сьюзен пожимает плечами.

– А что нам было делать? Казнить тебя в Лэнгли? Подстроить аварию в Делаваре? Это было бы слишком очевидно. Сначала бомба, а потом смерть при загадочных обстоятельствах. Люди бы начали задавать вопросы. И мы не знали, понял ты, что бомба предназначалась тебе, или нет, принял ли ты меры безопасности. К тому же кто-то из высших чинов сообразил, что мы не можем убивать своих агентов направо и налево только за то, что они выполняют свою работу. Вся эта операция была ошибкой с самого начала. Ужасной ошибкой. И я знала, что ты лояльный сотрудник. Даже более того.

Сердце в груди замирает. Жара, бетон, осколки стекла. Твои усталые глаза, растрепанные волосы в моей машине. Едва слышное дыхание ребенка у моей груди. Ошибка. Банальная ошибка. Банальная ошибка, о которой я боялся даже подумать. Я чувствую, как внутри меня закипает гнев. Но одновременно я понимаю, что ничего сделать нельзя. Все это в прошлом. Часть истории. Мне надо думать о будущем.

– А Бейрут? Кого я убил в Бейруте?

– Подрывника Хезболлы, как мы тебе и сказали. Мы долго его искали и получили сведения о том, что он в Бейруте. Оставалось только сфабриковать материалы так, чтобы он стоял за убийством твоей девушки. Так мы смогли дать тебе оперативное задание и возможность совершить месть и забыть о прошлом. Это решало все проблемы. И ты получил то, что хотел, не так ли? Ты отомстил. Эта ложь была выгодна нам всем. Конечно, с моральной точки зрения это было нехорошо, но кто в нашей профессии думает о морали?

Она снова грустно улыбается. Наверное, думает сейчас о том же, что и я. Что на чашах весов – зло и зло. И поэтому мы здесь. Наше бытие относительно. И сейчас у нас наконец открываются глаза. Верхний налет – все то, что казалось рациональным, – стирается, и нашему взгляду представляется одно безумие. Сьюзен поворачивается ко мне:

– Почему сейчас? – спрашивает она. – Почему только сейчас ты решил увидеть то, что всю жизнь было у тебя под носом?

Я ощущаю пустоту. Мне нечего ей сказать. Все, что я чувствую, это потребность выпить.

– Мне нужно выпить, – говорю я.

– Я думала, ты завязал с выпивкой, – говорит Сьюзен.

Нет ничего, что бы они обо мне не знали.

20 декабря 2013 года

Стокгольм

– Двести семьдесят пять крон, – сказал шофер такси и пригнулся, чтобы получше рассмотреть роскошный особняк начала прошлого века, подсвеченный фонарями. – Настоящий дворец, – прокомментировал он.

Габриэлла достала кошелек и протянула карточку фирмы.

Клара позвонила ей полчаса назад. Голос у нее был жалобный и напуганный. Это кошмар, сказала она, дурной сон. Махмуда убили у нее на глазах в Париже. А теперь саму Клару разыскивает полиция. Ее лицо – на первых полосах газет. Кандидат наук по имени Смерть и красавица-практикантка из Европейского парламента.

– Будешь моим адвокатом? – спросила Клара. – Скажи, что мне делать.

Габриэлла лихорадочно соображала. Страх. Растерянность. Нет. Вовсе нет. Она думала о том, что сказал Бронзелиус. Что все это недоразумение, что СЭПО считает Махмуда невиновным. Но кто тогда преследовал его, а теперь и Клару?

– Приезжай домой, – сказала она. – И мы что-нибудь придумаем.

Она не знала, верное это решение или нет. Может, надо было отправить Клару во французскую полицию. В газетах писали, что они только хотят ее допросить. Но Габриэлла не могла рисковать. Положив трубку, она тут же набрала Вимана.

Водитель вернул карту. Габриэлла вышла из такси.

На часах было двенадцать минут первого ночи. Не самое удачное время для визита домой к шефу. Но Виман сам предложил встретиться. Это ее немного успокаивало. Что Виман проявляет такой интерес к этому делу.

Дом действительно был великолепен, констатировала Габриэлла, поднимаясь по крыльцу из искусно сложенных округлых камней. Габриэлла слышала истории, связанные с этим домом, которыми охотно делились молодые юристы, удостоившиеся чести побывать здесь. Двухэтажный просторный особняк был выкрашен в кремовые тона. Располагался он на небольшом холме, возвышаясь над другими не менее роскошными особняками в престижном районе Юрсхольм. Ветер гудел в голых ветках дубов, окружавших дом.

Габриэлла нажала на белую кнопку звонка и услышала изнутри глубокое «дин-дон». Через пару секунд дверь открылась.

– Габриэлла, входи, – поприветствовал Виман.

Одет он был как всегда безупречно, в то, что уже стало его униформой. Темный костюм с красным платком в нагрудном кармане. Белая рубашка. Единственное, чего не хватало, это галстука. В руках у него был бокал с виски. Янтарного цвета жидкость словно светилась изнутри.

– Прости за поздний визит, – извинилась Габриэлла. – В этом, правда, не было необходимости. Мы могли все обсудить завтра. Я только хотела тебе сообщить.

Виман нетерпеливо отмахнулся и пошел вперед по мраморному полу.

– Это я тебя пригласил, Габриэлла. Если бы это могло ждать до завтра, я бы сказал.

Он провел ее в комнату, похожую на кабинет. Или это частная библиотека? Габриэлла удивленно озиралась по сторонам. Три высоких окна с видом на море. В темноте было не видно, но Габриэлла знала, что у такого дома должен быть причал. Второе окно тоже выходило на воду. Все свободное пространство стен занимали полки с книгами. Возле двери – камин, в котором догорал огонь. Сколько стоит такой дом? Двадцать миллионов? Больше? Может ли партнер адвокатской конторы позволить себе такой?

– Ого! У тебя фантастический дом, – сказала Габриэлла.

– Начало века, – ответил Виман, не реагируя на комплимент. – Но потом перестроен в итальянском стиле. И я, разумеется, сделал ремонт. Могу я предложить тебе выпить? Коньяк? Бокал красного?

Он показал на столик из красного дерева на колесиках у окна.

– Виски, пожалуйста, – согласилась Габриэлла.

Внезапно она поняла, что выпить ей не помешает. Виман подошел к тележке и плеснул виски в такой же бокал, как у него. Потом подлил и себе тоже.

– Воды? – спросил он.

Габриэлла покачала головой. Виман протянул ей стакан, и они присели в кресла от дизайнера Бруно Матсона у камина. В комнате было темно. Единственными источниками света были приглушенный торшер рядом с барным столиком и красные угли в камине.

– Сожалею о гибели твоего друга, – сказал Виман, отпивая виски.

Габриэлла сделала глоток побольше и откинулась на спинку кресла, обитого овечьей кожей. Только не разрыдаться. Не здесь. Не сейчас.

– Да, это ужасно, – выдавила она. – Я до сих пор в шоке. Никак не могу отойти.

Предательская слеза потекла по щеке. Горе было слишком свежим, слишком глубоким, чтобы спокойно говорить о случившемся.

Виман ничего не сказал. Он сидел, уставившись в угли в камине. Выглядел он старым и усталым. Словно что-то его угнетало. Раньше Габриэлла его таким не видела. Обычно на его лице не отражалось никаких эмоций. Оно было как тефлоновая маска.

– А теперь Клара Вальден вышла на связь? Та, которая, если верить прессе, была с Шаммошем, когда его застрелили в Париже.

Виман поднялся и подкинул березовое полено в камин. Береста затрещала, снова вспыхнуло пламя. Габриэлле слышно было, как шумит на улице ветер. Ладонью она стерла слезу со щеки. Потом запустила пальцы в рыжие локоны. Кивнула.

– Клара недавно позвонила и попросила ее представлять. Я, разумеется, согласилась. Если ей вообще нужен адвокат. Насколько я знаю, ее пока ни в чем не обвиняют.

– А где она сейчас?

– Не знаю. Она не хотела рассказывать по телефону. Но я попросила ее приехать в Швецию. Это было единственное, что пришло мне на ум. Чтобы мы могли обсудить все, прежде чем она пойдет в полицию. Клара в шоке.

– Какой мотив? – нетерпеливо спросил Виман. – Почему Шаммоша и того другого шведа убили? Нам крайне важно знать, кто стоит за всем этим.

– Я не знаю, – ответила Габриэлла. – Понятия не имею. И не думаю, что Клара что-то знает.

– Ты поняла это по разговору? Что она не понимает, почему их убили?

– Да. Или, точнее, нет. Мне кажется, она знает, в чем дело, но не говорит мне.

Виман медленно кивнул.

– Что именно она сказала по телефону? Повтори дословно.

Габриэлла задумалась и потом повторила их короткий разговор с Кларой.

Беседа с Виманом успокаивала. Профессиональный адвокат, он фокусировал внимание на деталях. Это помогало отстраниться от того факта, что речь идет о близкой подруге.

– И когда она приедет в Швецию? Если приедет, конечно. Какой у вас план?

– Она сказала, что знает место в шхерах, где можно будет спрятаться. Недалеко от Аркесунда. Об этом я и хотела с тобой поговорить. Что мне отвечать? Пресса сообщит обо всем уже завтра.

Габриэлла опрокинула в рот остатки виски, и внутри разлилась приятная теплота.

– Забудь пока про прессу, – нетерпеливо ответил Виман.

Взяв из рук Габриэллы бокал, он пошел к бару, чтобы снова его наполнить.

– Единственное, о чем тебе нужно думать, это о том, чтобы она приехала в Швецию. И о том, чтобы спрятать ее, пока мы будем решать, что делать дальше. Держи меня в курсе ваших передвижений, окей? Это очень важно. – Виман протянул бокал Габриэлле. – И дай мне все детали, как только они у тебя появятся. Никакой самодеятельности, Габриэлла. Я серьезно.

Кивнув, Габриэлла сделала еще один обжигающий глоток виски.

– Мне нужно вызвать такси, – сказала она, доставая сотовый.

20 декабря 2013 года

Вашингтон, США

Спустя двадцать минут мы сидим в темном баре в Джорджтауне в самой дальней кабинке на скользких красных виниловых диванчиках. Этот бар не для слабаков. Мой первый «Ржавый гвоздь» ласкает горло и вызывает ностальгию. Второй впечатывает меня в диван, заставляет забыть обо всем.

Я ставлю стакан на темный покарябанный стол. Сьюзен потягивает через трубочку «Клаб Соду». Вертит круглый бокал так, чтобы лед позвякивал.

Из динамиков доносится знакомая песня. These mist covered mountains are a home now for me. В этих затянутых туманом горах я обрел дом.

В полумраке Сьюзен похожа на привидение. Кожа кажется почти прозрачной. Она согласилась пойти со мной в бар выпить. Почему?

– Но почему сейчас? – спрашивает она.

Мы достигли финиша. Продрались сквозь заросли истории и вышли на прямую дорогу. Дорогу, ведущую к прощению, спасению, забытью… Если кого-то еще можно спросить.

– Моя дочь, – отвечаю я. – Это из-за нее.

Ее лицо невозмутимо. Она делает глоток коктейля.

– Клара Вальден, – говорю я. – Я нашел ее в нашей базе. Мне нужна вся информация о ней. Все отчеты. Все данные. Прямо сейчас. Сегодня ночью.

Сьюзен смотрит на меня взглядом без всякого выражения.

– И если ты получишь эту информацию, что это изменит? Что ты будешь с ней делать?

Я допиваю содержимое бокала одним глотком. Кусочки льда бьются о зубы. Откидываюсь на спинку кресла, чувствую, как комната сжимается вокруг меня. И как мир снаружи растет и расширяется. Алкоголь обжигает внутренности и пробуждает горе. Я чувствую жажду мести. Мне страшно, но я чувствую, что должен это сделать. Я понимаю, что это мой единственный шанс восстановить справедливость. В жизни каждого человека наступает момент, когда нельзя больше быть равнодушным, когда теории относительности больше не работают, когда нужно принять единственно правильное решение, чтобы спасти свою душу. Я причинил людям много зла. Настало время творить добро.

– В чем дело? – спрашиваю я. – В чем она замешана?

Сьюзен смотрит мне прямо в глаза.

– Почему ты раньше не спрашивал о дочери?

Знаю, что не следует этого делать. Знаю, что уже зашел далеко, пересек последнюю черту, но все равно машу бармену. Он кивает, берет бокал, наполняет льдом, виски, Драмбуи.

– Я первый спросил, – говорю я.

– Думал, что сможешь ее защитить? Если не будешь спрашивать? – отвечает она.

Вид у Сьюзен грустный. Бледная кожа кажется еще бледнее на фоне красной обивки дивана. В баре царит полумрак. Под глазами у нее темные круги, которым не поможет макияж. Уже поздно, но мы привыкли к бессонным ночам.

– Ты же понимаешь, что я все знала? Еще тогда, тридцать лет назад, когда ты подкинул ее к шведскому посольству через пару дней после взрыва? Я знаю, что она выросла с бабушкой и дедушкой в шхерах. Знаю, что ты искал ее имя в наших базах и что ты занимаешься этим уже десять лет. Мы все о тебе знаем.

У меня кружится голова. Я чувствую себя голым, беззащитным и безмерно виноватым перед самим собой. Каким же я был наивным. Не замечал, что живу в искусственном мире, придуманном для меня другими людьми.

Подавляю желание выплеснуть содержимое бокала, который бармен поставил передо мной. Делаю глоток. Лед позвякивает в бокале. Все, что она сказала, я уже знаю. Еще глоток. Откидываюсь на спинку дивана. Допиваю коктейль. Позволяю сладкой жидкости разлиться теплом внутри. Черпаю из нее силы. Я ни во что не верю. Мне не во что верить. Меня бросает в жар. Начинаю теребить бежевую папку, лежащую на столе между нами.

– Мне плевать, – отвечаю я. – Плевать, что вы все знали. Дай мне информацию о Кларе, Сьюзен. Для меня все кончено. Это конец. Я обращусь в «Вашингтон пост» и расскажу все, что знаю, все, что могу доказать. Богом клянусь, Сьюзен. С меня хватит. Дай мне шанс исправить то, что еще можно исправить.

Сьюзен бесшумно ставит стакан на стол и открывает бежевую папку, лежащую между нами. От сквозняка бумаги разлетаются по столу. Десять листов. Может быть, двадцать. Может быть, тридцать. Все пустые. Чистые белые листы А4. И больше ничего.

Мы садимся в машину. Я чувствую, как меня качает от спиртного. Сьюзен спокойно ведет машину через спящий город. Ведет и рассказывает о Кларе и Махмуде. Об ошибках. О потере контроля. О повседневных реалиях нашего безнадежного мира, в котором такие операции – обычное дело.

Закончив рассказ, Сьюзен делает телефонный звонок. Она просит безымянного ночного дежурного организовать мне поездку.

Мы подъезжаем к моему дому. Сьюзен поворачивает руку и смотрит на элегантные дорогие часы на запястье.

– Четыре часа до отлета, – сообщает она. – Тебе нужно принять душ и выпить кофе. У тебя есть фальшивый паспорт?

Я киваю. В ящике у меня два канадских паспорта на разные имена. Я думал, все это в прошлом. Что игра закончена. Но всегда есть еще одна партия. Всегда есть шанс отыграться.

– Почему, Сьюзен? – спрашиваю я. – Почему ты мне помогаешь?

Мотор шумит. Снежные хлопья танцуют в свете фонаря.

– Не важно. Может, я чувствую, что должна. Может, надеюсь, что ты сможешь распутать эту паутину. Иди.

Я открываю дверцу. Алкоголь придает мне энергии, буквально выталкивает из машины. Действительно, не важно, зачем она мне помогает. Важна только следующая партия.

21 декабря 2013 года

Амстердам, Голландия

В полупустом грязном ночном автобусе Париж – Амстердам Клара наконец задремала. Автобус компании «Юролайнс» был удачным выбором. Никаких проверок документов. Никаких пограничных пунктов. «Юролайнс» – дешевая, но медленная альтернатива европейским железнодорожным и авиамаршрутам. Сеть рейсов «Юролайнс» охватывает всю Европу и обслуживает тех, кому не по карману билеты на поезд или самолет.

Те же пункты, но другие пассажиры. Не европейский средний класс – бизнесмены с чемоданчиками от «Самсонайт» и улыбающиеся семьи с детьми – заполняли автобус, а польские слесари с бутылкой водки и ящиками с инструментами, одинокие мусульманские женщины с узлами и пластиковыми пакетами, набитыми до краев. Иногда попадались нищие студенты, отправляющиеся учиться по программам обмена «Эразмус».

Клара лежала на двух сиденьях с сумкой под головой в качестве подушки. Ремень от сумки с ноутбуком она намотала на запястье. Она заснула, не успел автобус выехать за пределы Парижа.

Клара проснулась, только когда автобус подъехал к вокзалу Амстел в центре Амстердама.

На улице еще было темно. Когда двери открылись, ветер сразу ворвался в автобус. Клара надела куртку и натянула на голову шапочку. Протерев глаза, Клара выглянула в окно. Она ожидала увидеть полицейскую машину, но на улице было пусто. На тротуаре перед зданием в стиле тридцатых годов тоже было пусто. Только темный городской автобус под неработающим фонарем. Клара вышла в проход и медленно пошла к выходу вслед за другими пассажирами. Стрелки часов на вокзале показывали почти семь. У нее еще три часа.

Клара пошла по пустынным улицам. Ветер с каналов продирал насквозь. Каждый раз, когда она была в Амстердаме, там дул ветер, словно напоминая о том, какая плоская равнинная страна Голландия. Клара шла на автомате. Ей нужно было двигаться, нужно было идти к цели, чтобы не думать о Махмуде и не утратить решимости.

Порой ей казалось, что ее голова готова взорваться, а сердце – вырваться из груди от бури эмоций, переполняющих ее.

Клара остановилась и зажмурилась. Нельзя сейчас думать о том, что произошло в Париже. Надо думать о том, что происходит сейчас. А сейчас она в Амстердаме. И она жива. Она в безопасности.

Перед глазами возникла картина: бабушка сидит в гостиной, огонь трещит в камине, стол накрыт кружевной скатертью, бабушка достала свой лучший сервиз. Вкус булочек с шафраном. Шум дождя за окном. Клара знала, что еще рано думать об этом. Знала, что состояние безопасности – временное. Как прижигают рану после ампутации, чтобы остановить кровотечение.

Она ожидала, что хакер под ником Blitzworm97 будет жить в доме попроще, чем роскошные особняки на Принсенграхт. Клара представляла себе гараж в пригороде и толстого мужика в футболке с символикой «Звездных войн», который пьет колу и планирует кибератаку с целью уничтожения мировой финансовой системы.

Хакерство как-то не сочеталось у Клары с живописными каналами и украшенным к Рождеству центром Амстердама. Может, адрес неправильный? Но она сто раз проверила, прежде чем выбросить телефон, и к тому же в Амстердаме была только одна улица под названием Принсенграхт.

Строение под номером 344 оказалось домом на одну семью. Большие окна выходили на канал. Через них видно было стерильно чистую кухню, в которой седой мужчина, одетый в темно-синий аккуратный костюм, сидел на барном стуле. На столе перед ним лежала газета и стояла чашка кофе. На вид мужчине было лет сорок пять. Вся эта картина просто дышала успехом. Ее вполне можно было представить себе на страницах приложения «Как потратить» к газете «Файнэншл Таймс».

Клара растерялась. Это не может быть Блитцворм. Черт. Это невозможно. Что-то здесь не так. Клара прошла мимо дома и присела в кафе в паре кварталов от него. Заказав капучино и два круассана, Клара обнаружила, что голодна. Когда она в последний раз ела?

Она не знала, что ей делать. Мужчина в окне не был похож на того, кому пригодятся двести евро. Один его галстук явно стоит дороже. Но альтернатив у нее не было.

В десять часов пять минут Клара сглотнула и позвонила в дверь дома на Принсенграхт. Ее прошиб пот, несмотря на холодное утро. Над Амстердамом нависли низкие тучи. Дождь уже накрапывал. Через секунду на лестнице послышались шаги. А еще через секунду дверь распахнулась.

Худая девушка-подросток лет пятнадцати появилась на пороге. Высокие скулы, голубые глаза. Узкое лицо, как у борзой. Слишком большой рот. Длинные худые руки. Мешковатые джинсы, футболка с Джастином Бибером на несколько размеров больше.

Видно было, что она не уверена в себе, в своей фигуре, но когда она вырастет, то оценит и скулы, и глаза, подумала Клара. Девушка жевала жвачку.

– Привет! – поздоровалась Клара по-английски и замолчала, не зная, что делать дальше.

Девушка смотрела на нее. На губах играла надменная улыбка.

– Да? Кого вы ищете?

Она говорила на американском английском, практически без акцента.

– Простите, я, наверное, ошиблась адресом.

Девушка продолжала смотреть на нее.

– Входи, – сказала девушка. – Ты ведь подруга SoulXsearcher?

Клара замерла.

– Да. А ты Blitzworm97?

– Ты кого-то другого ожидала увидеть? – спросила девушка.

Клара робко вошла в светлую прихожую в стиле Филиппа Старка. На белом столике в стиле рококо стояла высокая ваза со свежесрезанными розами. А над столиком висела картина Миро. Как подозревала Клара, настоящая.

– Не знаю, – ответила Клара.

– Может, мужчину? – сказал девушка. – Извини, что разочаровала тебя.

Она показала на лестницу.

– Моя комната на самом верху.

Они поднялись на чердак. Девушка впереди, Клара за ней. Глазам Клары предстала большая комната со скошенной крышей и двумя окнами. Дизайн здесь тоже был выполнен со вкусом и в минималистическом стиле. Белые стены. Темный деревянный пол. Подоконники и колонны из черного мрамора. Но кто-то – Блитцворм97? – привнес в эту комнату элементы урбанистического стиля. Этот кто-то обклеил стены постерами и плакатами с изображениями известных музыкантов – Notorious B.I.G., Тупак, Боб Марли, – граффити и растений марихуаны. Под кроватью виднелись скейтборды. Почти половину комнаты занимали компьютеры и экраны. Кровать от «Хэстенс» была не заправлена. Клара узнала постельное белье от Лоры Эшли. По полу были разбросаны стринги, колготки, носки и тарелки с остатками еды.

– Джастин Бибер – это ирония, полагаю, – улыбнулась Клара.

– Бинго, – отозвалась девушка.

Блитцворм97 присела на кровать и достала пакетик с марихуаной и бумагу для самокруток из тумбочки. Ничего не говоря, она начала скручивать косяк. В этом занятии был такой явный юношеский протест, что Клара подавила улыбку.

– Итак, Блитцворм, – сказала она. – Тебя так называть или у тебя есть имя?

– Можешь звать меня Блитц или Блитци. Whatever[20].

Она затянулась марихуаной.

– Будешь? – спросила она Клару.

– Конечно, Блитци, – приняла косяк Клара.

Она уже и не помнила, когда в последний раз курила марихуану. Может, разок в Брюсселе. Наркотики Кларе никогда не нравились. Но сейчас в Амстердаме это показалось самым подходящим занятием.

– А ты не слишком юна для этого? – спросила Клара, выпуская дым к потолку.

Блитци вырвала у нее косяк и жадно затянулась.

– Это Амстердам. Всем плевать.

Клара кивнула. Наверное, так оно и есть.

– У вас красивый дом.

– Кому до этого есть дело? – сказала Блитци. – Мои родители капиталисты. Я их ненавижу.

На этот раз Кларе не удалось скрыть улыбку. Наверное, это марихуана так на нее действовала. Ей было тепло и хорошо. Хотелось обнять Блитци и утешить.

– Это пройдет, – сказала она.

Блитци повела плечами.

– Откуда ты знаешь SoulXsearcher?

– Мы работаем вместе. Можно сказать, мы приятели. А ты?

– Через интернет, – кивнула девушка в сторону компьютеров. – У нас общие интернет-знакомые. Хакеры. Они ему доверяют. Значит, и я тоже.

– Так ты хакер? – спросила Клара.

Блитци кивнула и выдохнула дым.

– Я сделала Blitzworm.

Она смотрела на Клару так, словно та должна была быть в курсе того, что это такое.

– Хорошо, – сказала не впечатленная Клара. – Я не хакер. Я не в курсе, что это такое.

Блитци была явно разочарована.

– Я хакнула сервер МИТа, то бишь Массачусетского технологического института. Лучший вуз для программистов. Оставила в их интранете свое резюме. Это было круто. Они предложили мне место в университете, когда я закончу школу. Но мне плевать.

– Вау! – восхитилась Клара. – Но почему плевать? Разве не в этом весь смысл? Зачем было оставлять резюме?

– Мне плевать на их чертов напыщенный университет. Там учатся одни корейцы.

Клара покачала головой. От косяка она совсем расслабилась.

Как они вообще об этом заговорили? Клара не психотерапевт. Пусть девушка делает что хочет.

– Ладно, Блитци, – перешла она к делу, – я не могу войти в компьютер. Йорген или SoulXsearcher сказал, что ты можешь помочь.

Клара достала «Макбук» из сумки.

– А почему бы тебе не отнести его в сервис-центр «Мака». Там тебе точно помогут, – сказала девушка и ехидно улыбнулась.

Клара вздохнула.

– Тебе нужны двести евро или нет?

– Цена выросла, – произнесла Блитци, поджигая потухший косяк. – Я хочу триста.

21 декабря 2013 года

Аркесунд

Возвращение в Швецию только добавило ситуации абсурдности. Георг не понимал, почему этот кошмар не заканчивается, а только становится все ужаснее. Поначалу, когда он увидел частный самолет, настроение у Георга улучшилось. Частный самолет – это круто. Особенно когда в черном микроавтобусе «Диджитал Солюшнс» можно подъехать прямо к трапу. Никакого тебе паспортного контроля и регистрации пассажиров. Вышел из машины, поднялся по трапу и сел в удобное кожаное кресло.

Джош, Кирстен и остальные члены банды Рейпера явно привыкли к такой роскоши. Наверное, они всегда так перемещались по миру.

