Клод Изнер

Всюду кровь

Посвящается Этии, Морису, Хайме, Бернару, Рашель, Давиду и Джонатану

Пока есть, что искать, ничто не потеряно.

Пьер Дак «Мысли»

Права на издание приобретены при содействии А. Лестер

Перевод с французского осуществлен по изданию «Sang dessus dessous» Éditions 10/18, Dе2partement d’Univers Poche, 2013

© Claude Izner, 2011

© Éditions 10/18, Dе2partement d’Univers Poche, 2013

© Бендет М., перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Благодарности

Спасибо Франсуазе Луве за знание местных наречий и оказанную нам помощь.

Благодарим Соазига Ле Бая: он помогал нам, сам того не желая.

Предисловие

Жил-был в 1998 году букинист с набережной Великих Августинцев по имени Мирó Жасси; его лоток стоял по соседству с прилавком пухлой торговки сувенирами Генриетты Таз по прозвищу Стелла Кроненбург.

Миро решает раскрыть дело об убийстве, в котором как-то замешаны Жюль Верн и Луиза Мишель. Он принимается за расследование и влюбляется в девушку по имени Лора, фотографа по профессии.

Жили-были в 1889 году книготорговец с улицы Сен-Пер по имени Виктор Легри, его компаньон Кэндзи Мори и их помощник Жозеф Пиньо. Волею судеб Виктор узнает о серии убийств и без колебаний берется за весьма рискованные расследования.

Он влюбляется в Таша Херсон, молодую русскую художницу-эмигрантку, и за последнее десятилетие XIX века умудряется раскрыть немало загадочных преступлений.

Миро Жасси – дальний потомок Виктора Легри. Оба живут во французской столице; оба неравнодушны к печатным изданиям и расследованию преступлений. Они не знакомы – их разделяет целый век! Но они связаны между собой как братья, как отец и сын.

Кто из этих двоих появился на свет раньше? Если опираться на хронологию, то Виктор окажется отцом Миро. Виктор охотно идет на риск, надеясь тем самым развеять скуку; Виктор, ревнивый влюбленный, боится, что любимая его бросит. Порой он действует чересчур осторожно – и часто совершает ошибки: ему недостает опыта Миро. В свою очередь, Миро непоследователен и не уверен в себе: статус независимого работника обеспечивает ему куда менее блестящие перспективы, чем книготорговцу конца XIX века.

Если считать, что Миро и Виктор – наши дети, то мы признаём, что Миро родился первым. Первородство обеспечило его определенным преимуществом – благоразумием. Его мир куда менее уютен, чем мир Виктора; его будущее куда менее определенно.

Что между ними общего? Мягкость, своеобразное чувство юмора, непринужденность – вот свойственные обоим черты.

Виктор наивен, он верит в благо прогресса. Миро уже знает, что XX век оказался одним из самых страшных периодов в истории человечества.

Оба часто смеются. Смех Виктора наполнен надеждой. Смех Миро лишен иллюзий, порой циничен.

Мы создали Миро в 1998 году, Виктора – в 2000. Получается, что Виктор – сын Миро «наоборот»: сын, еще не знакомый с тем будущим… которое уже стало нашим прошлым.

Впрочем, неважно, кто эти двое друг другу – отец и сын или братья: оба не представляют себе жизни без книг, без любви, без смеха и без парочки трупов в шкафу, который мы, оказавшись на их месте, уж точно не стали бы открывать!

Клод Изнер

1

11 октября

Время будто остановилось. Она не знала, когда вонзила нож: прошло ли с тех пор всего несколько минут или счет шел на часы. Она выпрямилась, сделала глубокий вдох. Перед глазами заплясали полки с книгами, ей хотелось пить, все мышцы болели. Она с трудом натянула джинсы и свитер. Руки дрожали так сильно, что ей лишь с третьего раза удалось завязать шнурки. Лишь после этого она смогла взглянуть на него. Он лежал за прилавком, на голове – мешок для мусора, по левому бедру густой, блестящей струей текла кровь.

«Как давно я ждала этого», – подумалось ей.

У его ног она поставила на обрез большие книги в твердом переплете, выровняла их. Убедившись, что ничего не забыла, выключила лампу и вышла во двор. Дважды повернула в замке ключ и лишь затем сняла резиновые перчатки. Подняла голову к небу и увидела, как во тьме слабо мерцает единственная звезда. Она не испытывала ни жалости, ни угрызений совести – лишь огромное облегчение. Заправив под шерстяную шапку наушники от плеера, она полностью отдалась во власть музыки.

2

16 октября

Женщина, стоящая у витрины антикварной лавки, сменила кассету в плеере. Покачиваясь в ритм музыке, она разглядывала лотки букинистов, отделенные от нее потоком машин. На ней было длинное черное пальто, темные очки, шерстяная шапочка и перчатки. Зажав под мышкой пачку сигарет, она курила и не спускала глаз с человека на раскладном стульчике, который сидел на самом углу набережной, у моста, за лотком с грудой книг. Вытянув из пачки новую сигарету, она зажгла ее от окурка. Ей было некуда торопиться.

Миро Жасси сидел спиной к проезжей части и читал. Только это занятие могло его отвлечь, помогало ему забыть о толпах туристов, о безумных прохожих, об отвратительной атмосфере этого октябрьского дня. В отсутствие свежего воздуха и тишины он гулял по планете Стокфиш, которую обладающий безумной фантазией писатель населил феноменально одаренными рыбами. К несчастью, через пару десятков страниц дело закончилось приготовлением межгалактической рыбной похлебки. Миро отложил книгу и взялся за вчерашнюю газету. Краем правого глаза он наблюдал за перемещениями Стеллы Кроненбург – так он прозвал свою пухлую соседку, которая специализировалась на продаже латунных Эйфелевых башен и значков с надписью: I LOVE PARIS. Он отметил, что она открыла очередную банку пива и разом влила в себя все ее содержимое. Решив больше не обращать на Стеллу внимания, он погрузился в описание громкого преступления: три четырнадцатилетних подростка сумели ограбить банк.

Резкий визг тормозов и грохот заставили его сжать челюсти. «Не оборачивайся, – сказал он себе, – держи себя в руках, если даже всего один человек не обернется, пусть это будешь ты!»

– Готовьте клей! – воскликнула Стелла, кидаясь в собравшуюся на тротуаре толпу.

Миро уже добрался до страницы «Театр», но тут резкий голос Стеллы едва не порвал ему барабанные перепонки.

– Эй, ты это видел? А потом говорят, что женщины водить не умеют!

– Родриго, кто бы ждал? Химена, кто бы мог?[1] – пробормотал он.

– Чего?..

Стелла Кроненбург – настоящее имя: Таз, Генриетта – вытаращила голубые глаза.

– Это из Корнеля. «Сид».

– Миро, кончай уже читать. У тебя башка совсем не варит.

– Не все погибли от нее, но пострадали все[2], – пропел он, откладывая газетенку.

К его лотку подошел клиент.

Сделав ему скидку десять франков на «Пармскую обитель» в кожаном переплете – «Понимаете, это подарок», – сообщил ему покупатель, – Миро, довольный тем, что поучаствовал в добром деле, вновь уселся на свой стульчик.

– Стейк? – бросил, проходя мимо, Альбер, один из населявших набережную бесчисленных бездомных.

– Бутерброд, – буркнул в ответ Миро, что означало, что выручил он совсем немного.

Миро резко поджал ноги при виде целого полка испанцев, марширующих вслед за поднятым высоко в небо нераскрытым зонтом гида. Просто полчище саранчи какое-то. Куда идут эти поклонники туристических маршрутов? Собор Парижской Богоматери – Сент-Шапель – Эйфелева башня – Лувр – «Мулен-Руж», быстрее, быстрее, чекань шаг, видоискатель к глазам, палец на кнопку, всегда будь готов нажать на спуск. Их автобусы отравляли планету – лишь ради того, чтобы они могли строем пройти по тротуарам огромных, спрутообразных городов!

Глядя на проезжающий мимо автобус, на боку которого красовался мускулистый, маслянисто блестящий Сильвестр Сталлоне, Миро подумал о том, как было бы хорошо, если бы к нему сейчас подошел жаждущий истинной культуры покупатель. Он проводил глазами стаю чаек, летящих вдоль Сены. Ему вдруг подумалось, что человечество наконец-то вступило в век утопий: нет больше нужды в тяжелом труде, теперь всякий может вволю отдыхать, бездельничать, читать книги, трахаться, обжорствовать, напиваться. Вот он, мир сплошных наслаждений. Какая-то женщина протянула ему книгу: «Письма Поля Клоделя[3] Жаку Ривьеру[4]».

– Вы знаете, о чем она?

Миро предположил, что в переписке, скорее всего, идет речь о литературе.

– Ох нет, это не по мне, извините!

Миро сунул в рот три подушечки жевательной резинки со вкусом лимона. Он не курил уже два дня – пытался бросить в седьмой раз за год. Он знал, что снова сорвется. Но когда? После следующей Стеллиной выходки?

Или он вытащит из пачки сигарету, в очередной раз случайно коснувшись влажной руки Фрогги, жуткого старика, который регулярно пытался продать ему изодранные в клочья старые, никчемные книжки?

– Неплохая работа у вас, букинистов: продавать книги вы горазды, а вот чтоб купить – так нет, черта с два!

Шаркая стоптанными башмаками, Фрогги потащился дальше и рухнул на ближайшую скамейку. Миро почувствовал, как у него по спине от отвращения поползли мурашки. Он резко встал.

– Генриетта, я до табачной лавки и обратно.

– Давай, беги в свою лавку, в первый раз, что ли? – пробурчала Стелла, угрюмо разглядывая обрюзгший силуэт Фрогги, который уселся всего в нескольких метрах от нее и явно не собирался уходить.

Вдруг перед ней, словно из-под земли, выросла женщина в темных очках и шерстяной шапочке; она накинулась на Стеллу:

– Где ваш муж?

– Какой еще муж? – откликнулась Стелла, в эти дни раздумывавшая над тем, как бы ей заполучить в законные супруги Брюса Уиллиса.

– Владелец вот этого лотка, невысокий брюнет, волосы до плеч. Он продал мне детективы!

– Миро? Он пошел пропустить стаканчик, скоро вернется.

– Все одинаковые, – процедила женщина. – Будто бы у меня других дел нет! Ладно, уж будьте добры, передайте ему вот это. Скажите, что нехорошо продавать книги, в которых не хватает страниц! Дело не в деньгах, он сделал мне хорошую скидку. Дело в принципе. И скажите, что я вернусь, чтобы он мне их поменял, слышите?

Когда Миро вернулся к лотку, Стелла метала громы и молнии.

– Меня слишком долго не было? Фрогги ушел?

– Да, ушел, – рявкнула Стелла. – А ты давай-ка предупреждай своих клиенток, что я им не жалобная книга! Сколько можно!

– Подожди, ты о ком? Что за клиентка?

– Да не клиентка, а просто мегера! В черном пальто и вязаном капоре.

– В чем, в чем?

– Ну это вязаная шапка такая, вроде шлема. У меня была в детстве такая шапка, мне она очень шла, ее связала моя ба…

– Вязаный капор, – повторил Миро, разглядывая сверток. – Ничего не понимаю. Я всегда проверяю товар. Это не мои книги.

– Может, ты забываешься, когда читаешь, и вырываешь страницы? – бросила ему Стелла, не любящая, когда ее перебивают.

Он разорвал пакет и вытащил три детектива, обернутые в газетные листы. Части страниц не хватало, из других были вырезаны слова или даже целые фразы. Казалось, что какой-то недовольный читатель свел счеты с этими книгами.

– Это какой-то розыгрыш, я уверен, – пробормотал Миро.

Перед глазами у него возникло хитроватое лицо Фрогги. Нет, старый хрыч вряд ли на такое способен. Миро с подозрением оглядел Стеллу Кроненбург: та оттирала от пыли металлические коробки с «Воздухом Парижа». Настоящая Валькирия: язык у нее подвешен хорошо, любой позавидует, но вот в голове такая пустота, что там наверняка ветер дует.

Он уже собрался было разложить книги на парапете, когда вдруг заметил крупный газетный заголовок:

УЛИЦА РОКЕТТ (ОДИННАДЦАТЫЙ ОКРУГ)

УБИЙСТВО КНИГОТОРГОВЦА

Окровавленный труп Ролана Френеля был обнаружен вчера утром в его лавке старой книги. В полицию обратился сосед книготорговца, встревоженный тем, что не видел месье Френеля уже несколько дней. Полицейские из отдела уголовного розыска пытаются раскрыть загадочное убийство. Первый осмотр магазина показал, что в данном случае речь идет не о краже со взломом.

Миро не сразу вник в смысл заметки. Он несколько раз перечитал ее. Внезапно ему показалось, что у него двоится в глазах: две оставшиеся книжицы были обернуты в точно такие же газетные листы. Он лихорадочно сорвал газеты, развернул, стал искать дату. Опубликовано вчера, значит, труп обнаружили два дня назад. Ошеломленный Миро прислонился к лотку. Как давно они с Роланом не разговаривали? Прошло года два, не меньше. Пару раз они сталкивались на блошиных рынках: то в Ванве, то в Монтрёе, но делали вид, что не замечают друг друга. А все из-за мелочи – книг, купленных вскладчину в северном предместье. Ролан тогда заподозрил, что Миро припрятал для себя ценный экземпляр. Миро был поражен. Он знал, что Ролан – тот еще параноик, но обвинить его, своего друга… Ролан так и не извинился: делал вид, что ничего не случилось, как будто случайно заходил к нему на набережную, хлопал по плечу, приглашал в ресторан. Но только в тот раз их старая дружба не выдержала. А теперь о примирении и подавно не могло быть речи. Ролан мертв, его убили. Почему? Зачем? Случившееся казалось совершенно нереальным. А Нелли? Нелли знает?

Надо позвонить, сейчас же.

– Генриетта! Присмотришь одним глазком?

– Пока я здесь, целыми двумя! – бросила Стелла.

Он поднялся по улице Дофин, зашел в табачную лавку, заказал кофе и спустился в подвал. Пролистал блокнот, куда он – если не забывал – записывал выручку за день, подслушанные на набережной разговоры, адреса. Набрав номер, он плечом прижал к уху трубку и развернул вырезку со статьей. Он все еще не мог поверить, что это правда. В последний раз он видел Ролана в Монтрёе, у Льевена, в июне. Или в июле?

– Алло?… Алло?… Кто это?

Он узнал ее голос, певучие интонации, и сердце чуть не выскочило у него из груди.

– Нелли? Это я, Миро.

Наступила тишина. Он слышал ее дыхание на другом конце провода.

– Нелли, ты меня помнишь? – спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал игриво.

– Да, Миро, я тебя помню. Сложно забыть того, с кем прожил больше семи лет… Как твои дела?

– Послушай, Нелли, я только что узнал про твоего брата… Если хочешь, я… Я только закрою лоток и приеду.

– Адрес знаешь?

– Улица Висконти, дом 69. Квартира Баннистеров. Так?

– Да. Я тебя жду.

Он повесил трубку, руки дрожали. Несмотря на давным-давно принятое решение быть ко всему равнодушным, он все еще не мог забыть, как был счастлив с Нелли.

Он бегом вернулся на набережную. Стелла соединила большой палец с указательным: получился идеальной формы круг.

– Не знаю, как у тебя, но у меня ничего. Если так и дальше пойдет, жрать мне будет совершенно нечего.

Вот и последняя капля! Он вытащил из полупустой пачки сигарету, чиркнул спичкой, глубоко вдохнул дым. Сунул детективы в сумку, сложил стульчик, бросил его на кипу журналов и захлопнул крышку лотка.

– Уже закрываешься? – крикнула Стелла.

Дом был из дорогих, с отдельным служебным входом. Видимо, Нелли, когда-то только мечтавшая о жизни без материальных забот, нашла свое счастье.

Она жила на седьмом этаже, но Миро все равно не поехал на лифте. Когда он, задыхаясь, преодолел последний лестничный марш, она уже ждала его у открытой двери. На ней был длинный белый свитер и черные брюки; тонкие руки скрещены на груди. Увидев Нелли после долгой разлуки, он неожиданно для себя потерял представление о времени: ему вдруг показалось, что они не расставались, что он просто вернулся домой после длинного рабочего дня.

– Так и страдаешь клаустрофобией?

Он выдавил улыбку, кивнул – в горле стоял ком. Она осунулась, глаза были красные, заплаканные. Растрепанные темные волосы подчеркивали бледность кожи. Она была такой же красивой, как и в его воспоминаниях.

Она пригласила его войти. Огромная квартира с толстыми коврами, обставленная дорогой мебелью. На стене напротив кожаного кресла, куда она предложила ему сесть, висела большая картина Полякова[5].

– Налить тебе коньяку?

– Ты одна?

– Ларри в Бостоне, с малышкой.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Ее зовут Мойра. Ей почти два.

Миро застыл у кресла, не вынимая рук из карманов своей старой куртки. Он смотрел на красное пятно на картине Полякова. Нелли ушла от него три года назад. И она не теряла времени даром. Ему вспомнилась их крошечная квартирка на улице Рамэ. Вспомнилась их первая встреча. Ролан устроил вечеринку в честь открытия собственной книжной лавки, и Нелли явно чувствовала себя неловко в толпе громко говоривших гостей. Она приехала из Гренобля, поступила в Школу Лувра[6]. Интересовалась живописью, гравюрой, кино. Они перекинулись парой слов; он ее рассмешил. Они стали общаться. Незаметно для них самих дружба переросла в более нежное, более требовательное чувство. Как-то вечером он пригласил Нелли подняться к нему: «Окна моей квартиры выходят прямо на небо». Поначалу они скрывали свои отношения. Потом Нелли перебралась на улицу Рамэ. Миро стал букинистом, она сумела найти работу в туристическом агентстве на неполный день. Казалось, они всегда будут вместе…

– Не хочешь сесть?

Миро медленно разжал кулаки, отвлекся от воспоминаний. Бросил сумку в кресло, снял куртку.

– В этом дворце есть водопровод?

– Я помню, – тихо сказала она, – после работы у тебя всегда были черные руки.

– Вот что такое рабочие руки[7], – напел он.

Она печально улыбнулась. Он прошел за ней по бесконечному коридору в роскошную ванную комнату. В зеркале над раковиной он увидел отражение мужчины – еще молодого, несмотря на изборожденный морщинами лоб, – и задумался над тем, из чего составлена личность человека по имени Миро Жасси, которому будущим летом исполнится тридцать восемь. И где же скрывается то самое «я», которое снабжает его существование мыслями и суждениями, принадлежащими будто бы лишь ему одному?

Они вернулись в гостиную, напоминающую приемную в частной клинике. Он смотрел, как Нелли наливает коньяк. Казалось, что перед ним незнакомка, внешне чем-то напоминающая женщину, которую он когда-то любил.

– Расскажи мне все, – попросил он.

– В четверг днем раздался телефонный звонок. Звонили из полиции… Сказали, что случилось несчастье, что Ролан мертв. Они не… в общем, мне пришлось сразу же поехать туда. Мне казалось, что я – больше не я, что на моем месте оказался мой двойник.

Миро вспомнил, что, когда умерла его мать и ему пришлось заниматься организацией похорон, он был как в бреду. Он мягко спросил:

– Вы с Роланом виделись?

– После рождения малышки ни разу. Идиотская история.

– Я слышал. Он был уверен, что ты… взяла у него эскиз Дега.

– Взяла? Я ничего у него не брала.

– Знаешь, после того как ты уехала в Штаты, мы с ним поссорились примерно из-за такого же пустяка.

Чувствовала ли она вину за то, что бросила его? Неужели деньги способны все заменить? Их глаза встретились. Пару секунд они смотрели друг на друга, подобно боксерам, оценивающим противника перед боем.

– Думаю, у Ролана была мания преследования, – сказала она. – Он уже в детстве был уверен, что весь мир настроен против него. Он вел себя агрессивно, приписывал окружающим чувства, которые сам испытывал.

– Но ведь все мы порой ведем себя так же, как он?

– Возможно, – пробормотала она, отворачиваясь.

Миро глотнул коньяку. У него тут же свело желудок.

– Ты не знаешь, у него были враги?

Нелли с любопытством взглянула на него, затем снова принялась разглядывать свой стакан.

– Но это же полный бред! – воскликнул он. – Ох, черт, прости, я все никак не могу поверить…

– В то, что это правда? Я тоже. Мне пришлось его опознать, пришлось отвечать на вопросы…

Она передернула плечами. Он наклонился к ней.

– Тебе необязательно говорить об этом сейчас. Если хочешь, я зайду как-нибудь потом.

– Нет, ты должен знать. Они обнаружили труп в магазине. Жалюзи не поднимали уже три дня. Сосед, владелец бистро, забеспокоился, потому что Ролан регулярно у него обедал. К тому же его фургон стоял у магазина, на тротуаре. Он позвонил в квартиру – никто не взял трубку. Тогда он сообщил в комиссариат одиннадцатого округа. Ролан лежал на спине, на голове – пакет. Он был голый, его закололи ножом и…

Она глухо застонала. Миро едва сдерживал желание сжать ее в объятиях.

– Самое ужасное – вся эта сцена, эти книги…

Она разрыдалась. Он настойчиво спросил:

– Что за книги, Нелли?

– Книги… их поставили на обрез у его ног, они будто бы смотрели на него, – знаешь, эти красивые издания из коллекции «Этцель», романы Жюля Верна, и все изрезаны в клочья.

Миро вздрогнул. Эта сцена ему что-то напомнила. Нелли положила руку ему на плечо. Образ тут же рассеялся.

– Миро, ты в порядке?

– Ты запомнила названия романов?

– Нет. И потом, какая разница? Преступление совершил сумасшедший. По словам судмедэксперта, Ролан занимался любовью, ему подсыпали наркотики или снотворное, успокоительное, не знаю. Потом его задушили пакетом – он умер от удушья. Удары ножом – это уже так, на всякий случай.

Миро закрыл глаза. Образ вновь возник, начали вырисовываться детали…

– Я хочу, чтобы они нашли ту сволочь, которая сделала это с моим братом!

Образ рассыпался, он его упустил.

– Его ограбили?

– Нет. Ты же знаешь, он собирал книги из коллекции «Этцель», очень ими увлекался. Кроме этих трех книг, убийца ничего не тронул.

– Нелли? Если хочешь, я останусь…

– Нет-нет, спасибо. Сейчас должна вернуться домработница.

Он резко отодвинулся от нее так, чтобы она не могла больше к нему прикоснуться.

– Послушай, выпей снотворное и ложись. Я оставлю тебе свой телефон, если вдруг что… Позвоню завтра утром.

Оказавшись на улице, он в первом же кафе выпил еще порцию коньяка: он обжег ему горло.

Едва вставив ключ в замок, Миро услышал, как с другой стороны в дверь скребется Лемюэль. Пес запрыгал вокруг хозяина.

– Да-да, старик, пора пописать, идем.

Квартира – две маленькие комнаты, кухонька, ванная с душевой кабиной – прежде принадлежала проститутке, водившей сюда клиентов, и потому была отделана как бонбоньерка. Миро поселился здесь спустя несколько месяцев после ухода Нелли: тогда он мечтал лишь о том, чтобы найти надежное убежище и надолго в нем спрятаться. Постепенно комнаты наполнились книгами, журналами, гравюрами, и квартира стала походить на пыльный чердак. Миро привык к обоям с букетиками фиалок, к выкрашенному лиловой краской потолку и розовым коврам. Удобная кровать, книги, музыка, телевизор на случай бессонницы – все это делало его жилище уютным и тихим. В доме хозяйничал двухцветный фокстерьер Лемюэль: Миро обнаружил его привязанным к фонарному столбу пару лет назад, в первый день осени.

Миро спустился по лестнице, Лемюэль бежал следом. На втором этаже им встретился Блез де Разлап, вдовец, пенсионер, всю жизнь отработавший на почте: он вел на прогулку свою таксу Бобби, такую же дряхлую, как и он сам.

– Добрый вечер, мсье Жасси. Дождя не боитесь? Хотя, конечно, с вашей-то работой… Мой Бобби с удовольствием посидел бы в тепле, но ему нужно сходить по-маленькому. Гляньте-ка, он знает, что мы о нем говорим, правда, Бобби? У кого это такой красивый хвостик? У Бобби? Ай, что за хвостик!

На последних словах хозяина, произнесенных тоном выше обычного, Бобби сделал стойку, поднял уши и уселся на обрубок, служивший ему вместо хвоста. Блез де Разлап издал рев, означавший, что он пришел в наилучшее расположение духа, и покорно зашлепал вслед за Миро.

Тротуары улицы Кремьё блестели под моросящим дождем. Сейчас, в шесть вечера, уже совершенно стемнело. Ряды небольших домов с занавешенными окнами вызывали в памяти Англию. Из-за угла Лионской улицы вышел прохожий. Лемюэль бросился задать ему трепку. Миро узнал тощего Башира, студента истфака, который подрабатывал официантом в буфете на Лионском вокзале. Старик Блез свистнул Бобби и, даже не попрощавшись, обратился в бегство.

– Бобби, его хвост и их хозяин не слишком меня жалуют, – хохоча, заметил Башир.

– Хоть ты такой же человек, как и мы…

– Ну конечно!

Они по-приятельски хлопнули друг друга по плечу. Башир вдруг замолчал и встревоженно взглянул на Миро.

– Я должен тебя кое о чем попросить. Если откажешь, я пойму. Речь всего о паре дней, пока не найдется подходящее жилье…

– Ты о ком? О сестре?

Башир хихикнул.

– Нет, это мой кузен, Селим, он завтра приезжает из Рубэ, но ты же видел мою комнату – каморка, другого слова нет, два человека там не поместятся. В общем, если ты можешь…

– Пусть поживет, но кормить я его не буду – я сейчас на мели.

– Деньги у него есть, и потом, он приедет работать. Он отличный парень, не переживай.

– Пару дней, не больше.

– Ты нас очень выручишь!

Башир помчался дальше. Миро тут же пожалел, что согласился, и крикнул вслед приятелю:

– Слушай, Башир, а ведь для своей подружки ты всегда находишь место!

Миро растянулся на кровати. Он собирался проспать десять часов. У кровати, на стуле, заваленном книгами и одеждой, лежала пачка сигарет, но он удержался и не закурил. Мысли мешали одна другой, голова трещала. Не надо было ему встречаться с Нелли. Любил ли он ее? Он злился на нее, он ее хотел. Странное чувство, с которым он никак не мог совладать. Все его существо наполняла глухая грусть. Лемюэль, свернувшийся клубком в ногах кровати, вздрогнул во сне. Миро посмотрел на спящего пса и сказал себе, что, в конце концов, вся жизнь – лишь череда отрезков времени длиной в сутки: работать, потреблять, любить и спать, чтобы затем снова работать, есть, любить… Почему Нелли от него ушла? Он изо всех сил старался сделать ее счастливой. Он вспомнил, как однажды доверился Ролану и услышал в ответ: «Делай, как я, Миро, не привязывайся, тогда не будешь страдать. В сущности, под маской бунтаря, ты самый обычный пуританин: мечтаешь о том, чтобы любовь и секс были для тебя связаны с одной-единственной женщиной».

– Хватит, Миро, забудь, все это в прошлом, – пробормотал он.

Прямо под ним раздался крик: в соседской квартире на два голоса заревели маленькие братья-близнецы. Персеваль и Ланселот Левассёр требовали, чтобы их покормили одновременно. Тут же заработала противошумовая система. На первом этаже Башир включил телевизор. Выше этажом Блез де Разлап, пылкий поклонник Бизе, запустил «Верю вам, сеньор; лишь на время удалюсь, потом сюда опять вернусь. Ведь дон Хозе обязан непременно явиться с караулом вам на смену?»[8]. Миро поставил на проигрыватель хрипящую пластинку. Встал, принял душ под звуки «Stompin’ at the Savoy»[9], съел полтарелки теплого рагу из бобов. Когда Бенни Гудмен устал бесконечно брать один и тот же аккорд, Миро убрал заезженную пластинку на 33 оборота обратно в конверт. В доме воцарилась тишина. Близнецы переваривали ужин.

3

17 октября

В два часа ночи Миро проснулся. Его преследовало видение: голый Ролан на полу под строгим взглядом Джеймса Мэйсона. Миро, спотыкаясь, отправился в ванную. Джеймс Мэйсон! Видение казалось настолько нелепым, что у него все поплыло перед глазами. Он намочил лицо холодной водой. В голове будто что-то щелкнуло: «Немо! Капитан Немо! Джеймс Мэйсон в роли Немо в фильме студии Уолта Диснея». Миро было лет семь или восемь, когда он посмотрел «Двадцать тысяч лье под водой». После этого ему снились кошмары: полчища спрутов с клейкими щупальцами! Он закрыл кран, поднял голову, взглянул на себя в зеркало: настоящий зомби. Второй щелчок: «Ролан! Жюль Верн!» Что за идеи роились в его подсознании? Это и правда загадка или пагубное воздействие рагу? Он чувствовал страшную усталость. Вернувшись в постель, тут же провалился в сон.

Ему снились Нелли, Стелла Кроненбург и его мать, умолявшая вернуть ей омолаживающий гель «Юность», производимый нормандскими монахами; последнее показалось ему совершеннейшим бредом, ведь бедная женщина покинула этот мир уже тринадцать лет тому назад. Но еще большим бредом было появление мегеры в вязаной шапке, требовавшей во что бы то ни стало продать ей книгу последнего гонкуровского лауреата под названием «Как пересечь площадь Бастилии на велосипеде».

Миро проснулся от отчаянных криков близнецов Левассёр. Было семь утра. Он набрал номер Нелли. Выслушал более двух десятков гудков, прежде чем повесить трубку. Пока Лемюэль уплетал огромную порцию сухого корма, Миро проглотил две таблетки аспирина, запил их скверным сладким кофе и вернулся в постель. Он проспал до девяти. Вновь попытался дозвониться до Нелли и на этот раз наткнулся на автоответчик, велевший ему оставить сообщение. Как и всегда, он ничего не сказал – не сумел подобрать нужные слова. Неохотно поднялся, набил рюкзак книгами и сел в метро, надеясь, что неожиданно хорошая погода не переменится до вечера. На станции «Шатле» он вспомнил, что забыл дома кошелек.

– She hangs her head and cries in my shirt. / She must be hurt very badly…1*[10] – напевала девушка в наушниках.

Время от времени она замечала в витринах отражение невысокой молодой женщины с собранными в хвостик волосами. Она удивлялась, приходилось тут же напоминать себе: «Это я, я!»

Она прошла мимо здания Оперы, пересекла улицу Фобур-Сент-Антуан. Она не понимала, что заставляет ее снова и снова возвращаться в этот квартал: как будто бы ее тело обладало собственной волей и по наитию находило дорогу. Она прекрасно помнила все те места, где раньше бывала Мари-Джо: эти воспоминания стали частью ее настоящего. Бистро «У Ненетт и Мориса» превратилось в азиатский фастфуд, на месте театра открылся супермаркет. Она испытывала своего рода ликование – и в то же время грусть. Она подняла голову. Гений Свободы на фоне неба все так же стремился ввысь.

Она повернула обратно. Выбрала скамейку на небольшой площадке у канала Сен-Мартен, села, открыла сумку и вытащила моментальный снимок, сделанный как-то днем на террасе кафе «Ле Дом». Она никак не могла его выбросить. На снимке были все трое – Ролан, Миро, Мари-Джо со своей длинной челкой – юные, совсем юные: они улыбались, прижавшись друг к другу. Однажды они сходили в Синематеку на старый гангстерский фильм, после чего Мари-Джо сделала себе прическу, как у Вероники Лейк, американской актрисы сороковых годов. Волосы, закрывавшие часть лица, подчеркивали ее образ роковой женщины. Юноши чокались, Мари-Джо смотрела в объектив. Снимала наверняка та, другая – самозванка, мерзкая недотрога.

Девушка с плеером улыбнулась. Она испытывала нежность к Мари-Джо времен этой фотографии, к той, что боролась, стремясь добиться всего, о чем остальные лишь мечтают: успеха, признания, любви, к той, что часто говорила: «Есть лишь один способ прожить жизнь – знать, чего ты хочешь, и получить это». Парни тогда посмеивались над ней – им было неловко от того, что соблазнительная девушка может так рассуждать.

Девушка в наушниках порвала фотографию. Она достигла того странного состояния внутреннего спокойствия и уверенности в себе, какое бывает необходимо для принятия важных решений. Она встала. Она была нужна Мари-Джо.

Два-три голубоватых просвета на сером небе выманили на набережную Сены старьевщиков и любителей пеших прогулок. Еще до полудня заработок Миро сравнялся с забытой им дома суммой. Стелла Кроненбург появилась как раз тогда, когда какой-то не имеющий лицензии торговец предлагал Миро купить у него газовый баллончик для самообороны по сходной цене – 39 франков вместо 49, сделка века. Пока соседка раскладывала на своем лотке сувениры, Миро сбегал за бутербродом и стаканчиком кофе.

Во второй половине дня произошло два события, восстановивших дружбу между Миро и Стеллой, которую несколько подпортили недавние размолвки. Перелистывая страницы книжицы Фруттеро и Лучентини[11] «Господство идиотизма», Миро заметил, как какой-то мужчина в широком пальто сунул во внутренний карман эмалевую репродукцию «Подсолнухов» Ван Гога. Когда клептоман проходил мимо его лотка, Миро схватил его за руку и вытащил из кармана «Подсолнухи».

– Он резким жестом распахнул плащ и продемонстрировал перепуганной барышне свои подсолнухи! – с пафосом произнес Миро, возвращая соседке похищенное имущество.

Этот героический поступок обеспечил ему банку пива и бесконечную благодарность Стеллы, которая немедленно отплатила ему услугой за услугу. Чернокожий парень с фигурой сумоиста спросил у Миро, есть ли у него книга «Сатана там правит бал и оргию». Миро ответил ему, что Жорж Анкетиль[12] удовольствовался написанием книги под названием «Сатана там правит бал». Сумоист нахмурил брови и злобно повторил:

– «И ор-ги-ю!»

– Простите, никакой оргии, – ответил ему Миро и тут же почувствовал, как его схватили за лацканы куртки и сильно встряхнули.

И тут откуда-то выскочила Стелла: потрясая Эйфелевой башней размера XXL, она кинулась на обидчика с криком:

– Ты что это, оглох, парень? Не слышишь, что ли, что тебе говорят? Нет здесь никаких оргий, скотина ты этакая!

Миро глядел на стоящую вдали статую Генриха IV и надеялся, что умрет быстро и не успеет почувствовать боль.

– Ну что, парень, теперь услышал? Давай-ка, пошевеливайся, дуй отсюда! – визжала Стелла.

Сумоист поднял руку, прикрывая лицо, и поспешно ретировался, вслед ему неслись вопли разъяренной торговки сувенирами.

– Да что это с ними такое? Если так будет продолжаться, я совсем тут свихнусь!

Чтобы успокоиться, Стелла сделала хороший глоток пива.

– Что же это творится, Миро? Вчера явилась эта чокнутая, устроила мне сцену, как будто я ей что-то должна. А в прошлом месяце – я уж и забыла – приходила эта рыжая курица, возомнившая себя станцией метро «Луиза Мишель».

– Что? Кто? – встрепенулся Миро.

– «Луиза Мишель», ты что, оглох? Это станция на моей ветке, я живу между «Гонкур» и «Пармантье» … Слушай-ка, что это с тобой, ты часом не отрубишься прямо здесь?

– Повтори, что ты сейчас сказала.

– Я живу между станциями «Гонкур» и «Пармантье».

– Нет, до того. Ты говорила о женщине с рыжими волосами и о Луизе Мишель.

– Ну да, есть такая станция метро – как «Шарль де Голль – Площадь Звезды» или «Бобиньи – Пабло Пикассо»… Чего ты распереживался, это что, твоя родственница?

– Нет. Луиза Мишель была революционерка, идеалистка, боролась против социального неравенства. Она жила в девятнадцатом веке. После Парижской коммуны ее сослали в Новую Каледонию. Ее называли Красной девой.

– Неплохо, с такими-то морковными волосами… В девятнадцатом веке, говоришь? Не глупи, Миро, повторяю тебе, она приходила с месяц назад! Совершенно тебя достала с этим своим Жюлем Верном! Эй, да что они там делают? Сейчас всё повалят! Черт вас возьми!

Стелла кинулась собирать рассыпавшиеся по тротуару репродукции «Джоконды».

Подняв воротник куртки, Миро прислонился к парапету. Он тут же все вспомнил. Перед глазами возник четкий образ немолодой рыжеволосой женщины. Она спрашивала «Двадцать тысяч лье под водой» и романы Луизы Мишель. Она настаивала: «Да, да, именно так, Луиза Мишель и “Двадцать тысяч лье под водой”», а затем добавила: «Знаете, почему?»

Он не знал. Тогда она объяснила: «Я – реинкарнация Луизы Мишель, и у меня есть цель. Я должна уничтожить этот роман, который якобы написал Жюль Верн, потому что на самом деле рукопись ему продала Луиза Мишель, обменяла на горбушку хлеба!»

Он записал ее заказ. С сумасшедшими нельзя спорить.

Возникло другое видение: Ролан, капитан Немо. Его вдруг бросило в жар. Есть ли какая-то связь между убийством, видением и безумной рыжеволосой женщиной? Кто-то об этом уже писал… Кто?.. Ах да, Юнг[13]! «Черт, Миро, прекращай, ты и правда не в себе! Хотя это действительно странно».

– Послушай, Стел… Генриетта, эта история меня несколько смутила, надо бы выпить чего-нибудь. Ты не будешь против, если я…

– Нет, конечно, иди, я за всем присмотрю!

И Стелла заняла оборонительную позицию между двумя лотками.

О том, чтобы пить, не могло быть и речи. Миро быстрым шагом прошел вдоль набережной Великих Августинцев, по набережным Сен-Мишель и Монтебелло. Он спрашивал всех букинистов, не подходила ли к ним рыжеволосая женщина, искавшая «Двадцать тысяч лье под водой». Несколько человек ответили утвердительно – хотя никто не записал ни ее адреса, ни телефона.

Он бегом вернулся к своему лотку. Бдительной Стеллы не было на месте – ее окружила толпа японских туристов, увешанных Эйфелевыми башнями. «Если у меня ничего не украли, мне сильно повезло», – подумал он, падая на раскладной стульчик.

– Эй, Миро, решил, что ли, заправиться по-серьезному? Я думала, ты утонул! На вот, я продала твоего гида Мопассана.

На этот раз и правда ничего не пропало – но Миро чувствовал себя подавленным. В течение дня он несколько раз звонил Нелли, втайне надеясь, что она пригласит его к себе. Человек способен держать себя в руках лишь некоторое время, не вечно. Встреча с ней пробудила в нем желание. Он достаточно хорошо знал себя и понимал, что причина его нервного состояния – фрустрация.

Интересно, спала ли она с Ларри до того, как ушла от него?

«Послушай, Миро, мы оба сумели кое-чего достичь. Если мы будем и дальше жить вместе, нам нечего будет дать друг другу. Мне бы хотелось, чтобы мы остались друзьями». Друзьями, еще чего! Он встречался с Ларри – настоящий мачо, смесь Джона Уэйна с Тарзаном. Они друг другу не понравились.

Может быть, случится чудо? Может быть, она ему позвонит? Он пожалел, что у него нет автоответчика.

«Бедняга! Да ты просто идиот! Пора смириться с тем, что никак нельзя изменить!»

Миро медленно побрел по мосту через Сену, уставившись себе под ноги. Лишь теперь он впервые осознал всю трагедию случившегося с Роланом.

Когда он увидел у дверей своего дома широко улыбающегося Башира, а рядом с ним – худющего паренька, его подавленность сменилась растерянностью. Черт возьми! Кузен. Я о нем совершенно забыл.

– Миро, помнишь, о чем я тебя вчера просил?

– Прекрасно помню.

Довольный Башир повернулся к своему кузену:

– Вот видишь, Селим, я же говорил!

Миро решил уточнить:

– Башир, но мы договорились, всего на пару дней…

– Да-да, мой приятель как раз обещал подыскать ему комнатенку.

Миро определил Селима и его чемодан в комнату, обычно игравшую роль чулана. Трехногий диван они установили на пару томов «Избранных писем» монсеньора Дюпанлу[14]. Только после этого Миро вспомнил, что у него нет постельного белья.

– Не беспокойтесь, я обойдусь своей курткой.

Миро взглянул на свитер Селима: тонкий как сигаретная бумага. Он вспомнил, как при встрече пожал его ледяную руку, и решил зайти к Левассёрам.

Коринна Левассёр, крошечная брюнетка, которой и одного ребенка, казалось, было бы слишком много, резко распахнула перед ним дверь и тут же умчалась в глубь квартиры.

– Извините меня, у Ланселота режутся зубы.

Она вернулась через пару минут, держа на руках пухлого, толстощекого орущего младенца.

– Одеяло? Конечно. Можете его подержать?

Миро взял ребенка на руки. Глядя на вопящий сверток, он спрашивал себя, могло бы отцовское чувство пересилить то отвращение, которое он испытывал к маленьким детям.

– Скажи-ка, Ланселот, твой брат похож на инопланетянина так же, как и ты?

– Вот и одеяло, – сообщила Коринна. – Давайте меняться.

Миро отдал ей Ланселота, забрал одеяло и вернулся к себе. Селим шарил в кухонных шкафчиках.

– Зря ищешь, я уже избавился от орудия преступления.

Селим подпрыгнул от неожиданности.

– Я хотел приготовить что-нибудь на ужин.

– Боюсь, у меня мало что есть. Макароны, хлебцы, может, кусочек грюйера…

– Я что-нибудь придумаю. Позову вас, когда будет готово.

Полчаса спустя Миро сидел перед тарелкой, полной макарон с сыром. Он странно чувствовал себя оттого, что кто-то решил позаботиться о нем. Это было настолько приятно, что он не смог отказать себе в удовольствии и потянулся за сигаретами.

– Ты не против?

– Против, – ответил Селим.

Миро в замешательстве отложил пачку.

– Забавно, люди всегда ждут, что им ответят «конечно, нет», – сказал Селим. – Вы давно курите? У вас зависимость?

– Нет, я только сегодня начал, – буркнул Миро. – У тебя есть какая-нибудь работа?

– Друг моего отца держит бакалейную лавку в Безоне, я завтра приступаю. Курите, это я так, решил пошутить.

– До Безона неблизко.

– Да, я встану рано, постараюсь не шуметь. Лавка закрывается в девять вечера, так что… Вы мне откроете?

– Не жди меня, дорогой, ложись спать, я буду поздно, – прошептал Миро. (Он тут же понял, что так говорить не следовало: Селим недоуменно уставился на него). – Нет-нет, это не то, что ты думаешь, просто порой меня одолевают воспоминания.

Селим убрал со стола. Миро представил его младшим ребенком в большой семье: родня всю жизнь его эксплуатировала, и теперь он счастлив оттого, что приехал горбатиться в Париж и избавился от ее гнета.

– Наверное, тебе тяжело было уехать от родных.

– Нет, что вы! Мы жили вдвоем с отцом. Он собрался снова жениться, а я на дух не выношу его невесту.

– Тебе сколько лет?

– Я совершеннолетний. Мне девятнадцать.

Миро отодвинул стул и встал.

– Оставь посуду. Лемюэлю пора спать, да и мне тоже. Да, пока помню, вот тебе ключ. И давай уж со мной на «ты», так будет удобней, – бросил он, закрывая за собой дверь в спальню.

Лемюэль тут же начал ежевечерний ритуал: принялся ловить свой хвост, тереться о мебель, заваливаясь то на правый, то на левый бок.

– Нет, старина, это мое!

Миро поднял свою сумку и бросил на стул. На ковер высыпались монеты и кусочки рафинада.

– Что, псина, хочешь десерт?

Лемюэль живо повернул голову, помедлил, будто бы не веря, что кусок сахара настоящий, затем раскусил его и спрятался под одеяло.

Миро плашмя повалился на кровать. Он лежал неподвижно, глядя на вывалившиеся на пол из сумки книжицы из «Черной серии»[15]: «Затрещина Жюлю» и «Догадались?»

– О господи! – пробормотал он.

Сердце едва не выпрыгнуло у него из груди. Он секунду подумал. Ответ был совсем рядом… Женщина в вязаной шапке! Он был так потрясен убийством Ролана, что сунул детективы в сумку, даже не взглянув на названия.

Его осенило. Он был в шаге от разгадки. Это послание! Кто-то оставил ему послание! Книги не случайно оказались обернуты в одинаковые газетные листы с одной и той же статьей.

Он сел на край кровати. Что связывает Роланово собрание книг Жюля Верна и «Затрещину Жюлю» женщины в вязаной шапке? Кто оставлял для него знаки? Почему выбрали именно его? Ему пришла в голову безумная мысль: Ролан? Возможно, Ролан застрял где-нибудь в неизведанной, никому не доступной вселенной и сумеет выбраться оттуда, лишь когда он, Миро, найдет его убийцу?

«Да ты бредишь, Миро!»

Напряжение нарастало. Ему нужно было выпить. Он вспомнил, что за стенкой спит Селим, и решил ограничиться сигаретами. Он выкурил две, одну за другой, с наслаждением вдыхая дым. Он стал легким… совсем легким… Ему вдруг вспомнился один очень сложный пазл, настоящая головоломка – пейзаж Моне: он собирал его несколько дней, это было давно, в детстве. Картинка почти сложилась, когда он вдруг осознал, что чего-то не хватает.

Три! Книг было три! Он протянул руку, вытащил из сумки третью книгу: серия «Маска»[16], название – «Рыжеволосая женщина». Он принялся лихорадочно листать страницы, как вдруг заметил, что на ковер выпала визитная карточка:

Жорж Льевен

Старая книга. Купля-продажа

Блошиный рынок в Монтрёе

Суббота – воскресенье – понедельник

Ниже карандашом было приписано: «Луиза Мишель. “Мои начинания и воспоминания о моей жизни” и “Хорошая Луиза” Эрнеста Жиро[17]».

4

18 октября

Одетая в спортивные брюки и ветровку девушка поправила наушники под беретом. Она пряталась от дождя при входе в кинотеатр, откуда ей была видна вся пустынная улица Кремьё. Обычно он выходит из дома не раньше девяти. Поднимается в сторону улицы Берси, переходит Сену по Аустерлицкому мосту и садится в автобус либо идет до своего лотка пешком. В такую погоду, как сегодня, он не работает. Если, как она надеялась, он разгадал «послание», то он отправится как раз туда, куда ей и было нужно.

Девушка в наушниках увидела, как он идет по улице – быстрым шагом, немного ссутулившись, сунув руки в карманы. Она взглянула на часы: как раз вовремя. Он свернул ко входу в метро. Она подхватила свою спортивную сумку и пошла за ним следом. Ей не терпелось узнать, что же он собирается делать. Он сел в поезд в направлении Венсенского замка: теперь она была почти уверена в успехе. Когда он вышел, чтобы сделать пересадку на «Площади Нации», она поняла, что он заглотил наживку.

Блошиный рынок был зажат между окружной дорогой и гостиницей Ibis с примыкающим к ней торговым центром: он изо всех сил пытался выжить, хотя год от года становился все меньше. Его ряды, от которых постоянно отщипывали все новые и новые куски, напоминали приговоренных к смерти, которым пока что отсрочили приговор. Прилавки, заваленные старой одеждой, бросовым товаром по якобы выгодной цене, кассетами с песнями никому не известных арабских шансонье, африканскими тканями – блошинка всегда казалась Миро этаким восточным базаром, где среди груд мусора нет-нет да и блеснет истинное сокровище. Правда, этим утром, под проливным дождем, рынок скорее напоминал пену, снятую с кипящего парижского котла. Вокруг прилавков валялись обрывки газет и грязные пластиковые пакеты.

Миро миновал несколько лотков с товаром на любой вкус и остановился у прилавка с грудой книг, которые немилосердно поливал дождь. Торговец, крупный краснолицый человек в шоферском комбинезоне, укладывал книги в картонные коробки и убирал их в глубь стоящего тут же фургона.

– Привет, Льевен.

– Да что ж за погода такая! Двух дней подряд продержаться не может!

Миро сделал вид, что заинтересовался кое-как прикрытыми брезентом томами собрания сочинений в твердом переплете.

– Бери все за сто франков, – бросил Льевен. – Там одного не хватает.

– Скажи-ка, Льевен, со мной тут случилась неприятная история. Одна дама забыла у меня на набережной свои покупки. У нее рыжие волосы, она хотела купить «Двадцать тысяч лье под водой». Она случайно к тебе не приходила?

Льевен почесал затылок, взглянул на Миро, на небо и плюнул.

– Ты что, издеваешься? Спрашиваешь про «Двадцать тысяч лье под водой», когда тут льет как из ведра!

– Льевен, я серьезно.

– Я тут не все время сижу, надо спросить Баттисти. Подожди, я его позову, он вроде был в машине.

Девушка в наушниках остановилась у прилавков со старым тряпьем. Она купила непромокаемый плащ, матерчатую бейсболку и расшитую китайскую сумочку. Время от времени она поглядывала на прилавок с книгами по другую сторону прохода. Спрятавшись между фургонами, она сняла ветровку, надела плащ, сменила берет на бейсболку, переложила кошелек и плеер в новую сумочку и аккуратно задвинула свою спортивную сумку под одну из машин.

Баттисти появился нескоро: наверняка он боялся, что от дождя станет еще меньше – ростом он был не выше десятилетнего ребенка. Он походил на контрабандиста тридцатых годов: напомаженные волосы, навощенные усы, клетчатый костюм и начищенные до блеска туфли. Он протянул Миро руку. Тот повторил ему свою историю – Баттисти скорчил гримасу и медленно кивнул.

– Да-да, я знаю, о ком ты, – запищал он. – Занудная тетка, уболтала меня так, что я не знал, куда деваться. На той неделе приходила три раза. Не знаю, где там она живет, но это явно та еще отвратительная дыра – она все повторяла, что у нее окна выходят на кладбище. Я ей сказал, что ей не придется ехать к месту вечного упокоения общественным транспортом – раз уж она живет напротив. Думал, она меня на куски разорвет. В общем, я решил побыть вежливым и спросил у нее, где находится это ее кладбище. Она сказала: «Неподалеку от станции метро “Урк”, но можно дойти и от “Данюб”».

Миро тепло поблагодарил коллег, купил для порядка разрозненные тома собрания сочинений и направился к площади Порт-де-Монтрёй. Девушка в наушниках следовала за ним.

Когда они вышли на платформу метро, к ней как раз подъехал поезд. Она первой вошла в вагон. Он сел у окна, спиной к ней. Замелькали станции. После «Оберкампф» он встал и подошел к дверям. Она выждала несколько секунд, глядя в пустоту, затем тоже поднялась. Он вышел на «Площади Республики», взглянул на схему метро и направился по коридору на пересадку в направлении «Бобиньи». Она не теряла его из виду. Все шло как по маслу.

Дождь перестал. Район представлял собой смесь старых развалюх и уродливых новых зданий, отчего-то названных громкими именами знаменитых композиторов. Миро очертил вокруг единственного в округе кладбища – Ла Вилетт – воображаемый четырехугольник, который образовали улицы Пети, Губе, д’Опуль и Водремер. Встав на аллее кладбища, по обеим сторонам которой высились неоготические усыпальницы, он отметил для себя дома, окна которых обеспечивали жильцам отличный вид на этот загробный мир. Доверившись интуиции, он выбрал пару старых зданий по улице д’Опуль, неподалеку от ресторана «Обрак», предлагавшего посетителям комплексные обеды.

Девушка в наушниках увидела, как он заходит в бар «Релакс» на углу улицы Пети. Он заказал кофе и сэндвич с ветчиной. Съел сэндвич, вытащил из сумки блокнот и толстый фломастер и принялся писать. Исписав с десяток страниц, он перечитал написанное и вдруг почувствовал желание немедленно все бросить. Допустим, рыжеволосая женщина заметит это объявление, допустим, она свяжется с ним – но что он сможет ей сказать? Вся эта история строилась лишь на домыслах…

Он подумал о Ролане и вновь ощутил пустоту внутри. Жить, умирать – какой в этом смысл? Зачем суетиться, зачем к кому-то привязываться? Действительно ли в той, последующей жизни существует что-то иное? Он сомневался – и в то же время хотел в это верить. Он четко помнил, когда впервые ощутил всю тщетность жизни. Ему было восемь лет. Вечерело. Он не двигался с места, не включал свет: его словно парализовал страх перед тьмой, медленно поглощавшей привычную ему обстановку. Внезапно он понял, что каждый человек сам создает свою реальность. Ничто, кроме собственно жизни, не имеет значения… Он должен узнать, кто украл у Ролана это сокровище. Он залпом допил уже успевший остыть кофе.

Девушка в наушниках терпеливо ждала у спортивного центра. Убедившись, что Миро уже далеко, она прошла по улице д’Опуль, остановилась перед булочной и прочла объявление, которое он приклеил на витрину:

Если Вы искали книгу «Двадцать тысяч лье под водой», просим Вас позвонить по телефону 20.20.20.30.81. Один из букинистов, с которыми Вы общались, сумел найти для Вас это издание.

5

19 октября

Когда Миро проснулся, голова у него трещала, во рту было горько. Он откинул одеяло, открыл окно. Шел мелкий, теплый дождь. Миро вернулся в постель. Лемюэль растянулся в ногах кровати – уложив морду между лапами, он с укоризной глядел на хозяина: «Ну что, когда уже? Я есть хочу!»

Миро сдался и нетвердыми шагами отправился в кухню. Селим заботливо оставил на столе хлебцы и масло; кофе еще не остыл. Миро открыл банку собачьего корма, выложил его в тарелку, стараясь не вдыхать отвратительный запах. Лемюэль тут же принялся есть, не выказав ни малейшей благодарности: лучший друг собаки попросту выполнил свой долг.