Но Георг мог только мечтать о таком стиле жизни. Даже таких богатых клиентов у него до этого не было. Коллеги рассказывали о том, как их клиенты – крупные банки или интернет-компании – позволяли им иногда летать в частных самолетах вместе с руководством. И Георг мечтал, что когда-нибудь придет и его очередь.

Частный самолет. Символ успеха. Абсолютная роскошь. Но в компании Рейпера и его молодчиков даже полет на частном самолете не доставлял ему удовольствия. Напротив, Георг был в ужасном настроении. И кокаина у него больше не было, нечем было снять стресс.

Кроме того, члены банды Рейпера были злы после поездки в Париж. Рейпер орал как сумасшедший. Георг видел новости об убийстве Махмуда, но все еще никак не мог поверить в то, что это правда. Еще больше его шокировали новости о том, что Клара в розыске. Его постоянно тошнило.

Как он оказался замешан во все это? Как это произошло? Слава богу, хотя бы Клара спряталась, если верить подслушанным разговорам. Она не пользовалась мобильным, не снимала деньги в банкоматах. Но его заставили перевести разговор между ней и ее подругой – адвокатом, о которой Георг слышал раньше. Значит, ее телефон тоже прослушивался.

Георг хотел солгать, но не осмеливался. Особенно после того убийства в Париже. Теперь он знал, что имеет дело с убийцами. Хладнокровными, беспощадными, профессиональными киллерами. И он снова выдал Клару. Рассказал, что она собирается в Швецию. Он жалкий трус. И подонок.

По приказу Рейпера Георг снял дом в Аркесунде. Они явно ждали, что Клара приедет именно туда. Тридцать пять тысяч крон в неделю было дороговато, но Рейперу было плевать на деньги. По крайней мере, дом был красивый. Построен в начале прошлого века, выкрашен желтой краской, с верандой, выходившей на море и гавань.

Команда Рейпера тут же установила бинокли на веранде, чтобы круглые сутки просматривать гавань. Никто не сказал Георгу, что они ищут, но он и сам догадался. Как же это все ужасно.

С Георгом они обращались как с пленником. Рейпер ничего не сказал, но было ясно, что Георг не может входить и выходить, когда ему вздумается. Тем более что входная дверь была заперта, и Георга никогда не оставляли одного.

Рейпер отобрал у Георга телефон после парижских событий. Он ничего не сказал, но Георг жил в постоянном страхе, что Рейпер в курсе, что это он предупредил Клару по смс.

Георг подумал было включить телевизор, но ему больше не хотелось слышать о Шаммоше и Кларе в бесконечных выпусках новостей по всем каналам. Вместо этого он подошел к книжному шкафу, заполненному зачитанными шведскими детективами в мягкой обложке, как это обычно бывает на даче. В подставке для журналов у камина в гостиной он обнаружил кучу номеров женского журнала «Амелия». Георг выбрал свежий номер. «Малу фон Сиверс[21]: моя повседневная роскошь» – было написано на обложке. Со вздохом разочарования Георг положил журнал на место, присел на диван и закрыл глаза.

– Тяжелая работа – ничегонеделание. Кого угодно утомит.

Георг открыл глаза и повернул голову. На диване напротив сидела Кирстен. В полумраке гостиной видно было только ее силуэт. Странно, что он не слышал, как она вошла в гостиную. Может, он задремал?

– И правда, – улыбнулся Георг. – Я, наверное, заснул.

Он выпрямил спину и поправил темно-синюю кофту, одолженную у Джоша. Рейпер не позволил ему съездить домой, чтобы собрать вещи, перед отъездом. Георгу приходилось носить один и тот же костюм или джинсы и толстовку, которые Джош неохотно ему одолжил. Трусы и носки кто-то купил ему в супермаркете. Георг выглядел как бомж. Но никто не обращал на это внимания. Все сотрудники «Диджитал Солюшнс» были одеты как американские студенты. Спортивные костюмы, толстовки, джинсы.

– Нам тоже нелегко, – сказала она. – Часто приходится просто выжидать. Это утомляет. Но это часть работы.

– Часть работы?

Георг попытался украдкой поправить волосы.

Кирстен была не в его вкусе. Слишком тонкие губы. И она не пользовалась косметикой. И волосы всегда собраны в хвост. Конечно, у нее была хорошая фигура, которую она прятала под всеми этими спортивными кофтами, но ее скорее можно было назвать атлетичной, чем сексуальной. Но все равно она была единственной девушкой в доме, а ему не хватало общения.

– А в чем заключается эта работа?

Кирстен улыбнулась, от чего на правой щеке у нее появилась ямочка. Улыбающаяся, она показалась Георгу симпатичной. Симпатичной профессиональной убийцей.

– Кризисный менеджмент. Управление рисками. Вот чем мы сейчас занимаемся. Твоей подружке не повезло. Она получила доступ к информации, с которой не умеет обращаться. Мы не можем рисковать, потому что это грозит серьезными последствиями. Ситуация может выйти из-под контроля. К сожалению.

– Серьезные последствия? Контроль? – подмигнул Георг. – Ты всегда так изъясняешься?

Кирстен пожала плечами.

– А что я могу сказать? Что всех нас поимеют, если эта информация выплывает наружу? Так тебе понятнее?

Кирстен произнесла это совершенно спокойно и таким тоном, словно она принадлежала расе высших существ и вынуждена была постоянно напоминать себе, что низшие существа не способны понять то, что не нуждается ни в каких объяснениях.

– Понятнее. Да и Рейпер мне это объяснял, – пробормотал Георг. – Но убивать? Это же ужасно.

– Мы никого не убиваем, – спокойно ответила Кирстен. – Это война, понятно? Солдаты не убивают. Они воюют за свою страну. А это мы и есть. Солдаты. Мы охраняем этот мир. Благодаря нам ты и твои трусливые коллеги могут ходить на работу, заниматься ерундой и получать зарплату. Убивать? Кто ты такой, чтобы об этом говорить? И мы делаем все возможное, чтобы не допустить новых смертей. Может, ты мне не веришь? Может, ты думаешь, что мы все это делаем ради удовольствия?

Ее умные глаза следили за Георгом. На гладком лбу появилась морщинка. Видно было, что она столь же умна, сколь сильна физически. Она могла бы стать олимпийской чемпионкой. Или тренером. Или врачом. Но она была не спортсменкой. Но тогда кем? Солдатом? Шпионкой? Киллером?

– Нет. Нам не доставляет это удовольствия. Но это работа. Мы разрабатываем тактику, планируем операцию до мельчайших деталей и приступаем к выполнению. Но иногда все идет не так, как планировалось. Один выстрел – и все идет кувырком.

– А я? – спросил Георг. – Скоро Рождество. Сколько мне еще здесь сидеть?

Кирстен склонила голову набок. В глазах у нее промелькнуло сочувствие. Видимо, она понимает, что это ее война, а не Георга. И что он здесь не ради удовольствия.

– Мне жаль. Но пока тебе придется сидеть здесь. Рейпер сказал, что мы не можем отпустить тебя, пока операция не закончится.

Кирстен потянулась и подмигнула ему.

– Так что чувствуй себя как дома. Можешь приготовить шведские фрикадельки. А мне пора на дежурство.

Улыбнувшись Георгу, она пошла на веранду к гигантским подзорным трубам.

20 декабря 2013 года

Амстердам, Голландия

Клара положила триста евро на журнальный столик.

– Как пожелаешь. Но больше никакой болтовни. Договорились?

Блитци схватила купюры и сунула в карман джинсов.

– Тебе правда так нужны деньги? – поинтересовалась Клара. – Ведь у тебя родители капиталисты, – добавила она с осторожной улыбкой.

– Они хотят вырастить из меня так называемого нормального ребенка, – ответила Блитци. – Сорок евро в неделю на карманные расходы. Разве это нормально?

Она уставилась в экран одного из мониторов на столе. Открыт там был явно какой-то форум. Все эти компьютеры куплены определенно не на сорок евро в неделю, подумала Клара. Но у всех свои представления о нормальности.

– Окей, – наконец произнесла Блитци. – Покажи.

Клара достала ноутбук и протянула девушке. Пальцы Блитци запорхали по клавиатуре.

– Сможешь в него зайти? – спросила Клара.

Девушка посмотрела на нее. Взгляд у нее был расфокусированный – эффект марихуаны.

– Я все могу. Это только вопрос времени.

– И сколько на это потребуется времени?

Кларе не терпелось сделать следующий шаг. И к тому же она не знала, сколько еще сможет выдерживать этот стресс.

– Спокойно! Надо начать, и посмотрим.

Блитци умолкла и внимательно посмотрела на Клару. Улыбка исчезла с ее лица.

– Тебя зовут Клара, не так ли? Это тебя разыскивают по подозрению в убийстве в Париже! Это ты в бегах.

Это был не вопрос, а констатация факта. Блитци была гением, непредсказуемым гением. Клара кивнула.

– Может быть.

– Ты кого-то убила?

Клара почувствовала, как внутри нее закипает злость. Что такого она сделала, чтобы сидеть сейчас здесь с этим избалованным вундеркиндом и отвечать на вопросы о том, что ей хотелось забыть.

– Я никого не убивала. И меня разыскивают не за убийство. Если ты правда хочешь знать, то моего бывшего бойфренда застрелили у меня на глазах. Я держала его за руку. – Клара даже не заметила, как повысила голос и как по щекам у нее потекли слезы. – Мы держались за руки, когда его застрелили. Он стал такой тяжелый. Потянул меня за собой на пол. И я оставила его там одного. Совсем одного.

Она больше не могла продолжать. Голос сорвался. Клара отвернулась. Она не может сидеть здесь и рыдать и думать о прошлом. Все, что ей нужно, это узнать чертов пароль и продолжать бежать. Бежать прочь, не останавливаясь.

Блитци отставила компьютер и присела рядом с Кларой на пол. Худой рукой она обняла Клару за плечи. Другой рукой она погладила ее по щеке.

– Прости. Я не хотела. Я не привыкла иметь дело с чувствами. Я кто-то вроде аутиста.

Клара вытерла слезы, поправила волосы и повернулась к Блитци:

– Ты не аутист. Просто подросток. – Она сделала глубокий вдох. – Давай сосредоточимся на работе.

Блитци убрала руку и вернулась за ноутбук. Пошарив по столу, она вытащила нужную флешку. Она вставила ее в ноутбук и перезагрузила его. Тонкие пальчики снова запорхали по клавиатуре.

– Готово. Теперь нужно только ждать. Я использую программу, которую я немного адаптировала для этих целей. Пароль мы получим, но на это уйдет время. Хочешь пива?

Они пили по второй бутылке пива, раскуривали второй косяк и просматривали повтор серий реалити-шоу «Пляж», которое Блитци, как она заявила, ненавидит, но все равно отказалась переключать, несмотря на то, что у них были сотни каналов, включая кучу новостных. Утро плавно перетекло в день.

Родители Блитци, эти отвратительные капиталисты, как выяснилось, управляли накопительным фондом и имели наркотическую зависимость от новостных каналов. У них дома были каналы на всех языках. Убийство Махмуда европейские каналы уже не интересовало, но когда Блитци пошла в кухню за чипсами, Клара пощелкала пультом и, к своему удивлению, обнаружила шведский новостной канал SVT24. От пива и марихуаны ее клонило в сон, но это одурманенное состояние сейчас было ей только на пользу. Когда Блитци вошла с подносом с начос и сальсой, новости были в самом разгаре.

– Сегодня в студии с нами Эва-Карин Буман, европарламентарий от социал-демократической партии. Добро пожаловать, Эва-Карин!

У Клары отвисла челюсть. Она села на диван в комнате Блитци и увеличила громкость. Но все равно было трудно сосредоточиться на передаче. Эву-Карин показывали крупным планом. Видно было, как она напряжена.

– В последние дни мы пристально следим за событиями, связанными со шведским кандидатом наук, которого Интерпол разыскивал по подозрению в терроризме, – произнес диктор и серьезно посмотрел в камеру. – В пятницу вечером он был убит неизвестными в результате перестрелки. В Париж он прибыл в компании шведки, Клары Вальден, которую сейчас разыскивает французская полиция.

Диктор сделал выразительную паузу, камера переключилась на Эву-Карин.

– Клара Вальден несколько лет работала с вами? Почему, как вы думаете, она скрывается?

– Андерс, я не могу ответить на этот вопрос. Наверное, в положении Клары естественно было бы обратиться в полицию. Но она этого не сделала, что вызвало много вопросов.

– Каких вопросов?

– Вопросов о ее связи с террористами, например. Мы, разумеется, никогда это не обсуждали. Клара была всего-навсего моим секретарем!

Клара вскочила с дивана. Ее всю трясло.

– Террористы? Секретарь! – воскликнула она по-шведски. – Что ты несешь?

Судя по всему, диктор подумал то же самое.

– Вы в курсе, что суда еще не было и никто не считает погибшего шведа террористом? Насколько нам известно.

– Насколько нам известно. А нам неизвестно, с какой террористической организацией они с Кларой были связаны. Я могу сказать только одно. Если ей есть что скрывать, то я призываю ее явиться в полицию.

Клара выключила телевизор и запустила пультом в стену. Батарейки полетели во все стороны. Она всегда была невысокого мнения об Эве-Карин, но тот факт, что та сама обратилась к журналистам, чтобы получить шанс выступить по телевидению и облить Клару грязью, это уже слишком. Такой подлости Клара не ожидала.

Блитци никак не отреагировала на выходку Клары и спокойно уселась за компьютер.

– Черт, – выругалась она, глядя на экран. – На взлом этого кода уйдут недели!

Клара почувствовала, как к горлу подступил ком. В висках застучало. Ощущение было как в детстве, когда с тобой поступают несправедливо. Эмоции переполняют тебя, и ты просто не можешь себя контролировать. Клара запрокинула голову, чтобы не расплакаться. Недели. Она не сможет прятаться так долго. Перед глазами встало лицо Махмуда, его невидящие глаза, кровь, фотография семьи Кирилла, убийцы, преследующие их в заснеженном Париже. Голова у Клары закружилась. Она почувствовала, что больше не может все это выносить, что для нее это уже чересчур. Клара всхлипнула. Слезы потекли по щекам.

Но тут она почувствовала, как Блитци гладит ее по спине. Клара приподняла веки и посмотрела на нее сквозь слезы. Блитци явно за нее переживала. Она выглядела такой юной и такой встревоженной.

– Не кисни, – сказала она. – У меня есть одна идея. Но это будет нелегко.

23 декабря 2013 года

Стокгольм и Аркесунд

Габриэлла стучала зубами от холода. Она уже натянула шапку глубже на уши, уже похлопала себя руками и потопала ногами, чтобы согреться. Когда это не помогло, она достала из кармана пачку «Бенсон-энд-Хеджес» и коробок спичек. Только с третьей попытки ей удалось зажечь сигарету. Габриэлла потеряла навык. Она уже и не помнила, когда курила в последний раз, тем более с утра. Вообще-то она никогда серьезно не курила. Только в пабах в Лондоне и с Кларой и Махмудом на переменах.

Но в нынешней ситуации другого выхода у нее не было. Сделав пару затяжек, она обвела взглядом город. Несмотря на темноту, взгляд с Катаринахиссет открывался великолепный. Огни Стокгольма горели в утреннем тумане. Снег белел на крышах.

Дороги уже заполнились машинами. Габриэлла слышала их шум внизу. Вагоны метро на перегоне между Сёдер и Гамластан напоминали рождественские гирлянды.

Габриэлла жила всего в паре километров отсюда и работала тоже неподалеку. С того места, где она стояла, был виден ее офис. Но на этой смотровой вышке она почти никогда не бывала. Ей всегда казалось, что это аттракцион для туристов, или подростков, или алкоголиков. Но только не для нее. Габриэлла повернулась ко входу. Никого. Она была одна. Без пяти восемь утра. Еще пять минут.

Почти сутки прошли с тех пор, как она получила письмо на адрес princephillipmitchell777@gmail.com – который Клара попросила ее завести, когда позвонила. Принц Филипп Митчелл, I’m So Happy. Сколько раз они слушали эту заезженную пластинку дома у Клары? Священный Грааль мира музыки в стиле соул, который Клара раскопала в горе пластинок на лотке на площади Ваксала в свой первый год в Упсале. Она заплатила за нее десять крон. На интернет-аукционе за ту же пластинку предлагали тысячу, но никто не соглашался продавать. Кларе достаточно было попросить Габриэллу создать адрес с именем автора лучшей песни в мире и тремя семерками, чтобы Габриэлла сразу догадалась, кого подруга имеет в виду. И если их разговор кто-то прослушивал, то он никогда в жизни не найдет этот адрес.

Письмо пришло с анонимного адреса на хотмейле, но было подписано Кларой, и в нем содержались подробные инструкции. Габриэлла должна была сначала ехать через весь город на метро, а потом на такси обратно к Катаринахиссен. И она должна была убедиться, что за ней нет слежки. Встречу Клара назначила на восемь.

Сейчас ровно восемь, констатировала Габриэлла, взглянув на часы. И подняв голову, она увидела, как подошел лифт и открылись двери. Габриэлла затаила дыхание, но вместо Клары она увидела худого подростка в мешковатых штанах, кепке, толстовке с капюшоном и черной куртке. Рэпер, подумала Габриэлла, вздохнула и повернулась к перилам, как будто не было ничего более естественного, чем стоять на смотровой террасе на высоте в 38 метров ранним утром в канун Рождества и любоваться зимним Стокгольмом.

– Вау! Или ты зла на меня, или моя маскировка работает, – сказал подросток.

Габриэлла резко обернулась и увидела голубые глаза Клары, смеющиеся ей из-под кепки с буквами MIT.

Клара была без косметики. Щеки впалые. Вид изможденный. Кожа казалась серой, губы тоже потеряли цвет. Даже улыбка была усталой, вымученной.

– Клара!

Габриэлла едва сдерживалась, чтобы не закричать. Она сжала подругу в объятьях. Щека Клары была ледяной.

– Клара! Клара! – шептала Габриэлла.

Она не знала, что сказать. Все слова казались пустыми и незначительными, неспособными передать те эмоции, которые она испытывала. Вместо слов Габриэлла еще крепче обняла Клару, словно хотела, чтобы они стали одним целым. Слезы Клары намочили ей щеку. Наконец, подруги разомкнули объятья. Клара попыталась утереть слезы, но они продолжали литься из глаз.

– Прости, – прошептала она. – Я столько ждала нашей встречи.

– Что случилось с твоими волосами? – спросила Габриэлла, гладя Клару по щеке. – Ты выглядишь как Кэй Ди Ланг[22].

Клара посмотрела на нее и рассмеялась. Сперва тихо, потом громче, почти надрывно. Непонятно было, смеется она или плачет.

– Кэй Ди Ланг? Это все, что ты можешь сказать? – сказала она сквозь смех и слезы. – Только ты могла о ней вспомнить! Боже мой! Чтобы я была похожа на богатую канадскую лесбиянку?

Габриэлла рассмеялась.

– Но ты выглядишь лучше! – заверила она Клару.

– Лучше? Насколько? Разве можно быть похожей на нее и выглядеть хорошо?

Наконец подруги отсмеялись и оглянулись по сторонам, словно внезапно осознав, где находятся.

– Ты следовала моим инструкциям? – спросила Клара.

Габриэлла кивнула.

– Шпионским инструкциям? Конечно! Я с шести утра по городу катаюсь.

Клара огляделась. В глазах у нее появилось тревожное выражение, как у человека, за которым гонятся.

– Будем надеяться, что мы одни. Ты достала машину?

– Одолжила у коллеги вчера. Он думает, что я собралась в «Икею» закупиться перед праздниками.

– Батарейку из мобильного вынула?

– Да, и проверила всю одежду на предмет жучков, как ты просила в письме.

Клара кивнула.

– Тогда идем. Нам надо спуститься на лифте.

На улице было немноголюдно. Они перешли через канал и свернули к Хорнсгатан, где Габриэлла днем раньше припарковала «Сааб». Габриэлла взяла Клару за руку. Им о многом надо поговорить. О горе, которое случилось у Клары. У Габриэллы столько вопросов, но она чувствовала, что пока не время.

– Как ты сюда добралась? – спросила она вместо этого.

– На автобусе. Это было чертовски долго.

– А откуда у тебя эта одежда?

Клара посмотрела через плечо.

– Долгая история. Одна юная хакерша из Амстердама мне ее одолжила. Я все расскажу, когда мы сядем в машину.

Окна черного автомобиля заиндевели, но Габриэлла не стала их чистить. Потом. Нажав на кнопку на пульте, она разблокировала двери. Машина мигнула фарами.

– Я поведу. Я знаю дорогу, – сказала Клара. – И все расскажу по пути.

Через два с половиной часа они были в Аркесунде. Клара вела машину спокойно и сосредоточенно. И всю дорогу говорила. О Махмуде. О его убийстве. Слезы текли у нее по щекам, но она отказывалась уступить Габриэлле руль.

Ей нужно было отвлечься от своих переживаний, и вождение в этом помогало, потому что нужно было все время следить за дорогой. Сложно было поверить, что все случившееся не приснилось ей в ужасном кошмаре. Убийство Махмуда, предательство Кирилла, погоня, компьютер. Хитроумный план Блитци.

– Так ты не знаешь, что в ноутбуке? – спросила Габриэлла.

– Нет. И мы не знаем, почему все это происходит, – ответила Клара, качая головой.

– И единственный способ узнать – это следовать безумному плану, придуманному шестнадцатилетней наркоманкой из Амстердама?

Клара кивнула и улыбнулась.

– Она очень умная. Блитци чертовски умная шестнадцатилетняя хакерша. Даже когда под кайфом. Поняла?

– Да, – улыбнулась Габриэлла. – У нас мало информации. Может, связаться с тем Бронзелиусом из СЭПО?

Клара фыркнула.

– Нет. Нам ему пока нечего сказать, согласись.

Клара поставила машину на парковке в деревне. Судя по всему, это и был Аркесунд. С парковки видно было набережную, черные скалы и море. Мотор затих. Клара вынула ключ из замка зажигания и протянула Габриэлле.

– Приехали. Аркесунд.

Они сидели молча и смотрели на снег, который усилился, пока они ехали. Он таял, коснувшись земли. Но видно было, что еще немного и начнется настоящий снегопад.

– Я пойму, если ты захочешь вернуться. Я серьезно. Я не могу просить тебя сидеть со мной в шхерах, когда я даже не знаю, что происходит. Особенно в Рождество.

Габриэлла с недоумением посмотрела на подругу и покачала головой.

– Ты о чем? Вернуться? Сейчас? Ни за что.

Габриэлла открыла дверцу и вышла на холод. Крупные хлопья падали на лицо, на волосы. Она наклонилась к окну со стороны Клары, которая все еще сидела в машине.

– Выходи! Где мы встречаемся с твоим приятелем?

Клара вышла под снег и показала на гавань.

– Там. Через четверть часа. Точнее, через двенадцать минут.

– Двенадцать минут. Так точно? – удивилась Габриэлла.

– Ровно в одиннадцать. Он подплывет к пирсу и через пару минут отплывет. Если мы не появимся, вернется в шесть вечера.

Клара надела сумку для ноутбука на плечо.

– Побежали! – сказала она. – Мне холодно.

Через пять минут они уже были на берегу. С моря дул холодный ветер. Клара с Габриэллой укрылись от него за темной бензозаправкой. Обеих трясло от холода.

– Еще минутку! – сказала Клара.

– Ты доверяешь этому Буссе, – заметила Габриэлла.

Она помнила его по рассказам Клары. Местный чудак. Они с Кларой выросли вместе. Они вместе ездили в школу с первого класса по девятый. Детство Габриэллы так сильно отличалось от детства Клары. Плавать в школу на лодке – это настоящее приключение. Как и рассказы об охоте и рыбалке. Детство Клары было, как у героев детских книжек, овеянное романтикой приключений. Как в книгах Астрид Линдгрен.

Мы – на острове Сальткрока. К тому же Клара была сиротой.

Габриэлла же выросла с мамой и папой в доме в Бромме. Ее детство было совершенно обычным и беззаботным. Но Клара редко говорила о шхерах. Габриэлла знала только, что она очень стремилась вырваться оттуда, но шхеры постоянно манят ее обратно. С тех пор, как Клара переехала в Брюссель, она начала тосковать по ним еще сильнее.

С моря донесся шум мотора. Судя по всему, это был Буссе.

– Будь готова, – сказала Клара. – Он сейчас причалит.

23 декабря 2013 года

Аркесунд

Георг откусил кусок бутерброда с шведским сыром херргордс, пытаясь найти утешение в своей любимой еде на завтрак. Кирстен вчера взяла его с собой за покупками в соседнюю деревню под названием Эстра Хусбю. Настоящая дыра. Георг предположил, что ей хотелось, чтобы он говорил с продавцом, чтобы не привлекать к себе внимание. Американские туристы в таких местах – настоящая диковинка. Особенно в рождественское время.

Всю поездку он мечтал, что бросится к первому попавшемуся крестьянину и попросит вызвать полицию. Но, видимо, Кирстен прочитала его мысли, потому что когда он с бешено бьющимся сердцем и мыслями о побеге в голове припарковал машину, она положила ему руку на плечо и сказала:

– Ты мне нравишься, Георг.

Ее слова показались ему искренними. Может, она не такая уж ужасная?

– Но не делай глупостей. Что-нибудь выкинешь – и я тебя застрелю, не сомневайся.

Она приподняла край пуховика и продемонстрировала Георгу большой серый автоматический пистолет.

У Георга сердце остановилось. Все мысли о ее искренности испарились. Как и мысли о побеге. Она убийца. Не забывай! Лучше думай о свежевыжатом апельсиновом соке «Брэмхультс», хлебе и сыре. А также сырных колечках. Пиве. Замороженной пицце и пютипанне.

Георг поежился от холода. Несмотря на современный дизайн кухни, холодно в ней было, как в сарае. Сколько Георг ни вертел вентили, в доме все равно всегда было холодно. Кофе в чашке уже остыл. А кто-то из американцев уже успел допить остатки кофе, который Георг сварил себе на завтрак.