Зазвонил телефон. Миро бросился к аппарату. Нелли! Это может быть только Нелли!

– Алло?

Звонила женщина; голос у нее был немного шепелявый. Она представилась: Эмильена Багу. Она приходила к нему на набережную, а теперь прочла его объявление. Она живет на улице д’Опуль, дом 52, шестой этаж, последняя дверь направо. Не мог бы он зайти днем? Она предлагает выгодную сделку: у нее есть на продажу старые книги, издание Жюля Верна с золотым обрезом – почти все собрание, кроме одного романа.

Миро ответил, что зайдет часов в одиннадцать: принесет ей два экземпляра «Двадцати тысяч лье под водой» из «Зеленой библиотеки»[18] и биографию Луизы Мишель, написанную неким Фернаном Планшем. Это все, что он пока сумел найти.

Выгуляв Лемюэля, он сходил за продуктами, вернулся, выпил две чашки кофе и набрал номер Нелли. Сработал автоответчик, и он тут же повесил трубку: пусть Нелли не надеется, что он станет ее умолять – не дождется. Разочарованный, злой на себя самого, он запер дверь квартиры и сбежал вниз по лестнице; едва не упал, увидев, что надел разные носки – один белый, другой зеленый.

На углу улицы Траверсьер он – слишком поздно – заметил, что прямо на него идет Блез де Разлап со своим Бобби и его хвостиком.

– Добрый день, мсье Жасси, что за отвратительная погодка, а?

– Да уж, лучше и быть не могло, – буркнул Миро.

– По телевизору всё говорят об азорском антициклоне – смех, да и только! Мы еще заплатим за это тепло: зима будет суровой.

– Просто удивительно, как много вы знаете.

– Тут надо благодарить мои мозоли: они всегда болят к дождю.

– Я как раз иду купить себе зонт, – бросил Миро напоследок и направился к метро.

На пустынной платформе станции «Урк» к Миро привязался озлобленный бездомный.

– Подай мне что-нибудь, пока не помер!

Миро бросил ему в карман монетку.

– Спасибо. Пусть у тебя будут пышные похороны, – кланяясь, сказал ему бездомный.

На углу улицы д’Опуль Миро заметил на потрескавшейся стене дома надпись, сделанную баллончиком с краской:

Тихая поступь домашних туфель страшнее громыхания солдатских сапог.

Он задумался над справедливостью этой фразы – она показалась ему пророческой – и едва не пропустил дом номер 52.

Едва переводя дыхание, утирая со лба пот, Миро прошел по темному коридору шестого этажа и остановился у последней двери справа. Звонка не было. Он постучал и тут же услышал яростный собачий лай, а следом – хриплый женский голос:

– Замолчи, Тоска! – и тут же тоном выше: – В чем дело?

Миро подумал, что такой голос наверняка подошел бы поджарому волку из мультфильмов Текса Эйвери. Дверь приоткрылась, из-за нее показалось сварливое, угловатое, испещренное морщинами лицо, наполовину скрытое выбившимися из-под сеточки белыми прядями волос.

– Вы по какому делу?

Толстая, рычащая немецкая овчарка просунула морду в дверь, которую ее хозяйка придерживала ногой в теплой домашней туфле.

«Это не рыжеволосая женщина, – подумал Миро, – похоже, я ошибся».

– Извините, я ищу мадам Багу.

– Это я, что вам нужно?

– Сегодня утром мы с вами говорили по телефону, я…

Она не дала ему закончить:

– А, так вы из Общества защиты животных! Долго же вас пришлось ждать! Замолчи, Тоска! Не знаю, с вами ли я говорила, и обижать вас мне совсем не хочется, но уж простите, надо быть полным идиотом, чтобы не понять, что дело срочное. Она уже неделю не открывает ставни, но раз в два дня все равно тащит в дом по паре сумок с опилками – уж точно не для растопки! Замолчи, Тоска! Скажите, вот скажите, сколько, вы думаете, у нее там кошек? Четырнадцать, да-да, и она их не ест, они там просто живут, а если вы думаете, что я вас обманываю, спросите у ее соседки, у которой водянка, она не встает с постели, но слышит мяуканье за стеной. А запах, это просто кошмар какой-то! Замолчи, Тоска! Я даже окно в квартире не могу открыть из-за этой вони. Я люблю животных, но ведь за ними надо убирать! Или взять этого Бурдуэна, со второго этажа – пьет, как сапожник, и еще завел себе пару лаек, так они худющие, что твоя смерть, потому что все деньги он тратит на бухло, а если что остается, так он то мопед себе купит, то шмотки какие модные, и еще долгов наделает, но вот чтобы собак покормить – это нет, даже не надейся. Займитесь-ка и им тоже, потому что, повторю вам еще раз, если бы не такие, как я, вы бы в своей конторе так и продолжали бы издеваться над простыми людьми! Замолчи, Тоска!

Потрясенный Миро вынужден был выслушать ее излияния, поскольку, как он ни пытался, он не сумел вставить ни слова. Он пристально глядел на отвислые щеки женщины, вздрагивавшие всякий раз, когда она выплевывала очередную фразу, будто бы отрубая ее ножом, и с тоской размышлял о печальном уделе плоти. Интересно, была ли эта тетка в молодости хоть чуточку привлекательной? Неужели и сам он однажды превратится в подагрического старика? Воспользовавшись наступившей тишиной, Миро осторожно заметил:

– Наверное, вы ошиблись, я не из…

– Вы не из Общества защиты животных? – вскрикнула Эмильена Багу.

– Нет, я…

Дверь захлопнулась у него перед носом. Он глубоко вдохнул и постучал снова. Раздался жуткий собачий лай. Из-за деревянной двери послышался приглушенный, угрожающий женский голос:

– Замолчи, Тоска! Не могли, что ли, раньше сказать! Уходите! У нас в районе завелся маньяк, который душит одиноких женщин! Вы что же, думаете, я после этого вас впущу?

– Я принес вам книги, Жюля Верна…

– Продайте свое дерьмо кому-нибудь другому!

Миро осознал всю нелепость своего положения: эта безумная старуха над ним издевалась. Он едва сдержался, чтобы не швырнуть книги в закрытую дверь. Ему хотелось лишь одного: бежать прочь из этого дома, насквозь пропахшего жавелевой водой и прогорклым маслом. Спустившись по лестнице до четвертого этажа, он наткнулся на женщину в красном плаще с двумя корзинами, полными продуктов: она преградила ему путь. Она подняла на него очень худое лицо, рассмотреть которое мешали огромные очки в форме бабочки. Волосы женщины были повязаны платком с узором из божьих коровок. Миро попытался ее обойти, но она поставила свои корзины на пол и окончательно перегородила проход.

– Вы случайно не от мадам Багу?

– Да, но…

– Вы ведь букинист, да? Это я вам звонила. Так глупо, я опоздала – задержалась на рынке. Думала встретить вас у дверей ее квартиры.

– Вы?

– Да, это из-за ненормальной, что живет у старухи, ее зовут Амели Ногаре, как она говорит. Когда я увидела ваше объявление, сразу поняла, что речь о ней, но, видите ли, ее сейчас нет, так что я решила сама вам позвонить и встретиться с вами. Я назвалась именем мадам Багу, потому что сама здесь не живу.

– Ничего не понимаю.

– Все очень просто. Амели Ногаре – это такая странная особа, никогда не здоровается, будто бы язык проглотила. Она сняла комнату у Багу – неофициально – и живет там, не платя никаких налогов. Мне-то на это плевать, я думаю, что налоговая служба… Впрочем, неважно. Так вот, эта Ногаре приходит раза два-три в месяц только переночевать, а в остальное время она живет в Руане – во всяком случае, она так говорит. Ой, извините, я ведь даже не представилась, меня зовут Шарлин Кросс, а вы ведь месье Жиро Масси, так?

– Жасси, Миро Жасси, – поправил Миро, нервно ухмыльнувшись. – Так что с книгами на продажу?..

– Это я сказала, чтобы вы пришли, потому что, знаете, эта Амели Ногаре меня до смерти пугает – такая рыжая и очень похожа на ведьму. Забыла сказать, я хожу к старухе помогать по хозяйству, немного готовлю, иногда делаю ей массаж спины – хотя с бóльшим удовольствием сделала бы его какому-нибудь красавцу мужчине…

Миро промолчал.

– Так вот, какое вышло странное дело. Вся комната этой девицы завалена книгами – они везде: на кровати, на комоде, на полу, целые стопки, – а название у всех одно и то же! Это уж как-то не по-христиански, может, она наркотиками торгует? Я видела фильм по телевизору, так там наркотики прятали в книгах и продавали…

– А название какое?

– Фильма? Забыла.

– Нет, книг.

– Мм… черт, на языке вертится, что-то про воду… да… извините… да, вода, так и есть! «Двадцать тысяч чего-то там под водой», всех форматов, большие, маленькие, толстые, тонкие. Говорю вам, если эта Амели Ногаре шизанутая, меня это не удивит. Как-то раз я решила за ней проследить. Понимаете, мне хотелось разобраться. Ну уж она меня и заездила! Хотя, конечно, это неплохо для здоровья, и к тому же Ботанический сад мне нравится, хорошее место для прогулок, самое то для красивой девушки вроде меня…

Она замолчала, желая убедиться, что Миро понял ее намек.

– Куда она ходила?

– Ну же, не так скоро, мы едва знакомы. Надо бы мне попридержать язык, моя матушка часто говорила: «Шарлин, язык у тебя такой длинный, что ты вполне можешь облизать себе задницу», она, как видите, любила пошутить.

Миро вздохнул: он все понял. Он вытащил кошелек, где лежало две бумажки по сто франков, и отдал одну из них Шарлин Кросс. Та улыбнулась и продолжила:

– Мы вышли на улицу по другую сторону Ботанического сада, прошли мимо мечети. Такой интересный квартал, настоящее путешествие – и ехать никуда не надо, потому что, знаете, я все мечтаю поехать в Турцию, но у меня нет денег. Дальше был перекресток, а за ним – крытый рынок, отреставрированный, очень симпатичное место: там теперь рядом неплохие квартиры, только, знаете, не для простых людей. Амели Ногаре зашла в фотоателье напротив рынка. Я ждала ее минут двадцать, не меньше, но она так и не появилась. Я подошла ближе, будто просто иду мимо, а внутри была только продавщица.

Миро достал блокнот и ручку.

– Так как, вы говорите, зовут эту рыжеволосую женщину?

– Ногаре, Амели Ногаре. Я-то ее не знаю, все, что мне известно, – она лифчиками торгует. Странная работа, с ее-то внешностью, потому что, откровенно говоря, сиськи у нее вовсе отсутствуют!

– Спасибо, – сказал Миро и начал спускаться.

Перегнувшись через перила, Шарлин Кросс крикнула:

– Может, выпьем кофе? Я только занесу сумки к мадам Багу. Я мигом.

– Простите, но стофранковые купюры не растут на деревьях. Мне надо работать.

У входной двери Миро столкнулся с двумя лайками и лысоватым человеком, не слишком твердо державшимся на ногах. Миро посторонился, давая им пройти. Он был совершенно растерян. Дождь его немного освежил.

В метро Миро сел напротив двух девчушек, с немым восторгом разглядывавших в журнале фотографии какого-то бойз-бенда. Глянув мельком на фотографии, Миро подумал, что красивые парни с безволосыми торсами наверняка совершенствуют свои вокальные данные посредством усердных тренировок в спортзале. Он выпрямился, расправил плечи. Он отлично знал, что его внешность не производит большого впечатления на представительниц противоположного пола; неужели упражнения с гантелями способны повысить его шансы нравиться женщинам? «Я с удовольствием сделала бы массаж какому-нибудь красавцу мужчине», – сказала Шарлин Кросс. Миро вздрогнул. Нет, не таким женщинам! Что-то не давало ему покоя – какая-то деталь из потока обрушившихся на его голову абсурдных фактов. Он никак не мог понять, какая именно. Пора прекращать, это дело превращается в настоящий фарс. Пусть расследованием занимаются полицейские.

Тревога комом застряла у него в горле. Его лучшего друга, брата женщины, с которой он вместе жил, убили, а полицейские даже не подумали его допросить. Почему? Нелли сказала ему, что тело Ролана пролежало в закрытом магазине трое суток. Значит, убийство произошло в прошлое воскресенье или в понедельник. Он попытался вспомнить, чем занимался в эти дни. Как и всегда, уходил на набережную, оставался там с десяти утра до сумерек, а затем возвращался прямиком на улицу Кремьё – вот только никто не смог бы подтвердить, что он там и оставался. Никакого алиби. Отлично, Миро!

Интересно, он в списке подозреваемых? Следят ли за ним? Миро оглядел сидящих вокруг пассажиров: все погружены в себя, избегают смотреть друг на друга. Прослушивают ли его телефон? Если да, то они должны быть в курсе истории с Жюлем Верном… если только вся эта история не была тщательно спланирована и разыграна для того, чтобы его раскусить…

«Миро, кончай уже читать все подряд. У тебя башка совсем не варит!»

В голове гудело. Что за бессмыслица. Он с трудом представлял себе, что какая-то женщина-полицейский сыграла роль Шарлин Кросс, желая таким образом вывести его на чистую воду. Или это был мужчина? Идея его позабавила, он усмехнулся. Шарлин Кросс! Здесь что-то не сходится: на этот раз он был в этом уверен. Он едва не проехал свою станцию.

Он пересек Госпитальный бульвар. Работать совсем не хотелось, а дождливый день дал ему возможность безо всяких угрызений совести заняться другими делами. Ботанический сад был в двух шагах, Миро снова вспомнил о Шарлин Кросс. А если он и правда найдет то фотоателье? Нет, сначала нужно все обдумать. Он вспомнил об оранжерее с тропическими растениями: место из другого мира и другого времени, где к тому же всегда тепло. Оранжерея еще закрыта – он как раз успеет поесть в мечети тушеного мяса с овощами.

На улице не переставая лил дождь, закрытые ставни и задернутые шторы создавали в спальне полумрак. Лежа под стеганым одеялом, Эмильена Багу блаженствовала в предвкушении послеобеденного сна. Она съела целую тарелку почек с макаронами и ощущала приятную тяжесть во всем теле. Она уже задремала – но вдруг в ужасе очнулась: в комнате слышалось чье-то легкое дыхание.

– Тоска? Это ты, Тоска?

Она вспомнила, что заперла собаку на кухне. Прислушалась, широко раскрыв глаза от страха. Приподнялась, захлопала по столу в поисках выключателя. Набравшись смелости, включила ночник и с облегчением вздохнула:

– А, так это вы! Вы меня испугали. Но… как вы вошли?

Шарлин Кросс стояла примерно в метре от кровати. Она сняла плащ и осталась в облегающем платье: теперь она казалась еще более худой. Улыбнувшись старухе, она размотала платок и распустила отливающие синевой волосы, уложенные в высокую прическу, затем подняла руку, быстрым жестом сорвала с головы парик и бросила его на кровать. В бледном свете ночника заблестел голый череп. Старуха застонала. Продолжая улыбаться, Шарлин Кросс ухватилась большим и указательным пальцем за свой нос и с сухим щелчком оторвала его. Эмильена Багу раскрыла рот – в горле у нее что-то булькнуло. Она повалилась на подушки, вытаращив глаза от ужаса, не чувствуя, как ей в вену воткнулась игла, и тут же заснула.

– Привет от Мари-Джо, – прошептала Шарлин Кросс.

Сев на корточки, она вытащила из кармана плаща пластиковый пакет. Улыбнулась, увидев на пакете логотип с надписью «Наслаждение фруктами». Наклонилась к неподвижному телу старухи, натянула пакет ей на голову и завязала ручки под подбородком. Отступила назад, а затем подняла найденный в одном из кухонных шафов нож. Ударила изо всех сил, так, что нож пронзил одеяло и воткнулся в неподвижное тело.

«Забавно, – подумала она, вновь замахиваясь ножом, – ты чего-то страстно желаешь, постоянно думаешь об этом, но в момент, когда это происходит, не чувствуешь и десятой доли того наслаждения, которое предполагал испытать».

Кровь медленно пропитывала одеяло. Она сняла с головы латексную шапочку, взъерошила волосы, забрала шприц, парик и накладной нос, убрала их в сумку. Перед тем как надеть плащ, она в последний раз обернулась и осмотрела труп.

– Ты ведь знала, старушка, что слишком длинный язык укорачивает жизнь.

Положив на широкую грудь покойницы третий том «Отверженных» и «Пятьсот миллионов Бегумы», она выпустила из кухни собаку, вышла из квартиры, заперла за собой дверь и сняла перчатки.

Уронив голову на грудь, Миро сидел под гигантскими пальмами, верхушки которых упирались в стеклянную крышу оранжереи. Неподалеку, в гроте, шумел небольшой водопад. Миро виделся белый песок, тропический лес, серебристые волны океана. Две обнаженные, соблазнительные смуглые девушки неспешно обмахивали его веерами. Миро погружался в сон, где красное солнце в последний раз освещало все вокруг, а затем садилось за горизонт. Внезапно его яркие лучи исчезли, а на их месте возникла рыжеволосая ведьма в очках – взлетев на верхушку минарета, она насмешливо закричала: «Я мечтаю поехать в Турцию, но у меня нет денег!»

Миро подпрыгнул, видение рассеялось, но голос остался, завертелся у него в голове, назойливый, как комар. Голос Шарлин Кросс! И вдруг он понял, что вовсе не ошибся: у этой женщины был едва заметный дефект произношения, она заменяла свистящие согласные шипящими. Миро осознал, что этот дефект напоминает ему о ком-то, с кем он когда-то был знаком, но он никак не мог вспомнить лицо и имя. Чем больше он пытался сконцентрироваться и припомнить, тем больше нелепых образов проплывало у него перед глазами: пляж, пальмы, Гоген, мерзкая улыбка Фрогги, Бобби и его обрубок хвоста, близнецы-инопланетяне. Он направился к выходу из оранжереи, испытывая раздражение, знакомое человеку, у которого спина чешется в таком месте, до которого он никак не может дотянуться.

«Хватит, забудь об этом, – сказал он себе. – Сейчас приеду домой, выгуляю Лемюэля, приму душ, выпью коньяку, послушаю Сару Вон[19], а когда в голове у меня прояснится, приму решение».

Оказавшись дома, он вдруг испытал тревожное чувство одиночества. Уставившись на телефон, он несколько раз произнес имя Нелли: он был готов на любые унижения, лишь бы снова увидеть ее. Впрочем, он тут же вспомнил о том, какая пропасть их разделяет, и передумал ей звонить. Он страшно устал – до ломоты в костях. Надо поспать перед ужином, это позволит ему собраться с мыслями.

Квартиру наполнил полумрак, играла тихая музыка Дебюсси. Миро растянулся на кровати и принялся перебирать в уме события последних дней. Он ощущал необъяснимое беспокойство, которое постепенно рассеивалось, превращаясь в дремоту, почему-то имевшую горький привкус.

Спать. Миро выключил радио.

Уже знакомые ему сны, заполнявшие его одинокие ночи, завладели им, коварно проникли в его сознание, превратившись в вихреподобные эротические мечтания, и поглотили его целиком.

Автомобили выстроились в нескончаемые очереди, толпы служащих, вышедших с работы, устремились к входам в метро, жители пригородов осаждали вокзалы. Девушка в наушниках свернула на Лионскую улицу. Проходя мимо китайского ресторана под названием «Башня желаний», она загадала, чтобы исполнилось то, чего ей хотелось больше всего на свете.

Выйдя на узкую тихую улочку, застроенную невысокими домами, она столкнулась со стариком, выгуливавшим пса, и ей вдруг показалось, что она в деревне.

«Что за чудесное место!» – подумала она, глядя на выстроившиеся вдоль тротуара горшки с цветами и кустами.

Найдя нужный дом, она вошла в подъезд. Взглянула на фамилии жильцов на почтовых ящиках и подсчитала, что Миро живет на третьем этаже, а старик с собакой прямо над ним.

6

20 октября

Миро очнулся и сразу понял, что еще не до конца протрезвел. Было тяжело дышать. Сквозь шторы пробивался серый рассвет. Сидящий у изголовья Лемюэль тут же принялся гипнотизировать хозяина.

– Сейчас, старик.

Начать новый день было так же непросто, как завести автомобиль в далеком 1910 году. Для этого требовалась огромная энергия: приходилось снова и снова крутить маховик. Мотор плевался, чихал, замолкал, оживал вновь и, наконец, сдавался.

– Знаешь, Лемюэль, мне кажется, я страшно одинок. Но тебе-то наплевать, да? Поесть, побегать, поспать да получить свою порцию нежностей – вот и все, что тебе нужно в жизни!

Лемюэль зевнул и резко обернулся: в дверь постучали.

На пороге стоял Блез де Разлап: сейчас он больше всего походил на пойнтера, сумевшего взять след.

– А, мсье Жасси, рад, что вы дома. Вчера вечером одна дама оставила для вас пакет, она просила передать его вам лично в руки. Дело, похоже, срочное. Я ждал вашего прихода до вечерних новостей, но потом лег спать – у меня ведь режим.

– Вчера вечером? Но вчера я был дома, я рано вернулся, часов в шесть.

– Наверное, вы не слышали, как она стучала, или были слишком заняты, чтобы открыть, – хитро ухмыляясь, предположил старик.

– Простите?

– Нет-нет, ничего.

– Хотите кофе?

– Нет, нет, Бобби пора пописать…

– Она назвала свое имя?

– Нет, а я не осмелился ее спросить.

– Как она выглядела?

– Даже не представляю. С этим таймером свет постоянно отключается, нам всем следовало бы собраться и написать письмо домовладельцу. Она была одета так, как теперь одевается молодежь: джинсы, вязаная шапка, на шее наушники – знаете, эти устройства, от которых портится слух. Вы поняли, кто это?.. Нет, не поняли?

Миро вздрогнул.

– Вязаная шапка? Вы уверены?

– Открою вам секрет, мсье Жасси. Прическа женщины оказывает на меня совершенно особое воздействие. Это первое, на что я всегда смотрю. Та девушка была в вязаной шапке с отворотом, так что я не увидел ни единой прядки ее волос. – Он наклонился к Миро и игриво шепнул: – Кажется, мсье Жасси, вы тот еще дамский угодник!

– Ничего не могу поделать, женщины за мной так и вьются, – буркнул Миро, закрывая за стариком дверь.

Он положил сверток на стол. Ему хотелось открыть пакет – и в то же время вовсе не хотелось этого делать. Пока не доказано иное, он свободен: никакие девицы в шапках не могут заставить его беспрекословно им повиноваться.

Лемюэль бросил на него жалобный взгляд. Он потянулся, проскользнул передними лапами по паркету прихожей, в то время как задние лапы так и остались на месте, подобно ножкам стула.

– Ну-ка, хватит! Делай как я, терпи!

Пес поднялся и с неохотой отправился следом за ним на кухню. Миро подогрел кофе. Стоя у раковины, он смотрел на улицу. Он видел, как Блез де Разлап торопливо потащил в сторону своего Бобби, не желая столкнуться с выходившим из дома Баширом.

Внезапно Лемюэль тревожно застонал и забился под диван. Миро улыбнулся, глядя на расплывающуюся у плиты лужицу мочи; каким бы ни был исход, в конце всегда ждет облегчение. Он взял чашку и сел за стол. Ощупал пакет, сорвал скотч и развернул бумагу. Внутри обнаружилась довольно часто встречающаяся книга серии «Нельсон»[20]: Виктор Гюго, «Отверженные», том III. На форзаце черным маркером были крупно написаны числа: 462 463.

Миро открыл страницу 462. Некоторые слова были подчеркнуты красным. Ему потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, что вместе они составляют вполне связное предложение. Он схватил карандаш и переписал предложение на газетном листе:

«Анжольрас… оттолкнул ногой труп… Анжольрас… сказал… то, что сделал этот человек, гнусно… Вот почему я убил его…»

Он шепотом перечитал все предложение целиком. Ему казалось, что он глядит в мутную воду и видит в ней неясные, угрожающие отражения. Кто-то пытается заставить его куда-то пойти. Но кто? Девушка в шапке? Или же она всего лишь посредник, посланник?

Анжольрас! Нужно подумать, понять, что скрывает это имя!

Миро закрыл глаза. Он понимал, что этот отрывок из «Отверженных» был сознательно подобран таким образом, чтобы заставить его вспомнить о том, как он любит загадки. Тот или та, кто оставлял метки на его пути, знали о его слабости: раскрывать тайны, находить ошибки, выявлять правду… Эта идея поразила его подобно молнии. Проблема предстала под иным углом. Он отодвинул стул, подошел к кое-как уложенным в стопки книгам у дальней стены комнаты: как же глупо будет, если здесь не найдется романа Гюго!

Разбросанные по полу пыльные книги складывались в шаткие груды. Лемюэль решил было высунуться из-под дивана – но в двух сантиметрах от его носа тотчас же приземлился словарь «Ларусс».

– Вот они! – воскликнул Миро, вытаскивая пятитомное издание «Отверженных», скрывавшееся за внушительным томом «Путеводителя растерянных»[21].

В голове бешено стучало, пока он исследовал оглавления всех пяти томов.

Он обнаружил посвященные Анжольрасу фрагменты в четвертой части II тома, носившей название «Друзья азбуки».

Анжольрас был очаровательный молодой человек, способный на жестокость. Он был прекрасен, как ангел. Он походил на Антиноя, но только сурового…

– Вылитый я, Лемюэль! Только вот мне нравятся женщины. Слушай дальше:

«По задумчивому блеску его глаз можно было подумать, что в одной из прежних жизней он уже пережил Апокалипсис…»

Миро вздрогнул. Отрешившись от реального мира, он перечитал предложение, сконцентрировался на пяти словах, которые он несколько раз повторил про себя: «В одной из прежних жизней… в одной из прежних жизней…» Эта мантра увела его далеко-далеко, в неизведанные края, где слышались далекие отголоски: прежняя жизнь… реинкарнация… я – реинкарнация Луизы Мишель… Луиза Мишель. Возникшая перед его глазами мутная картина постепенно прояснялась.

Темный коридор… Ворчливая старуха… Щелкает дверной замок… Он стоит посреди коридора, сжимая в руке три книги… Поднимает руку, останавливается, убирает книги в сумку…

Движимый одним из тех озарений, которые, казалось, определяли всю его жизнь, Миро бросился в спальню и вывалил на кровать все содержимое своей сумки. Отбросил два тома Жюля Верна из «Зеленой библиотеки» и схватил «Жизнь пылкой и бесстрашной Луизы Мишель». Миро принялся лихорадочно листать книгу, пропустил неловкие слова благодарного автора о «доброй Луизе» и тут же наткнулся на следующие строки:

Повесть «Отблески во мраке», получившая подзаголовок «Хватит глупцов, хватит сумасшедших», была напечатана в первые годы ее деятельности под псевдонимом Анжольрас: этим именем она подписывала статьи в «Гласе народа», газете, которую издавал ее друг Жюль Валлес.

– Анжольрас – Луиза Мишель… Рыжеволосая женщина! – выдохнул Миро.

Он продолжил читать и с изумлением узнал, что в действительности именно Луиза Мишель написала «Двадцать тысяч лье под водой». Ей срочно были нужны деньги, и она якобы продала Жюлю Верну неоконченную рукопись за сто франков, а тот уже дописал книгу, попросту добавив в нее несколько глав.

– Что за новости! – пробормотал Миро. – Никогда о таком не слышал!

Он наклонился, вытащил из кармана куртки блокнот и перечел то, что ему удалось узнать у Шарлин Кросс: «Рыжеволосая женщина = Амели Ногаре. Продавщица в магазине бюстгальтеров. Фотоателье напротив крытого рынка в районе улицы Муфтар».

Миро взглянул на послание, записанное на газетном листе, подставил на место Анжольраса Амели Ногаре. Амели Ногаре оттолкнула ногой труп… Он испытывал странное чувство отстраненности – как будто бы он оказался вдали от собственного тела. Рука его непроизвольно рисовала лабиринты, наполненные бабочками, летучими мышами, мохнатыми пауками. Где-то в голове мелькало одно слово: «ТРУП… ТРУП…» Он сжал ладонями лоб: «ТРУП… РОЛАН… В холодильной камере лежит труп человека по имени Ролан Френель». Кто-то использовал нож и пластиковый пакет, чтобы уничтожить все желания, все чувства, переполнявшие этого человека, оставить от него лишь обескровленное, обреченное на гниение тело!

Миро поморщился: в груди словно застрял ком. Образ задохнувшегося, запертого в отсеке холодильной камеры Ролана внушал ему ужас. Он подошел к окну, высунулся наружу, жадно вдохнул. Внезапно он ощутил боль в спине, согнулся, скорчился, неумолимо возвращаясь к источнику всех своих мучений… Лето в лагере, когда ему исполнилось десять… Нормандский пляж. Он различил расплывчатый образ: серое небо, два светлых силуэта – его приятели Рене и Фредди.

– Вдох, выдох! Вдох, выдох! Раз-два, раз-два!

Грудные клетки надувались до отказа и тут же сдувались, подобно воздушным шарам. Взвод мальчишек в плавках строем шел за вожатым.

– Выше колени!

От строя отделились три фигурки.

– Быстрее, ребята! Спрячемся среди укреплений, там нас оставят в покое!

Самый младший резко остановился перед огромным бетонным кубом, выросшим у кромки пляжа.

– Я вас тут подожду. Неохота подрываться на немецкой гранате.

– Ну ты и дурак, Рене, – бросил Фредди. – А ты, Миро? Наверняка тоже боишься лезть в задницу к Гитлеру!

Миро помедлил. В стене бункера чернела дыра, коридор за ней уходил куда-то под землю. Бездонный колодец.

– Будь у нас веревка и фонарь, я бы пошел.

– Ну ясно, ты тоже боишься!

– Нет, не боюсь. Вот тебе доказательство.

Он уселся на корточки на самом краю узкого прохода и поехал вниз. Было весело – как катиться с горки.

Внезапно горка закончилась, коридор стал отвесным. Он попытался затормозить ногами, совершенно растерялся, не сумел ни за что зацепиться и рухнул вниз.

Удар. Песок на зубах и эта боль в лодыжке. Он попытался встать. Лицом уткнулся во что-то шероховатое, холодное, липкое. Он заорал. Из груди вырвался лишь слабый писк.

Тишина.

Клейкая тьма наполнила его легкие, глаза, уши. Ужас медленно сжал горло удавкой. Он оказался в плену. Он погиб. Над ним сомкнулся мрак.

Его вытащили, лишь когда уже стемнело.

Миро смотрел на темное безоблачное небо, крыши, трубы, телевизионные антенны. Мучивший его с детства жуткий страх перед закрытым пространством рассеялся, ему на смену пришел глухой гнев. Он закурил. Рыжеволосая женщина по имени Амели Ногаре убила Ролана. Что за преступление он совершил, чтобы жизнь решила так с ним обойтись?

– Надо бы наведаться в это фотоателье, – громко сказал он.

Звучание этих слов наполнило все его существо новыми силами. Он заметил красноречивый взгляд Лемюэля. Задумался. Здравый смысл не советовал ему совершать бессмысленных поступков лишь ради того, чтобы доказать себе самому, что он на что-то способен.

Ну и черт с ним!

Он затушил окурок в чашке с кофе.

На улице было тепло. Миро с удовольствием пошел пешком – по улице Декарт, затем по Муфтар. Он часто бывал в этом квартале в часы, когда на рынке кипит жизнь. Звуки, цвета рынка порой представлялись ему декорацией, построенной для съемок какого-нибудь фильма – но теперь, ранним утром, все выглядело иначе. Ему вдруг показалось, что он – путешественник, сбившийся с пути в далекой стране. Улицы остались без грима, лишились обычных своих украшений и демонстрировали ему свою теплую, гладкую наготу. Между закрытыми магазинчиками то тут, то там открывался узкий проход в тихие, мощенные булыжником внутренние дворики.

Он свернул на улицу Воклен: выстроившиеся в ряд частные домики из красного кирпича напомнили ему Фландрию. Машин почти не было, пешеходов тоже – обстановка располагала к фантазиям, и Миро вдруг вообразил, что вернулся в эпоху, в которой ему всегда хотелось побывать, – в пятидесятые годы.

Выйдя на улицу Патриархов и обнаружив рядом с прачечной вход в крошечное фотоателье, Миро решил, что это романтичное место отлично подходит для того, чтобы с него начать расследование. На секунду его охватило ощущение дежавю: он поднял глаза выше, на два окошка второго этажа, будучи почти уверенным, что в них сейчас непременно мелькнет призрак. Но в окнах было пусто. Тогда он открыл дверь ателье.

Стоящая за прилавком спиной ко входу женщина раскладывала мотки фотопленки. Услышав звон колокольчика, она обернулась:

– Чем могу вам помочь?

Низкий, бархатный тон ее голоса неожиданно заполнил все его тело, где-то глубоко внутри него все рухнуло. Сколько ей лет? Двадцать два, двадцать три? Он почувствовал, что его как будто что-то сковало. Когда он заговорил, голос шел словно откуда-то издалека.

– Я кое-кого ищу.

– Кого-то из наших клиентов?

Он кивнул. Зазвонил телефон.

– Извините, – сказала она.

От ее тела шел свежий запах. Она протянула руку, взяла книгу для записей, улыбнулась. Миро ощутил, как в нем поднимается стремление утопить всю скудость его жизни в любви, в страсти, подобной той, которую он когда-то испытывал к Нелли.

Она повесила трубку.

– Так в чем же дело? Я вас слушаю.

Казалось, что она отдает ему приказания – как ребенку.

– Я потерял след одной подруги… То есть знакомой моей подруги.

– Как я могу вам помочь?

– Ее видели входящей в ваше фотоателье, но обратно она так и не вышла.

Она едва сумела скрыть свое удивление.

– Это нормально, – ответила она равнодушно. – Фотоателье – всего лишь прикрытие, на самом деле я здесь торгую женщинами.

Миро чувствовал в этой девушке хрупкость, но вместе с тем и силу, которой у Нелли никогда не было. Разрываясь между возбуждением и робостью, он не решался продолжить разговор.

– Чего вы от меня ждете? – нетерпеливо спросила она.

– Эта женщина, наша подруга… У нее рыжие волосы. Она пропала, и мы беспокоимся. Может быть, вы помните, как она к вам заходила?

– Вы из полиции?

– Нет-нет, я букинист – знаете, зеленые лотки вдоль набережных Сены.

– Конечно, Эйфелевы башни, горгульи, значки, магниты…

– И книги, в первую очередь книги.

То, как она разглядывала его – насмешливо и даже несколько агрессивно, лишь разожгло в нем желание, в голове роились совсем неуместные теперь мысли. Ему нравились форма ее губ, ее серые глаза, мягкий блеск ее волос. Как ее соблазнить? Для этого требовалось красноречие, которым он не мог похвастаться, для этого ему нужно было стать моложе, красивее – стать другим человеком…

– Послушайте, я с удовольствием помогла бы вам, но у нас много клиентов, и мне не платят за то, чтобы их… Что значит – «обратно она так и не вышла»?

– Женщина, которая ее ждала, возможно, отвлеклась на минуту, и наша подруга исчезла. Ваше ателье – последнее место, куда она…

– Знаете, по вашему рассказу кажется, что вы за ней следили.

– Женщина, которая шла за ней, пыталась… уберечь ее от опасности.

Он чувствовал, что его слова звучат все более и более нелепо. Что она о нем подумает?

Открылась дверь, посетитель протянул ей квитанцию. Она взобралась по лесенке, чтобы достать нужный ему товар. Миро наблюдал за ней. Казалось, что она на пару сантиметров ниже его: это его обрадовало. Свитер и джинсы подчеркивали ее фигуру, округлости, которые он уже мечтал ласкать. Обругав себя, он отвернулся и уставился на ростовую фотографию молодоженов, со счастливыми улыбками глядевших в объектив. Интересно, будут ли они выглядеть так же безмятежно в день развода?

Посетитель ушел.

– Единственное, что я могу вам предложить – посмотреть в книге записей, нет ли в ней клиента с таким именем… Как зовут вашу подругу?

– Амели Ногаре.

Она протянула ему визитную карточку.

– Позвоните через пару дней.

Пригласи ее выпить! Не уходи просто так!

Она вежливо улыбнулась ему. Встреча была окончена. Миро взглянул на карточку.

– Лора Форест, – прочел он. – Красивое имя.

Она легко кивнула в знак благодарности.

Дверь закрылась. Изгнанный из рая Миро пошел прочь, бормоча себе под нос: «Нельзя, нельзя, вспомни беднягу Орфея». Но, не пройдя и десяти метров, он все же обернулся. Показалось ли ему, или он действительно увидел в витрине тонкий силуэт девушки?

Чувствуя некоторое облегчение, он направился к метро и с изумлением отметил, что повторяет про себя ее имя – Лора.

Прислонившись спиной к дверному косяку, девушка в наушниках развернула первую утреннюю газету. Не обращая внимания на крупные заголовки, она пролистала газету до хроники происшествий на девятой странице. Тело старухи обнаружили! Крошечная заметка спряталась между сообщениями о загоревшемся грузовике и о теракте на Корсике.

Девушка в наушниках потянулась, по позвоночнику прошла волна жара. Она отложила газету, села за стол, взяла в руки ножницы и принялась за работу. Ощущая огромное удовлетворение, она одну за одной вырезала крупные буквы заголовков. Прежде чем аккуратно выложить буквы на конверте, она тщательно смазала их клеем: согласная, гласная, согласная, гласная, пробел, согласная. Она положила в конверт заметку с девятой страницы, заклеила конверт, а затем наклонилась к магнитофону и нажала на кнопку.

Show her the way, and maybe one day I will free her^1[22].

Тихая музыка выпустила преследовавших ее призраков – казалось, комнату наполнили их бесплотные голоса: «Преступление – не приносит пользы, малышка!» Она тряхнула головой, подняла руку, будто бы отгоняя мух, и едва не рассмеялась: с этической точки зрения подобные трюизмы гроша ломаного не стоили. Если хоть что-то на этой земле и способно принести очевидную пользу, то этим чем-то может быть лишь преступление в любых его формах!..

Oh baby, baby, it’s a wild world… 2 [23]

«Успокойся, Мари-Джо, все будет в порядке, я ведь жива».

Она чуть не расплакалась. Ей пришлось на многое пойти: соблазнить Ролана Френеля, притвориться, что она его хочет. Он овладел ею в их вторую встречу, прямо на полу книжной лавки – как животное. Отвратительный идиот: он заплатил сполна.

Она вздрогнула. Ей совершенно не с кем поговорить, ей больше нечем заняться – только ждать вдали от всего мира, наедине с призраками, в одиночестве еще более полном, чем у девушки из песни:

She hangs her head and cries in my shirt.

She must be hurt very badly… 1 [24]

Желтоватый налет на клавишах аккордеона – вовсе не патина, а самая настоящая грязь. Миро поерзал, пытаясь отвоевать себе все сиденье целиком, но аккордеонист неумолимо прижимал его к оконному стеклу. Старик-музыкант, такой же желтый и облезлый, как и его инструмент, перебирал пальцами клавиши, прикрыв глаза под криво сидящей на голове фетровой шляпой: действуя как бы отдельно от него, его руки выполняли привычную им работу.

А вот парень, что поет песню «Марселла» Боби Лапуанта – пусть и не слишком попадая в ноты, но столь убедительно, что весь вагон хохочет, – это точно Селим. Миро узнал его растрепанную шевелюру, его отбивающие такт пальцы, его руки, порхающие в такт избитому мотиву:

Что за милая девица! Грудь большая, яркий взгляд!

А с обратной стороны Видишь круглый пухлый зад!

Селим подскочил к двум смеющимся девушкам и тут же перешел к припеву:

Марселла,

Я вымыл посуду,

Я вынес весь мусор,

Марселла…

Миро сгорбился на сиденье, надеясь, что Селим его не увидит, но тот заметил его, как раз когда поезд подъехал к станции. Миро резко встал и вышел на платформу. Дождался следующего поезда, разрываясь между удивлением и раздражением. Зачем Башир рассказывал ему небылицы? Его кузен побирается в метро, бакалейная лавка – лишь прикрытие! Он представил, что у него на спине большими буквами написано: «ПРОСТОФИЛЯ».

Пройти по улице Дофин, открыть жалюзи, развернуть лоток – этих действий хватило, чтобы несколько охладить его гнев. Усевшись на раскладной стульчик, он поднял голову и увидел, как ему широко улыбнулась проходящая мимо пожилая дама с тростью. Эта улыбка принесла ему удачу.

Ему удалось продать «Житие святителя Амвросия Медиоланского»[25] – два кирпича, от которых он уже не надеялся избавиться. Затем какая-то женщина ловко извлекла из первого ящика роман Пьера Лоти[26] с иллюстрациями Сильвена Соважа[27] и расплатилась за него, не торгуясь. Хороший знак – две удачные сделки: в такие дни работа букиниста казалась ему лучшим занятием в мире.

Стеллы на набережной еще не было, и Миро решил, что уже поздно и она вовсе не придет. Но она вдруг выросла как из-под земли: задыхающаяся, в ярко-зеленой мини-юбке, в блестящем оранжевом плаще.

– Со мной такое произошло – не могла найти ключи, забыла их в куртке, которую сдала в химчистку. Повезло, что они ее еще не чистили – но ты представь, я потеряла квитанцию, а эти дурни не хотели мне их возвращать! Я им учинила страшный скандал, и, конечно, они сдались и отдали мне эти чертовы ключи – уж если я берусь за дело, то добиваюсь своего, поверь!

Миро ей верил. У него было отличное настроение, и он даже предложил Стелле помощь. Она осадила его взглядом.

– Думаешь, у меня больше сил нет, раз я всю дорогу бежала?

Он ничего такого не думал. Убедив ее в этом, он сел на свое место и, наконец, открыл книгу – научно-фантастический роман пятидесятых годов. Главный герой как раз завершил пятое путешествие на Венеру, когда Миро заметил, что у его лотка кто-то стоит. Переминаясь с ноги на ногу, Селим щелкал суставами пальцев.

– Привет, Миро… Насчет нашей встречи – я хотел рассказать тебе, объяснить…

– Это твое личное дело, ты свободный человек, – сухо ответил Миро. – Что, сбежал от своего аккордеониста?

– Диего? Да, он поехал по четвертой линии, до конечной и обратно. Мы с ним встречаемся вечером.

– Когда же ты почувствовал свое призвание?

– Я всегда любил петь. В прошлом году на Толкучке в Лилле я познакомился с Диего. Мы вместе сделали номер. Потом он вернулся в Париж. Я поддерживал с ним связь.

– И что, работенка доходная?

– Я только начал. Но у Диего куча знакомых, рано или поздно дело пойдет.

– А когда ты снимешь себе жилье? Рано или поздно?

Селим открыл было рот, чтобы ответить, когда к ним подскочила красная от ярости Стелла.

– Ты только представь, что они у меня спросили, эти хреновы испанчики! «Ваши пудреницы продезинфицированы?» И знаешь, что я им выдала? «А задницы у вас продезинфицированы?»

Миро со вздохом поднялся, вытащил из пачки сигарету. Селим хмыкнул, а затем расхохотался.

– Вы за словом в карман не лезете, это уж точно, мадам… мадемуазель…

– Мадемуазель, – бросила Стелла.

– Прекрасная фраза! В духе Ги Бедоса[28].

– Думаете? На самом деле, я хотела стать актрисой, но мать не разрешила: сказала, что в актерской профессии надо со всеми трахаться.

– У нас с вами есть что-то общее.

– Вы хотите играть на сцене? – жеманно осведомилась Стелла.

– Сказать по правде, я пою.

– И уж поверь мне, Стел… Генриетта, орган у него что надо! – уточнил Миро.

– Эй, ты, хватит пошлостей, лучше познакомь нас.

– Генриетта, это Селим. Селим, это Генриетта, эксперт по парижским сувенирам, звезда туроператоров. Ты не представляешь, какая тяжелая у нее работа. Как только ей удается безостановочно обеспечивать покупателей Эйфелевыми башнями!..

– Чтоб тебя, Миро, уж будь повежливее! – покраснела Стелла, бросаясь к группе японцев, застывших перед неотразимой улыбкой Джоконды.

– Что за женщина, – прошептал Селим. – Думаешь, у меня есть шансы?

– С ней? Но она… В общем, она, наверное, не совсем в твоем вкусе.

– Как раз наоборот. Мне нравятся женщины с формами – не доски, которых полно во всех журналах, а настоящие женщины, с грудью, с бедрами, с… в общем, ты понимаешь. К тому же она забавная. Она мне нравится.

Миро задумчиво посмотрел на него. Похоже, малыш Селим тот еще юбочник: его глаза горели от вожделения, он уже предвкушал ожидающий его пир плоти. Миро с тоской подумал о своих жалких утренних попытках соблазнить девушку из фотоателье.

Стелла свернула репродукции, сунула в карман деньги и повернулась к ним с широкой улыбкой.

– Ты представляешь, Миро, они купили двенадцать «Джоконд»! Что они с ними будут делать?

– Наверняка оклеят ими сортир, – бросил он, затягиваясь сигаретой.

– Ты так говоришь, потому что завидуешь!

– Они вставят их в рамки и повесят над татами, – предположил Селим. – И каждый раз, занимаясь айкидо, будут вспоминать вашу прекрасную улыбку.

Услышав это, Стелла застыла, а затем хлопнула Селима по плечу.

– Вы, как я погляжу, тот еще болтун. Наверняка у вас поклонниц хоть отбавляй. Не удивлюсь, если вы Скорпион!

– Потрясающе! Как вы узнали?

– Ну, я тоже кое на что способна.

– А вы наверняка Дева!

От хохота Стелла согнулась пополам. Немного успокоившись, она всхлипнула:

– Нет, мой знак – Рыбы!

«Неудивительно, что ее все время мучит жажда», – подумал Миро.

– Этот знак вам очень идет, – парировал Селим. – Родившиеся под знаком Рыб обладают недюжинным умом. Все дело в фосфоре.

– Похоже, вы в этом разбираетесь. Впрочем, иначе и быть не могло: чтобы дружить с Миро, нужно неплохо соображать, он ведь вечно читает. Скажи-ка нам, что ты сейчас читаешь, Миро?

Он показал им пеструю обложку романа.

– Я знаю такие книги, – нравоучительным тоном сообщил Селим. – В последней, которую я прочел, один ученый предсказывал, что через четыре-пять миллиардов лет солнце погаснет.

– Ну, нам-то на это плевать, мы помрем куда раньше, так что это известие нас не должно беспокоить! Эй, Миро, присмотришь? Хочу пригласить твоего приятеля в бистро, пусть он еще за мной поухаживает.

Миро посмотрел им вслед. Он завидовал их жажде жизни, их молодости – он бы все отдал, лишь бы стать одним из тех кошмарных киношных мачо, что соблазняют всех женщин подряд. Он попытался сосредоточиться на книге, но строки плясали перед глазами. Он думал о девушке из фотоателье. Каждый раз одно и то же: думаешь, что у тебя броня, и вдруг… Когда Нелли ушла от него, он никак не мог поверить, что все кончено: она была ему так нужна. Он страдал месяцами, был уверен, что его жизнь закончилась, что он никогда не сможет снова полюбить. Думаешь, что у тебя броня – но, к счастью, это вовсе не так.

– Черт, что за глупости! – воскликнул он, насмешив двух проходивших мимо подростков.

Если он сейчас же сядет в автобус, то, возможно, еще застанет Лору Форест в ее ателье. Он свалил в кучу пачки гравюр, оттолкнул склонившегося над лотком покупателя.

– Уже закрываетесь?

– Да, мне нужно бежать.

Он вернулся. Сердце Лоры забилось быстрее. Она забрала у мадам Лефор пленку, выдала ей квитанцию, продала молодому человеку удлинительное кольцо, объяснила, как накручивать его на фотоаппарат, получила деньги, убрала их, дождалась, пока покупатель выйдет. Только после этого она с невозмутимым видом повернулась к Миро.

– Вы что-то забыли? – спросила она, как будто бы он был последним из тех, кого она ожидала увидеть в своем ателье.

Он неловко усмехнулся. Созданный им для себя самого образ человека, которого ничто не способно задеть, рассыпался, столкнувшись с вежливым безразличием этой девушки.

Она с любопытством разглядывала его, удивляясь наполнившей все ее существо надежде. Она спрашивала себя, почему этот человек вызывает у нее такие чувства? Он походил на беспризорника, которому отчаянно не хватает нежности.

– Я вернулся, чтобы…

Он едва не открылся ей, но в последний момент застенчивость одержала верх, он побоялся показаться смешным. Сделав глубокий вдох, он выпалил:

– Знаете, в кино часто бывают такие типы, которые говорят что-то вроде «Как только я вас увидел, я почувствовал, что внутри у меня все перевернулось, я не спал всю ночь, со мной такое в первый раз…».

Он замолчал, перевел дух, проклиная себя за то, что не обладает Стеллиным красноречием.

– Я не смотрю такие фильмы, – сухо сказала она. – А вы, наверное, никогда не слышали о фильме «Короткая встреча»[29]?

– Почему же нет. Вот только там все плохо заканчивается… Кстати, меня зовут Миро.

– Вы вернулись, чтобы сообщить мне об этом?

Он сделал вид, что вдруг заинтересовался витриной с фотопленкой в углу ателье: ему понадобилось время, чтобы восстановить броню.

– Я хотел пригласить вас на ужин, – наконец сказал он с победоносным видом.

– Спасибо, я не могу. Я занята. И сегодня, и во все следующие дни.

Она отвернулась, принялась разбирать мотки фотопленки. Звякнул колокольчик: он ушел.

Миро медленно брел по улице Кремьё: он пытался подобрать слова, способные передать его чувства. В мыслях он снова и снова возвращался к девушке-фотографу, к тому, как жестоко она ему отказала. Он чувствовал себя униженным. Интересно, соврала ли она насчет рыжеволосой женщины? Он решил, что лучше будет прекратить этот бесконечный внутренний диалог – иначе он, того и гляди, окончательно потеряет голову.

Он увидел Бобби, тащившего за собой на бесконечно длинном поводке старого Блеза де Разлапа, и тут же свистнул Лемюэля. Пес отметил скромной лужицей ближайший к подъезду цветочный горшок, рванулся к хозяину и побежал вверх по лестнице. Миро побрел вслед за ним. Тонкий луч света из слухового оконца едва освещал темный, почти слившийся со стеной силуэт. Миро представил сцену в духе Хичкока: сейчас его медленно задушит рыжеволосая женщина, вооруженная гигантским лифчиком на косточках. Он пошарил по стене в поисках выключателя.

– Нелли! Это ты! Что ты здесь делаешь?

– Я пришла. Я ждала тебя. Это твоя собака?

– Да. Своих он не кусает. Проходи.

Перед уходом он задернул шторы: теперь царящий в квартире беспорядок был не так заметен. Он включил неяркую настольную лампу, подобрал разбросанную повсюду одежду.

– Приготовлю кофе, – сказал он.

– Я не хочу. У тебя есть сигарета?

Он поднес ей зажигалку, свернул одеяло Селима, предложил ей сесть на диван. Она осталась стоять.

– Так что же? – спросил он.

– Я пришла, Миро. Мне нужно было тебя увидеть, поговорить с тобой.

– Я звонил тебе несколько раз. Решил, что ты уехала в Бостон, к мужу и дочери.

– Нет, что ты. Родители мужа меня не любят. Впрочем, и я их тоже.

Он коротко взглянул на нее. Она была еще красивей, чем всегда.

– Как твои дела, Нелли? – Он вдруг почувствовал слабость и поспешил добавить: – Надеюсь, ты счастлива?

– Можно вообразить, что да, – монотонно ответила она.

Он понял, что ему не следовало так говорить. Она потеряла брата, ей пришлось нелегко. Он снова повел себя как идиот.

Она отвернулась, посмотрела на приоткрытую дверь в спальню.

– Прости за нескромный вопрос. У тебя кто-то есть?

– Нет, сейчас нет, точнее…

Он вдруг понял, о чем именно она спрашивает.

– Да, у меня есть девушка.

– Какая она?

Раз уж он начал врать, придется идти до конца.

– Она не требовательна. Как раз такая женщина мне и была нужна.

– Миро, тебе прежде всего нужна уборщица.

Он изумленно посмотрел на нее. Если бы она сказала это с улыбкой, он не среагировал бы, однако она разглядывала захламленные комнаты с презрительной усмешкой. Они молча смотрели друг на друга. Он заметил мелкие морщинки у нее вокруг глаз, горькие складки в уголках рта.

– Господи, Нелли! Зачем ты мне это говоришь? Тебе наверняка страшно одиноко в твоих чистейших хоромах!

За спокойным, ровным тоном его слов скрывалось злорадство, стремление подколоть ее.

– Ролана вчера похоронили, – выдохнула она.

Она сняла пальто и уронила его на пол. На ней было хлопковое платье и туфли на плоской подошве. Собранные в хвост длинные волосы делали ее похожей на растерянную маленькую девочку. Он стоял перед ней и не мог двинуться с места, не мог произнести ни слова утешения. Нужно было обнять ее, погладить по голове, сказать, что со временем все наладится. Вместо этого он лишь тихо проронил:

– Надо было сообщить мне.

– Прости, я подумала, что так будет лучше, вы ведь поссорились? И потом, я помню, как ты ненавидишь похороны.

– В полиции спрашивали обо мне?

Он заметил краткую вспышку в ее глазах.

– Нет. А должны были?

– Меня даже не вызвали дать показания.

– Наверное, они не знают о твоем существовании.

– Человек-невидимка, да?

Она медленно покачала головой и прошептала:

– Знаешь, мне многое довелось пережить, и все это далось мне с большим трудом… Если тебя не вызывали в полицию, значит, у них нет для этого повода. Что тебя беспокоит? Тебе не в чем себя винить.