Он опять всю ночь не спал. Его мучала совесть. И тревога за свою жизнь. Если бы они оставили его одного хоть на минуту, он уже разбил бы окно и сбежал. Плевать на дешевый шантаж Рейпера. Плевать на все. Пусть стреляют. Пусть убивают. Представься ему шанс, он сбежал бы в одних носках.

Но в комнате наверху, в которой он спал, они повесили на окна замки, и во второй кровати всегда спал Джош или его напарник. На кухне на окнах тоже висел замок. Входная дверь на сигнализации. И всегда кто-то рядом с ним. Они работали профессионально. В этом у Георга не было никаких сомнений.

Оставалось только вернуться в гостиную, включить игровую приставку, которую американцы привезли с собой, и сыграть еще несколько раундов Halo 4 или Modern Warfare 3. Это поможет ему отвлечься от тревожных мыслей.

Не думать о прошлом, не думать о будущем. Только жать на джойстик, обращая виртуального неприятеля в бегство. Пусть ему будет страшно, а не Георгу.

Только он включил приставку и открыл меню, как раздался голос Кирстен, дежурившей на веранде.

– Код оранжевый! – сказала она спокойно в микрофон своего устройства хэндс-фри, какое было у всех, кроме Георга. – Повторяю: код оранжевый. Идентификация семьдесят процентов. Подозреваемый и еще один объект поднимаются на борт судна у пирса. Занять позиции.

Не успела она закончить, как дом проснулся к жизни. На лестнице раздался топот. Мужчины бросились к выходу, уже одетые к бою. В прихожей они стремительно натянули черные ботинки и черные куртки. Георг встал и вышел на веранду. Глядя в подзорную трубу, Кирстен сообщала в микрофон:

– Судно отчаливает. Объекты поднялись на нос и легли на палубу. Судя по всему, мощность катера восемьдесят лошадиных сил. Похож на служебное судно. В рубке один человек. Оружия не видно. Ждем дальнейших команд.

Георг не заметил, как на веранду через другую дверь вышел Рейпер. Он тоже натягивал на ходу черный комбинезон. На голове у него была черная вязаная шапка, натянутая по самые глаза, так что не видно было мерзких кустистых бровей.

– Нет стопроцентной уверенности, что это Вальден? – спокойно спросил он.

– Нет, – ответила Кирстен, не отрываясь от бинокля.

Хлопнула входная дверь. Сквозь окно Георг увидел, как убийцы в черном с длинными сумками бегут к частному пирсу, принадлежавшему дому. Там их ждала моторка с уже включенным мотором.

– Но вероятность большая?

– Семьдесят процентов. Объект был одет как подросток, и сквозь снег было плохо видно. Но он был вместе с женщиной, похожей на Габриэллу Сейхельман. Они прятались за бензоколонкой. И лодка подошла слишком быстро с неожиданной стороны и с выключенными сигнальными огнями.

Рейпер задумался.

– Мы не можем допустить ошибки. Нужно быть уверенными на сто процентов, прежде чем атаковать, – сказал он и нажал на кнопку в наушнике.

– Действуем по плану Б. Ждите команды. Не атаковать ни при каких обстоятельствах, пока не получим стопроцентную идентификацию.

Он повернулся к Кирстен.

– Мы выследим их с помощью радара. Не думаю, что они будут прятаться у родителей Вальден. Это была не их лодка. Чья она может быть? У нас есть информация?

– Никакой, – покачала головой Кирстен. – Нам ничего не известно.

Рейпер кивнул. Повернувшись, чтобы пойти к лодке, он заметил Георга, но и бровью не повел. Вместо этого он повернулся к Кирстен:

– Ты ведь проследишь за нашим шведским приятелем? Джош сказал, что спальня готова.

– Конечно, – ответила Кирстен. – Все по протоколу.

Рейпер ушел. Георг проводил его взглядом. Через несколько минут он увидел, как моторка бесшумно отчалила от пирса с выключенными огнями и скрылась в снежно-серой пелене.

– Георг, – сказала Кирстен, – мы входим в операционную фазу, и тебе лучше не знать подробностей. Поверь мне. Я запру тебя в спальне.

Георг вздохнул. Но сил сопротивляться у него не было. Все силы ушли на борьбу со страхом. Но он все равно попытался.

– Серьезно? Кирстен, неужели это правда необходимо?

Кирстен показала на дверь.

– Не глупи, – сказала она спокойно и улыбнулась. – Хватит ребячества. У нас нет на это времени.

– Whatever[23], – пожал плечами Георг.

23 декабря 2013 года

Аркесунд

Только когда лодка сделала поворот на сто восемьдесят градусов и отошла далеко от пирса, Габриэлла осмелилась приподнять голову и посмотреть на Клару. Девушки лежали пластом на мокрой палубе. Телом Габриэлла чувствовала, как подпрыгивает на волнах лодка. Море казалось живым организмом. Все лицо у нее было мокрое от растаявшего снега. Клара улыбнулась ей. Габриэлла видела, что ее губы шевелятся, но шум ветра заглушал звуки.

– Что? – крикнула Габриэлла.

Клара показала рукой на рубку.

– Пошли внутрь, пока не примерзли к палубе, – крикнула она.

Они поднялись на колени и поползли к рубке. Дверь открылась изнутри, и девушки буквально ввалились в тесную кабинку.

Крупный мужчина в старом пальто сжал Клару в медвежьих объятьях. На вид ему было лет сорок, но Габриэлла знала, что Буссе всего на пару лет старше подруги. Наверное, его сильно старила залысина и обрамлявшие ее светлые, почти седые волосы. Странно, что он не побрился налысо. Рост у него был под два метра, а весил он не меньше ста килограммов. Клару не видно было за его ручищами.

– Клара! – крикнул он. – Что за черт! Как ты могла вляпаться в такую историю?

Клара высвободилась из объятий и посмотрела в окно.

– Я все объясню, Боссе. Но сначала нам нужно спрятаться. Ты видел другие лодки в гавани?

– Нет, – сказал он, увеличивая скорость катера. Лодка снова подпрыгнула на волнах. – Но в такой снегопад трудно что-то увидеть.

Клара кивнула. Из-за снега действительно ничего не было видно. Одна серая каша за окном.

– Буссе, это моя лучшая подруга Габриэлла.

Габриэлла вытерла мокрое от снега лицо и протянула руку, стараясь не потерять равновесие. Лодку сильно качало.

– Габриэлла. Приятно познакомиться.

Приятно познакомиться? Как будто они на вечеринке дома у Клары, а не в лодке посреди моря на пути в укрытие, где неизвестные бандиты не смогут их найти.

Буссе взял ее руку, притянул девушку к себе и тоже сжал в объятьях.

– Правда? – сказал он. – Надеюсь, это не ты втянула Клару в это дерьмо.

– Нет, скорее наоборот, – ответила Клара.

– Черт, – выругался Буссе и повернулся к Кларе. – Ты же всегда была примерной девочкой, Клара. Никаких проблем в школе. Лучшие оценки. Юридический факультет и прочая хрень. А теперь ты оказываешься связана с террористами. И эта девушка ругала меня за то, что я приторговываю самогоном в Сандене?

– Теперь мы квиты, – сказала Клара.

– Кстати, у тебя есть радар?

Она оглянулась по сторонам.

– Радар? Думаешь, я не знаю дорогу? Вспомни, сколько раз я тебя возил тут. Да ты и сама можешь вести лодку с закрытыми глазами. На кой черт мне радар?

– Не для навигации. Для того, чтобы узнать, не преследуют ли нас.

– Преследуют?

Буссе нахмурил кустистые брови и покачал огромной головой. Он внимательно оглядел Клару.

– Что случилось с твоими волосами?

– Она оставила их в Амстердаме, – ответила за Клару Габриэлла. – А куда мы, кстати, направляемся?

– В убежище Буссе. Оно называется «шхеры контрабандистов». Настоящее название я не помню. У семьи Буссе там есть хижины. Все его предки были контрабандисты, правда, Буссе? Там они прятали товары. Семья Буссе – противники государственной монополии на торговлю алкоголем.

Буссе гордо улыбнулся.

– Как раз наоборот. Не будь монопольного магазина, у нас не было бы спроса на товар. Тогда папе пришлось бы бросить торговлю контрабандной водкой, а мне варение самогона. В шхерах наш склад. Раньше мы с Кларой туда плавали летом. Рыбу ловить и купаться. Да, Клара?

Клара кивнула.

– А еще я готовилась там к экзаменам во втором семестре. Там тебя ничего не отвлекает от учебы. Это маленький скалистый островок посреди моря. Кажется, что ты ближе к Финляндии, чем к Стокгольму.

– Проблема в том, что там нет ни воды, ни электричества. Но я вчера завез туда еду и все необходимое, так что ты справишься.

Они были уже глубоко в шхерах. Вокруг них была суровая природа. Каменистые острова, серые скалы, низкие кустарники. Ни одного дома, только море и камни.

Клара разглядывала в окно знакомый пейзаж.

– Думаешь о доме? – спросила Габриэлла, беря подругу за руку.

Глаза Клары предательски заблестели. Она вытерла слезы и кивнула.

– Может, отвезти тебя в Аспойю? – предложил Буссе.

– Нет. Я не могут так рисковать. Наверняка за домом бабушки и дедушки следят. Но про шхеры контрабандистов они не знают. И сотовый там не берет. Нет ни газа, ни интернета. Там можно спрятаться и подумать.

Они замолчали. Габриэлла присела на пол и облокотилась на стену. Интересно, почему Буссе ничего не спрашивает у Клары. Неужели его не интересует ее версия произошедшего? Но, судя по всему, ему достаточно было того, что она жива и невредима. Тишина Габриэллу успокаивала. Качка клонила в сон. Она чувствовала, как глаза у нее закрываются. Шум мотора оказывал на нее гипнотическое действие. Бороться со сном больше не было сил.

Ее разбудил голос Клары.

– Буссе, – крикнула она. – Разворачивайся. Из трубы идет дым.

Габриэлла резко выпрямилась. Сон как рукой сняло. Клара смотрела в бинокль. Из трубы маленькой хижины на берегу действительно шел дым.

23 декабря 2013 года

Аркесунд

Георга заперли, как тигра в клетке. Только вот он не чувствовал себя тигром. Скорее, усталой трусливой собакой, которая готова на все, лишь бы угодить хозяину и получить кость, прогулку и ласку. Отвратительно. Георг лег в постель на живот, не снимая одежды, и уткнулся лицом в подушку.

Впервые за долгое время ему хотелось плакать. Георг натянул на себя одеяло. Как он мог оказаться в такой ситуации? Всего неделю назад он заправлял делами в Брюсселе и его единственной тревогой было предстоящее Рождество с родственниками.

Но это было тогда. А сейчас он готов был бы отдать все лишь за то, чтобы услышать голос отца по телефону. Если бы только у него был телефон… Он бы позвонил и все ему рассказал. О Рейпере и его банде. О кокаине. О Готтлибе и той идиотской ошибке, которую он совершил из-за жажды быстрых легких денег. Денег! Какая мерзость.

«Я приеду домой, – сказал бы он со слезами. – Я приеду домой, и все будет хорошо».

Конечно, отец будет разочарован. Потому что Георг не оправдал его доверия. Более того, опозорил семью Лёвов. Предал идеалы отца. Но он бы его понял. Или хотя бы простил. Он же его отец. Георг всхлипнул.

– Черт! Черт! Черт! – крикнул он в подушку.

Сколько еще это будет продолжаться? Рейпер с бандитами где-то в шхерах гонится за тем, кто с вероятностью в семьдесят процентов является Кларой Вальден. И можно не сомневаться, что если они найдут ее, то сразу убьют. Поскольку уже убили минимум двоих человек. Если верить прессе. Убили хладнокровно. Без сожалений. Они привыкли убивать. Для них убийства были неотъемлемой частью войны, которую они вели. Но войны против кого? Войны с какой целью? Кого еще они убили? Кто еще представлял для них риск? А что будет потом? Когда они вернутся? Они пожмут Георгу руку и поблагодарят за помощь, а потом переведут гонорар на счет фирмы и двадцать процентов бонуса ему лично? После всего того, что он видел и слышал?

До Георга медленно начало доходить то, о чем он столько времени боялся подумать. То, во что отказывался верить. Если кто и представляет для них риск, то это Георг. Боже мой. Знал ли это Эпплби? Знал, что посылает Георга на смерть? Ужин в «Ком ше Суа» был прощальным?

Георг сел на кровати. Ему было страшно. Голова гудела. Он встал на колени на кровати и дернул створки окна, скрепленные цепью с замком. За окном падал снег, оставляя на стекле мокрые разводы. Можно ли разбить стекло? Георг подтянулся, чтобы посмотреть, далеко ли до земли. Третий этаж. Пять-шесть метров до земли. Если удастся вылезти из окна и свеситься, до земли будет четыре метра. Но есть риск что-нибудь сломать или подвернуть ногу. И Кирстен услышит звук разбитого стекла, увидит его на траве и без колебаний застрелит. Всхлипнув, Георг отпустил створки и закрыл лицо руками.

В доме было тихо. Слышно было только ветер. Георг опустил руки и оглядел маленькую спальню с обоями в цветочек. Две незаправленные кровати. Комод, куда Джош сложил свою одежду – белье, спортивную форму, джинсы. Георг поднялся и осмотрел комод. Он не знал, что ищет. В ящиках были только трусы от Келвина Кляйна и футболки от «Аберкромби-энд-Финч».

Дверь в стенной шкаф была незаперта. Георг заглянул в него. Там было темно. Пахло чем-то затхлым. Георг уже хотел было закрыть дверцу, как услышал какие-то звуки, исходящие из шкафа. Он заглянул внутрь. Глаза медленно привыкали к темноте. Слева от порога он заметил слабое зеленое свечение. Присев на корточки, Георг провел пальцами по необработанному деревянному полу. Светилась лампочка на зарядном устройстве. Георг поднял его и поднес к свету. В зарядном устройстве сидел прибор, похожий на миниатюрное радио, соединенный с наушником, которые были у всех членов банды Рейпера. Георг глазам поверить своим не мог.

Видимо, они так спешили, что забыли запасной прибор на зарядке в стенном шкафу. Из наушника доносились короткие команды. Георг бросил взгляд на запертую дверь спальни. Он услышит шаги Кирстен, если она решит подняться по скрипучей деревянной лестнице. Дрожащими руками он вставил наушник в ухо и присел на пол спиной к двери.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Кларе это не померещилось. Сквозь снежную пелену видно было дым, поднимающийся из печной трубы. С биноклем в руках Клара повернулась к Буссе. На лице у нее был написан ужас. Их обнаружили? Но как? Это было ее единственное убежище. Буссе спокойно встретил ее взгляд и улыбнулся.

– Спокойно, Клара. Я заехал сюда и затопил камин, прежде чем ехать за вами в Аркесунд. Не хотел, чтобы вы мерзли.

– Черт тебя побери, Буссе! – процедила Клара. – Ты меня до смерти напугал.

Она повернулась к Габриэлле. Та уже проснулась.

– Боже мой. Ты меня тоже напугала. У меня чуть инфаркт не случился.

Клара вздохнула. У нее самой сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

– Сколько же дров ты туда засунул, раз дым до сих пор идет? – спросила она у Буссе.

– Достаточно, – ухмыльнулся Буссе.

Еще через минуту Буссе причалил носом к округлым камням на берегу шхер. Клара вышла на палубу и ловко спрыгнула на камни. Там она привязала канат к столбику полусгнивших мостков. Ветер и снег затрудняли работу. Закончив, Клара приставила ладонь козырьком ко лбу и посмотрела на хижину на острове. Когда-то она была выкрашена красной краской, но из-за частых штормов и палящего летнего солнца потеряла свет и теперь была серой и невзрачной. Каким-то чудом в окнах сохранились стекла. Буссе явно плохо заботился о своем наследстве. Так столетний домик простоит недолго.

Причалили они к полусгнившим мосткам в крохотном заливе, представлявшем собой природную гавань. От мостков до дома было метров пятьдесят. Отсюда был виден и противоположный берег острова, на который накатывали огромные волны. Скоро будет шторм. Ночь их ждет тяжелая. Вокруг простиралось огромное серое море.

Когда Буссе в первый раз привез ее сюда, Клара подумала, что так, должно быть, выглядит край света.

Повернувшись, Клара увидела, как Буссе помогает Габриэлле сойти на берег. Габриэлла выглядела усталой и растерянной. Кларе стало стыдно за то, что она притащила ее сюда. Но без Габриэллы она бы не справилась. Для нее одной эта ноша была слишком тяжелой.

– Эй, – крикнул Буссе, – Ночка вас ждет ветреная. И холодная. Снег пойдет сильнее. Я буду думать о вас, когда буду лежать дома в кровати под пуховым одеялом, – усмехнулся он.

Потом обнял Габриэллу рукой за плечи и добавил:

– Это сильно отличается от твоей конторы в столице, да?

Габриэлла раздраженно посмотрела на Буссе. Клара невольно улыбнулась. Если кого не стоит недооценивать, так это Габриэллу. Клара подошла к ним и взяла подругу под руку.

– Габриэлла не типичный адвокат, Буссе, – сказала она. – Она моя подруга.

– Ну да, – сказал Буссе. – Но ты у нас тоже стала адвокатом… в бегах…

Покачав головой, он пошел к дому.

– Он не такой плохой, каким кажется, – прошептала Клара. – Просто тебе нужно узнать его получше.

– Конечно, – улыбнулась Габриэлла. – Но сложно представить двух других таких разных людей, как ты и он, согласна?

Буссе открыл дверь в хижину, и все поспешили зайти внутрь. В доме была одна комната размером около тридцати квадратных метров с альковом для кровати. Кровать стояла на возвышении. К ней вели ступеньки. Перед камином стоял старый продавленный диван с зеленой обшивкой. Стены и пол были из необработанного дерева. Рядом с альковом располагался кухонный уголок с газовой плиткой. Там же стояли две сумки-холодильника. Буссе поспешил подкинуть дров в камин.

– Я припас вам дровишек, – сообщил он. – И газовый баллон. В сумках есть сыр и молоко. А еще пюттипанна, яйца и свекла. Копченый лосось. Картошка. На пару дней хватит. И еще кое-что.

Он достал пол-литровую бутылку из-под кока-колы с прозрачной жидкостью внутри.

– А это что? – спросила Габриэлла.

Клара покачала головой.

– Фу на тебя, Буссе, – усмехнулась она и повернулась к Габриэлле. – Это настоящий винтаж. Домашний самогон. Прямо из самогонного аппарата Буссе, не так ли?

– Именно так, – заверил их Буссе. – Местная достопримечательность. Вкуснее самогона вы не пробовали. И ни в одном магазине вам такого не найти. Что может быть лучше на Рождество? И никакого похмелья.

Он посмотрел на часы.

– Думаю, у вас есть все, что нужно. Я приеду завтра, если шторм стихнет. А сейчас у меня дела.

– Поезжай, – сказала Клара, которой хотелось остаться наедине с Габриэллой. – Мы справимся.

Она обняла Буссе на прощание.

– Спасибо за помощь. Ты снова спас мне жизнь.

Буссе смутился.

– Ну что ты. Мне жаль, что я так мало могу для тебя сделать!

Буссе пошел было к двери, но остановился и обернулся:

– Кстати, я забыл сказать. Я привез твое ружье. На всякий случай.

Он кивнул в сторону камина. Клара увидела свой дробовик и пару ящиков патронов. Клара подошла и погладила его по щеке.

– Спасибо. Но, боюсь, если нас обнаружат, пользы от него будет мало.

23 декабря 2013 года

Аркесунд

Сидя на полу, прислонившись к стене, Георг слышал, как старый дом скрипом и скрежетом протестовал против атак зимнего шторма. В наушнике было тихо. Он явно слышал голоса, когда обнаружил его в стенном шкафу, но с тех пор, как Георг вставил его в ухо, никто на связь не выходил.

Георг несколько раз проверил батарейки и звук. Они работали. Оставалось только надеяться, что они не приказали всем поменять частоту.

Впрочем, какая разница. Он все равно не знал, что бы он сделал с полученной информацией. Он пленник. Трусливый пленник, у которого нет ни смелости, ни гражданского мужества, ни даже инстинкта самосохранения, чтобы активно действовать. Иначе как можно объяснить то, что он позволил втянуть себя в это, не сопротивляясь и не задавая вопросов? Он даже не пытался помочь Кларе, которую хотят убить. А теперь все зашло слишком далеко. Он заперт в этой комнате. Он ничего не может сделать, никому не может помочь. Георг закрыл лицо руками и застонал.

Вдруг в ухе раздался голос Рейпера. Так громко и отчетливо, что Георг вздрогнул. Сердце пропустило удар. Он даже обернулся и только потом сообразил, что этот спокойный голос без тени волнения идет из наушника.

– Бета один вызывает альфу один, – сказал Рейпер.

Через секунду раздался голос Кирстен.

– Альфа один здесь.

– Перейди на канал пять. Подтверди.

– Перехожу на канал пять.

– Хорошо. Услышимся там. Конец связи.

– Конец связи.

Георг начал вертеть передатчик в руках. Канал пять, канал пять, канал пять. Он нашел переключатель, над которым было написано «Каналы». Пощелкал кнопкой и на дисплее высветилась цифра пять. Через пару секунд раздался голос Рейпера.

– Бета один вызывает альфу один.

– Альфа один слушает, – ответила Кирстен.

– Мы находимся у острова по следующим координатам.

Рейпер назвал ряд цифр. Георг бросился к тумбочке у кровати Джоша. Джош решал судоку, так что там должна быть ручка.

– Повторяю, – сказал Рейпер и повторил цифры.

Георг повторял их про себя, пока не нашел ручку с гравировкой «Мёрчант-энд-Тэйлор». Это его удивило. Откуда она у Джоша?

Георг не помнил, чтобы у него с собой была фирменная ручка. Черт с ней. Он попытался записать комбинацию цифр на листе с незаконченным судоку Джоша.

– Повторяю, – сказала Кирстен и тоже зачитала цифры.

Георг сверился со своей записью и довольно отметил, что все запомнил правильно.

– Все верно, – сказал Рейпер. – А это координаты объекта.

Новый ряд цифр. Снова подтверждение. Георг записал их все.

– Ждем наступления темноты. Затем начнем операцию по идентификации. Если все подтвердится, перейдем к первоначальному плану. Понятно?

– Понятно.

– Все под контролем?

– Все согласно плану.

– Хорошо. Конец связи.

– Конец связи.

Георг опустился на кровать. Теперь ему известно, где находится Рейпер. И где находится объект, которым, вероятнее всего, является Клара. И что с этим делать?

So what?[24] Как только стемнеет, банда Рейпера ее убьет. Ее и ее подругу. И он никак не сможет им помешать, потому что он заперт в этой чертовой спальне, где, скорее всего, тоже встретит свой конец.

Георг чувствовал себя беспомощным. Но на этот раз он не стал зарываться лицом в подушку. Он встал с кровати, убрал передатчик обратно в стенной шкаф и подошел к двери. Он сделал глубокий вдох. Пора начинать действовать.

– Кирстен! – крикнул он изо всех сил и заколотил в дверь. – Кирстен! Мне нужно в туалет! Открой дверь! Пожалуйста!

Через минуту Георг услышал скрип ступенек. Он перестал колотить в дверь. Георг посмотрел в окно, откуда видно было лужайку, яблони и море. Уже темнело. Он бросил взгляд на «Брайтлинг» на запястье. Скоро три часа. С бьющимся сердцем он снова крикнул:

– Кирстен, черт тебя побери! Я хочу в туалет!

– Спокойно! – раздался голос Кирстен со второго этажа. Через секунду он услышал, как в замке поворачивается ключ. – Ты должен отойти от двери и присесть на кровать, пока я отпираю, понял? – сказала Кирстен.

Георг застонал.

– Кирстен! Ты что, думаешь, я собираюсь на тебя наброситься? – спросил Георг, но отошел к кровати.

Он действительно подумывал о том, чтобы наброситься на девушку, когда она откроет дверь. Застать ее врасплох. Уронить на пол и отобрать пистолет прежде, чем она сообразит, что происходит. Но это явно была неудачная идея. У него не было бы никаких шансов. Кирстен умнее и сильнее его. И наверняка владеет боевыми искусствами. Лучше даже не пробовать.

– Хорошо, – сказал он. – Я сижу на кровати.

Замок щелкнул, дверь открылась. На пороге возникла Кирстен. Вид у нее был сосредоточенный. Губы поджаты.

– Держи руки так, чтобы я их видела, – велела она. – И надень вот это.

Она бросила на постель черные наручники из твердой пластмассы. В комнату она входить не стала.

– Ты серьезно? – спросил Георг. – Наручники? Тебе мало, что ты меня заперла? Ты забыла, что ваша фирма – мой клиент?

– Хватит болтать, – перебила Кирстен. – Надевай наручники. И скажи спасибо, что нарушаю протокол. Потому что по протоколу мне следовало бы завязать тебе глаза и заткнуть уши, прежде чем ты покинешь помещение содержания. Видишь, я оказываю тебе услугу!

– Протокол? – пробормотал Георг. – Какой еще протокол. Это что, Гуантанамо?

Кирстен ничего не ответила, только знаком велела ему поторопиться. Со вздохом Георг нацепил наручники. Они бесшумно защелкнулись на запястьях.

– Следуй вперед, – сказала Кирстен. – Ты знаешь дорогу. Я пойду следом. Я не верю, что ты способен на глупости, но существуют правила, и их нельзя нарушать.

Георг тупо кивнул и пошел к двери. В голове гудело. Он поставил ногу на ступеньки лестницы. Это его единственный шанс. Почему он действовал так импульсивно? Почему не выработал план? Почему он такой идиот?

В прихожей рядом с лестницей был туалет для гостей. Туда его и вела Кирстен. Может, ему удастся убедить ее разрешить ему посидеть в гостиной? Скажет, что ему скучно взаперти. А потом уже он что-нибудь придумает. Он шел медленно, чтобы выиграть время. Ступеньки скрипели под ногами.

Спустившись на второй этаж, Георг увидел то, что могло ему помочь. Его единственный шанс. Это его воодушевило и напугало. На подоконнике на первом этаже на зарядке лежал черный айфон. Кирстен шла сзади и еще не видела телефон.