– Конечно, да, ты права. Садись.

Она опустилась на диван рядом с ним. Он почувствовал, как ее бедро прижалось к его ноге. Внезапно он вспомнил день, когда она ушла от него. Его охватила грусть. Годы одиночества сгладили мучительное воспоминание об их расставании, но вдруг на смену этому воспоминанию пришли огромное сожаление и желание. Он незаметно отодвинулся: его пугало волнение, поднимавшееся в нем в присутствии Нелли.

– Я тебя провожу, – сказал он.

– Не сейчас, позволь мне ненадолго остаться. Ты мне нужен.

– Я не хочу, – мрачно ответил он. – Я не смогу понять, насколько ты со мной честна.

– Миро, прошу тебя.

Она обвила его руками, принялась целовать его лицо.

– Нелли, подожди, нет…

Изнутри его словно кололи тысячи маленьких иголок. Он попытался сопротивляться, но со страхом понял, что в нем проснулись прежние чувства к ней. Нелли расстегнула его рубашку, ослабила ремень на джинсах, положила руку ему на живот. Покорившись ей, Миро совершенно расслабился, потерял всякую связь с реальностью. Она разделась. Он мягко провел руками по ее груди, бедрам, ощутил жар ее тела, зашептал давно забытые слова, удивляясь тому, что даже в этом безумном порыве, в этой попытке забыться не может обойтись без нежности. В ее поцелуях сквозило отчаяние, она прижималась губами к его рту, цеплялась за его шею со страстью, столь же сильной, как и его желание.

Он сбросил одежду и вытянулся на диване рядом с ней, чтобы сполна насладиться ее телом.

Вечер не спешил положить конец этому октябрьскому дню, по воле коварного солнца вдруг ставшему майским. Лора сидела на террасе кафе на площади Контрэскарп, чувствуя себя не счастливее чахлой травинки, что упрямо пробивалась на краю тротуара. Почему она вдруг решила поступить как полная дура? Надо было соглашаться. Ужин, всего лишь один ужин. «Никогда в жизни я не совершала подобных ошибок», – подумалось ей. Она вдруг разозлилась на него: ведь он попытался было за ней ухаживать – и тут же отступил. С другой стороны, чего ждать от человека, который выглядел так, словно с него живого содрали кожу. Она вдруг воспрянула духом. Надо пройтись по набережным, найти его…

«О, это вы? Какая неожиданность! Знаете, я тогда забыла сказать вам…»

Забыла сказать – о чем?

– Мадемуазель, вам, как обычно, кофе и большой стакан воды?

Официант ушел.

Было еще довольно тихо – спокойный период, предваряющий массированное нашествие на рестораны. Два паренька пинали по площади консервную банку. Из окна первого этажа высунулась женщина, закричала:

– Софиан, Наруаль, быстро домой, пора делать уроки!

Лора откинулась на спинку стула. Этот голос напомнил ей другой – голос ее матери…

«Лора, из школы возвращайся прямо домой, ты поняла?»

Ей приходилось выслушивать многословные предостережения, в которых речь шла о страшных опасностях, что подстерегают маленьких девочек, в одиночестве гуляющих по улицам. У нее не было друзей: она жила между школой, двором и квартирой – двухкомнатной клетушкой с кухонькой и душевой кабиной возле туалета. Высунувшись из окна, она могла разглядеть кусочек улицы Рокетт и парикмахерскую, где ее мать без конца стригла, укладывала, завивала и красила волосы дамам из окрестных домов. Отца она видела только на фотографии. Мать, говоря о нем, называла его «этот бабник», «эта скотина», или – когда бывала в настроении – «тот человек». В минуты особой нежности она сжимала Лору в объятиях так крепко, что у девочки перехватывало дыхание, и брала с нее клятвенные обещания. Лора повторяла, что никогда ее не бросит – уж тем более не ради мужчины, «ведь всем этим сволочам нужно только одно».

Вечером, засыпая, она вспоминала все фильмы, которые видела. Она тихо вставала с кровати, забиралась на стул и разглядывала себя в висевшем над камином зеркале. Сбрасывала ночную рубашку и из-под опущенных век изучала свое тело, воображая мир, в котором ее ждет совсем иная, полная событий жизнь. Она обещала себе, что никто и ничто не станет руководить ее жизнью – позже, тогда, когда она станет свободной.

Лора вздрогнула. Поднялась, заплатила за кофе. На тротуарах один за другим зажигались фонари. Она медленным шагом вернулась на улицу Патриархов, прошла мимо фотоателье. Еще не пришло время для встречи с призраками.

Нелли взглянула на часы. Закутанный в одеяло Миро тяжело дышал. Высвободившись из его объятий, она собрала одежду. Быстро оделась, раскрыла пудреницу и в маленькое зеркальце увидела, что он пристально смотрит на нее.

– Уже уходишь? Я пойду с тобой, – сказал он.

– Не нужно, я возьму такси. Ты мне позвонишь или я тебе?

Он приподнялся на локте.

– Послушай, Нелли, ты замужем, у тебя ребенок…

Она отвернулась, бросила пудреницу в сумку.

– Все ясно. Ты получил, что хотел, а теперь от меня избавляешься, – бросила она резким тоном.

Миро глубоко вздохнул. Как заставить ее понять, что эта игра заранее проиграна?

– Жаль, что ты считаешь меня способным на такое. Я лишь хотел сказать, что решать тебе.

Она взглянула на него так, будто бы он ее ударил.

– Чертов лицемер! Если бы ты не попросил, я никогда бы не совершила такой ошибки, никогда не купилась бы на твои причитания!

Изумленный Миро сел, опершись на спинку дивана.

– Подожди-ка, что ты имеешь в виду?

– Ты меня дурой считаешь? Если бы ты не подсунул мне под дверь это свое слезливое письмо, ничего бы не было!

– Нелли, я тебе не писал. Я не был у тебя с субботы. Наверное, ты меня с кем-то спутала, – устало ответил он.

– Скотина! – крикнула она в ярости. – Да ты просто тряпка, ты никогда не мог совладать со своими желаниями, ты не… Это еще что?

Она застыла на месте. Миро услышал, как в замке поворачивается ключ. В прихожей зажегся свет. Нелли изумленно обернулась. В дверях стоял высокий, растрепанный молодой человек. Он смущенно смотрел на них.

– Извините меня, я не знал, – забормотал он, пятясь назад, на лестницу. – Я уже ухожу…

Он вздрогнул, когда Миро поднялся с дивана в чем мать родила.

– Селим, черт тебя дери, здесь не проходной двор!

Селим застыл и уже не осмеливался двинуться с места. Но угроза, написанная на лице Миро, все же вывела его из оцепенения. Он бросился на лестницу, приговаривая:

– Не беспокойтесь за меня, я подожду!

– Хренов придурок, – бормотал Миро, пытаясь натянуть трусы.

Нелли неподвижно стояла, глядя на распахнутую входную дверь, лицо ее окаменело от ярости. Она медленно повернулась к Миро.

– Ты был прав, твоя новая женщина вовсе не требовательна. Как трогательно! – презрительно проговорила она.

– Это мой приятель, я приютил его на пару дней. Впрочем, хватит, я в эти игры больше не играю. Давным-давно я испытывал к тебе очень сильные чувства. Сегодня я не стану довольствоваться объедками, – холодно парировал он.

Нелли покраснела. Сжала губы, словно пытаясь сдержать боль. Повернулась к выходу.

– Ты об этом пожалеешь! – бросила она и пошла вниз по лестнице.

Миро инстинктивно поднял глаза на керамический бюст – Нелли вылепила его в начале их совместной жизни, Миро был ее моделью. Она очень старалась соблюсти все пропорции, точно передать все его черты, но результат лишь отдаленно напоминал оригинал. И все же Миро любил эту неудачную скульптуру, напоминавшую о счастливом периоде его жизни. Точно так же он был привязан и к рисунку углем – еще одному произведению, для которого он много часов позировал. У нее не было никакого таланта – но тогда я еще что-то значил для нее. Бедная Нелли… Почему он ее жалеет, хотя должен бы ненавидеть? Он отправился в душ и стоял под сильной струей воды, пока ему не стало больно.

«Как же все сложно!» – подумал он, падая на кровать.

Он чувствовал себя виноватым, но не мог понять, почему. Закрыв глаза, он попытался забыться. Стало только хуже. Вновь подступила тревога. В горле застрял ком, все существо его наполнила грусть, которая постепенно сменилась смутной тоской, заставлявшей его испытывать жалость не только к себе самому, но и ко всему миру, ко всему сущему.

Вопли близнецов Левассёр резко вернули его к реальности. Он не сразу сообразил, где находится. Почувствовал, что на ногах лежит что-то теплое и тяжелое, и увидел два золотистых глаза. В конце концов, он не одинок, Лемюэль всегда рядом. Миро включил радио и открыл книгу, желая поскорее оказаться в безумной вселенной Фредерика Брауна[30].

Девушка в наушниках никак не могла собраться с духом и вернуться к себе. Здесь, в ярко освещенной пивной, в толпе завсегдатаев, среди разговоров, смеха, звона стаканов она была в безопасности. Когда она чувствовала себя одинокой – по-настоящему одинокой, – это место всегда обеспечивало ее теплом человеческого общения. Она заказывала пиво и бутерброд и принималась наблюдать за посетителями. Разговор в кафе ни к чему не обязывает, ты никогда больше не встретишь собеседника. Девушка пользовалась проверенным методом. Она начинала диалог с безобидного вопроса: «У вас найдется зажигалка?» – будто бы стучала в дверь: если откроют, она войдет, если нет, настаивать не будет. Она общалась со всеми: со стариками, которым не хотелось возвращаться домой; с одинокими мужчинами, ищущими приключений; с заядлыми игроками в электрический бильярд; с пьянчужками, пестрыми отбросами общества, что льнули к стойке бара или сидели на лавках в ожидании ночи, а затем исчезали в ней. Девушка никогда не переходила границ, ею же для себя установленных: поговорить, обменяться парой шуток, немного посидеть за стаканом пива – не более того.

Она с сожалением вышла из пивной, оставив позади шум голосов, огни, жизнь. Пошла по пустынному в этот час бульвару. В блестящих после дождя тротуарах отражались фонари.

На углу улицы Сен-Клод, у особняка Калиостро, она замедлила шаг и проделала свой обычный ритуал: «Привет, Бальзамо! – прошептала она, подняв глаза к темным окнам. – Приглядывай за мной, мне это нужно».

Перейдя улицу, она прошла под красным ботинком, служившим вывеской сапожной мастерской, и набрала код. Ворота с глухим щелчком закрылись у нее за спиной.

Оказавшись в квартире, девушка в наушниках прошла в гостиную, стараясь не замечать яркую картину на восточный сюжет: полуобнаженная одалиска нежилась на софе, возле которой с подносами, полными фруктов и сластей, стояли четыре негритенка. Порой ей делалось тошно в этом жилище, до отказа забитом различными предметами. Разбросанные по полу шкуры зебр, головы антилоп и буйволов над каминами, электрические лампы с опорами в виде фарфоровых гепардов, чучела попугаев превращали четыре комнаты в экваториальные джунгли. Миновав обтянутую кожей зебу оттоманку, стоявшую под сенью двух карликовых пальм, девушка в наушниках быстро прошла через эту сюрреалистическую выставку и очутилась в единственном помещении, которое было ей по вкусу, – в комнате для прислуги, расположенной близ черного хода. Когда знакомые предложили ей до конца ноября пожить в их доме, она пришла в восторг: «Здесь так прекрасно! Так необычно!» – но про себя решила, что квартира совершенно непригодна для жизни.

Повесив пальто и шапочку на спрятанный за дверью крючок, она закурила и окинула взором свои владения: кровать, стол, комод, оконце с видом на крыши. Вздохнув с облегчением, она отправилась в ванную комнату в конце коридора.

– Все на месте. Скоро он обнаружит мое послание, – прошептала она, открывая кран, чтобы наполнить ванну. Она подошла к зеркалу, нанесла на лицо крем и тщательно смыла макияж. «Непременно надо будет покраситься», – подумала она, распуская собранные в хвост волосы. Она наклонилась вперед, внимательно глядя на отражение, смотревшее на нее из зеркала, и вдруг увидела себя глазами Мари-Джо: гладкое, совершенно обычное лицо без каких-либо особых примет. Она могла бы сколь угодно долго изучать эту незнакомку. Открыв рот, она прислушалась к доносившимся из горла глухим звукам, убедила себя в том, что это и есть ее голос. Она без конца повторяла: «Мари-Джо, Мари-Джо, Мари-Джо, Мари-Джо, Мари-Джо» – пока имя не перестало быть именем, не превратилось в последовательность ничего не значащих слогов. Мари-Джо была частью ее жизни, но порой становилась тяжким бременем. Прошлой ночью Мари-Джо вновь увела ее в самую глубину отчаяния, в печальную, усеянную белыми камнями долину цвета охры, под мутный голубоватый небосвод – проснувшись, она едва сумела перевести дыхание, во рту пересохло, язык прилип к нёбу.

Она легла в ванну. Надо было запретить себе даже думать об этом. Сколько раз она хотела остановиться? Простить было бы куда проще, но она не была на это способна. Она раз и навсегда решила ненавидеть их, отплатить им злом за зло – она поклялась самой себе и намеревалась сдержать слово. Пора было переходить к следующему этапу.

Надев халат, она вернулась по коридору в свою комнату. Ей не терпелось взглянуть на свое сокровище, почувствовать его запах, потрогать его, подержать в руках.

Она вытащила из-под кровати закрытый на ключ чемодан «Самсонайт». Достала прямоугольный сверток в оберточной бумаге и долгое время стояла, мечтательно прижимая его к груди, затем осторожно сняла бумагу. Внутри лежала толстая книга с золотым обрезом, форматом в одну восьмую листа. Она раскрыла книгу на отмеченной закладкой странице, перечитала любимую фразу Мари-Джо:

«Я порвал всякие связи с обществом. На то у меня были веские причины. А насколько причины были основательны, судить могу лишь я один. Я не повинуюсь законам этого самого общества…»[31]

Казалось, что эти слова написаны специально для нее… Или же она сама придумала их, пребывая там, в параллельном измерении, в печальной, усеянной белыми камнями долине цвета охры, под мутным голубоватым небом?

7

21 октября

Миро уже перевернул вверх дном добрую половину квартиры и собирался взяться за кухню, но вдруг решил, что пора остановиться. Он с тоской огляделся: в раковине – гора грязных тарелок, на кухонном столе – закопченная кастрюля, между плитой и холодильником – ворох грязного белья, под заваленным крошками и очистками складным столиком – две коробки книг, требующих восстановления и реставрации. «Тебе прежде всего нужна уборщица», – пробормотал он. Эта фраза тут же вызвала в его памяти образ Нелли, и во рту возник горький привкус, никак не связанный с чересчур крепким кофе, который он только что выпил. Он пожал плечами. Зачем искать эти злосчастные черные ботинки, он их никогда не найдет. Хитрюга-домовой, ловко устраивавший в крошечной квартирке Миро сотни тайников, запрятал их так, что в жизни не доищешься. Миро на всякий случай открыл холодильник. Там обнаружилась пара банок пива – вклад Селима в совместное хозяйство – и половинка огурца. Услышав звук открывающейся дверцы холодильника, на кухню явился проголодавшийся после прогулки Лемюэль.

– Помни: собака когтями роет себе могилу, – наставительно сообщил ему Миро. – Скажи-ка лучше, куда подевались мои башмаки.

В конце концов, умоляющий взгляд Лемюэля сделал свое дело: пес получил порцию корма. Из шкафа были извлечены совершенно разбитые коричневые ботинки: Миро надел их безо всякой радости. Он бросил последний взгляд на свои владения и пообещал себе, что сегодня же вечером наведет в квартире порядок. При этом ему не следует рассчитывать на помощь Селима, распевающего песни в вагонах метро, или на Лемюэля, уже успевшего зарыться в одеяло Коринны Левассёр.

Миро сделал пересадку на станции «Шатле». В одном из коридоров толпа окружила трех скрипачей, из-под смычков которых рождалось «Адажио Альбинони». Жуткий звук, напоминающий удары топора по плахе, заставил зрителей обернуться. Человек стаскивал вниз по лестнице сильно нагруженную тележку на колесиках. Падая – стук за стуком – топор рубил на куски музыку, а заодно с ней – восторг и восхищение публики.

«Лишите меня игрушек, и я тут же придумаю новые», – подумал Миро.

Эту фразу он когда-то услышал от одной чудесной девушки: в те времена он еще строил планы на будущее. «Мари-Джо», – пробормотал он. Странная, непростая и в то же время наивная девушка. В один прекрасный день она просто исчезла. С тех пор от нее не было вестей, никто ее больше не видел. Что с ней стало? Порой он листал «Театральный журнал», надеясь обнаружить ее имя на афише какого-нибудь спектакля. Возможно, она взяла псевдоним? Или отказалась от мечты стать актрисой? Вышла замуж? Родила детей? От последней мысли ему стало смешно. Она так старательно учила роли, так хотела добиться успеха. Три раза в неделю она по полдня работала в магазине старой книги: денег как раз хватало на комнату. Кроме этого, она подрабатывала, присматривая за детьми. Как-то вечером он зашел за ней в книжный на улицу Алезия: тогда-то они и познакомились с Роланом. С тех пор прошло уже десять дет. Время – странная штука: оно меняет людей, но к тому же меняет и наши представления о прошлом. Сколько лет должно быть сейчас Мари-Джо? Тридцать пять, тридцать шесть? Тогда он бежал от нее, но сейчас был бы рад снова с ней встретиться. Их отношения длились всего несколько месяцев: он сохранил о них полные эротизма воспоминания. Мари-Джо покорила его, как покоряла всех мужчин, которые ей нравились и которым она умела доставить настоящее удовольствие.

Небо над пустынной набережной окрасилось мягкими, акварельными цветами. Стелла Кроненбург лениво выметала из-под своего лотка опавшие листья. Увидев ее, Миро едва не проглотил жевательную резинку. В этот осенний день Стелла не нашла ничего лучше, чем нарядиться в стиле Буффало Билла: замшевая куртка с бахромой на рукавах и на поясе, короткая замшевая юбка, понизу тоже отделанная бахромой, ковбойская шляпа, красные ковбойские сапоги. Не хватало лишь лошади да винчестера модели l866 года.

– Привет, Миро! У машин из задницы плоховато пахнет, а?

– Ты сегодня рано, – заметил он.

– Да, сегодня у меня все идет как по маслу, никаких забот!

И она принялась распевать во все горло:

– Частенько весной / Задорный настрой / Превращает девчонку в красотку…1[32]

Миро остолбенел. Он вспомнил, как вчера, совершенно не вовремя в его квартиру вдруг ворвался Селим, вспомнил всю последовавшую за этим сцену, его бегство и заключил, что парню вряд ли пришлось ночевать на улице. Мысли цеплялись одна за другую, ему привиделась юность, его первая любовь, Натали, брюнетка с высокой грудью. Когда, сев рядом с ней на краешек своей узкой кровати, он уже готов был ее обнять, дверь распахнулась и в комнату ворвалась мать с окровавленным свертком в руках. Сунув сырой ростбиф ему под нос, мать закричала:

– Твой дядя говорит, что мясо стухло!

Взлеты, падения, увлечения, разочарования… Миро привык к ним и всегда пытался держаться до последнего. Разве в конце концов он не добрался до грудей Натали?

Стелла продолжала петь, расставляя Эйфелевы башни:

– В голубых мечтах о прекрасных днях…

Кивнув, Миро погрузился в чтение Фредерика Брауна. Не успел он провести с Кейтом Уинтоном и трех минут, как дикий крик резко вернул его к действительности.

– Мерзкая падаль, иди-ка сюда, если не боишься! Миро-о-о!

Стоя посреди тротуара, уперев руки в бока, Стелла осыпала угрозами горизонт.

– В чем дело? – вздохнул Миро.

– Видишь вон того жирного урода, вот там? Знаешь, что он мне сказал? «Дай подержать тебя за задницу»! Нет, ты представляешь, какова скотина?!

Миро молча оценил столь желанный Стеллин зад, обтянутый мини-юбкой, и решил воздержаться от комментариев.

– Хочешь, сходи выпей чего-нибудь, – предложил он.

– Не стану отказываться, Миро. Ты настоящий друг.

Она погрозила кулаком Новому мосту.

– Вот идиот, да любой баран его умнее!

Миро боком уселся на свой стульчик, поместив его между двух лотков. Внезапно его охватило отчаяние. В такие моменты вся его жизнь казалась чередой исключительных провалов. Любовь: никого. Друзья: мертвы, бедны или сошли с ума. Семья: пес. Работа: профессия из разряда исчезающих, вынуждающая его ворошить тонны хлама в поисках редкой жемчужины или надеяться, что в один прекрасный день к его лотку вдруг явится неутомимый и страстный библиофил. В довершение всех бед по соседству с ним обретается базарная баба, которая в жизни наверняка не прочла ни строчки! А теперь еще его взялась преследовать какая-то девица в вязаной шапке! Она знает о нем все: знает его адрес, знает о его дружбе с Роланом, способна даже заранее угадать его реакцию. Интересно, знаком ли он с ней?

Она всякий раз избегала встречи с ним. Всякий раз обращалась к кому-то еще, кто передавал ему ее загадочные послания. В прошлую субботу это была Стелла, здесь, на набережной, а четыре дня спустя – Блез де Разлап, в его собственном доме.

Стоит ли принимать эту историю всерьез?

Миро застыл на своем стульчике, пытаясь разобраться в сумятице, царящей у него в голове. Забыть! Не обращать внимания! Бежать из этого города, скрыться в глухой деревне, где нет ни машин, ни туристов, ни женщин, в том числе и рыжеволосых психопаток!

Он уставился на обложку своей книги. Для его целей идеально подошла бы какая-нибудь далекая планета – но при условии, что она не заражена безумием, как та, на которой он живет вот уже тридцать восемь лет…

– Бутерброд?

Миро улыбнулся инопланетянину.

– Стейк, – ответил он, протягивая Альберу десять франков.

Альбер приподнял шляпу и продолжил путь, толкая перед собой тележку из супермаркета, вмещавшую все его имущество.

Миро вздохнул. Вероятнее всего, у дамы в шерстяной шапке обычный невроз.

Он бы с удовольствием закурил, но пачка была пуста. Он мрачно оглядел восьмиметровый лоток Стеллы. Одинокая туристка лениво перебирала сувениры. «Работают, как идиоты, чтобы покупать себе идиотские безделушки, – зашептал ему внутренний голос. – Они идиоты и даже не догадываются об этом. Конечно, ведь знай они, что они идиоты, они тут же перестали бы быть идиотами, а ты не стал бы, как идиот, сидеть тут и приглядывать за этим барахлом…» Он загнул страницу в книге, дожидаясь, пока туристка что-нибудь выберет.

– Он загрязнен? – спросила она, не оборачиваясь – в руках у нее была жестяная коробочка, на которой значилось: «Воздух Парижа».

Миро поднялся: от раздражения у него перехватило дыхание.

– И крайне вреден для здоровья, – проворчал он. Женщина обернулась. Он тут же узнал ее, ошеломленно пробормотал: – Лора?

– Да. Люблю прогуляться по набережным, – непринужденно ответила она. – Наверное, я ошиблась адресом, это ведь не ваш лоток?

Его бросило в жар, сердце стучало так, что готово было вырваться из грудной клетки. Неловким жестом он указал ей на свои книги. Она подошла ближе, взяла в руки старинное издание «Поля и Виржини»[33], отложила его, пролистала несколько книг. Миро, опустив руки, стоял меньше чем в метре от нее. Она увидела, что на его куртке не хватает пуговицы, отметила его мятые джинсы, старые, сбитые ботинки, ошеломленное выражение его лица, сделавшее его похожим на подростка.

– У вас тут прекрасные книги, – прошептала она.

– Вы находите?

Что за пошлость! Он явно совершенно ни на что не способен. Миро хотел было предложить ей чего-нибудь выпить, но не решился быть столь банальным.

Лора внимательно смотрела на него. «Ну что же, давай!» – казалось бы, говорила она ему. Миро провел рукой по волосам. Она рассматривала его столь настойчиво, что у него мурашки побежали по коже. Интересно, если он найдет волшебные слова, она уступит? Несомненно.

– Знаете, я очень рад, что вы пришли. Мне так хотелось вновь вас увидеть.

«Браво, старик, что за оригинальность. Ты просто неотразим».

Однако же, судя по улыбке на лице Лоры, его слова возымели действие. Он наконец сумел отвести взгляд и тут же заметил, что к ним, покачивая бедрами, приближается Энни с Дикого Запада.

– Эй, Миро! – крикнула Стелла. – Если хочешь выпить, давай сейчас, мы с Селимом идем в киношку, так что я скоро закрываюсь.

Они молча сидели друг напротив друга в глубине зальчика при табачной лавке. Миро нервно постукивал пальцами по коробку спичек.

– Расскажите мне, Лора. Фотография всегда была для меня загадкой: я совершенно не понимаю, как пользоваться фотоаппаратом. Все эти настройки…

«Видишь, – сказала она себе, – он сделал над собой усилие, это был первый шаг. Теперь твоя очередь».

Прежде чем ответить, она отпила розового вина.

– Все очень просто: выбираете объект для съемки, нажимаете на кнопку, щелк, спасибо, «Кодак».

– Нет-нет, я скорее о художественной фотографии.

– Ах, это… Это, скорее, сложная смесь профессионализма, чувств, терпения, удачи и таланта. Все вместе… Вы позволите?

Она взяла у него из рук пачку сигарет, вытащила одну, наклонилась к нему, прикурила и затянулась, как люди, которые курят очень редко. Миро заметил, что она дрожит.

– Вы действительно случайно оказались на набережной?

– Нет. Меня неумолимо влекла туда сила вашей мысли.

Он нахмурил брови, внезапно решив внимательно изучить след от стакана на столе. Она смеется над ним? В любом случае ему понравился ее смелый ответ. Он колебался, боясь промахнуться.

– Вы свободны? Поужинаете со мной?

– А вы свободны? Я хочу сказать…

– Нет, у меня только собака.

– Можно чувствовать себя одиноким, даже когда у тебя есть собака.

– Откуда вы знаете? Я понял: у вас тоже есть собака.

Она рассмеялась, покачала головой.

– Нет, даже рыбок – и тех нет!

– Почему же мы, жители больших городов, так страдаем от одиночества? Только подумайте, как прекрасно ничего не знать о соседях, работать исключительно ради собственных нужд и к тому же не быть обремененным родственными связями! А ведь некоторые из-за этого даже кончают с собой. Наверное, у них совсем нет чувства юмора!

– Вы говорите так, как будто читаете по книге.

– Я и есть книга. Это профессиональная деформация, только тсс, никому ни слова! А если серьезно, я знаю неплохой ресторан за Лионским вокзалом, в двух шагах от моего дома. Мы, конечно, могли бы пойти в «Серебряную башню», но я предпочитаю «Башню желаний» – из-за Лемюэля.

Что это, вино? Он ощущал легкость во всем теле, чувствовал себя непринужденным и остроумным, в духе персонажей Капры[34]. К тому же он видел, что сумел ее увлечь.

– Из-за кого?

– Лемюэль – это мой пес. Он ждет меня, его нужно выгулять.

– Забавное имя!

– Так звали Гулливера. Вы читали Свифта?

– Нет, но в детстве я смотрела фильм. Лилипуты, остроконечники, тупоконечники… Так значит, Лемюэль.

– Он не терпит опозданий. Если я хоть немного задерживаюсь, он устраивает сцену.

Он коснулся ее руки. Она вздрогнула.

– Лора, давайте сегодня поужинаем. Прошу вас, скажите «да».

Она взглянула на бумажный платок, который уже несколько минут комкала пальцами. Все вокруг плыло: она даже не могла вспомнить, когда в последний раз проводила вечер вдвоем с мужчиной.

Он убрал руку.

– Ладно, я все понял, – пробормотал он. – Оставьте свой телефон, вам перезвонят.

Она с облегчением выдохнула, рассмеялась. Он вел себя так непредсказуемо, что она не успевала реагировать.

– Я согласна, давайте поужинаем.

– Лакированная утка или сладкая свинина?

– Я не умею есть палочками.

– Будем есть руками.

– Уже? – воскликнула Стелла, увидев, как Миро закрывает свой лоток (она успела заметить присевшую на скамейку Лору). – Да! Я-то думала, тебя ничем не проберешь, а оказывается, ты такой же, как я: не могу я прожить без любви…

Миро с Лорой спустились к воде. Ни собачьи испражнения, ни запах мочи под мостами не могли нарушить волшебство этого момента. Они шли вдоль Сены, не торопясь, ни о чем не думая. На набережной Турнель они остановились напротив собора Парижской Богоматери.

– Я часто прихожу сюда, – сказал Миро. – Зимой вода порой поднимается вровень с берегом, и каждая проходящая лодка устраивает небольшое наводнение.

– Я здесь как будто бы в первый раз.

– Смотрите, утки!

В ресторане было пусто. Они выбрали стол в небольшой нише, отделанной лепниной с изображениями драконов. Бумажные фонарики и тихая китайская музыка, доносившаяся из невидимых колонок, делали внутреннее убранство еще более экзотическим. Лора рассказывала ему о своей работе, о любимых книгах. Он не вслушивался в слова, наслаждаясь музыкой ее голоса. Она позволила ему сделать заказ. Официант принес два бокала с аперитивом: в них плавали кусочки личи.

Миро поднял бокал.

– За жизнь!

Он чувствовал себя счастливым, был готов на любые свершения. Внезапно он испытал тоску по этому вечеру, который так скоро закончится. Я ухожу, мгновенье за мгновеньем – чьи это слова?..

– Миро – довольно редкое имя…

Он вернулся с небес на землю, провел рукой по волосам.

– Мой отец работал в посольстве в Анкаре. Как-то вечером он подобрал платок, который обронила русская графиня, потрясающая красавица: она была гораздо младше его, ей было всего шестнадцать лет. Он ее похитил. Они укрылись на крошечном островке под названием Миро и зачали меня. Внешность я унаследовал от отца.

– Это правда?

Он взглянул на нее с нежностью и удивлением.

– Уже в детстве я любил выдумывать разные истории и в конце концов сам начинал в них верить. Вы не считаете, что, если во что-то веришь, это что-то становится реальным?

Она задумалась.

– Ладно, ладно, вернемся на твердую, каменистую почву правды: я родился в Париже, мой отец родом из Италии, мать – из Шербура.

Официант расставил на столе тарелки.

– Расскажите о себе, Лора.

– О себе… Что ж. Мне двадцать три года. Детство я провела между двором дома, где мы жили, школой на улице Келлер и фенами для волос. Отца я никогда не видела. Мать держала парикмахерский салон. Она умерла, когда мне было пятнадцать. После этого я жила у родственников. Когда мне исполнилось восемнадцать, я получила наследство – деньги, вырученные от продажи салона. На них я смогла купить это ателье, на улице Патриархов, но я вряд ли проработаю там слишком долго – во всяком случае, мне хочется так думать. Больше всего меня интересует репортажная фотография.

Увлеченно следя за руками Лоры, неловко пытавшейся управляться с палочками, Миро попытался представить себе, какой она была в шестнадцать лет. Наверняка она не слишком изменилась. А вот ты, старик…

– Мне нравится, что вы торгуете книгами, – сказала она.

– Преимущество в том, что у меня всегда есть что почитать… (Миро понравилось, что его профессия показалась Лоре достойным занятием.) Правда, я часто говорю себе, что я дурак, что куда выгоднее было бы продавать сувениры. Особенно часто я думаю об этом в дни, когда выручки нет и настроение хуже некуда.

– Променять Гюго на Эйфелевы башни?

Миро застыл, подняв палочки: он не мог оторвать глаз от ее лица, не мог поверить в то, что она сейчас сказала. Его пронзила острая боль: он вдруг вспомнил, что за череда событий привела его к ней. Неужели и их встреча тоже была предусмотрена сценарием? Почему она пришла на набережную, хотя накануне ясно дала понять, что ему не на что рассчитывать? Знакома ли она с Амели Ногаре?

– Почему Гюго? – хрипло спросил он.

– Я заметила среди ваших книг красивое издание его стихов и вспомнила, как у нас в школе однажды устроили конкурс. Я стояла на сцене, совершенно одна, умирая от страха. Мне нужно было прочесть… Подождите… «Была бледна – не без румянца, / Мала, но волосы длинны, / И говорила…»[35] Не помню дальше.

Она улыбнулась ему. Впервые за вечер она поддалась порыву и совершенно расслабилась.

Он разозлился на самого себя за то, что заподозрил ее.

– Миро, все в порядке?

– Я фотографирую этот вечер, – прошептал он. – Не хочу его забыть.

На улице лил дождь. Держась за руки, они сбежали по лестнице в метро. Они промокли и смеялись, потешались над этим, радуясь тому, что они вместе. Они уже видели вдали выход из туннеля, но все еще не осмеливались спросить себя, что их ждет впереди.

Они вышли на станции «Сансье». Небо будто разорвалось и извергало потоки воды. Он обнял ее: ее губы были мягкими и теплыми. Легко отстранившись, он положил руку ей на затылок.

– Осторожнее, Миро, я могу привязаться к вам.

– Слишком поздно, – шепнул он. – Моя броня уже пала.

Дождавшись, пока она откроет входную дверь, он тихо сказал:

– Я приду завтра, после работы, часов в семь, – и ушел, не дожидаясь ее ответа.

8

22 октября

Миро проснулся от грохота мусорной машины: очнулся от сна, наполнившего все его существо счастьем. Проснуться и чувствовать себя счастливым! Как давно с ним такого не было?

Он открыл глаза. В расчерченном тенями океане комнаты подводными глыбами плавали шкаф, стулья, письменный стол. Он сел на постели, огляделся. Голос. Из соседней комнаты доносился чей-то голос.

– Ну что, дружок, о тебе забыли? Погоди, Селим сейчас даст тебе чего-нибудь, чтобы ты мог набить брюхо.

Миро охватило угрюмое осознание реальности происходящего, сожаление от того, что его вырвали из прекрасного сна. Рывком вскочив с кровати, он рванул на себя дверь.

– Я способен сам накормить свою собаку!

Селим отложил в сторону пакет с сухим кормом.

– Я думал, он проголодался, – пробормотал он.

– Думал? Ты? Да ты шутник! Ты обосновался в моем доме, являешься, когда хочешь! В следующий раз уж будь добр, постучи, ладно?

– Послушай, Миро, если хочешь, чтобы я извинился, то я готов. Так вот, извини за тот вечер и спасибо, что приютил. Больше я тебе не помешаю. Я съезжаю.

Выпустив пар, Миро тут же расслабился.

– Не дури, можешь оставаться, сколько потребуется, но только если не ночуешь дома, хотя бы предупреждай меня.

– Ты что, беспокоился?

– Не то чтобы очень. Как тебе фильм?

– Какой фильм?

– Забудь. Ты нашел себе комнату?

– Да. Генриетта очень милая, я ей нравлюсь, она мне тоже нравится, так что, получается, мы созданы друг для друга, прямо как в песне: Мое сердце подобно скрипке, к ней подходит лишь твой смычок^1[36] – и это замечательно. Я ведь очень сентиментален, знаешь?..

Миро ошеломленно смотрел на него.

– Ты сейчас говоришь о Стел… Генриетте, моей соседке с набережной?

– Именно. Миро, я бесконечно тебе признателен, ты – причина моего счастья, потому что в постели Генриетта…

– Стоп! Достаточно, прекрати. Ты точно переезжаешь?

– Да, завтра-послезавтра я зайду за чемоданом, ключи занесу тебе на набережную. Мне пора, меня ждет Диего. Ах да, там для тебя письмо, я нашел его в ботинке, под диваном. Увидимся!

Выйдя на кухню, Миро увидел прислоненный к кофеварке голубой конверт. На нем стояло его имя – МИРО Ж., составленное из разномастных, вырезанных из газеты букв. Миро долго с отвращением рассматривал конверт, как какое-то противное насекомое. Наконец, он вытянул руку, ухватил его кончиками пальцев и швырнул на стол в чулан. Он был уверен, что не станет открывать письмо.

Он сконцентрировался на насущных делах: нужно прибрать в квартире, вычистить пылесосом ковры, поменять постельное белье, купить продукты. Рано или поздно Лора согласится зайти к нему.

Все утро конверт пролежал на своем месте. Миро проходил мимо пару десятков раз, снова и снова делая вид, что его не замечает. Он отдраил кухню, туалет, ванную комнату, разобрал грязное белье. Часов в десять спустился в прачечную самообслуживания, где столкнулся с Коринной Левассёр: его ждал захватывающий рассказ о том, как у Ланселота и Персеваля режутся зубы. Коринна сумела найти чудесный сироп, который как рукой снял у ее детей все болезненные ощущения. Пока белье стиралось, Миро вывел Лемюэля пересчитать квартальные фонари, затем сходил в супермаркет за свежими овощами, мясом, молоком и запасом консервов. Сеялся мелкий дождь: решив, что в такую погоду на работу можно не спешить, Миро подолгу, тщательно выбирал все продукты. Зайдя в аптеку, он купил крем для бритья, мыло и две упаковки презервативов. Он вновь стал нормальным человеком.

Вернувшись домой, Миро открыл бутылку коньяка и глотнул прямо из горлышка, глядя на голубой конверт. Чем дольше он на него смотрел, тем сильнее росло его беспокойство. Взяв стакан, он уселся за стол и принялся пить коньяк мелкими глотками. Вскоре он ощутил удивительную ясность сознания, к которой прибавилось четкое представление обо всех случайностях, составивших его жизнь и в конце концов приведших к тому, что в этот самый момент он сидел в этом самом месте на стуле и неотрывно смотрел на анонимное письмо. Это показалось ему невероятно смешным.

Миро решительно разорвал конверт. Сначала он подумал, что конверт пуст. Он перевернул его и потряс: выпавшая из конверта газетная вырезка мягко спланировала на ковер. Миро поднял ее. Едва он прочел первые строки, как ему в голову ударила кровь.

ПОЖИЛАЯ ЖЕНЩИНА УБИТА В СОБСТВЕННОЙ КВАРТИРЕ

Мадам Эмильена Багу, вдова семидесяти четырех лет, была заколота ножом во вторник в собственной квартире на улице д’Опуль, в девятнадцатом округе. Соседи, привлеченные воем собаки, обратились в полицию. Прибывшие на место событий полицейские могли лишь констатировать смерть женщины. Ведется расследование.

Миро выронил заметку. Во вторник! В тот день, когда он сам был на улице д’Опуль! И его видела эта женщина, Шарлин Кросс! Она знала его имя, его номер телефона… Он посчитал на пальцах. Вторник, среда, четверг, пятница… после убийства прошло четыре дня. «Естественно, полицейские уже должны были вызвать меня на допрос. Интересно, Шарлин Кросс проглотила язык? И еще тот тип, которого я встретил в подъезде, при выходе… Неужели оба страдают амнезией? Или полиция просто не торопится меня арестовывать?»

Они придут, бросят его в тюрьму, обвинят в преступлении, которого он не совершал. Газеты пестрят рассказами о юридических ошибках… Он попытался выровнять дыхание. «Не будь идиотом, с тобой этого не случится, такие вещи происходят с персонажами Кафки, а у тебя есть защита, вспомни, что сказала тебе мать перед смертью: “Я всегда буду рядом, я не позволю другим причинить тебе зло”. Да, мама, но я не уверен, что тебе это по силам. К тому же надеюсь, ты хотя бы отворачиваешься, когда я хожу в туалет…»

Он деланно рассмеялся, пытаясь отвлечься от мыслей о подозрениях, которые вполне могли возникнуть у полицейских: ведь он был другом Ролана… Ролан, мадам Багу и снова Миро.

Он оттолкнул в сторону стул. Встав перед окном, принялся следить за тем, как по стеклу стекают капли дождя. Постепенно он сумел взять себя в руки и попытался все обдумать. Женщина в вязаной шапке наверняка подсунула это письмо ему под дверь в среду или в четверг, пока его не было дома. Ему чуть ли не льстил такой интерес со стороны незнакомки: ведь он полагал себя незаметным, невидимым, слишком обычным. Однако каким образом письмо могло оказаться в ботинке, стоящем так далеко от входа?

Миро повалился на диван. Подушки все еще пахли духами Нелли. Он глубоко вдохнул этот запах и ощутил себя человеком, умудрившимся проявить непростительную слабость. Он протянул руку, вытащил из пачки сигарету, поднес ее ко рту и вдруг почувствовал, как екнуло сердце.

Он резко нагнулся, пошарил под диваном и вытащил те самые неизвестно куда задевавшиеся черные мокасины, которые он снял, прежде чем заняться любовью с Нелли.

Он пригладил волосы дрожащей рукой и принялся мерить шагами комнату. Мысли с бешеной скоростью завертелись у него в голове. Он то убеждал себя в том, что неправ, то вдруг все его доводы рассыпа2лись перед лицом реальности, и всякий раз он непременно возвращался к вечеру среды, к Нелли: Нелли, которая прижималась к нему, прикасалась к нему, целовала его, ласкала его. Счастливая, спокойная Нелли – Нелли, которая притворялась. Остатки благоразумия, к которым примешивалась недоверчивость, никак не давали ему признать очевидное: до прихода Нелли под диваном не было никакого конверта.

Тупица! Ее неожиданный визит вовсе не означал, что она внезапно вновь заинтересовалась тобой! Она сделала ставку на секс – и ты попался в ловушку. Тебе следовало быть осмотрительнее – после трех лет молчания.

Он стукнул кулаком по стене. Женщиной в вязаной шапке могла быть только Нелли. Кто лучше нее знал о его литературных вкусах, о его любви к Гюго, о его пристрастии к разгадыванию всяких нелепостей, об увлечении всем абсурдным? Миро вспомнил, как она злилась, когда он, не желая ссориться с ней, цитировал Жана Тардьё или Пьера Дака[37]. Да, весь этот сценарий был вполне в духе Нелли, а сам он оказался главным героем. Но почему?

Он вновь принялся ходить по комнате. Нелли обращалась с ним как с марионеткой, она управляла его жизнью, а он слепо ей подчинялся. Его вдруг бросило в дрожь. Что заставило ее выбрать столь нелепые методы? Ей угрожают? Она пытается любой ценой избежать скандала? Знакома ли она с рыжеволосой женщиной? Есть ли связь между убийством Ролана и смертью старухи Багу?

Зазвонил телефон, но только после пятого звонка Миро наконец собрался с духом и снял трубку.

– Алло, – сказал он.

Тишина.

– Алло?

Он услышал, как где-то тихо-тихо играет музыка.

– Алло? Алло? – повторил он.

Он уже собрался повесить трубку, когда до него донесся далекий, приглушенный женский голос.

– Миро?

– Лора? Это вы? Вы все еще свободны сегодня вечером?

Ответа все не было.

– Лора?

– Да… да… я…

Раздался щелчок, их разъединили. Он тут же набрал номер Лоры. Никого. Его вдруг осенило: как она могла ему позвонить? Его номера не было в телефонном справочнике. «Я уверен, что не давал ей свой номер, это она оставила мне свой». Он сказал себе, что она наверняка обратилась в справочную службу. «Нет, здесь что-то не так, справочная не сообщает телефоны кому попало. Может быть, она спросила у кого-то из букинистов, у Стеллы? Да, наверное, так все и было», – думал он, пока другой Миро шептал ему на ухо: «Ты ее не знаешь. Что тебе о ней известно? Абсолютно, ровным счетом ничего. Не будь Шарлин Кросс, ты бы ее вообще не встретил!»

Ему срочно нужно было чем-то заняться. Он взялся за коробку с книгами, которые давно следовало продать и которым для этого требовались новые непромокаемые обложки.

Книги, одна за другой, попадали в плен целлофана. На смену сожалению из-за того, что он унесет из квартиры так много пригодных для чтения произведений, обычно приходило облегчение: ему больше не нужно держать все эти книги под кроватью.

– Что вы читаете, принц?

– Слова, слова, слова… [38]

Отлично сказано, Уильям!

Миро глотал слова, страницы, целые книги – до головокружения: он все еще надеялся когда-нибудь прочесть книгу, которая станет для него последней, позволит ему наконец насытиться. Но все же иногда проще было уступить и продать.

В голове у него продолжал звучать диалог Полония с Гамлетом.

– Вы видите вон то облако, почти что вроде верблюда?… У него спина как у ласточки… Или как у кита?

Скотч упал со стола, покатился по ковру. Миро смотрел за тем, как он катится – и вдруг что-то будто сковало ему позвоночник. Нет никакой уверенности, что ему сейчас действительно звонила Лора: в конце концов, он ведь сам назвал ее имя! Кто-то мог притвориться ею… Но кто? Кто?

Миро как завороженный смотрел на стальные кончики ножниц, которые держал в руках. Стальное лезвие продырявило книготорговца, вспороло живот старухе, а затем принялось за старинные издания из коллекции «Этцель». Кто держал в руках этот нож? Кто совершил убийство? У всего есть причина – если закрыть глаза, если полностью отрешиться от реальности, то он, возможно, сумеет понять причину убийств. Но он зря старался: в голове у него так ничего и не сложилось. Точнее, нет: перед глазами у него возникло лицо Лоры. В этом не было никакого смысла. Больше не думать об этом. Позже, он вернется к этому позже. Никогда не делай сегодня то, что можно отложить на завтра.

«Позже может быть слишком поздно, капитан, нужно ловить момент. Ты ведь увидишься с ней вечером? Воспользуйся этой возможностью».

«Именно на это я и рассчитываю, – рассудил Миро против своей воли. – Я стану ее возлюбленным – не просто грязным пронырой».

«Живой грязный проныра куда лучше мертвого воздыхателя, – заметил второй Миро. – Убедись, что она ни при чем…»

«Проваливай! У Лоры есть то, чего мне не хватает: непосредственность, уверенность в себе. Она не подозрительна, не зациклена на самоанализе. Так что иди к черту!»

Лемюэль, виляя хвостом и зажав в зубах моток скотча, подошел к Миро и положил скотч к его ногам. Его бока, с годами несколько распухшие от булимии, мелко подрагивали, в глазах читалась немая мольба. Миро встал и отправился за поводком.

Show her the way, and maybe one day I will free her…

Девушка в наушниках отдалась во власть ностальгии, которую вызывала в ней эта песня. Любимая песня Мари-Джо. Бедняжка Мари-Джо, до которой никому не было дела. Левой рукой она нащупала в кармане мобильник: идеальное средство для тех, кто хочет всегда быть на связи с близкими, – как утверждала реклама. С телефоном она чувствовала себя не так одиноко: хорошо знать, что ты в любой момент можешь позвонить друзьям.

Что за странное чувство – вновь оказаться за столиком на террасе кафе «Ле Дом». Сохранившиеся в памяти звуки, запахи, вкусы, цвета смешивались с образами настоящего, создавая сюрреалистическую атмосферу, вызывая воспоминание об истории, которую ей давным-давно рассказала Мари-Джо:

«Ты понимаешь, что я чувствую, ведь мы с тобой так близки. Я тебе интересна. Мне нравится рассказывать тебе обо всем».

Девушка в наушниках слушала. Ее воображение воссоздавало обстановку, разговоры: она была одновременно и актрисой, и зрителем…

Париж, восемнадцатый округ, зима, комната под самой крышей. Вечереет. На краю разобранной постели сидят мужчина и женщина. Мужчина говорит:

– Прости, Мари-Джо, но нам лучше остановиться.

Она спрашивает:

– У тебя кто-то есть?

Миро поворачивается к ней, колеблется:

– Нет. У меня никого нет. Мне нужно время. Нужно разобраться в себе. Я очень к тебе привязан, ты же знаешь…

– Но?

Она внимательно смотрит на него, пытается сдержать обуревающие ее чувства. Внутри нее все рушится: он ее не любит, он хочет уйти. Она с удивлением отмечает, что отвечает ему спокойным, ровным голосом:

– Не терзайся. Для некоторых женщин переспать с мужчиной означает всего лишь переспать с мужчиной.

Боль, наполнившая все ее существо, не исчезает. Внутри что-то ломается.

Она видит на его лице смешанное с разочарованием облегчение и, пытаясь скрыть свои чувства, добавляет:

– Я никогда не требовала от тебя обещаний.

Ее слова звучат просто, естественно. Нельзя показать ему, что она уничтожена. Он наклоняется к ней:

– Мари-Джо, я хочу, чтобы мы были друзьями, настоящими друзьями. Надеюсь, ты тоже этого хочешь.

Он смотрит на нее: она видит в его глазах сочувствие и грусть. Как можно предлагать влюбленной женщине всего лишь дружбу – даже крепкую, настоящую дружбу?

Она встает, роется в сумке, отдает ключ от его квартиры. Внутри нее все мертво. С ней случилось нечто несправедливое, унизительное, то, с чем она не готова смириться. Она надевает пальто. Он провожает ее до двери, убирает с ее лица прядь волос, целует в щеку.

Девушка в наушниках спускается по лестнице следом за Мари-Джо. Она наизусть выучила ее клятву:

«Ты будешь моим, Миро. Хочешь ты этого или нет, но ты вернешься ко мне».

Девушка в наушниках улыбается: скоро она будет свободна. В ушах у нее звучит голос Кэта Стивенса:

Oh baby, baby, it’s a wild world…

В ателье было пусто. В воздухе легко пахло жимолостью. Миро увидел ее белые туфли, светлый костюм, янтарные бусы и лишь затем перевел взгляд на ее лицо: нахлынувшие на него чувства тут же развеяли все его сомнения, лишили остатков разума. В висках застучала кровь. Чтобы дотронуться до нее, ему достаточно было протянуть руку.

– Вы прекрасны, Лора.

– Я не смогла устоять, – ответила она с улыбкой. – Думаю, я об этом еще пожалею. В этих туфлях легко можно подвернуть ногу, а юбка мне немного мала…

Он взял ее за плечи, притянул к себе, зарылся губами в ее волосы. Она легонько отстранилась.

– Куда мы пойдем? – спросила она.

– Нельзя ли остаться и…

Она покачала головой, улыбаясь, как будто он сказал глупость, и продолжила:

– Я знаю ресторанчик, где подают отличные салаты, он здесь в двух шагах.

Он с достоинством принял свое поражение.

– Весьма заманчиво! «Салат можно есть на сытый желудок… Я готов пастись на салатных грядках!»[39]. Золя, роман «Западня», описание свадебного ужина.

– Я была права: вы ходячая книга!

Они заказали салат с тунцом и макаронами и бутылку розового вина. В кафе было тесновато, рядом ужинала пара с невероятно шумными отпрысками, но Миро было плевать на обстановку: он думал лишь о том, чтобы взять Лору за руку. Она не стала сопротивляться.

– Идемте отсюда, – предложил он.

Они шли вдоль Арен Лютеции. Он обнял ее за плечи, ощущая сквозь одежду тепло ее тела. Она уже давно о чем-то говорила, но он не слушал: ему достаточно было идти рядом с ней, чтобы оказаться вдали от реальности.

– Миро, где вы?

Он остановился. Не смог подобрать слова. Как уговорить ее на свидание в более интимной обстановке?

– Лора… Я бы очень хотел взглянуть на ваши работы…

Он тут же заметил, что сказал глупость, и попытался вывернуться из неловкой ситуации.

– Видите ли, меня давно интересуют ловцы момента.

– Кто-кто?

– Так раньше называли фотографов. Вы – часть этого странного братства наряду с Капой, Картье-Брессоном…

– Я не осмелилась бы поставить себя в один ряд с ними. Я еще только учусь.

– Откуда у вас взялось это желание ловить момент? – спросил он, в душе кляня себя за лицемерие.

– Это вышло случайно. В школе у нас был театральный кружок. Я записалась туда: я мечтала играть на сцене с тех пор, как увидела по телевизору спектакль «Ундина» с Изабель Аджани. Преподаватель любил фотографировать нас с приятелями в театральных костюмах. Мне быстро надоели роли субреток, и я попросила объяснить мне основы фотографии.

– И вы в него влюбились.

– Ну что вы, конечно, нет! Мне было четырнадцать, ему – сорок семь, к тому же он вовсе не был героем с сединой на висках.

– В общем, тип в моем духе.

– Почему?

– Потому что я старше вас на пятнадцать лет.

Лора рассмеялась, легонько толкнула Миро в плечо.

– Я шучу над вами! Это была женщина. Кружок вела женщина!

– Никто не совершенен.

– Да, но у нее были усы! Хватит, Миро, не делайте такое лицо, мне уже не четырнадцать, и мы не станем говорить о разнице в возрасте.

Он облегченно выдохнул.

– А вы, Миро, почему выбрали работу, которая обязывает вас сидеть на набережной и разглядывать прохожих?

– Из-за друга. У него была книжная лавка, мы работали вместе. Он недавно умер… Мне больше всего хотелось ни от кого не зависеть, работать без начальства, без четкого расписания. Эта работа мне подходит: я провожу время на улице – пусть воздух там и не самый чистый, я читаю, смотрю на реку, мечтаю о дальних странствиях. Получается, что книги дают мне свободу.

– Забавно, когда я была маленькой, я отправлялась в путешествие до Арсенальского водоема, воображала приключения, встречи с пиратами, острова, полные сокровищ…

– Неужели! Я работал на улице Рокетт, у друга в книжной лавке. Мы наверняка сто раз сталкивались на улице! Вы жили в том районе?

Она вздрогнула. Миро показалось, что ее взгляд вдруг затуманился.

– Нет-нет, вряд ли мы встречались. Я жила совсем в других краях, на бульваре Ришар-Ленуар, в районе метро «Оберкампф». Улица Рокетт была для меня terra incognita.