Георг мгновенно принял решение действовать. Он сделал вид, что споткнулся, и в попытке не упасть перепрыгнул пару ступенек и метнулся вправо. Там он нарочно бросился на пол, но так, чтобы успеть схватить телефон и выдернуть его вместе с зарядкой из розетки.

– А-а-а! – крикнул он, ударившись бедром о стену. Колени поехали по паркету, и головой Георг врезался в батарею. Он не мог прикрыть лоб руками, потому что руки были заняты телефоном. Он почувствовал, как что-то теплое потекло по лбу. Видимо, он рассек бровь. Сквозь красную пелену он увидел телефон на полу перед собой. Схватил его и сунул за пояс штанов прямо в трусы.

– Что за хрень! – воскликнула Кирстен у него за спиной.

Впервые Георг был рад, что на нем были трусы-слипы, одолженные у Джоша. Из боксеров айфон бы вывалился, но в слипах он будет держаться. Он оправил кофту, чтобы Кирстен ничего не заметила.

«Она меня убьет, – подумал он. – Мне крышка».

– Как ты? – спросила она с тревогой в голосе.

Тревога показалась ему искренней.

– Я споткнулся, – прошептал Георг. – И не смог ухватиться за перила из-за этих чертовых наручников.

Кирстен присела на корточки перед ним. Георг перекатился на спину.

– У тебя кровь, – констатировала Кирстен. – Ты рассек бровь. Но это неопасно. Пластырь поможет. Пошли в туалет, приведем тебя в порядок.

Георг поднялся на колени. Бедро болело. Голова трещала. Неужели она правда не видела телефон? Он с трудом дышал от волнения.

– Прости, – сказал он. – Я нечаянно.

– Хорошо еще, что я тебе глаза не стала завязывать, а то ты вывалился бы из окна, – отрезала Кирстен. – Поднимайся.

Георг осторожно поднялся на ноги. Зажав рану одной рукой, он пошел к туалету. Обнаженной кожей он чувствовал холодный айфон в трусах. Его последний шанс.

23 декабря 2013 года

Стокгольм и Аркесунд

Тот же аэропорт, но времена изменились. Все из дерева и стекла. Вездесущий «Старбакс». Уверенный взгляд в будущее, которого не было двадцать пять лет назад. Welcome to the capital of Scandinavia. Добро пожаловать в столицу Скандинавии.

Улыбающиеся радостные люди. Но все та же темнота.

Я беру напрокат «Вольво» и выезжаю на шоссе. Голова раскалывается от смены часовых поясов и длительного перелета.

Здесь многое поменялось. Даже форма автомобилей. Они больше не похожи на ящики. Линии у них плавные, округлые, они движутся стремительно, как вода. Яркие цвета радуют глаз.

Мой маршрут тот же, что и в прошлый раз. Я еду по тому же шоссе. Вижу те же леса, поля, мосты. Та же дорога, тот же пейзаж, но я совсем другой. Я изменился. Я готов нести ответственность за свои поступки. Я готов творить историю, а не быть ее рабом. Я человек, а не инструмент, не цифра в бесконечной матрице.

Я проезжал по этой дороге только один раз в жизни. С тех пор прошло двадцать пять лет, но я до сих пор помню все повороты и не нуждаюсь в подсказках навигатора. Снег идет все сильнее. Я делаю остановку и покупаю кофе, потому что вождение меня усыпляет. Я пью кофе и смотрю, как легкие белые снежинки кружатся в свете от вывески «Шелл Селект». Изо рта у меня вырываются белые облачка пара. Булочка с корицей такая же сладкая, как в прошлый мой приезд. Кофе с молоком крепче, чем в тот раз, но с кислым привкусом. Наверное, его передержали.

Я выливаю остатки в современный мусорный контейнер с разными отделениями и длинной инструкцией по использованию. Похоже, весь мусор тут перерабатывается. Я возвращаюсь к машине и выезжаю на пустую темную дорогу.

Мне сложно соблюдать скоростной режим. Нетерпение, страх, нервы толкают меня вперед. Я знаю, что у меня мало времени. Я раскаиваюсь во всем, что я сделал. Во всем, без исключения. Все было ошибкой.

Не доезжая до Норчёпинга, я сворачиваю с шоссе на извилистую проселочную дорогу и словно проваливаюсь в темноту. Дорога не освещена. Свет фар почти не помогает. Мне приходится сбросить скорость. Машина почти ползет по узкой дороге. Каждый встречный автомобиль разрывает темноту, ослепляет меня светом фар и снова исчезает. Не понимаю, почему мне так тревожно. Я не впервые веду машину по темной дороге. Но теперь, когда я решил выйти из тени на свет, темнота меня пугает. Я знаю, что вся моя история фальшива. Она соткана из лжи и оправданий. Только сейчас я начинаю смотреть в глаза настоящей, а не придуманной темноте.

На этот раз я сворачиваю, не въезжая в Аркесунд. Не хочу, чтобы меня заметили. Я не знаю, насколько осведомлен мой враг. На смену лесу пришли скалы и кусты. Свет фар отражается от черных окон пустых дачных домиков. Снаружи свистит ветер. Дворники работают вовсю, пытаясь очистить ветровое стекло от мокрого снега. Если бы часы на приборной панели не показывали время, можно было бы подумать, что уже поздняя ночь. Асфальт сменился гравием. Вскоре показывается одинокий пирс. Дорога кончилась. У пирса я вижу лодку, качающуюся на сильных волнах. Волны нещадно бьют ее о пирс. Я оставляю машину сбоку у сухого тростника. Надеваю капюшон на голову и выхожу из машины. Из багажника «Вольво» я достаю прорезиненную сумку, которая уже лежала там, когда я взял машину в прокате. Проверяю содержимое. Швейцарский автомат без серийного номера и марки. Проверяю магазин. Убедившись, что все в порядке, достаю теплые брюки, шапку, непромокаемые перчатки, навигатор с загруженными морскими картами и уже проложенным маршрутом.

Резиновая лодка ждет меня там, где и должна. В десяти метрах от пирса, спрятанная в кустах. Сьюзен все подготовила. Быстро и тщательно. Я закидываю в лодку сумку, устанавливаю навигатор и толкаю лодку к воде. Снег слепит глаза. Ветер сбивает с ног. На волнах видны белые барашки. Приближается шторм.

Я сверяюсь с картой и корректирую маршрут так, чтобы держаться подветренной стороны и не выходить в открытое море. Забраться в лодку мне удается не сразу. Слишком сильные волны. Я снимаю перчатку, засовываю руку под куртку. Замерзшие пальцы нащупывают молнию внутреннего кармана, открывают ее, находят серебряный медальон. На мгновение я испытываю искушение снова посмотреть на него. Я так давно его не видел. Но тут слишком темно. Слишком холодно. Нельзя рисковать. Я не могу потерять его. Это мой ключ, мой талисман, мой шибболет[25]. Я застегиваю молнию на кармане, потом на куртке, надеваю перчатку. Нужно спешить. Море темное, как и все вокруг. Только красные цифры на дисплее навигатора светятся во мраке. Вокруг меня море, снег, темнота.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Клару разбудил шторм. На дворе была ночь. Она присела на тонком матрасе и оглянулась по сторонам. Она не сразу поняла, где находится. Только через несколько секунд в слабом свете затухающих углей в камине она увидела очертания комнаты и вспомнила, что они в хижине Буссе.

Ветер сотрясал весь дом, грозился сорвать крышу, свистел и рычал. Слышно было, как грохочет море, как волны хлещут о скалы в двадцати метрах от дома. Клара потерла глаза.

Сколько она спала? Как только Буссе уехал, ее захлестнула усталость. Так приятно было оказаться в шхерах. Вместе с Габриэллой. Габриэлла? Клара вылезла из-под одеяла и подползла к краю спального алькова. Габриэлла лежала на спине, на диване у камина, накрывшись полосатым пледом, и спала. Какая мирная картина. Клара уже и забыла, что жизнь может быть и такой.

– Габриэлла? – окликнула Клара. – Ты спишь?

Габриэлла заворчала, повернулась на бок и неохотно открыла глаза.

– Кажется, да, – сказала она, натягивая на себя плед. – Какая холодрыга. Который час?

Клара посмотрела на часы на запястье.

– Почти восемь. Сколько же я проспала? Шесть часов?

– Да, ты быстро отрубилась, – сообщила Габриэлла. Она замолчала и прислушалась. – Какой сильный ветер за окном, – отметила подруга.

– Да, Буссе не преувеличивал, когда говорил, что ночка нас ждет ветреная.

Клара внезапно почувствовала, что чертовски голодна. В последний раз она ела на заправке по дороге из Стокгольма, да и то – черствый сэндвич. Она нашла кофту и джинсы на полу, оделась и спустилась по ступенькам.

– Бутерброд с лососем? – спросила она.

И произнеся эти слова, застыла. Она осторожно повернула голову и встретилась глазами с Габриэллой. Глаза у подруги были широко распахнуты. Ни следа сна. Значит, она тоже это слышала.

Может, им обеим послышалось? Может, это ветер? Или морская птица? Нет, Клара слышала мужской голос. Короткую фразу, заглушаемую ветром. Совсем рядом. У Клары по спине поползли мурашки. Пульс участился. Адреналин бросился в кровь.

– Что это? – прошептала Габриэлла.

К Кларе вернулась способность действовать.

– Не знаю, – сказала она бесшумно. – Может, шторм.

Говоря это, она подошла к кухонному углу, где поставила дробовик, который ей вручил Буссе. Там же на полу лежали коробки с патронами. Холодная сталь обожгла Кларе руки. Она присела на корточки, открыла коробку и зарядила ружье. Ствол глухо щелкнул.

Она знаком велела Габриэлле подойти к ней. Свет от камина сюда не доходил. Габриэлла присела на корточки рядом с ней и взяла Клару за руку.

– Что думаешь? – прошептала Габриэлла. – Это был голос, да?

Клара пожала плечами.

– Возможно. Трудно сказать.

Но что еще это могло быть? Она слышала короткую команду. Слышала голос, пытающийся перекричать ветер.

– Что делать? – с тревогой спросила подруга.

Клара поняла, что эта тревога легко может выйти из-под контроля и превратиться в панику. За последнюю неделю Клара научилась быстро распознавать тревогу. Габриэллу нужно успокоить. Немедленно. Она повернулась к подруге и взяла ее руку в свою.

– Габриэлла, послушай меня, – прошептала она. – Не поддавайся панике. Это опасно. Ты должна думать только о том, что происходит сейчас. Не вчера, не завтра, не через десять минут. Думай только о том, что происходит сейчас. О том, какой шаг тебе нужно сделать. Поняла? Постараешься? Не будешь бояться?

Габриэлла сглотнула.

– Конечно. За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я сейчас ударюсь в панику? Не волнуйся за меня.

Да, не стоило недооценивать Габриэллу, подумала Клара. Раз Клара не впадает в панику, то она тем более.

– Хорошо, – прошептала Клара. – Можешь подобраться к окну и посмотреть, что там? А я буду контролировать дверь.

Клара почувствовала, как Габриэлла пошла к окнам, выходившим на море. В такой шторм причалить к шхеру трудно. Если кто и причалил к острову, то с другой стороны, где волны не такие сильные. Клара не отрывала взгляда от двери. Дверь выходила в сторону открытого моря. Клара слышала, как стучит дождь по крыше, как воет ветер, как бьются о скалы волны. Через десять секунд раздался шепот Габриэллы.

– Клара, тебе лучше это увидеть самой.

Схватив ружье, Клара быстро подошла к окну и присела на корточки рядом с Габриэллой.

– Что увидеть? – прошептала она.

Но Габриэлла не успела ответить. На тропинке, по которой они сегодня пришли сюда к хижине, Клара увидела прыгающий свет карманного фонарика.

23 декабря 2013 года

Аркесунд

Георг зашел в гостевой туалет, закрыл задвижку и включил свет. В туалете не было окон. Наверное, поэтому Кирстен позволила ему закрыть дверь. В зеркале над раковиной он увидел свое отражение. Выглядел он отвратительно. Все лицо в крови. Кофта на груди тоже. И кровь продолжала сочиться из раны над бровью.

К горлу подступила тошнота. Георг сглотнул. От вида крови его тошнило. Особенно его собственной. «Не думай об этом», – приказал он себе. Он зажал рану рукой и тщательно умыл лицо.

– Ну и видок у тебя, – сказала Кирстен, когда он вышел из туалета.

С виноватой улыбкой она протянула ему коробку. Георг взял ее обеими руками, сцепленными наручниками.

– Пластырь, – пояснила она. – Чтобы ты кровью весь дом не закапал.

– Спасибо, – поблагодарил Георг.

Она показала на лестницу.

– Боюсь, мне снова придется тебя запереть.

На этот раз Георг не стал протестовать. Напротив, он изо всех сил старался скрыть свой энтузиазм по поводу возвращения в клетку.

Присев на постель, он дождался, пока Кирстен спустится по лестнице. После этого он открыл пластырь и кое-как заклеил рану, чтобы остановить кровь. Наручники Кирстен с него снимать не стала. А когда Георг предложил это сделать, только покачала головой. Георг решил не настаивать, боясь, что она заподозрит что-то неладное.

Георг поднялся и вытащил из трусов телефон. После этого он достал из-за батареи лист с судоку. Прислушался, не слышны ли шаги на лестнице, присел на кровать и включил телефон. Дрожащими пальцами он набрал службу спасения.

Четыре гудка. Сердце Георга билось как безумное. Он ждал ответа, одновременно вслушиваясь в тишину дома. Наконец раздался женский голос.

– Служба спасения. Что случилось?

У Георга пересохло во рту. В голове была абсолютная пустота. Почему он не позвонил в полицию еще в Брюсселе? До того, как все закрутилось?

– Меня зовут Георг Лёв. Меня похитили. Я так думаю.

– Где вы сейчас?

Голос у женщины был абсолютно спокойный. Слова о похищении не произвели на нее никакого впечатления.

– В Аркесунде. Знаете такой? В шхерах где-то под Норчёпингом. Меня держат взаперти в доме. Американцы.

– Помощь уже в пути. Оставайтесь на линии. Я вас сейчас соединю. Не кладите трубку.

В трубке щелкнуло. Голос сменился шумом. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Георг был на пределе. Снова голос. На этот раз мужской. Мужчина спокойно представился.

– Меня зовут Рогер. Я работаю в отделе СЭПО по борьбе с терроризмом.

– Здравствуйте, – неуверенно сказал Георг.

– Где вы?

СЭПО. Это уже лучше, подумал Георг. Он повторил то же, что сказал раньше. Что он заперт в желтом доме в Аркесунде. Описал, где находится дом.

– Оставайтесь на месте. Не пытайтесь бежать или прятаться. Ведите себя тихо. Мы вам поможем. Сколько их?

– Сейчас один, – ответил Георг. – Я заперт. Остальные в море ищут Клару Вальден. Ту, которая в розыске.

– Сколько их?

– Пять, я думаю.

– Вы знаете, где они? Где Вальден?

В голосе слышно было волнение. Георг удивился, но не стал ничего предпринимать. С телефоном, зажатым между щекой и плечом, он достал судоку. Руки дрожали. Он зачитал координаты.

– Хорошо, – сказал мужчина. – Держите телефон поблизости на случай, если нам надо будет с вами связаться, но не звоните по нему. Они могут отследить звонок, и вы окажетесь в опасности.

– Хорошо, – сказал Георг. – Что теперь? Вы должны помочь мне.

– Мы вам поможем, – заверил его голос.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

– Что это? – раздался шепот Габриэллы, заглушаемый штормовым ветром. – Карманный фонарик? – Клара напряглась. Адреналин ударил в кровь. – Это же фонарик, да? – повторила Габриэлла. – Может, это Буссе?

Клара пожала плечами.

– Он собирался приехать только завтра. И он не стал бы выходить в море в такую погоду.

– Что нам делать? – спросила Габриэлла.

Клара повернулась к подруге. Увидела в ее глазах свое отражение. И страх у себя на лице.

– Я не знаю.

Одной рукой она взялась за дробовик, а другой сняла предохранитель и взвела курок. Клара сделала глубокий вдох. Прошла минута. В висках стучало. Пальцы дрожали. Тело, готовое к бегству, напряжено. Вдруг кто-то замолотил в дверь. Быстро и громко. В окно ворвался луч света от фонарика и зашарил по углам. Снаружи кто-то что-то кричал, но из-за бури невозможно было разобрать слова.

Клара знаком показала Габриэлле опустить голову. Дрожащий палец нащупал курок. В дверь снова заколотили. И когда порыв ветра прошел, они снова услышали голос.

23 декабря 2013 года

Аркесунд

Георг вздрогнул, услышав звук поворачиваемого в замке ключа. На пороге возникла Кирстен. Георгу стало страшно. Она поднялась по лестнице совершенно бесшумно. Лицо у нее было серьезное, сосредоточенное. Ни тени прежнего сочувствия в глазах. В голубых глазах – холод. Под ее ледяным взглядом Георг сжался и опустил глаза. Руки у него затряслись. Что он наделал? Краем глаза она увидел, как Кирстен поднимает серый пистолет и целится в него. На дуле у пистолета был надет продолговатый цилиндр. Глушитель, догадался Георг.

– Дай мне его, – приказала Кирстен, подходя к нему ближе.

– Что дать? – спросил он жалобным голосом.

Кирстен остановилась в метре от него.

– Мобильный, придурок. Думал, все так просто? Можно взять и позвонить в полицию? Ты что, совсем идиот?

Она целилась ему в голову. Глушитель почти касался лба. Дуло казалось ему гигантским.

– Я уже позвонил в полицию, – сказал Георг. – Они сейчас приедут. И что бы ты со мной ни сделала, тебе конец, – прошептал он.

Кирстен сглотнула.

– О чем ты только думал? Думаешь, мы тут по собственной инициативе? Думаешь, никто не в курсе нашего присутствия? Так ты думаешь? Ты в самом деле такой наивный?

Она покачала головой, словно не могла поверить в такую тупость.

– Наша операция санкционирована на самом высоком уровне. Шведская полиция получила инструкции не вмешиваться. Единственное, чего ты добился, это что шведские спецслужбы позвонили нам и предупредили. Мне жаль тебя разочаровывать, Георг, но так выглядит война с террористами. А теперь давай телефон.

Георг чувствовал, как его последняя надежда испаряется, оставляя после себя только парализующий страх и беспомощность. Но одновременно в нем просыпаются новые чувства. Гнев, ярость, неожиданные и освободительные.

Все эти тайны. Вся эта ложь. Все, что ему пришлось пережить на прошлой неделе. Неужели им действительно позволено все? Неужели для них нет никаких правил? Никто не призовет их к ответу? Никто не спросит, какого черта они убивают столько невинных людей?

Кирстен нетерпеливо махнула рукой.

– Телефон.

– Нет, – покачал головой Георг.

Во рту пересохло. Язык едва ворочался.

– Что? – удивилась Кирстен. – Что нет?

– Я не дам тебе телефон, – выдохнул он.

Сейчас она убьет его. Его все равно бы убили. Но он больше не будет делать то, что они ему приказывают. Он говорит нет. И не важно, убьют они его или нет.

Георг сглотнул и перевел взгляд с дула на лицо Кирстен. На щеке под левым глазом у нее едва заметно подергивалась жилка. Губы поджаты. Глаза смотрят прямо на него.

– Ты действительно тупой придурок. Думаешь, мне так нужен этот телефон? Твой смертный приговор все равно уже подписан. Ты понял?

Голос у нее срывался. Кирстен несколько раз моргнула. Георг не сдавался. Адреналин кипел у него в крови. Он видел, как Кирстен крепче сжала пистолет, как палец лег на курок. Сталь холодила ему щеку. Что-то теплое разлилось в паху, но он даже не заметил, что описался.

– Закрой глаза, – резким голосом приказала Кирстен. По виску у нее потекла тонкая струйка пота.

Георг не отводил взгляда. В глубине ее глаз что-то было, что-то человеческое, чего не было там еще секунду назад. Борясь со страхом смерти, Георг зацепился за эту возможность. Он вспомнил, что даже опытный охотник дрогнет, если заставить его убить домашнее животное.

– Закрой глаза, черт бы тебя побрал! – крикнула Кирстен.

– Нет! – прошептал Георг.

Следующее мгновение, казалось, длилось вечность. Слышно было только шум ветра за окном. И сердцебиение Георга. Вдруг в наушнике Кирстен затрещало. Они вырвались из транса. Кирстен стала нащупывать кнопку, чтобы ответить.

На мгновение она отвела глаза, и Георг среагировал. Он действовал инстинктивно. Им руководил древний как мир инстинкт – стремление выжить.

Руками в наручниках он схватил пистолет за дуло и рванулся в сторону. Ему удалось вырвать пистолет у нее из рук, но Кирстен успела нажать курок. Пуля пролетела у него прямо над ухом, содрав кожу. В голове зашумело. Сквозь шум он услышал крик Кирстен. Сцепившись, они рухнули на пол. Они боролись на полу. Казалось, они борются в невесомости или под водой. Непонятно было, где низ, где верх, где добро, где зло, где мысль, а где инстинкт. Все, о чем он думал, это пистолет. Все, что он видел, это дуло.

Он бил не глядя. Еще один выстрел. Пистолет был теплый под его пальцами. Георг стукнул руку, держащую пистолет, об пол. Или о то, что показалось ему полом, потому что это с таким же успехом могло быть стеной или потолком. Он потерял всякую ориентацию в пространстве. Мир рассыпался на сотни цветных кусочков, как в калейдоскопе. Еще крик. Рука ослабила хватку. Снова крик где-то под ним. Ногти, царапающие ему лицо, грудь, руки… Ищущие глаза. Георг занес руки, держащие пистолет, над тем, что должно было быть лицом Кирстен. И ударил со всей силы рукояткой пистолета. Один раз, два раза, три раза. Раздался треск костей. Хлынула кровь.

Атака прекратилась. Руки ослабли. Георг снова занес пистолет. Он словно ослеп и оглох. Им руководило только желание выжить. Но тут туман перед глазами рассеялся и он увидел перед собой лицо Кирстен. Разбитое в кровь. Он услышал булькающий звук, когда она пыталась дышать разбитым носом. Георг отвел взгляд от этой ужасной картины. Сглотнув подступившую к горлу тошноту, он поднялся на ноги и дрожащими руками прицелился Кирстен в лоб.

– Ключи, – сказал он. – Ключи от наручников.

Кирстен нащупала в кармане связку и бросила на пол.

– Ключи от второй лодки.

Она покачала головой.

– Что ты задумал? Поедешь спасать свою принцессу? Кем ты себя возомнил? Рэмбо? – глухо процедила она, сплевывая кровь. Она все еще не верила в свое поражение.

Георг, не колеблясь, нацелился Кирстен в бедро и выстрелил. Отдача была такая сильная, что он чуть не упал. Кирстен завопила.

– Ключи от лодки, – повторил Георг.

Она стонала и извивалась на полу, как раненое животное.

– В шкафу рядом с дверью, – выдавила она. – Ты бы их все равно нашел.

Георг поднял ключи и снял наручники. Он не осмеливался поднять глаза на стонущую Кирстен на полу. Как он мог избить ее и ранить из пистолета? Георг был в шоке от того, что произошло. И ему было стыдно. Он избил женщину. Женщину, с которой у него были почти дружеские, несмотря на обстоятельства, отношения. Усилием воли он запретил себе думать об этом. Подойдя к кровати, он сорвал простыню и разорвал на длинные лоскуты. Не глядя на Кирстен, положил импровизированные бинты на пол рядом с ней.

– Перебинтуй рану, – велел он.

Потом вышел из комнаты и запер за собой дверь на замок.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Снова стук в дверь. Громкий, нетерпеливый. Голос снаружи, заглушаемый порывами ветра. Сначала, ничего невозможно разобрать, и потом вдруг все слышно и понятно. Клара почувствовала, как тиски страха разжимаются

– Дедушка! – крикнула она и повернулась к Габриэлле. – Это дедушка! Боже мой! – выдохнула она с облегчением.

Опустив ружье дулом вниз, она провела рукой по лицу.

– Боже мой, – сказала Габриэлла. – Я думала… Я не знаю, что я думала….

Клара уже бежала к двери. Она открыла дверь и крепко схватилась за ручку, чтобы ее не унесло ветром. Снег ворвался в хижину.

– Дедушка! – крикнула она. – Какого черта ты тут делаешь?

Дедушка был в желтой штормовке. На глаза натянута шапка. За ним что-то блеснуло. Еще один фонарик. Клара посмотрела деду через плечо и увидела в темноте черный силуэт.

Дедушка взял ее за локоть и повел внутрь хижины.

– Клара, – сказал он, – я думал, ты навестишь нас на Рождество.

С усталой улыбкой он снял штормовку и шапку и подошел к камину. Клара уже забыла, что скоро Рождество.

– Какой сегодня день? – спросила она.

– Канун Рождества, – ответил дед. – Клара, присядь.

Она повернула голову и увидела, как мужчина осторожно входит в хижину. Он тоже был в штормовке, но черной, современной. Он поставил у двери черную сумку и остался стоять.

– Кто это? – спросила она.

Ее рука крепче сжала дробовик. Палец лег на курок.

Дед отбросил штормовку в сторону.

– Не знаю, честно говоря, – сказал он. – Но у меня есть одна догадка.

Он сел на табурет и знаком велел Кларе сесть на диван. Не выпуская мужчину из поля зрения, она присела.

– Он американец. Появился у нас в Аспойе час назад.

Клара почувствовала, как впадает в панику. Она подняла ружье.

– Боже мой! Дедушка, ты не в курсе, но….

Дед положил ей холодную руку на колено и покачал головой.

– Он знал твою маму, Клара. Он нам это доказал. Я бы не стал приводить его к тебе, если бы не был уверен в его благонадежности.

– Но как ты вообще узнал, где я?

Дедушка подмигнул Кларе.

– У меня свои способы.

– Чёртов Буссе, – выругалась Клара.

Дедушка повернулся к Габриэлле.

– Привет, давно не виделись.

Клара их не слышала. Ее взгляд был прикован к мужчине у двери. Толстой перчаткой он счистил снег с капюшона и открыл лицо. На вид ему было лет шестьдесят. Крепкий, поджарый, он был похож на бегуна. Густые коротко подстриженные волосы. Седая щетина на морщинистом лице. Судя по внешности, у него есть арабские корни.

Их глаза встретились, но мужчина отвел взгляд. От него не веяло опасностью. Только грустью. Он производил впечатление одинокого и несчастного человека, которому в жизни досталось много горя.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Я стою на снегу, продуваемый всеми ветрами. Мокрый снег облепляет непромокаемую куртку. Я закрываю глаза. Слышу, как старик колотит в дверь и что-то кричит на местном диалекте. Ветер заглушает его крик, разбивает слова на бессмысленные частицы из гласных и согласных и уносит далеко в море. Я открываю глаза.

Вижу, что дверь открывается. Мне кажется, я ослеп. Я вижу совсем не то, что должен. Мой мозг обманывает меня. Может, это такая защитная реакция? Последнее, что мне осталось? Последнее оружие, к которому прибегает мой организм, чтобы спасти меня от угрызений совести за предательство. Но я знаю, что мне уже не спрятаться. Тут просто негде спрятаться. И глаза сдаются и позволяют мне увидеть.

Сквозь снежную пелену я вижу ее силуэт в дверном проеме. Худая невысокая девушка крепко держит ручку двери, которую грозит сорвать с петель ветер. В другой руке дробовик, который кажется огромным на фоне ее миниатюрной фигурки. Но то, как она его держит, говорит о том, что ей привычно обращаться с оружием. Я вглядываюсь в ее лицо. Глаза у нее голубые. Как у тебя. Я чувствую себя беззащитным перед осознанием того, что в ее сердце – частичка моего сердца, в ее жилах – моя кровь. Все это слишком для меня. В голове моей тоже начинается шторм. Мысли вертятся в безумном вихре. Все, что я думал. Слова, которые я не мог найти, но которые всегда были там, всю мою жизнь. Все мысли, слова как обломки корабля, разбившегося в шторм о скалы. Все мы жертвы кораблекрушения. И я оставил ее совсем одну. Господи, сжалься надо мной.

Старик берет девушку за руку и заводит обратно в хижину. Усаживает на диван у камина. Старик снимает штормовку. От сапог на деревянном полу остаются мокрые следы.

Я тоже вхожу в дом. Ставлю сумку на пол у двери. Отряхиваю снег. Откидываю капюшон. Снег бесшумно падает на пол.

Еще одна девушка стоит у камина. Она смотрит то на меня, то на Клару. Запускает пальцы в волосы. Она напряжена. Видно, что нервы у нее на пределе. Наверное, она приняла их с дедом Клары за киллеров.

Старик тихо говорит на своем странном языке. Я не знаю, что он говорит. Не знаю, понимает ли он, что происходит. Все, что я сказал ему, это несколько фраз на его языке, которые я заучил наизусть.

«Я знал вашу дочь. Клара в большой опасности. Я хочу помочь». С этими словами я вручил им медальон с портретом их дочери. У матери такие же глаза. Голубые, как зимнее небо. Я никогда не забуду этот цвет.

Они поверили мне. Почему? Может, инстинктивно догадались, кто я. Может, все это время они ждали моего приезда? В любом случае мое появление сильного удивления у них не вызвало.

Старик замолчал. Молодая женщина, моя дочь – но я пока не осмеливаюсь так о ней думать – поворачивается ко мне. Я слышу, как волны бьются о гранитные скалы, слышу, как ветер сотрясает стены хижины. Око шторма. Мне не верится, что я здесь. Не верится, что я сумел сюда добраться. Но что дальше? Что будет, когда правда выйдет наружу? Хаос? Голос у нее ниже, чем я себе представлял. Она говорит на безупречном британском английском.

– Итак. Мой дед говорит, вы знали мою мать? Не самый удачный день вы выбрали для визита.

23 декабря 2013 года

Аркесунд

Георг бросился вниз по ступенькам. Споткнулся, чуть не выронил пистолет, но вовремя схватился за перила и сохранил равновесие. От пережитого шока его тошнило. Перед глазами стояло разбитое лицо Кирстен. Это он избил ее. Едва Георг вбежал в туалет, как его вырвало. Он согнулся над унитазом. Его желудок, казалось, вывернулся наизнанку. Георг с трудом выпрямился. Глаза щипало от слез. От одежды несло рвотой, мочой и кровью. Голова гудела. Кровь стучала в висках. Все тело ныло от боли. Желудок снова скрутило, но рвоты уже не осталось. Георг сполз по стене на пол рядом с унитазом. Ванную комнату явно недавно ремонтировали. Стены были сделаны из натурального камня. Сверху раздался шум. Кирстен пыталась открыть дверь.

Георг затаил дыхание. Он знал, что запер дверь и забрал рацию, чтобы Кирстен не смогла связаться со своими подельниками. Шум стих. А вдруг он ее убил? Нет, он не мог ее убить. Она только что дергала дверную ручку. Значит, она жива. Но тишина все равно пугала. Что, если она там на полу истекает кровью?

Георг не знал, сколько просидел на холодном полу. Его привел в чувство стук собственных зубов. Они стучали от холода. Георг с трудом поднялся на ноги, стянул кофту через голову. Она была вся в крови. Георг снял штаны и трусы. Голый он посмотрел на свое отражение в зеркале. Кошмар. Трясясь от холода, Георг встал в душ в углу и открыл горячую воду. Он стоял под струей воды и плакал.

Через пару минут Георг вышел из душа с мыслью, что нельзя терять время. Ноги у него уже не тряслись. В кармане штанов он нашел пластырь и снова заклеил бровь. Оторвал еще кусочек и заклеил раненое ухо. Он стал похож на плохо замотанную мумию.

Голый, он, дрожа от холода, поднялся в одну из спален, которые забрали себе люди Рейпера. Порывшись в шкафах и ящиках, он нашел кое-какую одежду. Джинсы, футболки, джемперы. Не его размера, но чистые. Он оделся в два слоя. Но руки все равно продолжали дрожать. В ящиках он нашел патроны для пистолета, который отобрал у Кирстен. Рассовав их по карманам, Георг спустился вниз по лестнице.

В голове гудело. Беги, беги, беги. Он думал только о побеге. Надеть куртку, открыть дверь и бежать прочь отсюда. Как можно дальше, где люди Рейпера его не найдут и где он сможет забыть разбитое лицо Кирстен.

Но куда бежать? Где прятаться? Если Кирстен говорила правду и шведская полиция покрывает Рейпера и его молодчиков, то домой ему нельзя. Там его мигом найдут.

И потом, есть еще Клара. Он ее почти не знает. Какое ему дело до Клары? Это не в его стиле – волноваться за малознакомых людей. Каждый сам за себя в этом мире. Но ведь он сдал им Клару. Это его вина, что она оказалась втянута во все это дерьмо. Что-то внутри него говорило, что нельзя бросать Клару одну. Он знает, где она. Надо ее предупредить. По-другому нельзя.

В прихожей он увидел непромокаемый плащ на крючке. Георг надел его и сунул пистолет в карман. Плащ был маловат. Ничего страшного. С полки он взял перчатки и шапку. Георг действовал быстро, словно боялся, что стоит ему промедлить, как страх или сомнения его одолеют.

Ключи были там, где сказала Кирстен, в шкафчике у двери. Он достал айфон и подавил желание кому-нибудь позвонить. Хотя бы отцу. Но он не хотел рисковать. Он нашел в меню приложение с картами и забил туда координаты, услышанные по рации.

Помогут ли ему Google maps найти путь? Да еще в такой шторм? Это безумие. Но Георг на него решился.

Карта высветила крошечный остров в море. Он увеличил картинку. На карте видно было хижину. Это там прячется Клара? Телефон был полностью заряжен. Можно плыть.

Он открыл дверь, и в прихожую ворвался снежный вихрь. Георг натянул шапку на глаза и побежал к причалу. Его следы тут же засыпало снегом. Он прыгнул в лодку и вставил ключи в замок зажигания. По крайней мере, он умеет управлять лодкой. Научился, когда проводил лето в Рослагене, но только теперь это умение ему пригодилось. Лодка завелась не сразу.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Я ничего не отвечаю. У меня нет ответа. Нет слов, чтобы выразить все, что я чувствую. Все, о чем я могу думать, это что правда меня настигла. Нельзя бесконечно жить во лжи, потому что это не жизнь. Она устала, но все равно красива. И на ее красивом лице написаны сила и решительность. И даже жесткость. Это сочетание сбивает с толку. Видно, что моя дочь не готова идти на компромисс. Должно быть, эту черту она унаследовала от тебя. Я никогда не был бескомпромиссным человеком. Я стараюсь не встречаться с ней глазами.

Не в силах подобрать слова, я подхожу к окну, выходящему на море, и вглядываюсь в темноту. Сколько известно нашим врагам? Я не знаю.

В оконном стекле я вижу ее отражение.

– Кто еще знает, что ты здесь? – спрашиваю я, не оборачиваясь.

Наши отражения сливаются. У нее короткие, небрежно подстриженные и плохо прокрашенные волосы. Любительская попытка изменить внешность. Но все равно видно, что природный цвет волос у нее черный, как когда-то у меня. И оттенок кожи такой же.

Она отводит прядь волос со лба, моргает. Мне больно видеть, что она нервничает. Сколько горя ей пришлось пережить. Все время прятаться и бежать. Как мне когда-то.

– Никто, – ответила она. – Никто не знает, что я здесь.

Я оборачиваюсь. У нас мало времени.

– Подумай хорошенько, – прошу я. – Я тебя нашел. Твой дед знал, где ты. Попытайся вспомнить. Кто еще в курсе твоего местонахождения?

Я говорю слишком прямо. Я привык проводить допросы, и мне сложно быть вежливым в такой момент.

Клара напрягается. Лицо вытягивается, но голос остается спокойным.

– Кто ты такой, чтобы задавать мне все эти вопросы? Я даже не знаю, кто ты.

Эти слова причиняют мне боль. Я дергаюсь, как от ожога. Она даже не знает, кто я.

– Прости, я не хотел быть грубым. Но у нас мало времени. Я все объясню, но сейчас я прошу довериться мне. Я эксперт по подобным ситуациям. И если бы я не хотел тебе помочь, ты была бы уже мертва.

Она смотрит на рыжеволосую подругу. Та кивает.

– Хорошо, – говорит Клара. – В курсе мой друг, который привез нас на лодке. Он вернется на рассвете. Это он рассказал дедушке.

Я киваю.

– Больше никому. В этом я уверена.

– Поверь мне: в таких ситуациях никому нельзя доверять.

– Я ему доверяю. Как себе.

– Но он же рассказал дедушке? – говорю я.

Она не отвечает. Подруга откашливается. Нервно трет руки. Прячет глаза.

– А ты? – спрашиваю я. – Кому ты рассказала?

Я знаю эти знаки. Наше тело всегда нас выдает.

– Шефу. Но он адвокат, и Клара наш клиент. Он не стал бы никому рассказывать, иначе его бы выгнали с работы.

– Ты Габриэлла Сейхельман, да? Из адвокатской конторы «Линдблад ок Виман» в Стокгольме?

– Откуда ты знаешь?

Я не отвечаю. Это не важно. У нас нет времени на такие мелочи.

– Они знают, что ты здесь. – Я поворачиваюсь к Кларе. – Твои преследователи знают, что ты здесь. Они не начали атаку, потому что ждали наступления темноты и шторма. Наверное, они плохо ориентируются в таких погодных условиях.

Я смотрю в окно. Просто рефлекс. Все равно я ничего не увижу. Эти люди умеют прятаться.

– Но как это возможно? – шепчет Клара. В голосе сомнение.

– Я нашел тебя. Они такие же, как я. Получили нужную информацию и сделали выводы. Я тоже легко вычислил, кто твоя подруга. – Я кивнул в сторону Габриэллы. – И они тоже все знают. Они получили всю информацию, в том числе от адвокатов. Особенно адвокатов.

Я чувствую приближение паники. Надо взять себя в руки. Приказываю себе успокоиться.

Шестое чувство говорит мне, что они где-то рядом. Я нутром чувствую приближение опасности. И она идет не от шторма.

– Держись подальше от окна, – приказываю я.

Я сажусь на корточки. Заставляю себя взглянуть дочери в глаза. В свете от камина они уже не голубые, а золотистые. И в них горит огонь борьбы. Борьбы за справедливость. Это глаза идеалиста, а не человека, склонного к компромиссам.

– Клара…

Я впервые называю ее по имени.

– Очень важно, чтобы ты была со мной честной. Расскажи мне всю правду. Ты, я, мы все находимся в опасности. И чтобы вытащить нас всех отсюда живыми, мне нужно знать правду. Что тебе известно?

Она смотрит на меня не моргая. Ни намека на то, что она догадывается о том, кто я. Руки подрагивают. Она в таком же стрессе, как и я.

– Почему? Почему я должна тебе доверять?

– Потому что я проделал долгий путь, чтобы помочь тебе. В этой игре на кону стоят интересы многих людей. И им всем на тебя наплевать. Кроме меня.

– А почему тебе есть до меня дело?

Я молчу. У нас нет на это времени.

– Я знал твою маму. Произошла ужасная вещь. Я хочу все исправить. Если что-то еще можно исправить. Я хочу искупить свою вину.

Она молчит. Взгляд мечется. Руки дрожат.

Подруга садится рядом и берет ее за руку. Краем глаза я вижу, как старик выглядывает в окно.

– Попроси деда держаться подальше от окна, – говорю я.

Она что-то говорит на языке, который я не понимаю, и снова поднимает глаза на меня.

– Ноутбук у вас?

Женщины едва заметно переглядываются.

– У нас.

– Что в нем? Вы видели его содержимое?

Что-то мелькает в ее голубых глазах. Что-то жесткое и равнодушное. У нее нет причин мне доверять. Но почему-то мне все равно от этого больно.

– А что, по твоему мнению, в нем? – спрашивает она. – Кому, как не тебе, это знать. Из-за чего нас пытаются убить?

– Я не знаю. Я могу только предполагать, чего это касается.

Они внимательно слушают меня. Непонятно, поняли они или нет, с чем имеют дело. Я рассказываю то, что мне сообщила Сьюзен. Правду. Если это, конечно, правда.

– Друг Махмуда Шаммоша Линдман работал на субподрядчика американского правительства в Афганистане. Этот субподрядчик получил задание разыскивать подозреваемых в терроризме и допрашивать с применением так называемых неразрешенных методов.

Мне самому противно от того, что я говорю. Пытаюсь перефразировать.

– Я имею в виду, что Линдман работал на компанию, которая работала на американскую разведку. Неофициально, разумеется. Она называется «Диджитал Солюшнс». Такая практика часто применяется. Это часть работы. Мы не можем везде оставлять отпечатки пальцев. Работают в этой организации часто агенты в отставке. Управление происходит через подставных лиц. Эта компания…

Я делаю паузу, чтобы подобрать правильные слова, чтобы выразиться корректно и не напугать девушек.

– …в задачи «Диджитал Солюшнс» входили допросы террористов. Им было разрешено использовать жесткие методы. Собак, имитацию казни, воду. Пытки, другими словами. Конечно, официально они называются по-другому. И ЦРУ часто применяло их до Абу-Грэйб. Но с этой компанией что-то пошло не так. Мы не знаем, что именно, но они зашли слишком далеко. Использовали ток. Творили ужасные вещи. Пытали с чудовищной жестокостью. Люди умирали в ходе допросов.

– Почему? – перебивает Клара. – Им же не давали такого задания?

Она пронзает меня взглядом. В ее взгляде усталость, волнение и что-то еще… что-то тяжелое, мрачное.

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Может, потеряли способность сострадать. Может, надеялись так выбить из допрашиваемых информацию. Есть и такие, кому не нужны приказы, чтобы мучить людей. Садисты.

Воспоминания об Ираке и Афганистане. Аккумулятор. Избитые подростки. Импровизированные комнаты для допросов в Бейруте и Кабуле. Сколько примеров можно привести. Сколько страдания. Сколько вины.

– Я знаю только, что операцию немедленно прекратили, как только узнали, что там творится. Это произошло пару недель назад. Ответственные за операцию много лет работали на американскую разведку. У них повсюду свои люди. У них много помощников. Они знают слишком много об операциях, слишком много об агентской сети, слишком много о высшем руководстве разведслужбы. И потому им дали новое задание. Прежде чем вернуться домой, подчистить все следы. Но все пошло к чертям. Судя по всему, шведский солдат Линдман получил доступ к информации об операции и планировал ее обнародовать. Он работал на «Диджитал Солюшнс» в Афганистане. Я не знаю, почему он решил вовлечь в это Шаммоша. Ты спрашивала, что, по моему мнению, находится в ноутбуке. Я думаю, что там содержатся доказательства того, что операция имела место быть и что при ее проведении были допущены нарушения. Если эту информацию обнародовать, начнется безумие.

Шторм начал стихать. Ветер уже не так бьется в стекла. Волны хлещут о скалы слабее.

– Думаю, мне не нужно объяснять, что произойдет, если информация будет обнародована? – говорю я. – Какие будут последствия? Сейчас, когда США выводит войска из Афганистана. Разразится хаос.

– Но ты не видел содержимое компьютера? – уточняет Клара.

– Мне рассказали, что там находится, – отвечаю я.

– И ты считаешь, что это приведет к хаосу.

– Да. Если содержимое обнародовать, начнется хаос.

Она больше не моргает. Руки тоже не трясутся. Она спокойно смотрит на меня.

– Может, так будет лучше.

– Разве этого хотел твой друг Махмуд? – спрашиваю я.

Удар происходит так неожиданно, что я не успеваю среагировать. Она бьет меня со всей силы кулаком прямо в левый глаз. Резкая боль. Слезы. Я успеваю схватить ее руки, занесенные для нового удара. Руки у нее поразительно сильные.

– Клара, успокойся! Что ты делаешь? – говорю я.

Подруга обнимает ее, старик подходит к ним, гладит ее по голове.

– Не смей произносить его имя, – говорит она. – Если еще раз осмелишься произнести его имя, я тебя убью. Понял? Я тебя убью. Это все ты, твои друзья, твоя банда… Это вы его убили. Вы втянули его это в дерьмо. Вы убийцы! У тебя нет морального права произносить его имя. Нет. Понял?

Она почти шипит, как дикий зверь. В глазах столько ненависти, что я вынужден отвести взгляд. Я выпускаю ее руки и поднимаю их, прося пощады.

– Прости меня, – извиняюсь я. – Я понимаю, что у тебя стресс.

– Какой, к черту стресс? – шипит Клара. – Это вы его убили! Застрелили у меня на глазах! Я держала его за руку. Он умер на грязном полу в магазине, в луже дешевого вина. И я вынуждена была оставить его там. Слышишь? Стресс? Да пошел ты!

Ты никогда не ругалась. Мне нет прощения.

– Я только хочу тебе помочь.

– Мне плевать на Афганистан, – говорит она. – Плевать, сколько людей умрет. Плевать, сколько американцев умрет. Плевать, сколько школ не будет построено. Или больниц. Мне плевать. Все равно ничего не изменить. Я никогда не забуду, как он умер. Как вы пристрелили его как собаку. Для него ничего не изменится. И для меня тоже. Понял?

Я качаю головой.

– Но ты же можешь облегчить страдание.

Она молчит. Смотрит мне в глаза. Мне стоит огромных усилий не отвести взгляд. Она снова говорит, на этот раз совершенно спокойно:

– Нет. Я хочу усилить страдание. Хочу взорвать все это дерьмо. Хочу видеть, как вы бежите в панике, как крысы. Хочу, чтобы вы все сдохли. Понял?

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Через десять минут глаза Георга привыкли к темноте. Но стоило ему посмотреть на карту на телефоне, как он снова утратил возможность что-то различать. Надо реже на нее смотреть, подумал он. Под рулевой панелью он нашел старую бумажную карту и стал ориентироваться по ней. Двумя руками он одновременно держал штурвал и карту. Лодка подпрыгивала на волнах. Шум ветра заглушал звук мотора.

Он старался вести лодку ровно и быстро, но не слишком, чтобы она не перевернулась на волнах.

Мокрый снег летел в лицо. Холод пробирал до костей. Но Георг ничего не замечал. Он словно оказался в другом мире, где не было ни ветра, ни снега, ни моря. Плана у него не было. Но все равно на душе у него было легко. Впервые со дня встречи с Рейпером. Это было всего несколько дней назад, но Георгу казалось, что прошла целая жизнь. Теперь же все изменилось. Его судьба в его руках. Он поменял сторону. Георг больше не игрушечный солдатик в армии убийц Рейпера. Он им покажет.

– Чертовы ублюдки! – крикнул он.

Спустя полчаса Георг сбросил скорость и причалил к одинокой, поросшей мхом скале, плохо защищающей от ветра. В одном из люков на палубе он нашел ржавый якорь и кинул его в воду, чтобы лодку не унесло ветром. Потом опустился на корточки и достал телефон. По лицу стекала вода от тающего мокрого снега. Плохо ловит сеть. Еще чуть-чуть, и айфоном уже нельзя будет воспользоваться. Лодку сильно качало на волнах. Георг изучил карты и с волнением обнаружил, что он буквально в паре минут плавания от острова, где, судя по словам Рейпера, прячется Клара. Банда Рейпера должна быть поблизости. Георг забил в окно координаты и увидел, как на экране высветилось местоположение.

Он вздохнул. Радость от побега опьянила его. Он ведь мог угодить прямо в лапы Рейпера и его амбалов.

И что теперь? Что делать? В голове раздался надменный голос Кирстен: «Кем ты себя возомнил? Рэмбо?»

Георг зажмурился, не желая вспоминать разбитое лицо девушки. Но голос ее продолжал звучать в ушах. Он не Рэмбо. До Рэмбо ему далеко. Руки, державшие телефон, окоченели. Может, позвонить кому-нибудь? Но последний звонок закончился катастрофой. Если полиция на стороне врага, то кто тогда ему поможет?

Единственное преимущество Георга в том, что Рейпер не воспринимает его как угрозу. В этом Георг был уверен. Они, конечно, гадают, почему Кирстен не выходит на связь, но вряд ли подозревают в чем-то Георга. В их глазах он офисная крыса, придурок, трусливый идиот. И это может сыграть ему на руку. Надо попробовать.

Из кармана плаща он достал пистолет Кирстен. Он был такой темный, словно поглощал весь свет вокруг.

Георг открыл магазин и вставил патроны, найденные в доме. Убрал пистолет в карман и отключил телефон. К бою.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

– У нас нет на это времени, – сказал мужчина с мольбой в голосе.

Мольбой и беспомощностью. Значит, он не так спокоен, как кажется. Клара не отрывала от американца взгляда. Внутри нее была пустота. Но не только. Еще она испытывала гнев. Костяшки правой руки болели от удара, который она ему нанесла. Она потеряла контроль. Позволила напряжению, которое испытывала с момента смерти Махмуда, выйти наружу.

Но постепенно гнев начал утихать. Пелена с глаз спала, вернулось осознание того, где она и с кем. Клара пыталась удержать эту злость, пыталась сфокусироваться на ней, чтобы не остаться наедине с горем и пустотой, но злость не поддавалась. Она ушла, как уходит песок сквозь пальцы. Клара опустилась на диван. Голова внезапно стала тяжелой, как гиря. Клара вынуждена была подпереть ее руками. Она чувствовала, что рядом Габриэлла. Чувствовала, как дедушка гладит ее по волосам. Казалось, она просидела так целую вечность.

Потом девушка подняла глаза на американца.

– Так ты говоришь, что можешь вытащить нас отсюда живыми. Тогда расскажи, как ты собираешься это сделать.

Мужчина присел перед ней. На виске у него был красный след от ее удара.

– У тебя сильный правый хук, – сказал он с улыбкой.

Улыбка показалась ей знакомой. Но откуда? Сейчас не время для вопросов. Она спросит потом.

– Я должен увидеть ноутбук, – сказал он, – чтобы понять, можно ли с ними торговаться.

Он сделал паузу, явно что-то обдумывая, и продолжил:

– В мои задачи входит получить компьютер и убедиться, что вы не копировали его содержимое. Начальник сказал, что на этом все закончится. Вам нужно только вернуть компьютер.

В его голосе прозвучало сомнение. Видно было, что сам он не до конца верит в то, что говорит.

– Но я не доверяю начальнику, – признался он. – Я никому не доверяю. И если вернуть им компьютер, то у нас не будет никаких гарантий. Никаких прав. Столько людей уже погибли. Ваша смерть не сыграет никакой роли. Это, конечно, не совсем так. Они тоже люди. Но информация слишком важная, чтобы рисковать. Если вы вернете единственное доказательство, то после всего того, что вы видели…

Он замолчал. Повернул голову. Что-то привлекло его внимание. Американец посмотрел на окно, через секунду вскочил и метнулся на другую сторону комнаты. Из сумки у двери он достал автомат, выкрашенный в защитные цвета. Раздался щелчок закрываемого магазина. Еще щелчок от насадки с прибором ночного видения. Он застегнул куртку и надел капюшон.

– Ждите здесь, – приказал он. – И держитесь подальше от окон.

С этими словами он вышел из хижины и скрылся в темноте.

– Что происходит? – прошептала Габриэлла, сжимая руку Клары в своей.

– Он услышал мотор, – ответил за нее дедушка. – Приближается лодка.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Георг обогнул остров в поисках места, где можно было спокойно пристать к берегу. Ему все время мешали огромные волны. Он увеличил скорость, и лодка начала подпрыгивать на волнах. Он слышал, как шумит мотор, когда оказывается над водой, но не видел его. Было слишком темно.

У Георга возникло ощущение, что он не владеет ситуацией. В отчаянии он выключил мотор. Лодку тут же повернуло и понесло ветром. Нет, так только хуже, с нарастающей паникой подумал Георг. Он нажал на газ и повернул штурвал, чтобы выровнять лодку. Лодка дернулась, но повернулась.