Миро был поражен. Она отреагировала как забывшая свою реплику актриса, которой пришлось импровизировать на ходу.

– Мне показалось, вы говорили об Арсенальском водоеме. Значит, я все перепутал.

– Нет-нет, я говорила именно о нем. Я любила ходить туда по субботам, когда матери не было до меня никакого дела.

Она проговорила эти слова более спокойно, опустив глаза. Он не понимал почему, но ее странное поведение его беспокоило. Он никак не мог вспомнить, что она вчера ему говорила: речь шла о каком-то конкретном месте. «Берегись Альцгеймера!» – шепнул ему другой Миро.

Лора почти бежала, ему пришлось ускорить шаги, чтобы ее догнать. Она вдруг резко остановилась и повернулась к нему.

– Знаете, к чему вообще все это? Вы всегда хотите все знать. Вот и тогда, в первый раз, вы тоже меня допрашивали. Но вы зря теряете со мной время: я ничего не узнала о вашей подруге!

– О какой подруге? – глухо спросил он.

– Той, которая испарилась из моего ателье, вашей рыжеволосой подруге. Вы уже забыли о ней? А мне тогда показалось, что она для вас имеет большое значение!

Ее саркастический тон его потряс: он не ожидал услышать ничего подобного. Он хотел было ответить ей, но она уже ушла вперед. Они молча дошли до фотоателье и резко остановились. Стояли молча, не осмеливаясь взглянуть друг на друга.

– Богом клянусь, вы ревнуете, – прошептал Миро.

Она подняла голову. На ее лице читалось упрямство, но не враждебность. Он не смог устоять перед соблазном убрать в сторону упавшую ей на лоб прядь светлых волос.

– Миро, я не знаю, что вам нужно, не знаю, чего вы от меня ждете. Но я хочу сразу же предупредить вас: я не ищу приключений.

Он тут же ощутил, как все встало на свои места. Наклонившись к ней, он попытался ее поцеловать. Она увернулась, но недостаточно быстро, и он сумел вновь заключить ее в объятия, шепча ей на ухо:

– Я тоже, милая. Я не ищу приключений. Хотя ухаживать за вами не так-то просто и порой весьма утомительно. Если я позвоню вам завтра, вы не бросите трубку?

– Я никогда так не поступаю.

– На этих чудесных словах подарите мне поцелуй.

Она подставила ему щеку, но он все же сумел добраться до ее губ. Поцелуй был кратким, но страстным, и, когда он развернулся, чтобы уйти, она едва не схватила его за рукав. «Как-то это слишком глупо», – подумала она.

– Подождите, Миро! Хотите кофе?

Сидя на табурете за прилавком, Миро разглядывал свои руки, как будто видел их в первый раз. Крупные ладони, широкие, короткие пальцы: руки рабочего, созданные для того, чтобы трогать, мять, ласкать ее плечи, груди, бедра. «О чем ты думаешь? Тебе разрешено было остаться в ателье, пока она хозяйничает наверху, в квартире, и вот ты послушно сидишь и ждешь. Почему ты не пошел за ней?» Он попытался успокоить сам себя. Достаточно и того, что она сама позвала его, что она открыла ему дверь, сумела одержать над собой эту маленькую победу. Он чувствовал, что, несмотря на кажущуюся воинственность, на деле Лора – боязливая и робкая девушка: нужно действовать осторожно, мягко, не торопясь. Сегодня – первый этаж. Со временем он поднимется вслед за ней – ступенька за ступенькой – и окажется в ее квартире. «К тому же я не хочу просто переспать с ней: тогда к чему торопиться? Я хочу насладиться началом этих отношений, хочу действовать наугад, сомневаться…» – «Врешь! Если она сейчас позовет тебя, ты бросишься к ней без оглядки!» – шептал ему внутренний голос.

Она его не звала, и Миро, желая убить время, открыл глубокий ящик прямо под кассой. В нем обнаружился потертый плюшевый заяц с веселой мордой и с длинными задними лапами, на которые были натянуты сиреневые штаны. Еще одни аккуратно сложенные штаны, сшитые из разноцветных лоскутов, лежали рядом, вместе с маленьким узелком и крошечной соломенной шляпкой. Внезапно у него в голове раздался хриплый голос: «Хватит умиляться этим его распашонкам и погремушкам!» Перед глазами возникла подруга матери, мадам Труссель: она осуждающе качала головой, глядя, как мадам Жасси разбирает чемодан. «Взгляни на него, – сурово продолжала она, указывая на сутулого длинноногого подростка, в которого к четырнадцати годам превратился Миро. – Совсем другой человек! Люди меняются, клетки умирают и обновляются раз в семь лет, так что ты уже дважды его потеряла. Вот тебе мой совет: выброси тряпье и забудь, все это в прошлом». Положив на место зайца, Миро взял в руки жестяную коробку из-под сигар. В ней лежало несколько фотографий. На обороте первой карандашом было написано: Ля Боль, июль 1984 года. Перевернув фотографию, он увидел плотную даму в красном купальнике, со слегка оплывшим лицом: дама улыбалась и держала за руку маленькую девочку, пластиковым совочком прикрывающую глаза от солнца. Миро услышал шаги на лестнице и быстро убрал коробку обратно в ящик. Появилась Лора: она несла круглый поднос, на котором стояли две полные до краев чашки.

– Извините, я задержалась, у меня сломана кофеварка. Мне казалось, дома было печенье, но…

– Кофе вполне достаточно.

Она встала перед ним, и он вдруг понял, что в ателье нет другого стула. Он вскочил.

– Садитесь, а я что-нибудь придумаю. Вот так.

Прежде чем она успела возразить, он уже уселся на прилавок.

– Не беспокойтесь, он выдержит.

«Идиот, – пробурчал внутренний голос. – Надеешься соблазнить ее, разломав ее имущество?» Миро лихо положил ногу на ногу и поднес к губам чашку. Кофе оказался таким обжигающим, что он едва не поперхнулся. В довершение всех бед у него свело ногу. Он как можно более непринужденно склонился к Лоре, пытаясь отвлечься от раздирающей боли в ноге.

– У нас с вами есть кое-что общее, – игриво сообщил он.

– Неужели? Что же это? Хотя я знаю: мы оба любим салат.

– Нет, я имел в виду детство. Ни у меня, ни у вас не было отца.

– Что-что?

– Вы никогда не видели своего отца. А мой умер, когда мне было тринадцать.

– Да, это интересно, – отметила Лора, отставив в сторону чашку. – И что же? – продолжила она после долгой паузы. – Какой вывод вы из этого делаете? Мы оба – жертвы чрезмерной материнской заботы?

– Я не слишком силен в психологии и ненавижу обобщения. Я просто констатировал факт.

Не осмеливаясь взглянуть на нее, он обратился к своей почти опустевшей чашке.

– Когда я был моложе, я постоянно читал и перечитывал один роман, идентифицируя себя с его героем. Это был «Дэвид Копперфилд». Поиски отца! Хотя мне всегда казалось, что вообще не знать собственного отца хуже, чем знать, что он умер.

Миро пустился было в рассуждения о литературе, когда Лора ответила:

– Получается, что у нас есть еще кое-что общее. Я всегда восхищалась господином Микобером[40], всегда следовала его советам: «Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход девятнадцать фунтов, девятнадцать шиллингов, шесть пенсов, и в итоге – счастье. Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход двадцать фунтов шесть пенсов, и в итоге – нищета»[41].

Миро спрыгнул с прилавка и положил руку ей на плечо. Он почувствовал, как она напряглась. Она встала, сделала шаг назад, чтобы между ними оказался табурет.

– Сплошные цитаты и книги, Миро.

То, как она произнесла его имя, легко округлив губы на «о», совершенно потрясло его. Он сделал шаг к ней.

– К черту книги. Нет ничего лучше жизни.

Лора не дала ему возможности прикоснуться к себе: в ту же секунду она оказалась по другую сторону от прилавка.

– Я еще не совсем готова воплотить свои мечты. Как вы думаете, вы сможете подождать?

На ее лице читались такая горячность и такое смущение, что он вдруг ощутил себя счастливее, чем если бы она попросту бросилась к нему в объятия.

– «Заклинаю я вас, девы Иерусалима! К чему будите вы и к чему тревожите любовь, пока сама не захочет она?»[42] – пробормотал он.

– Только не говорите, что это тоже Диккенс, – в замешательстве протянула она.

– Нет, это Песнь песней. Да, Лора, я готов ждать.

Они расстались, даже не прикоснувшись друг к другу. Миро ликовал. Он готов был кричать от счастья. Стоя на тротуаре у дверей ателье, она смотрела ему вслед. Он шел быстрым шагом и ни разу не обернулся.

Заперев дверь, Лора почувствовала себя в безопасности. Прямо над ателье находилась небольшая двухкомнатная квартирка: там было ее убежище. Первую комнату, с отведенным под кухню углом, она превратила в место для размышлений: кроме легкого кресла, круглого стола и единственного стула, сюда были допущены только ее фотографии. Пустынные улицы на рассвете. Крупные планы лиц, частично утопающие в черноте. Как обставить вторую комнату, Лора знала с самого детства: белые стены, ковровое покрытие, матрас на полу, вместительный сосновый шкаф, подушки, заставленные книгами полки. До пятнадцати лет Лора жила между буфетом в стиле Генриха II и массивным обеденным столом. Проснувшись утром, она видела стены, обитые шелковой тканью с изображением пасторальных сцен: овцы, пастушки, пастушки, овцы. Она пыталась прикрыть их постерами, но мать всякий раз устраивала ей скандал. С девяти вечера до семи утра она спала на раскладном диване перед священным аквариумом – массивным телевизором в пластиковом корпусе. «Когда-нибудь у меня будет своя комната, белая, полупустая…»

Лора сняла туфли, расстегнула блузку и юбку, вытянулась на постели. Вынула из стоящего тут же ящика несколько кассет. Положила обратно все, кроме одной, на которой ничего не было написано. Вставив кассету в магнитофон, она прислушалась. Комнату наполнил теплый, чуть хриплый голос.

Now that I’ve lost everything to you, You say you want to start something new, And it’s breaking my heart… 1 [43]

Она никогда не вникала в слова, слышала лишь мелодию, врезавшуюся в ее память подобно старому шраму. Теперь она поняла. Какие горькие слова. Безликие, стертые, слишком часто использующиеся – но при этом мучительные.

Oh baby, baby, it’s a wild world…

Она застонала. Да, это был опасный, страшный мир. Она уже не помнила, как именно он явил ей свою безжалостную сущность, однако знала, что отвечать за все придется ей самой.

Миро бросил куртку на стул. Он не мог определить, что произошло: действительно ли он повел себя галантно или просто сглупил? Может быть, нужно было настаивать, упоминать судьбу, которая случайно свела их вместе? Судьба немедленно приняла облик Шарлин Кросс, и Миро решил, что все же лучше будет считать их встречу случайной. Образы в его голове сменяли друг друга. Груди Лоры под тонкой тканью блузки, ее ноги, губы… Она приглашает его подняться: мягкий свет, тихая музыка, страстные объятия, порыв, наслаждение… Затем Миро вспомнил ее золотистые волосы, серые глаза и сумел убедить себя, что нарочно оставил входную дверь открытой: ведь он обожает чувство неуверенности в завтрашнем дне. Он снял ботинки и швырнул их в угол комнаты. Не успевший увернуться Лемюэль обиженно тявкнул.

– Прости, псина. Мы оба знаем мои слабые места. Я импульсивен и сентиментален. Встреча с прекрасной женщиной превращает меня в полного идиота. Хотя, конечно, это не повод швыряться в тебя ботинками. Иди ко мне!

Лемюэль запрыгнул на кровать и, довольно ворча, свернулся в клубок. Миро уже почти задремал, как вдруг Персеваль и Ланселот Левассёры решили опровергнуть рассказ их матери о том, что ей удалось найти чудесное средство от болезненности десен. Не открывая глаз, Миро включил радио. Тут же послышались мелодии Баха – правда, и они не сумели заглушить голос тореадора, утверждающего, что за ним наблюдают жгучие глаза.

Девушка в наушниках чувствовала страшную усталость. Почему Мари-Джо никак не оставит ее в покое? Она заслужила право на отдых.

Открыв чемодан, она вытащила книгу, положила ее на стол, зажгла сигарету. У нее дрожали руки.

«Все оттого, что я вот-вот начну все сначала».

В комнате было тихо. Она слышала лишь, как дождь тихонько барабанит в слуховое окно. Она подняла голову. Ее отражение в темном стекле, на фоне мрачного неба, смотрело на нее столь пристально, что она никак не могла отвести от него глаз. Этот взгляд проникал внутрь ее, ворошил мысли, распахивал двери темницы, в которой, как ей казалось, она сумела спрятать свои желания и страхи. Ею овладевало оцепенение, оно бросало ей в лицо обрывки истории, принадлежавшей другой женщине. Стены и потолок комнаты создавали вневременное пространство, в котором все было предельно просто: голос Мари-Джо приказывал ей, что делать дальше.

Иногда девушка в наушниках сочувствовала Мари-Джо, иногда она ее ненавидела. Давным-давно кто-то или что-то навсегда связало их судьбы, правда, теперь она не могла вспомнить, как именно это случилось. Она лишь знала, что обязана отомстить за страдания, выпавшие на долю Мари-Джо.

Она затянулась сигаретой. «Так будет продолжаться до тех пор, пока я все не закончу».

Она села, откинулась на спинку стула и принялась рассматривать толстую книгу в богатом, искусно выполненном переплете, на котором расплылось большое темное пятно.

Это кровь.

Конечно, это вполне могло быть масло, чернила или краска. Но нет. Это была кровь, Мари-Джо говорила ей: «Я знаю, я там была, это кровь».

Девушка в наушниках провела пальцем по тисненым буквам, составлявшим название книги:

«Двадцать тысяч лье под водой».

Она поджала губы.

«Ты ведь уже далеко не молода! Но никто не знает, что скоро ты доживешь до седьмой жизни».

На виске у нее забилась крошечная вена. Кивок головой. Решение. Ответ был скрыт внутри книги. Она открыла ее.

Это был уникальный экземпляр, усеянный рукописными пометками, с оригинальными рисунками, с приложенными редкими документами: единственное в своем роде издание.

Она аккуратно переворачивала страницы. Остановилась, чтобы прочесть пару стихотворных строк, которые Луиза Мишель посвятила Виктору Гюго: они были написаны энергичным почерком на полупрозрачном листке бумаги:

Чернеет сквозь туман утес, укрытый тенью.

Там прячется опальный господин.

Рождая по ночам несметные виденья,

Надежду зажигает он один.

За стихами следовал черновик письма, адресованного Гюго:

«Дорогой мэтр, Анжольрас просит у вас прощения за дерзость, которую он позволил себе вчера, и за сегодняшнюю вольность…»

В том же конверте лежало письмо, написанное рукой самого Гюго – дань уважения Луизе Мишель. Она медленно, шепотом прочла его:

Виктор Гюго – Луизе Мишель

Viro major *

…Кто ведает, что твой закон единый – честь,

Что, если спросит бог: «Откуда ты, такая?» —

Ответишь ты: «Иду из мрака, где, страдая,

Влачится род людской. Я видела беду…» **

Декабрь 1871 года

Ее любимое стихотворение было вложено в книгу на странице, где капитан Немо говорил: «Неужто я не знаю, что на земле существуют обездоленные люди, угнетенные народы? Несчастные, нуждающиеся в помощи, жертвы, вопиющие об отмщении!»***[44]. Стихотворение называлось «Баллада в честь Луизы Мишель» и было подписано Полем Верленом:

Гражданка! Библия твоя,

Ты за нее умрешь, – то Честь!

На полях напротив другого высказывания Немо Луиза Мишель от руки переписала перевод одной канакской[45] песни:

Стр:

Прекрасно, чудесно – Ка коп

Красное небо! – Меа моа

Красный топор, – Меа гхи

Красное пламя, – Меа йеп

Красная кровь – Меа руйя

Но это был индус, господин профессор, представитель угнетенного народа, а я до последнего вздоха буду защитником угнетенных!

– Меа руйя, – прошептала девушка в наушниках.

Она потушила сигарету. Эта книга разрушила жизнь Мари-Джо и отравила ее собственную жизнь. Приходилось повсюду таскать ее с собой, хранить ее, никому не показывать, ждать. Когда все закончится, она с превеликой радостью избавится от нее: в этом мире достаточно безумцев, готовых неплохо заплатить за это издание. Тогда она будет наслаждаться жизнью. Она успокоится, станет такой же, как все.

– Скоро, уже скоро. Осталось только трое.

9

23 октября

Миро налил в чашку горячей воды и с изумлением уставился на нее: он не сразу понял, что забыл насыпать в кофеварку основной ингредиент. Он страшно устал. Ночью он часто просыпался и всякий раз будил Лемюэля – тот ворочался, спрыгивал с кровати, а часов с пяти совершенно не давал Миро спать.

Пока кофеварка, булькая, выплевывала кофе, Миро принялся наматывать круги вокруг телефона, словно надеясь, что тот зазвонит сам. Наконец он не выдержал и, поддавшись порыву, вытянул руку, чтобы набрать не дававший ему покоя номер. Услышав незнакомый голос с рокочущим акцентом, он едва не повесил трубку.

– Алло?

– Алло? Алло? Нелли? Это я, Миро!

– Мадам Баннистер нет дома. Она должна вернуться в понедельник или во вторник.

– С кем я говорю?

– Это ее домработница.

– Могу ли я как-то с ней связаться?

– Вряд ли, мсье, я совершенно не представляю, где она сейчас.

Он резко бросил трубку в момент, когда серия быстрых плевков сообщила ему, что кофе готов, а кофеварку пора помыть.

– Ее нет дома, – пробормотал он. – Как будто бы случайно.

Разговаривая по телефону, он подошел к окну. Бобби, за которым неотступно следовал его растрепанный, брюзгливый хозяин, добросовестно поливал мочой кусты окрестных домов. Миро вдруг осенило. Не взяв куртку, он свистнул Лемюэля и бегом сбежал по лестнице. Он догнал Блеза де Разлапа, как раз когда тот сворачивал на Лионскую улицу.

– Мсье, я хотел у вас кое-что уточнить. Постарайтесь вспомнить, это очень важно. Женщина, которая оставила для меня пакет в среду…

– Нет-нет, это было во вторник вечером, я точно помню. В тот день в новостях говорили об авиакатастрофе, знаете, в районе Боготы, хотя они до сих пор еще не нашли все…

– Да-да, – перебил его Миро. – Так вот, какого роста была эта женщина? Примерно как я?

Блез де Разлап сделал шаг назад и, ухватившись рукой за подбородок, оценивающе оглядел Миро.

– Я не обратил внимания. В любом случае фигура у нее была будто из проволоки сделана, и ноги тоненькие, как палочки.

– Что, простите?

– Я понимаю, такая сейчас мода, они все себя морят голодом. Пожили бы с мое во время оккупации: четыре года на сахарине, брюкве и топинамбуре!

– Так, значит, она была невысокого роста.

– Вы о ком?

– О той женщине.

– Нельзя сказать точно, она ждала меня на лестнице, я поднимался к себе с Бобби и оказался на пару ступеней ниже ее. Знаете, даже если они невысокого роста, с этими их каблуками ни в чем нельзя быть уверенным. А ведь, как это ни забавно, мы к ней возвращаемся, а, мсье Жасси?

– К женщине?

– К моде времен оккупации… Кстати, я как раз собирался спросить у вас, но… Вы знаете этого араба? – продолжил он шепотом.

– Какого араба?

– Молодого человека, с которым я столкнулся вчера утром. Он выходил из вашей квартиры.

– Селим? Да, это мой друг. А в чем дело?

Агрессивный тон Миро резко охладил пыл Блеза де Разлапа, старик весь скукожился.

– Нет, что вы, ни в чем, да и не мое это дело, но ведь столько всего происходит, в наши дни нужно всего бояться.

– Если вас это успокоит, я скажу вам, что он собирается выкупить квартиру Левассёров. Он хочет привезти из Алжира свою семью: бабушку, родителей и всех братьев и сестер, у него их шестеро.

Лемюэль рычал, заставляя Бобби с его хвостиком держаться от него в стороне: он обнаружил у водостока кость и явно не собирался ни с кем ее делить. Миро сунул кость в карман джинсов, подхватил пса на руки и быстро удалился, кивнув на прощание Блезу де Разлапу.

«Ты очень продвинулся, – думал он. – Если бы женщина в вязаной шапке оказалась ниже тебя, Нелли была бы вне подозрений, но этот старый дурак не может даже…»

У подъезда он столкнулся с Баширом, который как раз направлялся на работу.

– Да уж, твой кузен тот еще типчик! Он надеется, что его из попрошаек повысят сразу до бакалейщика?

Башир несколько раз высморкался и лишь затем смущенно ответил:

– Миро, я должен тебе признаться… Это не совсем мой кузен…

– Как это – не совсем? Седьмая вода на киселе?

– Честно говоря… нет. Я познакомился с ним в университете, он как раз увлекся пением. Мы стали общаться, ему негде было жить и…

– Спасибо, что вспомнил обо мне! Кстати, он съехал и не оставил нового адреса!

«Нечего врать, ты отлично знаешь его новый адрес – адрес Стеллы!» – зашептал ему внутренний голос.

Хлопнув входной дверью, Миро бросил на пол Лемюэля, который решил, что безопаснее всего будет растянуться в углу прихожей. При этом он все же не спускал глаз с кармана, в котором лежала кость.

– Как мне все это надоело! – гремел Миро, яростно комкая забытую на столе салфетку. – Селим…

Что он знал о Селиме? Ничего. А что, если он тоже часть заговора? Какого заговора? Думаешь, кто-то плетет интриги и строит заговоры, желая уничтожить всех букинистов? Нет, лучше даже так: всех букинистов, у которых дома живут страдающие булимией собаки? В этот момент умоляющий взгляд Лемюэля наконец оказал на Миро магическое воздействие: у пса перед носом приземлилась вожделенная кость.

Миро схватился за сахарницу и замер, подняв ее над столом: перед ним лежала газетная вырезка с заметкой о смерти Эмильены Багу. Сев на стул, он поставил сахарницу себе на колени и перечитал заметку. В голове у него крутился единственный вопрос: почему эта Шарлин Кросс, которую наверняка допрашивала полиция, не упомянула о том, что он приходил к покойной?

Он вздохнул. Придется снова пропустить работу, хотя погода вполне сносная. Он должен все выяснить – пусть даже и рискует в конце концов оказаться в полиции. Действовать. Больше не быть марионеткой, которую дергает за ниточки невидимое и враждебное существо.

Он отправился в туалет – идеальное место для размышлений. Краска на стенах местами облупилась, создавая таинственные изображения. Миро ногтем отковырял еще квадратный сантиметр, увеличивая размеры рогатой маски, странным образом напоминавшей лицо Диего – аккордеониста с четвертой линии метро. Кстати, интересно узнать, этому самому Диего тоже уготована роль в этом заговоре?

Миро вышел из метро на станции «Урк» и свернул на авеню Жан Жорес, щурясь от слишком яркого солнца. Если мы так и будем все время проводить под землей, то скоро превратимся в кротов!

Потрескавшаяся стена старого дома на улице д’Опуль все так же возвещала скорую встречу с тихой поступью домашних туфель и их сумрачной властью.

Миро миновал сапожную мастерскую, канцелярский магазин, парикмахерскую, отметив по пути, что его объявления исчезли. Он решительным шагом вошел в кондитерскую и купил слоеную булочку с яблочной начинкой. Тощая молоденькая продавщица с прыщавым лицом даже не взглянула на него. Миро кашлянул, желая привлечь ее внимание, и спросил:

– В прошлый понедельник вы разрешили мне повесить объявление на двери вашей кондитерской. Вы его сняли?

Девица обиженно задрала верхнюю губу, обнажив редкие острые зубы.

– Я? Нет. Я его не трогала. Это все дама, которая пришла следом за вами. Она сказала, что объявление уже не актуально.

Миро открыл было рот, собираясь расспросить ее, узнать подробности, но тут дверь открылась, и кондитерскую заполнила толпа домохозяек из соседних домов. Прежде чем обслужить их, девица бросила на Миро взгляд, словно говоривший: «Эй, ты, проваливай, мне не до тебя!». Он вышел на улицу. «Право слово, хуже, чем очередь за хлебом во времена оккупации. Зайду к ней позже», – пробормотал он и пошел дальше. Дойдя до дома номер 52, он оглядел его с противоположного тротуара. Ни полицейских, ни машин, доверху набитых секретными агентами, никого. Хотя нет. Из дома вышла необъятных размеров дама: шагая, она сильно раскачивалась и попеременно опиралась на две трости, нелепая пляска которых напомнила Миро старую шутку его матери: «Мадам, вас так шатает из стороны в сторону, что вы наверняка в курсе всех квартальных дел. Поможете мне найти новую квартиру?»

Миро последовал за ней. Путь оказался недолгим: через несколько метров она резко свернула на кладбище Ла Вилетт. По мере приближения к одной из хозяйственных построек качка усилилась. Подойдя к домику, дама зажала под мышкой обе трости, наклонилась, подняла стоящую тут же лейку. Нетвердым шагом она направилась к ближайшей могиле, склонилась над ней и явно предалась размышлениям. Миро тут же схватил другую лейку и подошел к соседней могиле. Краткий взгляд на могильную плиту сообщил ему, что он собирается почтить память Валентины Журд, умершей в 1972 году, упокой Господь ее душу. Краем глаза Миро видел толстую даму, которая вовсе не думала молиться: она аккуратно расправляла в видавшей виды вазе букет хризантем. По движениям ее губ он понял, что она разговаривает сама с собой. С глухим стоном она попыталась поднять лейку. Миро ее опередил.

– Хотите, я принесу воды?

– О, это было бы так мило, у меня страшно ломит все тело. Но мне не хочется вас беспокоить…

– В любом случае мне тоже нужна еще вода.

– Вы собираетесь что-то тут поливать?

Оба уставились на могилу Валентины Журд. На черной гранитной плите лежали два пластиковых пиона, рядом с ними стоял горшок с засохшим растением.

– На самом деле… Я посадил вокруг траву.

– Не знаю, взойдет ли она теперь, – скептически заметила дама.

Миро, задыхаясь, притащил от водопроводного крана две полные лейки, до боли оттянувшие ему руки. «Да, старик, ты не молодеешь. Хотя этого от тебя никто и не ждет!»

– Вы очень добры, в наше время это большая редкость… Не могли бы вы полить здесь, где герань, да-да, а теперь с другой стороны, тут у меня циннии и анютины глазки. Вот спасибо!

Поливая растения, Миро растерянно изучал последнее пристанище Жерара Манжена, 1906–1984, сотрудника Управления парижского транспорта, «любимого супруга и доброго друга», утопающего в цветах и безделушках: его могилу украшало множество выбитых золотыми буквами надписей и гипсовые рамки с фотографиями. «Будь моя воля, я бы завещал, чтобы меня похоронили в лесу, в безымянной могиле», – подумал Миро.

– Хотите, я вам помогу? – спросила старуха.