Георг вглядывался вперед. В темноте видно было слабый, едва заметный, свет из окна хижины. Наверное, там прячется Клара. С каждой волной он подходил ближе к берегу. Все, что он видел, это слабый источник света – и больше ничего. Вокруг был сплошная тьма.

Но внезапно перед ним возник берег. Георг потянул рычаг на себя, но было слишком поздно. Лодка врезалась носом в скалы. Мотор заглох. Волны подхватили лодку и ударили ее о камни.

– Черт! – заорал Георг.

Раздался скрежет металлических лопастей мотора о камни. Георг выпустил штурвал и бросился вниз на дно лодки, уже залитое ледяной водой. Это только вопрос времени, когда лодка развалится на части. Волны и камни позаботятся об этом. Георг перекинул одну ногу через борт и опустил в воду. Почувствовал скользкие камни под подошвой и нечеловеческий холод. Лодку потянуло течением, и нога потеряла опору. Волны снова подхватили лодку и ударили о камни. Георг снова попытался найти опору на скользких камнях. С трудом ему удалось перекинуть через борт вторую ногу. Камни были слишком скользкими, чтобы удержаться на них. Судорожно вцепившись в борт лодки, он попробовал встать в воде. Ему это удалось. Лодку снова стало уносить течением. Георг с силой оттолкнул ее от себя. Он начал карабкаться вверх по скользким мокрым камням. Окоченевшие руки его не слушались. Ему пришлось опуститься на четвереньки и ползти, помогая себе всем телом. Он чувствовал, как сдирает кожу об острые камни, но продолжал двигаться вверх и только вверх. Время от времени ему удавалось ухватиться за камень и подтянуть туловище. Лодка билась о скалы всего в полуметре от него. Ледяная вода хлестала о берег. Наконец, ему удалось выбраться на сушу. Георг взглянул вниз и увидел, что лодка уже вся заполнилась водой. Он ухватился за куст можжевельника и выдохнул. Он жив. Он поднял голову, высматривая в темноте окно хижины.

Но вместо хижины увидел перед собой двоих мужчин в черном. Черная одежда, черные маски на лицах. В руках автоматические пистолеты. Их дула были нацелены на него. Георг почувствовал, как его оставляет последняя надежда.

– Георг, – произнес Джош. – Ты ужасно выглядишь.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Лодка подходит с неправильной стороны. С севера, где самые сильные волны. В прибор ночного видения я вижу, как она прыгает на волнах, и слышу ее мотор. Лодкой явно управляет любитель. Или безумец. Потому что приставать к берегу в таком месте – это самоубийство. Лодку просто разнесет в щепки.

Это не могут быть спецагенты. Это исключено. Друг Клары? Он знает эти места, знает, как опасны шторма, он не стал бы причаливать с этой стороны.

Я опускаюсь на корточки. Во рту пересохло. Сердце громко стучит в груди. Меня мучает жажда. Я думаю о том, как много мы планируем. Все эти стратегии и долгосрочные планы. Все эти меры безопасности. Минимизация рисков. Прогнозирование опасностей. Но в конце концов всегда оказываемся беспомощными перед лицом неожиданного и незапланированного.

Я чувствую что-то в воздухе. Чувствую, несмотря на шторм, заглушающий все звуки. Навожу прибор на скалы, где старик оставил лодку. Ему не составило труда причалить даже в такую погоду. Вижу только нос, остальное скрывают скалы. И что-то еще. Тень или силуэт? Может, еще одна лодка? На которой приплыли враги?

Пульс учащается. Я ложусь на живот и ползу прочь от хижины, судорожно сжимая автомат правой рукой. Подползаю к скалам. Снизу доносится звук лодки, врезающейся в берег, и крик. Потом еще один. Похоже на крики птицы в шторм.

Поворачиваюсь. Если они уже тут, то следят и за этой лодкой тоже. Ждут, пока выяснится, кто на ней приплыл. На острове сложно спрятаться. Только одинокие камни и кусты, за которыми можно скрыться. Я смотрю вниз. Вижу лодку в воде и человека, карабкающегося вверх по камням.

«Кто ты?» – спрашиваю себя беззвучно.

Человеку удается выбраться из воды. Он в безопасности. Лежит на камнях, наверное, переводит дыхание. Видно, что он весь окоченел от холодной воды. Угораздило же его выйти в море в такой шторм. Через секунду он поднимает лицо и застывает в ужасе. Что он увидел? Он всего в двадцати метрах от меня. Я смотрю выше. Низкие кусты. Щель в скалах. Движение. И еще одно. Сжимаю автомат. Черная тень. Лицо скрыто под маской. В руках пистолет. За ним еще один убийца. Только двое? Должно быть больше. Но сейчас их двое. Это все, что я знаю. И незнакомец из лодки.

Это мой шанс? Шанс выжить? Я могу атаковать их неожиданно. Надо только выбрать момент. Какой момент лучше? Какие у меня шансы? Надо все рассчитать. Я беру автомат. Приставляю к плечу. Я давно уже не держал в руках оружие. Давно уже мне не приходилось никого атаковать. Выдыхаю. Моргаю, чтобы лучше видеть. Внизу один из мужчин в черном нацеливает пистолет на беспомощного человека на скалах. Щелчок. Эхо от выстрела мечется между скалами и пропадает в море.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Георг зажмурился. Опустил голову на жесткий холодный камень. Он лежал так, прижавшись щекой к холодному камню и чувствовал, как его заносит снегом. Все было напрасно. И теперь все кончено.

– Господи, – прошептал он. – Прости меня, прости меня, прости меня.

Перед глазами встало лицо Клары. А потом лицо Кирстен с разбитым носом. Все в крови. Почему он начал действовать так поздно? Краем глаза он увидел, как Джош подходит ближе. Автомат прижат к плечу. Он не повторит ошибку Кирстен. Джош его убьет.

– Как тебе удалось выбраться из дома? – сказал Джош. – Поверить не могу. Не думал, что ты на такое способен. Что ты сделал с Кирстен?

Георг не ответил. Это уже не важно. Джоша он едва слушал. Все равно для него все кончено.

– Не важно, – сказал Джош. – У нас нет на это времени. Bye, bye, George[26].

Звук выстрела, приглушенный штормом. Вспышка света. Он ждал боли. Ждал успокоения. Ждал, что мир прекратит существовать для него, Георга.

Но ничего не произошло. Все, что он слышал, это шторм. Все, что он чувствовал, это холод камня под щекой. Георг в недоумении повернул голову и поднял глаза на Джоша.

Но Джоша там не было. Только безжизненное тело на снегу. Кто-то выстрелил ему прямо в голову. Что-то темное хлестало из его головы в снег. Кровь. Второй человек при звуке выстрела бросился обратно в расщелину, где они, видимо, ждали, пока Георг вскарабкается по скалам. Мужчина что-то кричал в рацию. Наверное, докладывал Рейперу.

Что произошло? Кто стрелял?

Георг оттолкнулся руками и откатился в сторону. К нему снова вернулась способность действовать.

Мужчина стоял спиной к нему и высматривал что-то в темноте. Георг сунул руку в карман и нащупал пистолет. Пальцы совсем окоченели и не гнулись. Но он заставил их обхватить пистолет и рвануть вверх. Непослушными пальцами Георг пытался прицелиться, но выронил ствол на скалы и успел подхватить, прежде чем тот свалился в море. Пистолет казался ему гигантским и нереальным. Все происходящее казалось ему нереальным.

В темноте он почти ничего не видел, но знал, что мужчина в десятке метров от него. Кто это? Чак? Шон? Наверняка имена фальшивые. Мужчина повернул голову в сторону Георга. Пистолет в руках Георга был тяжелым. Пальцы замерзли и потеряли чувствительность. Лежа на животе, Георг нацелился на темный силуэт в расщелине. Он прогнал все мысли о вине, о последствиях и сосредоточился на выживании. Только это важно. Он нажал на курок.

Три выстрела. Три щелчка. Почти бесшумные. Мужчина вскрикнул и упал на землю за низкими кустами. Раздались стоны и ругательства. Дрожа от холода и шока, Георг полез вверх по камням. Обогнул место, где лежал раненый бандит, и пополз в сторону хижины.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Снова бой. Бой, которым управляет случай, как это ни банально. Смотрю в окуляр. Вижу тело на снегу. Вижу, как человек из разбившейся лодки достает пистолет, встает на колени. Он вооружен. Друг или враг. Снова случай. Я поднимаюсь, но иду, пригнувшись. Нельзя дать ему попасть в хижину. Нельзя рисковать. Делаю пару шагов по камням, скользким от снега. Тревога заставила меня забыть об осторожности. Я понимаю это за секунду до боли. Словно я всегда знал, что этим все и закончится. Убивает не ложь, убивает правда. Это правда угрожает нашему существованию.

За осознанием приходит боль. Где-то в животе. Где-то в спине. Резкая, смертельная боль. Колени подкашиваются. Я падаю. Снова боль. В плече. В руке. Время останавливается. Вот и конец.

Я лежу на спине. Снег падает на лицо. Открываю глаза и вижу его рядом со мной. Шрам на лице светится в темноте. На колене пистолет. На лице нет удивления.

– Я думал, ты занялся бумажной работой, – говорит он.

Я ничего не отвечаю. Чувствую кровь во рту. Сплевываю.

Я знал, что это он. Даже если Сьюзен не хотела сообщать мне, кто стоит за всем этим.

Не хотела произносить одно из его кодовых имен. Мы смотрим друг на друга. Мы снова в Курдистане. Там, где все это должно было закончиться.

– Сьюзен тебя послала? – спрашивает он.

Я не отвечаю.

– Ты застрелил одного из моих людей, – говорит он.

Все кончено. Больше нечего терять. Я киваю. Сплевываю кровь, но рот тут же снова заполняется. Кровь течет у меня изо рта.

– Не нужно этого делать, – глухо говорю я. Так тихо и неразборчиво, что сам едва слышу свой голос. Но он привык к признаниям на смертном одре. Он наклоняется ближе:

– Чего? – говорит он.

Тело словно налито свинцом. Оно такое тяжелое, словно может провалиться через камни, через землю. Но одновременно мне легко. Так легко, что, закрыв глаза, я взлетаю навстречу снегу, навстречу ветру. Я легче, чем снежинки, легче, чем ветер. Я словно наполнен гелием. Я поднимаюсь все выше и выше. Надо облаками небо бледно-голубое. Я всегда бежал от правды. Всегда выбирал самую легкую дорогу. А теперь слишком поздно. Никто мне не поможет. Никто меня не спасет.

Открыв глаза, вижу, что он поднимается. В темноте он кажется великаном. Я же карлик, ничтожество. Одно из его заданий. Случайность. Непредсказуемая случайность, с которой он легко разобрался. Я кашляю. Выдавливаю слова:

– Не нужно ее убивать.

На это уходят мои последние слова. Я чувствую, как тону в своей крови. Откуда-то издалека доносится его голос.

– Ты не изменился, – говорит он. – Ты все тот же. Твое сердце – твоя проблема.

Я заставляю себя посмотреть на него. Это безумно тяжело. И в это мгновение я слышу звук выстрела. Глухой, но мощный. Я вижу, как он приподнимается над землей. Как летит, словно марионетка на ветру. Вижу, как он падает на снег и замирает без движения.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

– Надень штормовку, – командует Клара, доставая из ящика у двери старый желтый дождевик, пахнущий керосином, и протягивая подруге. Сама надевает сапоги и огромные прорезиненные штаны. В них она похожа на ребенка. Габриэлла тоже натягивает штаны.

– Это точно лодка, – говорит дед.

Несмотря на приказ американца, он выглядывает в окно. Звук неизвестного мотора совсем рядом.

– Но это безумие – причаливать с той стороны в такой шторм, – продолжает он.

Повернувшись, дедушка видит, как Клара надевает штормовку, опускает капюшон на лоб.

– Что ты задумала, Клара? – спрашивает он. – Ты же не собираешься выходить наружу? Вспомни, что сказал наш американский друг.

Клара застегнула штормовку. Потом достала коробку с патронами и наполнила ими карманы.

– Пока не знаю, но лучше подготовиться. Возможно, нам придется бежать отсюда.

Она проверила дробовик. Потом повернулась к дедушке и с сомнением спросила:

– Ты уверен, что он знал маму?

Дедушка выглядел усталым. Шум моторки его явно нервировал.

– Что вселило в тебя такую уверенность?

Прежде чем дедушка успел ответить, раздался громкий треск. Дедушка обернулся к окну. Послышались крики.

– Что это? – прошептала Габриэлла.

– Лодка налетела на скалы, – пояснил дедушка.

Рефлекторно Клара тоже подбежала к окну. Она уловила какое-то движение у воды. Все звуки заглушал ветер. Но лодку было слышно. И голоса. Отрывочные фразы. И звук выстрела.

– Что это? – снова прошептала Габриэлла.

Сердце готово было выскочить из груди. Габриэлла повернулась к подруге. Но ее уже не было рядом. Все, что она видела, это захлопывающуюся дверь хижины.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Ветер немного стих. А снег пошел сильнее. Клара стояла, прижавшись спиной к стене дома. В руках дробовик. В голове мечутся мысли. Что случилось? Она осторожно приподняла фонарик, найденный в кухне. И тут она услышала шум. Быстрые шаги. Потом звук падения. Словно кто-то бежал, споткнулся и рухнул на землю. Клара опустилась на колени и подняла дробовик. Кто-то кашлял, сплевывал, что-то говорил. В десяти метрах от нее. С другой стороны хижины. Другой голос. Шепот. Обрывки слов. Клара выдохнула. Надо действовать.

Она подбежала к углу дома, включила фонарик и заглянула за угол. Дробовик приставлен к плечу. Свет фонарика в левой руке направлен на место, откуда шел звук. Время остановилось.

В свете она увидела троих мужчин в черном. Один стоял. Другой склонился над лежащим на земле американцем. Снег вокруг него был в крови. Кто-то что-то сказал.

Но Клара не могла разобрать слов. Стоящий мужчина, ослепленный светом фонарика, поднял руку. Все двигались словно в замедленной съемке. Все казалось нереальным, как будто они были под водой. Клара сосредоточилась на мужчине, склонившемся над американцем. Шрам. Седые волосы под черной шапкой. Горящие глаза. Казалось, прошла вечность, прежде чем человек со шрамом нацелил на нее пистолет. Под прицелом двух пистолетов Клара нажала на курок и почувствовала, как сила отдачи отбросила ее назад. Все последующее происходило стремительно. Звук выстрела оглушил Клару и отбросил мужчину со шрамом к одинокому кусту можжевельника. С глухим стуком он рухнул на землю.

Сбоку от себя Клара услышала три щелчка. Четыре. Пять. Еще щелчок. Когда она снова направила фонарик на то же место, что и раньше, она увидела, что стоявший мужчина теперь лежал на снегу. За собой Клара услышала прерывистое дыхание и неуверенные шаги по снегу. Она повернулась на звук и направила фонарик туда, откуда он шел. В свете фонарика высветилось странное существо. Высокий худой мужчина с расцарапанным лицом и пластырем на лбу. Губы у него были синие от холода. В руке у него был серый пистолет с глушителем. Мужчина выпустил пистолет из рук, прислонился к стене, закрыл глаза и медленно сполз по стене на землю. Клара подняла дробовик.

– Кто ты? – спросила она, неуверенно целясь в мужчину. Непонятно было, кто перед ней – друг или враг. Она наклонилась вперед. В нем было что-то знакомое.

Клара сделала шаг ближе. Мужчина поднял руки вверх.

– Георг, – сказал он. – Георг Лёв.

Клара замерла и покачала головой. В голове гудело после выстрела. Ветер хлестал лицо. Георг Лёв? Ей не послышалось?

– Откуда ты взялся, черт возьми!

Георг только пожал плечами. Вид у него был нелепый. Клара вернулась к американцу на снегу.

– Ты в порядке? – спросила она через плечо.

– В порядке. Кажется, – без всякого выражения ответил Георг.

Клара нагнулась над американцем. Слишком много крови. Глаза были закрыты. Но губы двигались, едва заметно. Из угла рта вытекала струйка крови. Клара нагнулась ниже. В ноздри ей ударил запах крови и смерти.

– Я не смог тебя защитить, – сказал он едва слышно. – Не отдавай им компьютер.

Он замолчал. Закрыл глаза, снова открыл. Клара молчала. Она осторожно погладила американца по лбу.

– Не отдавай им компьютер. Им нельзя доверять.

К горлу подступили рыдания.

– Все будет хорошо, – прошептала Клара.

Это все, что она могла сказать. Пустые слова. Ничего хорошо уже не будет.

– Твоя мама, – прошептал американец. – Она тебя так любила. Больше всего на свете.

Снова тишина. Только ветер и снег. Клара взяла его руку в свою. Она была сжата в кулак. Его рот снова открылся. Глаза смотрели на нее невидящим взглядом. Клара разжала его окоченевший кулак. Что-то выпало из него на снег. Клара подняла теплый серебряный медальон. Замерзшими пальцами она открыла крышечку.

23 декабря 2013 года

Шхер Святой Анны

Георг приподнялся на локтях и оглянулся по сторонам. Он лежал на палубе открытой моторки. Вокруг было темно. Ветер стих, но море продолжало волноваться. Лодку сильно качало. Он не помнил, как оказался здесь. Все было словно во сне. С того момента, как его лодка врезалась в скалы, у него сохранились только отрывочные воспоминания. Он помнил холод, помнил страх. Георг окинул себя взглядом. Одежда на нем была сухая. Ноги прикрыты пледом. Еще один плед на плечах. Ему все равно было зябко, но уже не так холодно, как на острове.

– Так ты жив…

Георг повернул голову. Рядом присела Клара. Она откинулась спиной на панель управления. На ней был тот же желтый плащ, который он смутно помнил с острова. Казалось, это было вечность назад. Георг кивнул.

– Где мы? – крикнул он, пытаясь перекричать шум мотора. Георг смотрел на снег и пытался вспомнить, что произошло в последние часы. Перед глазами промелькнули картины. Дуло пистолета. Разбитое лицо Кирстен. Ледяная вода. Пистолет в руках. Металлический щелчок выстрела. Он запретил себе думать о последствия своих поступков. Мертвые тела. Он покачал головой.

– В лодке моего деда, – ответила Клара, придвигаясь ближе, чтобы не надо было кричать. – Ты был сам не свой. Дедушка нашел для тебя старую одежду. А потом ты отключился на палубе. Не помнишь?

Он покачал головой.

– Что теперь? – спросил он.

Клара пожала плечами.

– Не знаю. Это ты должен мне объяснить.

Георг повернулся к ней. Он так виноват перед ней. Георг закрыл лицо руками.

– Прости меня, прости.

– Простить? – спросила Клара. – Но ты ведь спас мне жизнь. Всем нам. Если бы ты не приплыл на остров, нас всех бы убили, полагаю.

Георг покачал головой и поправил плед на плечах. В темноте не видно было выражения лица Клары.

– Ты ничего не знаешь, – сказал он. – Если бы не я, ты бы не попала в такую передрягу. Я работал на них, на американцев. Это я установил жучки в твоем кабинете, это я…

– Послал то смс? – перебила Клара.

Георг кивнул.

– Да. Но ты не представляешь, через что мне пришлось пройти. Я тоже жертва, хоть я и сам во всем виноват.

Клара сплюнула в море.

– Это уже не важно. Что сделано, то сделано. Нам нужно найти способ выбраться из этого живыми.

Из кабины вышла девушка в желтом плаще и подошла к ним. Георг повернулся и увидел за штурвалом пожилого мужчину. Тот поднял руку в знак приветствия и улыбнулся.

– Ты пришел в себя? – спросила девушка у Георга.

– Судя по всему, – пробормотал он.

Девушка присела на палубу перед ним.

– Меня зовут Габриэлла. Я подруга Клары и ее адвокат. И я могу представлять и твои интересы тоже, если хочешь.

Георг невольно улыбнулся.

– Адвокаты. Стервятники, – сказал он. – Не упускаете возможности заработать денег.

Ему показалось, что Габриэлла улыбнулась в ответ. Было слишком темно, чтобы сказать наверняка.

– У меня приемлемые тарифы. Про боно – ради общественного блага, – продолжила она. – Вам с Кларой нужен адвокат. И если я буду вас представлять, то никто не сможет заставить меня раскрыть ваше местонахождение. Сейчас мы плывем в другое убежище. У меня есть контакт в СЭПО, с которым я собираюсь все обсудить. Ты согласен?

Георг кивнул.

– Разве у меня есть выбор?

– Хорошо. Тогда с формальностями покончено. Знаю, ты пережил страшные вещи, но все равно я должна попросить тебя рассказать все, что ты знаешь, о людях, которые преследуют Клару. Вероятно, ее, а может, и тебя, обвинят в совершении преступления. США будет настаивать на выдаче. И, судя по всему, информация, которой вы владеете, наш единственный шанс на выживание.

Георг повернулся к Кларе:

– Что за информация, Клара? – спросил он. – Что ты такое знаешь, из-за чего они хотят тебя убить?

Габриэлла положила руку Кларе на плечо.

– Поверь мне, Георг, – сказала Габриэлла, – тебе лучше не знать всех подробностей. Лучше расскажи нам то, что знаешь ты.

Георг кивнул. Достав руку из-под пледа, он вытер снег с лица и повернулся к Габриэлле.

– Хорошо. Вот как все было.

И он начал рассказывать. О Рейпере. О «Мёрчант-энд-Тэйлор» и ужине в «Ком ше Суа». О доме на авеню Мольер и о том, что Рейпер заставлял его делать. Рассказал о соглашении с Готтлибом, которым Рейпер его шантажировал. Рассказал о том, как поставил жучки в кабинете Клары. О Кирстен и Джоше. О частном самолете и Аркесунде. О звонке в службу спасения. О том, как Кирстен его чуть не застрелила. О том, как ему удалось сбежать. О той ужасной ночи, которая казалась такой далекой, а ведь она даже еще не закончилась.

Габриэлла иногда перебивала его, уточняя имена и детали, время звонка в службу спасения. Она была профессионалом своего дела.

Закончив рассказ, Георг испытал облегчение. Впервые он почувствовал, что он не один. Некоторое время они сидели молча и слушали шум моторки. Снег таял на щеках. Георг сглотнул и осторожно спросил:

– Там на острове… Рейпер… Джош… остальные бандиты… Они мертвы?

– Мы не проверяли, – сказала Клара. – Поспешили уплыть. Но я очень надеюсь на это.

Через пару минут старик объявил:

– Клара, мы почти приплыли. Вы готовы?

Клара кивнула и повернулась к Георгу.

– Габриэлла пересаживается на другую лодку, – сказала она. – Ты останешься со мной, хорошо?

Георг кивнул.

– Конечно. Других планов на день у меня нет. Куда мы поплывем?

Клара посмотрела на Габриэллу, но та покачала головой.

– Обсудите это, когда я вас покину, – сказала она. – Мне лучше не знать, где вы спрячетесь.

Пожилой мужчина причалил к островам с подветренной стороны. Море там было на удивление спокойное. Ни следа от ночного шторма. Внезапно в темноте мигнул свет. Сердце Георга пропустило удар.

– Там! – крикнул он и встал на колени.

Плед упал с плеч, но он даже не заметил.

– Там кто-то есть! Свет!

Клара взяла его за руку и усадила обратно на палубу.

– Все нормально. Это наш сигнал, – сказала она.

Она подняла старый квадратный фонарь Морзе и послала несколько световых сигналов в ответ. Старик уже направил лодку на свет.

Закончив с сигналами, Клара подползла на нос и взяла канат. Через минуту показался видавший виды катер. На палубе стоял огромный лысый мужчина в штормовке.

– Клара! – крикнул он. – Что случилось? Как вы?

– Все в порядке, – ответила Клара. – Но лучше сейчас это не обсуждать. Габриэлла пересядет к тебе, окей?

– Да-да, – согласился гигант. – Но куда вы поплывете?

Он говорил на диалекте, который Георг с трудом разбирал. Остготска? Так он, кажется, называется.

– Потом, Буссе, потом. Габриэлле нужно попасть в Стокгольм. Как можно скорее. И никто не должен об этом знать. Сможешь помочь?

Гигант перегнулся через перила, схватил Габриэллу за талию, поднял и перетащил в свой катер.

– Конечно, – ответил он. – Ты же знаешь, что я контрабандист, Клара. Привет, Габриэлла.

– Привет!

Клара подняла с палубы сумку с ноутбуком и протянула Габриэлле.

– Окей. Я свяжусь с вами, как только смогу.

Она начала отталкивать лодку.

– Не так быстро, – сказал гигант. – У меня тоже есть кое-что для вас. Она упряма как осел.

Из кабины вышла пожилая женщина с седыми волосами, собранными в хвост. Она похлопала Габриэллу по щеке.

– Как ты, Габриэлла? – спросила она.

Габриэлла обняла женщину.

– Я в порядке. Все в порядке.

– Хорошо, – сказала старушка. – Будь осторожна, милая.

В руке у старушки была корзина. Она протянула ее Кларе, после чего с поразительной для ее лет ловкостью перелезла через перила и перепрыгнула на их моторку.

– Клара, принцесса, – сказала она. – Неужели ты думала, что я позволю тебе отмечать Рождество без меня? Я прихватила все необходимое. Салат с селедкой, ветчину, хлеб. И, конечно, самогон для дедушки.

– Молодец! Ничего не забыла, – похвалил дедушка.

Клара осторожно поставила корзину на палубу и заключила старушку в свои объятья.

– Бабушка, – всхлипнула она. – Дорогая, любимая бабушка.

23 декабря 2013 года

Северный Римно

Клара укуталась в теплое мягкое одеяло, явно недавно приобретенное, и положила голову бабушке на колени. Белый диван был такой мягкий, что в нем можно было утонуть. Щеки горели от жара, идущего от камина.

Бабушка сухой рукой погладила Клару по лбу и волосам. Георг дотащился до одной из трех спален и сразу заснул. Они спрятались на восточной стороне острова Норра Римно. Бабушка накрыла Георга новым одеялом и закрыла дверь.

Большой дом принадлежал одной семье из Стокгольма. Они купили его пару лет назад и отремонтировали за большие деньги, чтобы получился стиль новая Англия. Белые стены, синие подушки, одеяла из Лексингтона. На одной стене в качестве украшения – весла. Не хватало только фотографии семейства Кеннеди в рамке. Если бы Клара не была в состоянии шока, ее бы точно стошнило от того, во что превратили этот красивый старинный дом.

Один из друзей дедушки присматривал за домом в отсутствие хозяев. У него был ключ. Так он и стал их убежищем. Вполне комфортным, если не обращать внимания на дизайн. Вопрос только насколько. У Клары не был сил об этом думать. О том, что случилось, и о том, что еще произойдет.

Ей хотелось только лежать на этом диване, греться в тепле от камина и чувствовать, как бабушка гладит ее по голове. В это мгновение у нее было все, о чем только можно было мечтать. За это мгновение можно было умереть.

Но все равно она не могла полностью расслабиться и отпустить тревожные мысли. В голове крутилась уйма вопросов, которые не давали Кларе покоя. Столько всего произошло за последнюю неделю. Ее жизнь кардинально изменилась. Измена, предательство, смерть. Тайны, в которые невозможно проникнуть. Гибель Махмуда. Клара просто не успела свыкнуться с мыслью, что его больше нет. Еще и этот американец.

Клара вздрогнула и открыла глаза. Приподняв голову с бабушкиных колен, она села на диване. Одеяло соскользнуло на пол.

– Бабушка, – сказала она.

Бабушка повернулась. В комнате царил полумрак. В свете камина ее светлая кожа словно сияла изнутри.

– Да, Клара, – ответила она.

– Американец, – начала Клара. – Почему вы поверили ему, когда он сказал, что знал маму? Потому что у него был медальон? Но ведь это мог быть кто угодно.

Бабушка ничего не сказала. Только грациозно, как кошка, поднялась с дивана и прошла по белым половицам к корзине с рождественскими кушаньями, которую привезла с собой. Нагнувшись, она достала из нее старый пожелтевший конверт.

Вернувшись на диван, она взяла одну руку Клары в свою, а в другую вложила конверт.

– Клара, – сказала она. – Дорогая Клара.

Бабушка набрала в грудь воздуха. Ей трудно об этом говорить, догадалась Клара. Она вынула руку из бабушкиной руки и открыла старый конверт. Внутри лежала один цветной снимок. На плотной блестящей бумаге, судя по всему, проявленный много лет назад и бережно хранимый с тех пор. Клара сглотнула.

Снимали против солнца. На снимке был балкон или терраса. В тени сидел мужчина. На руках у него был младенец, завернутый в светло-голубое вязаное одеяльце. Мужчина жмурился от яркого солнца. Одна рука поднята вверх, чтобы прикрыть лицо. Но фотограф оказался быстрее.

Густые черные волосы. Кожа оливкового цвета. Изогнутая верхняя губа, высокие скулы придавали ему одновременно чувственный и властный вид. На столе перед ним пепельница и красная пачка сигарет с написанным кириллицей названием. На заднем фоне ряды серых домов, кажущиеся прозрачными в ярком солнечном свете.

Не было никаких сомнений в том, что мужчина на снимке – американец в молодости. Это его Клара держала за руку, когда он умирал на острове от полученных ранений. Клара подняла глаза. Она не знала, что сказать.

– Переверни фото, – попросила бабушка.

Клара заколебалась. Она больше не была уверена, что хочет знать больше, что ее сердце выдержит эту правду. Но наконец она перевернула фотографию. Одна фраза, выведенная четким почерком: «Клара с папой, Дамаск, 25 июня 1980 года».

24 декабря 2013 года

Стокгольм

Габриэлла вышла из метро на станции Эстермальмсторг. В Стокгольм ее привез друг Буссе. Где-то звенели церковные колокола. В каждом окне – свечи Адвента, рождественские украшения, гирлянды. Улицы припорошены снегом. В столице было неожиданно тихо и спокойно. Город украшен к празднику. Не нужно ни от кого убегать, не нужно ни с кем сражаться, не нужно думать о смерти.

– Счастливого Рождества, – поприветствовал Габриэллу шофер такси, когда она села на заднее сиденье. Она и забыла, что сегодня Рождество. Кивнув, она назвала адрес.

Через десять минут такси подъехало к Юрсхольму. По дороге им встретились только семь машин и один автобус. Никогда Габриэлла не видела город таким пустынным. На часах было около семи утра.

Габриэлла заплатила и пробормотала: «Счастливого Рождества», – потому что у водителя был такой вид, словно он не выпустил бы ее из машины, не произнеси она эти магические слова.

Ночью улицы не чистили. Такси бесшумно отъехало, оставляя следы на белом снегу, и скрылось вдали. Пару дней назад вилла Вимана казалась ей зловещей. Сегодня же она была раздражающе уютной. Аккуратно подстриженные кусты покрыты шапкой из белого пушистого снега. Дорожка к двери тоже заметена снегом. Габриэлла открыла калитку, и снег осыпался ей на руки. Он был сухой и холодный.

Фасад был подсвечен, в окнах виднелись симметрично расставленные огни Адвента. Габриэлла была абсолютно спокойна и собранна. Она отмечала все детали, но постоянно держала в голове главную цель. Она должна осуществить задуманное. Других вариантов у них нет.

В окнах с одной стороны дома горел свет. Наверное, кухня и гостиная, решила Габриэлла. Снег поскрипывал под подошвами. Она поднялась по лестнице и позвонила в дверь. Через пару секунд дверь распахнулась. На пороге она увидела девочку лет пяти с длинными светлыми волосами. Одета она была в розовую ночную рубашку.

– Ты кто?

– Меня зовут Габриэлла, – ответила Габриэлла. – Твой… дедушка дома?

– Дедушка не одет, – пояснила девочка. Она не пыталась ни позвать взрослых, ни впустить Габриэллу в дом. – Ты знаешь, что сегодня Рождество? – спросила она.

– Да, но мне действительно нужно поговорить с твоим дедом.

– Я не сплю с пяти утра. Знаешь, откуда я это знаю? Потому что Юльтумте[27] положил часы в мой носок. Хочешь посмотреть?

Она протянула Габриэлле руку с красными пластмассовыми часиками.

– Мария? – раздался знакомый голос из глубины особняка. – Мария? Кто звонил в дверь?

– Это девушка с рыжими волосами, – ответила девочка.

В прихожей Габриэлла увидела мужчину, в котором с трудом узнала Вимана. Волосы у него были не прилизаны, как обычно, а растрепаны. Ее поразила седина в них. Вместо обычных модных очков в стальной оправе на нем были большие круглые старомодные очки в черепаховой оправе. И одет он был не в костюм от Дзенья, а в темно-красный банный халат с вышитой на грудном кармане золотой буквой В. Из-под халата торчат голые белые ноги.

– Габриэлла? – удивился Виман.

Он запустил пальцы в волосы в жалкой попытке придать им приличный вид.

– Сегодня же Рождество, черт возьми. Что ты тут делаешь?

Он сказал это, как обычно, надменным тоном человека, который повелевает, а люди подчиняются его приказам. Но при этом он явно боялся поднять на Габриэллу глаза. Руки его словно жили своей жизнью. Они то поднимались к волосам, то теребили пояс халата.

– Нам надо поговорить, – сказала Габриэлла. – Сейчас.

Виман вошел в библиотеку с чашками кофе и булочками с шафраном на подносе. Начинало светать. Габриэлла неподвижно сидела в кресле у камина. Из другого конца комнаты доносился шум телевизора. Утренние мультики.

– Итак, Габриэлла, – начал Виман. – Честно говоря, не могу сказать, что столь ранний визит в Рождество может способствовать карьере молодого юриста.

Тот же голос. Тот же покровительственный тон. Но теперь на Габриэллу это не произвело никакого впечатления. Она уже и не помнила, как это было – бояться его, одновременно страстно желая заслужить его похвалу. Теперь все это потеряло свое значение. Ее мир перевернулся с ног на голову. Белое стало черным. Теперь Габриэлле было на него плевать. Она медленно повернулась.

– Почему же? Хотя на самом деле мне плевать почему. Я не понимаю, как ты оказался способен на такое. Ты!

Виман спокойно поставил поднос на сервировочный столик у камина. Всего пару дней назад они сидели в этой же комнате у этого же камина. Казалось, прошла целая вечность.

– На что? – спросил он, садясь напротив Габриэллы. В его глазах светилось любопытство. – Какое же ужасное преступление я совершил?

Габриэлла напряглась. В его глазах не было чувства вины. Это не взгляд предателя.

– Только ты знал, что Клара возвращается в Швецию. Ты и я. И только ты знал, что она будет прятаться в районе Аркесунда.

Виман вопросительно поднял бровь и жестом пригласил Габриэллу угощаться.

– Что произошло? – спросил он, наклоняясь и глядя ей в глаза.

Впервые в его голосе прозвучала искренняя симпатия. Или это ей только показалось? Габриэлла ни в чем не была уверена. Виман слил информацию. Только он был в курсе. Но почему же тогда у нее такое чувство, что он не лжет?

– Клара вернулась вчера, – начала она спокойно. – Мы поехали в Аркесунд и потом в шхеры.

Начав рассказывать, она уже не могла остановиться. Словно ей нужно было выговориться, описать кому-то все, что с ней произошло. Она детально описала все события прошедших суток.

– Тебе стоило мне позвонить, – сказал Виман, когда она умолкла.

Он подлил Габриэлле кофе.

– Что бы это изменило? – спросила она.

Виман пожал плечами.

– Не знаю. Я знаю то же, что и ты. Что сотрудники СЭПО не верят, что твои друзья террористы. Я навел справки. Позвонил друзьям из разведслужбы и нескольким влиятельным контактам.

– Кого ты имеешь в виду? – спросила Габриэлла.

– Политическое руководство. Правительство. Не важно, кому именно. Твоя подруга оказалась втянута в серьезные неприятности. Это не ее вина. Но в ее руки попало то, что американцы хотели бы вернуть. Правильно?

Габриэлла кивнула и сделала глоток обжигающего кофе.

– У твоей подруги есть эта информация? – спросил Виман.

– Может быть, – ответила Габриэлла, откидываясь на спинку стула. Она сделала глубокий вдох.

– У вас есть план? Что вы будете делать? На кону слишком много. Слишком много людей заинтересовано в том, чтобы эта информация не всплыла. Но это, думаю, ты и сама понимаешь.

– У нас есть план, – призналась Габриэлла. – Чертовски хороший план.

Габриэллу разбудила открывающаяся дверь в библиотеку. Она резко выпрямилась и инстинктивно запустила руки в волосы. Неужели она заснула? Как она могла? Огонь в камине почти затух. Сколько она спала?

В дверях стояла пятилетняя внучка Вимана Мария – та самая, что открыла Габриэлле утром дверь.

– Будешь праздновать с нами Рождество? – спросила она. – Мы тебя приглашаем. Придут мои кузины. У них есть лошадь. Однажды…

– Мария! – Это был голос Вимана. – Я же просил тебя дать Габриэлле поспать.

– Но она не спала!

Девочка скрестила руки на груди и надула губы. Виман нагнулся и прошептал ей что-то на ухо. Девочка радостно вскрикнула и выбежала из комнаты. Судя по всему, дома Виман был совсем не таким суровым и жестким, как на работе. Видимо, Габриэлла совсем его не знает.

Виман вошел в комнату и присел рядом.

– Ты заснула. И учитывая все произошедшее, я решил тебя не будить. Тебе нужно было восстановить силы. Они тебе еще понадобятся.

– Что ты имеешь в виду?

Когда Габриэлла рассказала об их с Кларой плане, Виман сначала был настроен скептически. Но потом предложил свою помощь. Он сказал, что задействует все свои контакты и сделает все возможное, чтобы он осуществился. Такой готовности Габриэлла от него не ожидала. Она думала, что придется ему угрожать.

– Пока ты спала, я искал информацию. Теперь я в долгу перед некоторыми знакомыми, но что поделать. И я кое-чего добился. Сюда из Америки летит самолет с кем-то из высшего руководства ЦРУ. Они будут тут… – Он посмотрел на часы на запястье. – Через семь часов.

24 декабря 2013 года

Северный Римно

Прошло много времени, прежде чем Клара положила фото на колени и подняла глаза. В окнах начинало светать. Небо из черного стало темно-серым. Бабушка подкладывала в тлеющие угли в камине новое полено. Раздался треск коры, и огонь вспыхнул с новой силой.

– Фото было у него с собой? – спросила Клара.

Бабушка поднялась, отряхнула невидимый пепел с вельветовых штанов и повернулась к Кларе.

– Нет.

Лицо у нее было грустное и растерянное. Она явно не знала, что сказать.

– Я не понимаю. Откуда тогда фото? – спросила Клара.

Бабушка присела на самый край дивана, где полулежала Клара, словно боялась реакции. Глаза ее внимательно следили за внучкой.

– Оно всегда у нас было, – рассказала она. – Мы с дедушкой хранили его в этом конверте в ящике с бельем с того дня, как получили его вместе с другими личными вещами твоей матери из МИДа Швеции. Они передали нам эти вещи спустя несколько месяцев после ее гибели.

Клара тряхнула головой, чтобы прояснить мысли. Слишком много всего сразу. Кусочки мозаики никак не желали складываться в единую картину.

– Хочешь сказать, вы хранили его все эти годы? – недоумевала Клара. – Что оно просто лежало у вас в шкафу? Фото моего отца? Все эти годы?

Бабушка Клары кивнула, не отводя от нее глаз.

– Боюсь, что так, – сказала она.

– И ты не собиралась мне его показать? Не думала, что мне было бы интересно узнать, кто мой отец? Ты же видела меня на чердаке с фотографиями? Ты должна была догадаться, что я хочу знать правду.

Слова градом сыпались с языка. Клара не могла сдержать гнев. Еще одно предательство. Она этого не переживет.

– Мне жаль, – вздохнула бабушка. – Я не знала, что делать. Ты была совсем маленькой. У тебя никого, кроме нас, не было. И мы с дедушкой всегда думали о тебе как о нашем ребенке.

Слеза побежала у нее по щеке, но бабушка не пыталась ее вытереть. Клара подняла глаза на бабушку. Она никогда не видела ее плачущей.

– Я не знала, когда показать тебе это фото. Когда тебе исполнится пять? Десять? Пятнадцать? Двадцать? Сперва ты была слишком маленькой. А потом я боялась, что ты все не так поймешь. Что ты решишь, что он тебя бросил. И что мы тебя предали, потому что не искали его.

– И проще было солгать?

Стоило этим словам сорваться с языка, как Клара тут же о них пожалела. Как и о том, каким тоном она их произнесла. Бабушка смело выдержала ее атаку. Голубые глаза смотрели прямо на нее.

– Да, – сказала бабушка. – Было проще солгать. Я не знала, к чему приведет эта правда.

24 декабря 2013 года

Стокгольм

В лобби отеля «Рэдиссон Вотерфронт» царила рождественская атмосфера. Несколько семей разных национальностей, но все – представители высших слоев общества в одежде от Ральфа Лорена сидели на диванах вокруг огромной серебристой ели, украшенной стильными серыми шарами. Деловая атмосфера в отеле на время Рождества сменилась на теплую, почти семейную. Тихо играла Baby, It’s Cold Outside на комфортной для слуха громкости.

Габриэлла пошла по направлению к стойке рецепции, но краем глаза увидела Антона Бронзелиуса. Завидев ее, он тоже поднялся из кресла и пошел ей навстречу.

Он был небрит и одет в ту же одежду, что и при их последней встрече несколько дней назад.

Их глаза встретились. Антон едва заметно кивнул сначала влево, а потом вправо, показывая, что они не одни в лобби. Габриэлла осторожно оглянулась по сторонам и только сейчас обнаружила, что некоторые из людей в лобби были не постояльцами, а коллегами Бронзелиуса. Габриэлла сглотнула. «Боже мой, мне почти нечего сказать».

– Счастливого Рождества, – поприветствовал он Габриэллу и нагнулся, чтобы обнять девушку. Под видом объятья он прошептал ей на ухо: – Дай мне телефон в лифте.

– Счастливого Рождества, – ответила Габриэлла, отвечая на объятье.

Она чувствовала прилив адреналина. Кровь гудела в ушах. Она даже не заметила, как Бронзелиус повел ее к лифтам. Он попросит ее телефон – Виман ее предупредил. Это будет означать, что первая часть плана удалась. Или что Виман ее обманул. Габриэлле не хотелось в это верить. Виман был единственным, к кому она могла обратиться.

Габриэлла вдруг заметила, что Бронзелиус снова говорит. Но уже громче и более официально, словно в микрофон.

– Мы поднимемся на седьмой этаж. Там ты встретишься с моими американскими коллегами. Этаж оцеплен. И тебя обыщут, прежде чем впустить в сьют.

Они вошли в лифт. Как только двери закрылись, Бронзелиус знаком попросил у девушки телефон. Она подчинилась. Другого выбора у нее не было.

Лифт остановился на седьмом этаже. Бронзелиус что-то сказал в микрофон, и двери лифта бесшумно разъехались. Толстые ковры в коридоре поглощали звук их шагов. Габриэлла почувствовала, что от волнения теряет ориентацию в пространстве. Казалось, она попала в параллельный мир.

Перед дверями в конце коридора стояли двое короткостриженых мужчин в темных костюмах. Грубоватые черты лица, широкие плечи, широкие брюки, свободные пиджаки – Габриэлле было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что перед ней американцы.

– Дайте мне сумку и повернитесь лицом к стене, – сказал один из охранников по-английски Габриэлле.

Габриэлла посмотрела на Бронзелиуса. Тот пожал плечами и кивнул. Охранник протянул ее сумку напарнику, а сам тщательно обыскал Габриэллу.

– Чисто, – сказал он, отходя в сторону.

Его коллега вынул из сумки ноутбук и протянул Габриэлле.

– Сумку мы вернем вам по окончании встречи.

Он что-то сказал в микрофон, достал пластиковую ключ-карту и разблокировал дверь в номер. Раздался металлический щелчок, и дверь открылась. Охранник потянул за ручку и сделал шаг в сторону, пропуская Габриэллу вперед.

В сьюте она увидела одинокую женщину в красном вращающемся кресле. Из окна во всю стену за ее спиной открывался великолепный вид на заснеженный Стокгольм.

Ощущение было такое, что стоит Габриэлле потянуться, как она сможет коснуться здания ратуши, припудренного снегом.

Женщине было на вид лет шестьдесят, может, больше. Невысокая, худая, одета она была в темно-синий пиджак, такого же цвета брюки и белую блузку. Естественный макияж. Светлые крашеные волосы коротко подстрижены и аккуратно уложены. При этом в ней не было абсолютно ничего примечательного. Неброская внешность, стандартная одежда, ничего запоминающегося. Серая мышь, чиновник, бюрократ, анонимная фигура. Человек, с которым ты можешь десять лет ездить в одном вагоне метро и не обратить на нее внимания. Пока Габриэлла шла к дивану, женщина внимательно наблюдала за ней. Серые глаза ее были поразительно юными. В них светилось любопытство. Зрачки чуть расширены. Видно было, что эта женщина привыкла полагаться на свои собственные суждения. Но это делает ее одинокой. За спиной раздался звук захлопнувшейся двери и щелчок замка.

Женщина грациозно поднялась навстречу Габриэлле. Потом подошла к окну и уставилась на пейзаж.

– Стокгольм очень красив, – сказала она, не оборачиваясь. – Не понимаю, как это я не бывала здесь раньше.

– Вы Сьюзен? – спросила Габриэлла, переминаясь с ноги на ногу и судорожно сжимая ноутбук в руках. Все произошло слишком быстро. И сейчас наступил решающий момент.

– Да. Я начальник департамента ЦРУ по Ближнему Востоку. Я ответственна за то, что вам и вашему клиенту пришлось пережить. Мне жаль. Это непростительная случайность, что вы оказались втянуты во все это.

Габриэлла ничего не ответила. Только присела на диван. Сьюзен повернулась к ней лицом.

– Я так полагаю, это тот самый компьютер? – спросила она.

Габриэлла нагнулась к журнальному столику из стекла за бутылкой с газировкой. Внезапно у нее ужасно пересохло в горле. Она открыла фанту и отпила прямо из бутылки.

24 декабря 2013 года

Северный Римно

Все время эта серость. Создавалось ощущение, что зимой в шхерах все время сумерки. Серое небо, серые волны бьются о скалы. Штормовой ветер стих, пошел дальше на восток, оставив после себя только небольшие волны. Вместе с ним улеглась и буря эмоций в душе Клары. Теперь у нее появилась возможность обдумать все произошедшее. Снег продолжал идти крупными хлопьями. Клара сидела на корточках, опершись спиной о стену дома. Она не знала, чему верить. Все оказалось совсем не таким, как ей представлялось. Погруженная в раздумья, она даже не заметила Георга, пока он не присел рядом.

– Счастливого Рождества! – буркнул он.

Клара повернулась к Георгу. Он по-прежнему выглядел ужасно. Лицо распухшее, все в ранах и запекшейся крови.

– Счастливого Рождества, – шепнула она.

Георг протянул ей плед. Новый, яркий. В доме их была целая стопка. Клара взяла плед и накинула на плечи.

– Не хочешь в дом? – спросил Георг. – Твоя бабушка очень расстроенна.

Клара зарылась лицом в мягкий плед.

– Я не могу, – пробормотала она.

– Это была долгая ночь. Долгая неделя. Чертовски долгая. Не знаю, что там у вас произошло с бабушкой, и не знаю, сколько у нас времени, но считаю, что бутерброд с ветчиной нам не помешает.

– Я не голодна.

– Fair enough[28], – произнес он.

Клара почувствовала, как он неуклюже пытается обнять Клару за плечи, как ему наконец это удается. Георг притянул девушку к себе. Она дала себя обнять. Положила голову ему на плечо. Рядом с ним было тепло.

Клара слышала, как волны бьются о причал, видела, как падают хлопья снега. И она не стала сдерживать слезы.

Спустя несколько минут Клара выпрямилась и стряхнула снег с волос. Она поднялась на ноги. Георг последовал ее примеру. Зубы у него стучали от холода, но Клара только сейчас это заметила.

– Что теперь с нами будет? – спросил он.

Клара покачала головой.

– Кто знает. Габриэлла встретится с СЭПО. Она позвонит Буссе, если что-то выяснится, а он позвонит нам.

Дверь дома открылась, и в проеме показался дедушка Клары с чашками горячего кофе в руках.

– Клара, – позвал он, – дружок, иди в дом, пока не заработала воспаление легких.

Он сделал несколько шагов по заснеженному причалу по направлению к Кларе и Георгу. По ароматному запаху Клара поняла, что в чашках не кофе, а глёгг. Георг благодарно принял чашку и вдохнул сладкий запах. Дедушка погладил Клару по влажной щеке.

– Люди совершают ошибки, – сказал он, – вся наша жизнь состоит из ошибок.

Клара потерлась замерзшей щекой о его теплую сухую руку и потянулась за чашкой.

– Вы не совершали никакой ошибки, – сказала она. – Это не ошибка. Никто не может сказать, что правильно, а что нет в таких делах. Вы всегда делали для меня все, что могли.

Дедушка притянул Клару к себе. От него пахло глёггом, кофе и спиртным. Рядом закашлялся Георг.

– Боже милостивый! Что вы добавили в этот глёгг?

Дедушка обернулся и хитро улыбнулся.

– Половина глёгга, половина самогона. Шхерский особый. Не только Буссе может похвастаться первоклассным самогоном.

24 декабря 2013 года

Стокгольм

Сладкая газировка сделала все только хуже. У Габриэллы все слиплось во рту. Она прокашлялась и сделала еще глоток.

– Да, – наконец выдавила она. – Это тот компьютер.

Она нагнулась и подвинула его Сьюзен.

В этот момент открылась дверь в соседнюю комнату, и из нее вышел мужчина, на вид ровесник Габриэллы. Одет он был в мятый черный костюм и белую рубашку без галстука. Лицо серьезное и сосредоточенное.

– Это мой коллега. Он проверит, тот ли это компьютер.

Габриэлле стало трудно дышать. Она сглотнула.

– Окей, – сказала она. – Он заблокирован. Мы сами не знаем, что в нем.

Она нервно запустила руку в волосы. «Хватит, Габриэлла, возьми себя в руки, – приказала она себе. – Нельзя, чтобы у них возникли подозрения».

– Возможно, – сказала Сьюзен. – Возможно, вы говорите правду. Но боюсь, что нам многое еще предстоит выяснить с вами и вашей подзащитной. Вам пришлось пережить вещи, о которых мы сожалеем. В этом не было вашей вины, но все равно это проблема, которую вам придется решать.

В ее словах прозвучала угроза. В ее глазах не было тепла, только холодный расчет.

Все было как сказал американец. Или у тебя есть то, чем их можно шантажировать, или ты для них пустое место.

Мужчина в мятом костюме бросил взгляд на Габриэллу, потом открыл ноутбук и включил его. Габриэлла закрыла глаза. Она была на пределе своих физических и психических сил. Слишком много стресса. Пальцы мужчины застучали по клавиатуре. Девушка откинулась на спинку дивана. Как им вообще пришел в голову этот план? Стук прекратился. Габриэлла приоткрыла глаза – чуть-чуть, словно она боялась результата. Мужчина нахмурил лоб. Глаза его сузились, на лице была написана растерянность. Глаза бегали по экрану, словно он не мог осознать, что видит. Через секунду он повернул экран к Сьюзен и Габриэлле.

– Это чья-то идиотская шутка? – спросил он.

Габриэлла выпрямилась на диване. Она посмотрела в сторону дверей. Давай же.

– Что это такое? – раздался голос Сьюзен. – Как вы не понимаете всю серьезность этой ситуации? После всего того, что мы пережили? Что, черт возьми, это означает?

Странно было слышать из ее уст ругательства. Сьюзен не была похожа на женщину, которая позволяет себе выражаться.

Она повернула экран к Габриэлле. На белом фоне красным жирным шрифтом было написано «FUCK YOU FASCIST PIGS!»[29]

В любой другой ситуации Габриэлла расхохоталась бы. Эта Блитци та еще штучка. Клара правильно ее описала. Прежде, чем Габриэлла успела ответить, послышался щелчок замка, дверь приоткрылась, и охранник просунул в щель голову.

– Один из шведов говорит, что у него телефонный звонок для вашей гостьи, – он кивнул в сторону Габриэллы.

Габриэлла перестала дышать. Она просто забыла, как это делается. Каким-то чудом ей удалось раскрыть рот и выдавить слова:

– Если вам нужно объяснение, – прошипела она, – то мне лучше ответить на этот звонок.

Она показала пальцем на дверь. Габриэлла думала, что она сильнее, но сказывались стресс, бессонные ночи, пережитый страх. На кону стояло слишком много. Все это давило на нее. Она чувствовала себя щепкой, попавшей в круговорот воды. Сопротивляться было бесполезно. Оставалось только плыть по течению в надежде, что оно вынесет ее на сушу.

Сьюзен недоуменно смотрела на нее. Видно было, что она тоже теряет контроль над ситуацией.

– Телефонный звонок? Вы шутите?

– Нет, – выдавила Габриэлла. – Совсем нет. И если вам нужна эта чертова информация, вам придется позволить мне ответить.

Сьюзен покачала головой и жестом приказала мужчине в мятом костюме выйти. Он скрылся в соседней комнате.

– Окей, – ответила она. – Но здесь внутри и с включенным динамиком.

Габриэлла пожала плечами

– Whatever[30].

Габриэлла встала и подошла к охраннику, в руках у которого был ее мобильный.

– Динамик, – напомнила Сьюзен, когда телефон оказался в руках у Габриэллы.

Сьюзен тоже встала. В глазах у нее промелькнула неуверенность. Все идет не так, как она планировала. Но при этом женщина сохраняла спокойствие. Видимо, ей не впервые приходится сталкиваться с изменениями в планах. Габриэлла нажала кнопку громкой связи.

– Да, – прохрипела она по-английски. – Это Габриэлла. Я на громкой связи.

В трубке молчали.

– Что происходит? – спросила Габриэлла. – У тебя получилось?

– Это отвратительно, – перебил металлический, писклявый, как у ребенка, голос. – Это просто чудовищно. То, что находится в этом ноутбуке. Пытки, истязания… Фото… Видео… У меня не было времени все посмотреть, но дерьма тут хватает. В этом я уверена.

– Так ты получила пароль? – спросила Габриэлла.

Ощущение было такое, словно ее душа вылетела из тела и парила под потолком, разглядывая внизу под собой диван, Сьюзен и себя саму с телефоном в руках. Все казалось нереальным.

– Разумеется, – ответила Блитци. – Как только его вбили в ноутбук, я его получила. Проще простого. Что теперь?

Габриэлла посмотрела на Сьюзен. Та знаками велела ей положить трубку.

– Я позвоню тебе, – сказала она Блитци. – Ничего пока не делай с информацией.

– Я же не самоубийца, – ответила Блитци и положила трубку.

Сьюзен тяжело опустилась в кресло, в котором сидела раньше. Она ничего не говорила. Габриэлла посмотрела в окно. Там стемнело. Шел легкий снег. Прекрасный рождественский день.

– Вы думаете, что перехитрили нас, – нарушила молчание Сьюзен. – Может, и хорошо, что эта информация выйдет наружу. Мы не санкционировали то, что запечатлено на этих снимках и видео. Это была ошибка. Операция, которая вышла из-под контроля. – В ее голосе прозвучала грусть. И безнадежность. – Но это приведет к хаосу, – продолжила она. – Особенно для Афганистана. Но и для нас тоже. И для всего арабского мира. Если эти снимки так ужасны, как утверждает ваша подруга, все нас возненавидят.

Сьюзен замолчала и задумалась.

– Это приведет к хаосу и для вас тоже. Особенно для Клары Вальден и вашей подруги, которая звонила. Это не ваша вина, что вы оказались втянуты в это дело. Вас вынудили играть в эту игру. И вы надеялись, что выиграете эту партию. Вам повезло. Пока что вы живы. Но когда эти фотографии выплывут наружу, никто уже не сможет вас защитить. Противник намного могущественнее вас. Силы неравны. И хоть это насилие и не было санкционировано, мы не допустим, чтобы информация о нем была обнародована без последствий для вас. Вы это понимаете? Как только материалы попадут в прессу, вы окажетесь вне закона. Впрочем, вы и сейчас вне закона.

Слова американца на острове. У вас нет никаких прав. Вам нужно что-то, чем их можно шантажировать. Что-то, что им очень важно.

– Если она будет обнародована, – сказала Габриэлла.

Сьюзен поднялась и посмотрела ей прямо в глаза.

– Простите? Что вы сказали?

– Я сказала, что все то, что вы описали, – хаос, последствия, – все это произойдет, если информация будет обнародована, не так ли?

Сьюзен недоуменно посмотрела на девушку, но кивнула.

– И?

– Но мы не собираемся ее публиковать, – ответила Габриэлла. – Не сейчас. Мы будем ее хранить. Проследим за тем, чтобы она не попала вам в руки. Но как только мы заметим, что вы снова нас преследуете, тогда информация будет обнародована. Мы с Кларой не будем смотреть эти снимки. Мы не хотим ничего знать. И не хотим отвечать за этот хаос. Мы хотим жить. И забыть о том, что случилось.

Странно было знать, что единственный, кто видел фотографии и видео, способные потрясти мир и вызвать хаос, это шестнадцатилетняя девочка-подросток из Амстердама. Габриэлла посмотрела на Сьюзен, на ее усталое лицо. Эта женщина обладает властью, но она не властна над современными технологиями. И тысячи тайн, которые она должна охранять, в любой момент могут быть раскрыты такими людьми, как Блитци. Неудивительно, что она настолько хладнокровна. Эта женщина привыкла держать все под контролем.

– На вашу подругу можно положиться? – спросила Сьюзен.

Габриэлла пожала плечами.

– Я надеюсь.

Сьюзен кивнула.

– Не знаю, есть ли у меня выбор, – сказала она. – Не в наших интересах, чтобы эта информация была предана огласке. Особенно сейчас.

Она задумалась.

– Что мне делать? Остается только надеяться, что вашей подруге можно доверять. Надеюсь, вы понимаете, какими будут последствия, если она не оправдает наше доверие.

Сьюзен умолкла. Уголки губ чуть приподнялись в улыбке.

– Баланс, – произнесла она. – Мы угрожаем вам, вы угрожаете нам. Соглашение между США и парой молодых шведских юристов – не думала, что доживу до такого. Но, видимо, времена изменились. Чаши весов пришли в равновесие.

Сьюзен поднялась и протянула руку Габриэлле. Девушка, поколебавшись, пожала ее.

– Расскажите, как вы это провернули, – попросила она. – Мы ничего не понимаем. Мой коллега проверил серийный номер компьютера. Он совпадает с тем, который у нас украли. Но все равно это не тот компьютер. Видимо, я слишком стара, чтобы в этом во всем разобраться.

– Наша подруга поменяла жесткий диск, – объяснила Габриэлла. – Взяла идентичный компьютер и переставила железо. Так что вся информация там. А потом установила программу, которая переслала ей пароль, как только его вбили в этот. Очень простая программа. И, естественно, беспроводной интернет. Получив пароль, она просто вбила его в другой компьютер с настоящим жестким диском. Проще простого, как она и сказала.

– Действительно, времена изменились, – вздохнула Сьюзен.

– У нас есть еще одно условие, – продолжила Габриэлла. – Американец, который был на острове. Клара хочет знать о нем все.

Сьюзен вдруг погрустнела. В ней появилось что-то человечное.

– Столько всего стоит на кону, – сказала она. – Из-за этого мы теряем лучших людей. Человеческая жизнь теряет всякую ценность.

Она достала ручку, написала что-то на листке бумаги, вырвала и протянула Габриэлле.

– Попроси ее связаться со мной, когда захочет. Я все ей расскажу. Это то немногое, что я могу сделать для нее. И для него.

26 декабря 2013 года

Стокгольм

Георг стоял в раздумье перед дверью в квартиру отца на Родмансгатан. В зеркале в лифте он видел свое лицо. Он больше не был похож на монстра из фильма ужасов, но до своего обычного ухоженного вида Георгу было далеко.

По телефону отец сначала был раздражен, но смягчился, когда Георг сообщил, что попал в аварию и потому не приехал праздновать с ними Рождество. К удивлению, Георгу даже удалось отговорить отца навещать его в больнице в Брюсселе. Тот уже собирался ехать в аэропорт, чтобы вылететь первым рейсом. Не мог же он знать, что Георг сидит в квартире в Васастане всего в пятнадцати минутах езды от дома отца. Туда их доставили сначала на вертолете из шхер, а потом с полицейским эскортом после того, как Габриэлла заверила их, что ей удалось заключить сделку с американцами. Весьма странную сделку.

Георг понял, что ему никогда не узнать всю правду о том, во что он оказался втянут. Габриэлла и Клара не стали посвящать его в детали. Упомянули только ноутбук с информацией, который хотели заполучить американцы. Вот и все, что ему удалось выяснить. По правде говоря, он и не хотел знать правду.

Какой-то мужчина из СЭПО попросил у него прощения за то, что произошло. «Ужасная ошибка, – вот так он сказал. – Никогда никому не рассказывай о том, что произошло». Он не объяснил, чем Георгу это может грозить. Но в голосе чувствовалась скрытая угроза.

Но им нечего бояться. Георг не собирался никому ничего рассказывать. Все, что он хотел, это забыть обо всем, что случилось. Но это было сложно. Он не мог забыть. И даже забыться сном не мог. Бессонница перемежалась кошмарами. И перед лицом постоянно стояло разбитое лицо Кирстен. Каждый звук казался ему выстрелом.

Набрав в грудь воздуху, он нажал кнопку звонка. Через секунду дверь открылась, и он попал в объятья отца.

– Георг! Блудный сын! – воскликнул он.

Он обнял Георга так крепко, как никогда раньше. Георг не помнил, чтобы видел в нем столько тепла. Разжав объятья, отец оглядел Георга.

– Боже мой! – воскликнул он. – Ты выглядишь ужасно! Заходи и выпей арманьяка. Тебе нужно выпить! Ты же не принимаешь обезболивающее? Или принимаешь? Все равно один бокальчик тебе не помешает. Эллен, налей Георгу выпить! Я еще никогда не видел его в таком состоянии!

Отец провел его в гостиную, где все родственники сидели на диванах и в креслах. В углу на своем обычном месте стояла елка, украшенная игрушками и фонариками, как в книгах Эльзы Бесков. Стол ломился от праздничных угощений. В камине ярко горел огонь. Георг даже испугался за старую печную трубу, которая не выдержит такого нагрева.

Старшие братья и шурины подошли к нему, чтобы осмотреть его раны. Они в шутку били его в живот кулаком и дразнили за то, что он не умеет водить, спрашивали, в каком состоянии его «Ауди». Эллен всучила ему тарелку с традиционной индейкой и другими вкусностями.

Наконец, его усадили на диван с тарелкой и бокалом портвейна. Родственники вернулись на свои места. Георгу было тепло и хорошо. После пережитых волнений он почувствовал, что его клонит в сон. Веки стали тяжелыми. Всего три дня назад он избил Кирстен. Три дня назад он застрелил двоих людей. Три дня назад он чуть не погиб в море, когда лодка разбилась о скалы.

И вот он здесь. Дома. С семьей. Празднует Рождество. И все вокруг такое знакомое и родное. Как он мог все это презирать? Как он мог всем этим пренебрегать? И внезапно он ощутил себя беспомощным перед этим осознанием. Ощущение было такое, словно он после дня на морозе оказался в горячей ванне. Георг откинулся на спинку дивана и наслаждался теплом и уютом.

– Ты спишь? – Георг поднял голову и увидел в дверях Эллен в халате. Огонь в камине погас, оставив после себя красные угли.

– Не… – выдавил Георг. Сладкий от портвейна язык прилип к пересохшей гортани. Он попытался выпрямиться. Неужели он правда заснул?

– Мы решили, что подождем с твоими подарками до того, как ты оправишься, – сказала Эллен. – Но вчера курьер доставил тебе посылку. Я подумала, может, ты хочешь взглянуть.

Она протянула ему прямоугольную коробку от DHL. На лице ее было написано любопытство. Георг взял посылку. Она была размером с коробку для обуви и совершенно квадратная. Сердце его застучало быстрее. Внутри все сжалось от страха.

– Спасибо, Эллен, – сказал он. – Я посмотрю попозже.

– Конечно, – сказала она. – Как пожелаешь.

Разочарованная, она вышла из комнаты.

Георг положил коробку на журнальный столик и уставился на нее. Ее доставили вчера. После всего, что случилось. В голове метались разные мысли. Бомба. Они решили подорвать его, чтобы он никому не рассказал о случившемся. Но для бомбы пакет слишком легкий. И зачем кому-то посылать ему бомбу, когда есть столько других более надежных способов расправиться с человеком?

Наконец любопытство победило страх. Набравшись решимости, Георг сорвал упаковку и развернул защитный полиэтилен. Его глазам предстал футляр из вишневого дерева с серебряной табличкой.

Георг почувствовал, как сердце замерло в груди, но не от ужаса, а от волнения. «Officine Panerai»[31] – было написано на табличке. Он открыл шкатулку. На синем бархате лежал Panerai 360 M Luminor.

Георгу стало трудно дышать. Черный циферблат. Золотистые цифры. Простой минималистичный дизайн. Светлый ремешок с грубыми швами. Георг моргнул, боясь, что это ему мерещится. Сколько могут стоить такие часы? 50 000 долларов? Больше? Если они вообще есть в открытой продаже. Ограниченный выпуск. Всего триста экземпляров.

Когда Георг снова был в состоянии нормально дышать, он заметил конвертик рядом с часами. В нем была карточка с коротким посланием на английском, написанным вручную:

Георг,

в знак нашей признательности. Все хорошо, что хорошо кончается. Мы надеемся увидеть тебя в офисе не позднее 3 января.

Письмо было подписано Эпплби. Георг захлопнул коробку и зажмурился. «Мёрчант-энд-Тэйлор». Эпплби. Все, что он пережил. Все, на что они его обрекли. Он не вернется в эту фирму. Это исключено.

Георг медленно выпрямился и открыл глаза. Он посмотрел на футляр. Сквозь плохо закрытую крышку видно было содержимое. Запасной ремень. Сертификат качества. Мешочек с инструментами. Он осторожно открыл крышку и погладил пальцами почти невидимое стекло циферблата. Неспешно поднял часы с подушки и поднес к свету углей из камина. Повертел часы в руках. Изучил винтики и гравировку с обратной стороны. Наконец, просто чтобы посмотреть, надел часы на запястье. Мягкая теплая кожа, холодная сталь часов – прекрасный контраст. Приятная тяжесть металла. Часы сидели превосходно. Они были словно созданы для Георга. Только для него и ни для кого другого.

Его губы непроизвольно растянулись в улыбке. По телу разлилось тепло. Гордость переполняла его. И возбуждение. Разве он не достоин этих часов? Разве он не достоин этой роскоши после всего то, что ему пришлось пережить?

1 апреля 2014 года

Вашингтон, США

Клара опустила голову на пыльное окно в такси. В наушниках играли Арво Пэрт.

Первые дни после Рождества Клара провела в кровати в доме бабушки и дедушки. Она ставила эту пластинку снова и снова. Слушала ее раз тридцать-сорок за день. Просто лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала музыку. Вставала она, только чтобы поесть или посетить туалет. Клара вынула сим-карту из телефона, чтобы не говорить с Габриэллой или приятелями из Брюсселя. Официально она была на больничном. Диагноз – нервное истощение. Клара потеряла счет дням. Она не помнила, сколько провела в постели. Может, несколько дней. А, может, и неделю. В компании музыки и под встревоженными взглядами дедушки и бабушки.

Но бесконечно прятаться от Габриэллы было невозможно. Однажды Клара проснулась и обнаружила ее на краю своей постели. Габриэлла за нее волновалась. Кларе показалось, что подруга постарела. Не слушая протесты Клары и не обращая внимания на ее неудовольствие, Габриэлла подняла ее с постели и заставила одеться. Потом помогла спуститься по лестнице и отвела в лодку, где уже ждали Буссе, дедушка и бабушка. Они поплыли на остров контрабандистов. Чтобы вернуть его себе, сказал дедушка. Чтобы побороть страх. Чтобы избавиться от кошмаров.

Они провели там несколько часов. Ничего не напоминало о произошедшем. Ни тел, ни крови, ни пулевых отверстий. Только маленький скалистый остров в море, запорошенный снегом.

Буссе включил газовую плитку и сварил кофе. Они почти не разговаривали.

Но после этой поездки Кларе полегчало. Все благодаря Габриэлле, которая взяла на себя все заботы. Она связалась с Эвой-Карин, представилась доверенным лицом и адвокатом Клары и сообщила, что Клара увольняется. К тому же она заставила Эву-Карин выплатить Кларе выходное пособие в размере годовой зарплаты. Габриэлла умела быть жесткой и твердо стоять на своем. В этом Клара ей уступала. Габриэлла вышла на работу еще до Нового года. Ее сделали партнером. Самым молодым партнером в конторе. Да и в целой Швеции.

Поднявшись с постели, Клара уже туда не вернулась. Она старалась все время чем-то себя занимать. Работала по дому, готовила еду с бабушкой, плавала в шхеры с дедушкой.

Еще через пару недель она оделась в приличную одежду и сплавала с Буссе в город. Она начала с небольшого Сёдерчёпинга, чтобы возвращаться к цивилизации постепенно. Купила несколько книг, съела пиццу на Шёнберггатан. Прогулялась по заснеженным улочкам, посмотрела на людей, живущих обычной жизнью. Вечером она одна поехала на автобусе в кинотеатр в Норрчёпинге. Посмотрела глупую комедию. Но эта вылазка придала Кларе сил.

Еще через пару недель она навестила Габриэллу в Стокгольме. Они сходили за покупками в «Нурдиска компаниет» и «Нитти Гритти». Попробовали устрицы и жаркое в новом бистро. Выпили по бокалу и пофлиртовали с бородатым сценаристом на диванах в «Риш». Слегка опьянели, хорошо посмеялись, с трудом вернулись домой по обледеневшим мостовым с хот-догами из ночного магазина в руках. Постепенно Клара начала возвращаться к такой обычной и такой чудесной жизни.

Но по возвращении в шхеры она снова и снова переживала тот кошмар. Клара словно не могла забыть предательство. Предательство своего отца. Предательство Кирилла. Собственное предательство. Клара винила себя в смерти Махмуда. Винила себя в смерти своего отца.

Но так не могло продолжаться. Нельзя было остаток жизни провести в постели, терзая себя сожалениями. Нужно было двигаться, идти вперед.

В марте она связалась со своим бывшим преподавателем – научным руководителем Махмуда. Они вместе пообедали в кафе на рынке в Упсале.

Он был таким же, как и прежде. Седые волосы, прямая осанка, учащенный пульс и «Кэмел» без фильтра в руках. Он явно подозревал, что за смертью Махмуда кроется нечто большее, чем писали в газетах по заказу Бронзелиуса и его коллег. Люсет никогда бы не поверил, что Махмуд связался с террористами и пытался внедриться в их организацию, чтобы собрать материал для своей докторской диссертации. Именно это и привело, по словам талантливых пиарщиков, к его героической смерти. Но Клару он не стал расспрашивать, за что она была ему благодарна. И он сразу согласился позволить ей закончить диссертацию Махмуда. Потом она поехала в Брюссель и подготовила вещи к переезду.

В Лутхагене она сняла однокомнатную квартиру. В университете ей отдали кабинет Махмуда. Может, это не совсем нормально. Может, не так стоит пытаться справиться с горем от утраты близкого человека. Но Клара чувствовала, что должна это сделать.

А когда лед на реке полностью растаял и Упсала начала готовиться к майскому балу и выпускным, Клара достала бумажку с адресом женщины по имени Сьюзен.

Она попросила таксиста остановиться у станции метро Смитсониа. Она открыла дверцу и ощутила жар лета. На лугу множество людей отдыхали, бегали и устраивали пикники. Как так получилось, что она никогда не бывала здесь раньше? Все казалось таким знакомым и родным.

Клара сняла наушники, чтобы лучше прочувствовать этот новый для нее мир со всеми его красками и звуками.

Через десять минут она стояла перед Капитолийским холмом. Клара сверилась с картой в телефоне. Повернув, она обогнула здание Конгресса по Индепенденс-авеню и повернула налево на Фёрст-авеню.

В воздухе пахло летом, хот-догами и жареным луком из киосков. Женщины и мужчины в костюмах спешили по улицам на следующую бессмысленную встречу. Клара поверить не могла, что всего полгода назад она могла быть среди них. Но это было словно в другой жизни. В другом времени.

И наконец она увидела его прямо перед собой. Здание Верховного суда США, белое и торжественное, похожее на античный храм. Клара сразу ее увидела. Слева на ступеньках. Одинокая хрупкая женщина. Худая и незаметная. В ней не было ничего примечательного. Именно так она себя и описала в письме. Клара подняла глаза к остроугольной крыше. «Все равны перед законом».

Почему Сьюзен выбрала именно это место для встречи? Это ирония?

Клара поднялась по ступенькам и присела на лестницу позади женщины.

– Добро пожаловать в Вашингтон, – сказала Сьюзен, не оборачиваясь.

Взгляд ее был прикован к зданию Конгресса.

Клара промолчала. Она словно забыла, зачем она здесь.

– В этом году лето пришло рано.

Клара кивнула.

Сьюзен набрала в грудь воздух.

– Так что ты хотела бы узнать?

Внизу шумел город. Автомобильные гудки, шум дороги. Клара вдохнула летний воздух. Пора.

– Каким он был? – спросила она.

Сперва ей показалось, что Сьюзен не расслышала. Женщина медленно повернулась к Кларе. Глаза у нее были серые, как скалы в шхерах, как пепел, как лезвие бритвы.

– Ему нравилось плавать, – сказала она.

Благодарность

Я благодарен моему издательству, главным образом издателю Хелен Аттерлинг, которая сразу поняла, чего я хочу достичь этой книгой, и помогла мне осуществить задуманное. Я также признателен Юлии Лёвестам, Осе Селлинг, Астри фон Арбин Аландер, Хокану Бравингеру, Юхану Ярнвику, Пелле Хилмерссону. Пелле, теперь твоя очередь. И, наконец, моей дражайшей жене Лисе.

We did it.[32]

Примечания

1

«Jagare» в переводе со шведского значит «охотник». Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Дебрифинг – разговор после кризиса или трагедии с целью снижения риска негативных последствий и уменьшения стресса.

3

Moody (англ.) – подверженный частым переменам настроения.

4

Ну, в общем (англ.).

5

Муджахеддины – афганское сопротивление, борцы за веру.

6

Он наверху! Пошли! (англ.)

7

Цель найдена! (англ.)

8

**Он нужен нам живым (англ.).

9

*Пошли! (англ.)

10

Ты покойник (англ.).

11

Эти затянутые туманом горы теперь мой дом (англ.).

12

Ты справишься, старина. Это пара пустяков (англ.).

13

Извините, извините, пожалуйста (англ.).

14

Олдрич Эймс – скандально известный двойной агент, работавший на КГБ. Джин Вертефеуилл – руководитель отдела ЦРУ, разоблачившего шпиона.

15

Пошли! (англ.).

16

Ситуация выигрыш/выигрыш (англ.), выгодное для обеих сторон решение.

17

*Курица виндалу, нан – блюда индийской кухни.

18

«Deuxième Élément» – известный брюссельский ресторан.

19

Лисбет Саландер – главная героиня трилогии шведского писателя Стига Ларссона «Миллениум».

20

Неважно (англ.).

21

Малу фон Сиверс – шведская журналистка и телеведущая.

22

Кэй Ди Ланг – известная канадская певица, автор-исполнитель поп-музыки и кантри.

23

Ну и ладно (англ.).

24

Ну и что? (англ.)

25

Тайный символ (библ.).

26

Прощай, прощай, Джордж (англ.).

27

Шведский Дед Мороз.

28

Понимаю (англ.).

29

Пошли вы на ***, фашистские свиньи! (англ.)

30

Как пожелаете (англ.).

31

Швейцарская фирма, выпускающая часы.

32

Мы сделали это (англ.).

Content

Йоаким Зандер
Пловец

Июль 1980 года Дамаск, Сирия

8 декабря 2013 года Упсала

8 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

17 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

Август 1980 года Северная Вирджиния, США

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

Январь 1985 года Стокгольм

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

Весна 1988 года Афганистан

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

19 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

Весна 1991 года Курдистан

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

20 декабря 2013 года Стокгольм

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

Весна 1994 года Штаб-квартира ЦРУ Лэнгли, Вирджиния, США

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

Июнь 2002 года Карлсборг

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

Май 2003 года Афганистан

20 декабря 2013 года Стокгольм

20 декабря 2013 года Париж, Франция

Май 2003 – декабрь 2010 года Северная Вирджиния, США

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Брюссель, Бельгия

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Северная Виргиния, США

20 декабря 2013 года Париж, Франция

20 декабря 2013 года Вашингтон, США

20 декабря 2013 года Стокгольм

20 декабря 2013 года Вашингтон, США

21 декабря 2013 года Амстердам, Голландия

21 декабря 2013 года Аркесунд

20 декабря 2013 года Амстердам, Голландия

23 декабря 2013 года Стокгольм и Аркесунд

23 декабря 2013 года Аркесунд

23 декабря 2013 года Аркесунд

23 декабря 2013 года Аркесунд

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Аркесунд

23 декабря 2013 года Стокгольм и Аркесунд

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Аркесунд

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Аркесунд

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Аркесунд

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Шхер Святой Анны

23 декабря 2013 года Северный Римно

24 декабря 2013 года Стокгольм

24 декабря 2013 года Северный Римно

24 декабря 2013 года Стокгольм

24 декабря 2013 года Северный Римно

24 декабря 2013 года Стокгольм

26 декабря 2013 года Стокгольм

1 апреля 2014 года Вашингтон, США

Благодарность

Примечания