– Нет-нет, я справлюсь…

Миро полил гравий вокруг могильной плиты, убеждая себя, что все в этом мире имеет какую-то цель: что-нибудь здесь непременно вырастет, хотя бы пара одуванчиков.

– Это, конечно, не мое дело, но вам, пожалуй, стоит убрать этот сухой куст, он не красит могилу.

– Да, вы правы, он засох. Надо было приехать раньше, но я живу за городом, вырваться бывает нелегко, – ответил Миро и резко подхватил горшок с кустом, как будто бы желая его наказать.

– Знаете, я живу совсем рядом, но прихожу сюда раз в две недели, не чаще, – простонала дама. – Представьте себе, пятый этаж без лифта! Хорошо хоть, что месье Бурдуэн ходит за покупками, он так добр ко мне, правда, пьет, как сапожник. В квартире окно не открыть – никакого свежего воздуха, да еще и кошки этой нашей сумасшедшей: мочой воняет так, что деваться некуда! Вот я и прихожу два раза в месяц поговорить с моим Жераром. Он не может мне ответить, так что беседа у нас выходит спокойная. А вы?

– Я?

– Вы к кому пришли?

– Эмм… к тетке, – ответил Миро, указывая на могилу.

– Да что вы? Как интересно, а я-то думала, у нее никого не было.

– Вы ее знали?

– Ну конечно, раньше-то я всех тут знала, я ведь живу здесь уже сорок лет. Так что же, получается, вы племянник Валентины?

– Через… через жену, – пробормотал Миро и поспешил добавить плаксивым голосом: – Да, все мы смертны, «всякий миг нашей жизни на шаг приближает нас к смерти…»[46].

– Как красиво! Печально, но красиво. Прямо как моя соседка: вчера была жива, а сегодня ее вдруг раз – и убили! Тело унесли, неизвестно, где ее похоронят, даже оплакать ее и то некому, она жила одна, с собакой, несчастное животное, надо было мне ее забрать, но…

– Убили? Что вы имеете в виду?

– Убили, и все тут! Она жила в соседней квартире. Пресвятая дева, матерь Божья, – продолжила старуха, крестясь, – ведь на ее месте могла быть я! Вы же в курсе, что в этом районе орудует маньяк, который душит вдов? Бедная Эмильена!

– Ее задушили? – изумился Миро.

– Нет, представьте себе, на этот раз маньяк решил всех обмануть, он сменил метод, чтобы его не выследили! Надел ей на голову пластиковый пакет! Вот вы говорите, новые изобретения, а эти пакеты только загрязняют атмосферу, к тому же от них дети задыхаются. С другой стороны, черствый хлеб – тоже серьезное оружие, вчерашним багетом вполне можно убить человека, и…

Миро больше не слушал. Пластиковый пакет, как и у Ролана! Он вздрогнул. Повернулся к старухе, которая все продолжала говорить.

– Надо признать, что характер у Эмильены был преотвратный, она постоянно на всех злилась, да и в комиссариате ее все знали – она три раза подавала жалобу на старуху Буйон, у которой кошки, хотя ее-то, по-хорошему, надо было бы пожалеть. Но все равно, зарезать человека за такое – это уже слишком!

– Но вы говорили о пакете… – прошептал Миро, отступая назад.

Старуха тут же придвинулась к нему, хищно облизываясь, как шакал в предвкушении трапезы.

– Это потом! – победно воскликнула она. – Сначала задушили, потом зарезали! Для верности! А что власти делают, чтобы нас защитить? Да ничего! Они охраняют всех – черных, арабов, молодежь, собак, но только не нас, только не вдов!

– Вы сказали, что полиция допрашивала подозреваемых.

– Я? Ничего я такого не говорила! Они задали сотню вопросов всем жильцам, но подозревать кого-то… Вот меня, например! Потому что я-то много чего знаю, но им я ничего не скажу. Мы с Эмильеной, бывало, пили кофе и болтали о старых временах. Она раньше работала консьержкой и, доложу я вам, навидалась всякого! Как-то раз она показывала мне свое фото в газете, она спасла жизнь одной девчонке, уж не помню, как именно. Я понемногу все забываю, годы берут свое, мне ведь уже восемьдесят девять. Тяжело стареть, особенно когда болеешь. Знаете, что, молодой человек, давайте-ка присядем вон на ту скамейку. Вы позволите мне на вас опереться?

Ощущая сильную боль в плече, Миро упал на скамейку рядом со старухой. Он с ужасом увидел, как она медленно поднимает юбку, доходящую ей до щиколоток.

– Ноги страх как болят, а все из-за этой воды. Я бы с удовольствием отдала ее жителям Сахары, только вряд ли ее можно пить!

Миро ухмыльнулся, прикусил губу. Ткань неумолимо поднималась все выше, обнажая две огромные, как тумбы, ноги, расчерченные красными и фиолетовыми сосудами, подобно жуткой карте рек.

– Ах, как хорошо хоть немного побыть на воздухе. Так вы говорите, вы живете за городом?

– Вы не закончили: эта ваша соседка спасла жизнь какой-то девушке…

– Да-да, она работала консьержкой, ее фото поместили в газете. Нет, конечно, не на первой полосе, но все же ей было чем гордиться, потому что тот выпуск хорошо продавался – ну еще бы, с таким-то заголовком на первой странице!

– С каким заголовком?

– Все, что я помню, речь там шла об освобождении заложников в Ливане. А она, Эмильена, оказалась на четвертой странице, совсем неплохо.

Она глубоко вздохнула.

– Знаете, все эти допросы меня так взволновали. Получается, что преступник зашел в квартиру, сделав дубликат ключей. Эмильена никому не доверяла, всегда запиралась на два замка. Полицейским пришлось выламывать дверь. Это я позвонила месье Бурдуэну, ее Тоска так страшно выла.

– Но если преступник зашел, не сломав замок, то, возможно, это был кто-то знакомый? Родственник или съемщик?

– Да что вы говорите! Никаких родственников у нее отродясь не было, а сдавать квартиру тоже нет никакой возможности – всего двадцать восемь квадратных метров, крошечная комнатенка – настоящий чулан, да при нем кухонька размером с кладовку! К тому же я живу за стенкой и все слышу. Нет, Эмильена жила совершенно одна: любовные романы, телевизор да собака. Если бы к ней кто-то приходил, я бы знала, у нас ведь стены картонные! Знаете, когда у этой ненормальной Буйон кошки мяукают, мне кажется, что они у меня под кроватью!

– Значит, это мог быть кто-то, кого она знала, кто-то, кто помогал ей по хозяйству, или медсестра…

– Скажите-ка, эта история вас заинтересовала.

– Вообще-то я люблю детективные истории, расследования, все в этом духе… И должен вам сказать, то, что вы рассказываете, будет поинтереснее, чем «Тайна желтой комнаты»[47].

– Правда? Не знаю ничего об этой желтой комнате, но вы правы. Как говорит месье Бурдуэн, не каждый день у нас под носом совершается столь идеальное преступление. Но вы спросили про медсестру, и я кое-что вспомнила. В последнее время к Эмильене действительно ходила одна женщина, массажистка. Когда у Эмильены болела спина, лучше было не попадаться ей на глаза, и к тому же она совершенно переставала заниматься хозяйством. Я ее больше не видела, эту массажистку. Я хотела пригласить ее, чтобы она и мне делала массаж, но она сказала, что переезжает.

– Что это была за женщина?

– Очень милая, очень вежливая. Я даже как-то раз спросила у нее, чем она красит волосы, думала тоже выкрасить волосы голубым. Конечно, в моем возрасте о красоте и речи нет, но в наше время к сединам нет никакого уважения.

– Но… Вы сообщили о ней полиции?

– Я ведь уже объяснила вам, что им я никогда ничего не рассказываю. Нет, о массажистке в полиции не знают. Хотя, возможно, это верное направление…

– Я читал немало детективов и могу вам сказать, что такое убийство вряд ли могла совершить женщина, – уверил ее Миро.

– Душитель вдов… – вздрогнув, прошептала старуха. – Я поставила на дверь еще два замка. Что ж, мне пора возвращаться, а с такими ногами я еще полчаса буду карабкаться по лестнице…

Пока вдова Манжен уплывала вдаль, раскачиваясь от одной трости к другой, Миро вернулся на могилу «тетушки», изображая самые родственные чувства и пытаясь подвести итог всему, что он сумел узнать. У Эмильены Багу никогда не было квартиросъемщиков, а значит, он мог быть уверен, что Шарлин Кросс ему врала. «Вообще-то одно ее имя уже должно было заставить меня задуматься».

Когда Миро решил покинуть кладбище, вдова уже добралась до своего дома. Он дошел до кондитерской и наткнулся на закрытую дверь: обед до четырех часов дня. Миро отправился в бар «Релакс» на улице д’Опуль. Ему нужен был кофе. Войдя, он заметил лысоватого типа, с которым столкнулся в прошлый вторник при входе в дом 52: тот полулежал на стойке. Бурдуэн выпивал: благодаря нескольким кружкам пива, он сумел достичь состояния блаженного отупения. У его ног дремали две великолепные лайки. «Старик, вот он, момент истины, если он тебя узнает, ты пропал!» – сказал себе Миро, усаживаясь за стойку рядом с Бурдуэном.

– Это ведь северные собаки? Совершенно потрясающие! – заметил он, цокая языком.

Бурдуэн обратил на него мутный взгляд.

– Вы так считаете? Я с вами полностью согласен. А те, кто утверждает, что я их не кормлю, пусть катятся ко всем чертям!

– Они выглядят вполне сытыми. Кто же говорит подобные глупости?

– Говорил. Больше не говорит. Теперь она вообще ничего не может сказать. В ящик сыграла – и все тут.

– Вы о ком?

– О консьержке с четвертого этажа. Потрясающее преступление! Вы что, не слышали? О нем даже в газете писали. Убийцу так и не нашли. Сначала он натянул ей на голову пакет, чтобы она поутихла, а потом распотрошил ей живот, чтобы убедиться, что она отправилась к праотцам. Наверняка у него были с ней свои счеты, потому что из квартиры ничего не пропало – во всяком случае, ничего заметного. Хотя, может, у нее и были где-нибудь припрятаны какие-то сбережения.

Голос Бурдуэна становился все тише – явно из-за нехватки горючего. Миро жестом попросил у бармена стакан вина и очередную кружку пива. Бурдуэн тут же окунул усы в пивную пену. Тяжело дыша, он продолжил гнусавым голосом:

– Или же у него были счеты с ее книгами. Потому что с ними он тоже расквитался.

– О чем вы говорите?

– А вот о чем! У Багу на пузе лежали две книги, и обе изодраны в клочья, будто бы над ними кошки поработали! Я первый это увидел, это я выбил дверь, еще до приезда полицейских, ведь у нас газ, тут никогда не знаешь, что может случиться.

– Что за книги?

– Думаете, я знаю? Хотя погодите-ка! Жюль В… В…

– Верн?

– Кажется, да. И еще этот, Ж… Жан Вальжан. Но только тсс. Об этом нельзя говорить. У полиции везде глаза и у… уши! Они из меня всю душу вытащили, потому что все в доме знали, что мы с ней друг друга… на дух не переносим. Она натравила на меня Об… общество защиты животных!

Бурдуэн совершенно опьянел, Миро тоже слегка захмелел. Он видел, что больше ничего не добьется от этого пьянчужки. Он махнул бармену банкнотой. Бурдуэн кивнул, бормоча:

– Правильно делаете, что платите наличными. Говорят, из окон дома, который напротив банкоматов, можно в бинокль разглядеть номер карточки. Они теперь на все способны. Надо запасаться биноклями!

Миро сделал глубокий вдох. Свежий воздух вернул ему уверенность в себе. Он был рад, что сумел сбежать от парочки Манжен – Бурдуэн, но еще больше радовался тому, что осоловевший Бурдуэн его не узнал. Над крышами собирались тяжелые черные тучи – еще один повод для радости: Миро понимал, что скоро пойдет дождь. Если повезет, лить будет до самого вечера, и тогда он сможет не терзаться из-за того, что прогулял работу.

На улице Манен он купил себе сэндвич с тунцом, дошел до парка Бютт-Шомон, уселся на скамейку у озера и принялся медленно жевать. В голове у него возникали и тут же рассыпа2лись гипотезы – одна бессмысленнее другой. «Я смотрю слишком много фильмов, я слишком много читаю, так и с ума можно сойти».

По водной глади ударили крупные капли. Миро вернулся на улицу Манен и спрятался в первой попавшейся ему на пути телефонной будке. Ливень отрезал его от мира: он представил себе, что его корабль потерпел крушение, что его несет по волнам на обломке разбитого судна. Настойчивое, упорное желание ухватиться за единственного человека, видеть которого ему хотелось, оказалось сильнее нерешительности. Он набрал номер Лоры. У нее было занято.

Он не мог оторвать глаз от телефонной трубки. Стук дождя по стеклу напомнил ему о том, что он напрочь забыл. «Дождь… телефон… Шарлин Кросс… Вспомни, как в прошлый вторник тебе позвонила Шарлин Кросс: тогда тоже шел дождь…» Миро так разволновался, что не сразу смог сконцентрироваться. «Я прочла ваше объявление… Меня зовут Эмильена Багу…» – «Багу, Багу, Багу». Он машинально повторял фамилию, пока она не потеряла всякий смысл: «Багу, рагу, могу, смогу, Багу Эмильена, у которой никто никогда не снимал комнату. Эмильена Багу, семидесяти четырех лет, вдова, мертвая, убитая так же, как и Ролан: детали совпадают слишком точно, чтобы считать это случайностью, пластиковый пакет на голову, нож в живот. Безумие какое-то. Что у них могло быть общего? Что могло связывать торговца книгами и брюзгливую привратницу? Думай, соображай, это очень важно… Да, но при чем здесь я, какова моя роль в этой неразберихе? Мне нужно вспомнить все в точности. Телефон. Что сказала эта безумная Шарлин Кросс, когда позвонила мне? “Меня зовут Эмильена Багу. Я приходила к вам на набережную, у меня есть на продажу старые книги, романы Жюля Верна с золотым обрезом… почти все собрание, кроме одного тома”.

“Кроме одного тома!” Неплохо, Миро».

Шарлин Кросс сказала: «Кроме одного тома». Еще она утверждала, что не знакома с рыжеволосой женщиной; тогда откуда она могла знать, что эта женщина решила уничтожить все экземпляры «Двадцати тысяч лье под водой», которые только попадутся ей под руку? Единственный возможный вывод таков: они действуют заодно, они вовлекли его в тщательно спланированное, заранее обдуманное преступление. Интересно, они случайно выбрали фотоателье Лоры? Или оно – тоже часть плана?.. Лора тоже связана с ними, тоже играет свою роль?

Миро закрыл глаза. «Нет, этого не может быть. Она мне нужна, я должен верить в нее».

Склонившись над прилавком, Лора придерживала одной рукой телефонную трубку, в другой руке у нее был контрольный лист с миниатюрами снимков, которые она внимательно рассматривала.

– Когда он выйдет?.. Это просто потрясающе, Бетти, не могу поверить, ты совершила чудо… Да, да, конечно. Смотри, сейчас я закончу работу, зайду за платьем на улицу Вавен. Можем встретиться в «Ле Дом» в районе трех, годится?.. Тогда до скорого, целую.

Лора положила трубку, включила автоответчик и спустилась по ступенькам, которые вели в лабораторию – ее тихую гавань, где она всегда могла укрыться от внешнего мира.

Она включила увеличитель, выждала десять секунд, сняла фотобумагу с рамки и опустила ее в ванну с проявителем. Увидела, как под слоем жидкости в ванне медленно проступает силуэт мужчины, снятого в три четверти оборота. То, что изображение возникало из ниоткуда, всегда казалось ей волшебством: она испытывала восторг сродни тому, что испытывает ребенок, глядя на фокусника.

Она быстро обработала снимок закрепителем, зажгла свет, промыла фотографию под проточной водой. Под тонкой струей воды облокотившийся на парапет набережной Миро мечтательно смотрел на Сену.

Лора услышала, как вдали зазвонил телефон, как ее голос попросил оставить сообщение, как за этим последовала тишина. Пожав плечами, она повесила фотографию рядом с другими сушащимися снимками. Внимательно изучив их, она пришла к выводу, что наконец-то сумела добиться нужного впечатления. Безлюдные улицы, пустые скамейки, голые дворы – на всех снимках лежала едва заметная печать неудовлетворенного желания. Их будто бы связывала воедино грустная тихая музыка, они напоминали ее саму.

До встречи с Бетти Грин Лора никогда никому не показывала свои работы. С Бетти она познакомилась три месяца назад на выставке работ Романа Вишняка[48]…

– Волнующе, правда? Этот человек сердцем чувствовал жизнь. Великий художник.

Голос у незнакомки был хриплый, она говорила с сильным американским акцентом, который пыталась смягчить, раскатисто произнося все «р». Лора тогда внезапно почувствовала отчаяние. Чего стоили все ее поиски, пробы, усилия по сравнению с этими потрясающими фотографиями? Мужчины, женщины, дети на них были сняты более шестидесяти лет назад, но продолжали жить и сегодня, улицы на снимках были наполнены вечерней суетой и шумом. Как ей найти собственный путь, как научиться открывать внутренний мир ей подобных, передавать их чувства и мысли?

– Вы тоже снимаете? – спросила незнакомка.

Лора мрачно кивнула.

Позже она так и не сумела объяснить себе, почему согласилась показать Бетти свои фотографии. Может быть, ей хотелось убедиться в том, что они действительно чего-то стоят? Она с ужасом услышала, как Бетти говорит, что у нее и правда талант. Эта женщина, эта незнакомка убеждала Лору, что ей следует работать, снимать, идти до конца.

Лора поднялась в квартиру, разделась и прошла в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Она провела руками по груди, бедрам, обняла себя за плечи. Громко произнесла: «Я теперь совершенно новый человек». Пристально глядя на свое лицо, она спрашивала себя, насколько оно отражает ее истинное «я», скрытое в самой глубине ее сердца.

Кто ты? Обманщица? Мошенница? Действительно ли тебя можно любить? Возможно, тебе уже пора повзрослеть?

Ее истинное «я» этого вовсе не хотело.

Одевшись по-спортивному, она взглянула на часы: сейчас два, время есть, она пойдет пешком. Небо было чистым, однако она надела непромокаемый плащ, сунула в сумку туфли, вышла и направилась в сторону улицы Кювье.

Она не могла устоять. Риск добавлял игре остроты, подхлестывал ее воображение. Девушка поправила наушники. Миро прошел в каком-нибудь полуметре и даже не заметил ее. Да и кто вообще способен заметить обычную невысокую женщину, похожую на тысячи других обычных невысоких женщин в обычной униформе – джинсы, свитер, кеды, рюкзак?

Она прошла мимо его лотка и остановилась у парапета в первой же нише Нового моста. Пока он открывал крышки ящиков, она наблюдала за ним, пытаясь догадаться, какие мысли приходили ему в голову за прошедшую неделю. Она отметила, что он постарел. Внезапно ее охватили тоска и жалость.

Она расправила плечи и вдруг ощутила неукротимое желание унизить его, причинить ему боль.

– Сволочь! Сволочь! – пробормотала она.

Ее лицо исказила гримаса страха: Мари-Джо вернулась, она вновь чувствовала ее присутствие. Мари-Джо вернулась, чтобы придать ей сил.

«Что-то мне поднадоели твои перепады настроения! Ты не можешь сейчас все бросить, мы почти у цели! Забыла? Он увлекся этой гусыней и бросил меня, ни на миг не задумавшись о том, что2 я чувствую. Скотина! Но хуже всего то, что он мною воспользовался, они все мною воспользовались, они украли у меня мою жизнь, я их ненавижу!»

По тротуару вихрем пронеслись подростки на роликах. Мари-Джо провалилась в черную пропасть. Девушка в наушниках обернулась, принялась рассматривать конную статую Генриха IV. Она тысячу раз видела эту статую, но сейчас будто бы заново открывала ее для себя. В нише остановились туристы, приняли заученные позы, сфотографировались, отправились дальше.

Девушка в наушниках села на парапет. Неужели Мари-Джо не видит, как тщательно она воплощает в жизнь ее план?

Ее пульс усилился. Все фигуры заняли свои места. Безупречный, идеально выверенный сценарий: за него ей вполне могли бы дать «Оскар». Она проводила взглядом речной трамвайчик: скоро она будет свободна. Она продаст свое сокровище и сумеет осуществить то, на что Мари-Джо так никогда и не осмелилась. В первое время она наверняка будет ощущать огромную пустоту: она столько лет потратила на свое творение, писала диалоги, распределяла роли, следила за тем, чтобы все было готово, чтобы все прошло без изъяна. Быть может, ей захочется поставить новый спектакль? Будущее принесет воплощение ее желаний. Не стоит терзать себя: она обо всем забудет, а забвение принесет спокойствие. Как хорошо будет стереть из памяти прошлое, заново, день за днем, придумать всю свою жизнь, уничтожить все уродливое, отвратительное, опасное!

Девушка в наушниках встала. Пришло время надеть очередной костюм и вновь выйти на сцену.

Сидя на своем раскладном стульчике, Миро смотрел в небо, размышляя об утренних открытиях.

– Эй, Миро, скоро в горгулью превратишься! – крикнула ему Стелла. – Прикрой-ка лучше книги по углам, лить будет весь день, так в прогнозе погоды сказали.

– Мне нечего читать.

– Ты что, издеваешься? У него в ящиках тонны книг, а читать ему, видите ли, нечего!

– Я книгу дома забыл.

– Ладно, давай-ка я тебя рассмешу. Я сегодня слышала шутку по радио: знаешь, чем едят папайю?

– Ло-ложкой, – мрачно ответил Миро.

– Да ты знал! Ладно, давай еще одну, вот послушай: чем отличается комар от твоей матери?

Миро уже открыл рот, чтобы сказать, что он не хочет об этом знать, но тут на мосту показался Селим.

Да что же это такое, только его здесь не хва-тало!

Миро быстро вернулся к своим ящикам. Какой-то юноша, не слезая с мопеда, вяло взвешивал в руке «Цветы зла», будто бы пытаясь определить вес книги.

– Простите, это ваше? Вы это читали?

Миро настороженно кивнул.

– Это ведь Бодлер говорит про сплин, да? Потому что у меня как разтаки этот сплин. Мне все время тоскливо, но это не просто тоска, это хандра.

– Пользуйтесь моментом, тоскуйте, пока можете! – резко ответил Миро. – В моем возрасте уже не тоскливо. В моем возрасте просто скучно!

– Неужели? Правда? Это очень глубокие слова. И слова, и выводы, которые из них можно сделать. Я куплю у вас эту книгу. Сколько она стоит?

– На ней написано, – буркнул Миро, в глубине души ругая себя за стариковское брюзжание.

Ну вот и все, это начало конца. Завтра ты скажешь «в мое время», а потом дойдешь и до того, что станешь клеймить «нынешнюю молодежь»!

– Ты сам с собой разговариваешь? – К нему с самым невинным видом подошел Селим. – Я просто хотел тебе сказать, что заходил сегодня утром, очень рано. Ты, кажется, спал, и я не решился тебя разбудить. В конце концов я оставил ключ от квартиры в почтовом ящике. Вечером зайду за вещами.

– Я не знаю, когда вернусь. Представь себе, у меня тоже есть своя жизнь! Надо было забрать чемодан, а потом уже вернуть мне ключ.

– В последний раз ты так меня принял, что я решил – тебе срочно нужен твой второй ключ, тем более теперь…

– Что значит – тем более теперь? – прорычал Миро.

– Слушай, я ведь видел у тебя ту красотку… Ты еще злишься на меня? Давай так: скажи Генриетте, когда я могу зайти за чемоданом.

– Генриетте? Так у вас все серьезно?

– Мы скоро поженимся, – торжественно объявил Селим.

– Ты шутишь?

– Послушай, Миро, мне было бы приятно, если бы ты относился ко мне с бо2льшим уважением. Она моя невеста, не веришь – спроси у нее, я подарил ей…

Миро почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Он обернулся, и его раздражение тут же улетучилось, лопнуло, как мыльный пузырь. Перед ним стояла Лора.

– Здравствуйте, Миро. Вы ведь правда свободны сегодня вечером?

Она спрашивала уверенно, почти с вызовом. Он пристально уставился на нее, что-то забормотал, не зная, как выразить переполнявшие его чувства. Лора внимательно смотрела ему в глаза. Он вдруг ощутил радостное спокойствие. Он наклонился к ней, отметив, как тонкая футболка под расстегнутым плащом обтягивает мягкие округлости ее грудей.

– Позвольте представить вам одного замечательного человека, – бодро сказала Лора.

Она повернулась и жестом подозвала высокую худую женщину, которая тут же приблизилась к ним.

– Бетти, это Миро Жасси, о котором я тебе говорила. Миро, это Бетти Грин, моя подруга.

Пожимая протянутую руку, он вдруг подумал, что с ним такое уже случалось. Вероятно, все дело было в том, что подруга Лоры, казалось, сошла со страниц модного журнала и являла собой воплощение идеальной, разносторонне одаренной женщины.

– Что за чудесная у вас профессия, месье Миро. Вы спасаете от забвения стольких авторов! Вы некоторым образом храните старинную традицию. Скажите, это рентабельно? – с восторгом прошелестела она.

Миро задумался: не смеется ли она над ним? Она смотрела на него так, как стратег смотрит на карту накануне тщательно распланированной операции по окружению войск противника. Ее украшения, макияж, безупречная прическа, изящно скроенный костюм, казалось, были старательно подобраны для того, чтобы создавать впечатление непринужденности и высокой образованности.

– Бетти руководит художественной галереей. Она продала несколько моих фотографий одному издателю, он работает над книгой по архитектуре под названием «Уходящий Париж», – пояснила Лора.

– Уходящий – куда? – поинтересовался Миро.

Он заметил, что Лора растерялась, и тут же почувствовал, что неправ: он бросил эту фразочку, не подумав, желая лишь продемонстрировать остроумие.

– Вам не нравится название, месье Миро, – отметила Бетти Грин. – Его выбрала я, а я редко ошибаюсь. Я полагаю, что для того, чтобы добиться внимания публики, следует называть вещи своими именами. Кто мог подумать, что «Белоснежка и семь гномов» станет бестселлером?

Слова патокой стекали с ее губ, но Миро ее не слушал. Он ощущал лишь близость Лоры, впитывал запах ее волос, ее дыхание.

– …это моя работа. What’s the French word for find out?..[49] Выискивать? Так вот, выискивать молодых талантливых художников, обеспечивать им возможности для развития. А у Лоры огромный талант, не так ли, месье Миро?

«Уйди, исчезни!» – мысленно приказал он, кивая. Эта женщина была ему неприятна.

– Миро, мы подумали… я подумала… мы с Бетти сегодня идем на коктейль к издателю. Я буду счастлива, если вы согласитесь пойти с нами.

Миро ощутил разочарование. Она пришла так неожиданно, что он уж было понадеялся на нечто большее, чем пируэты вокруг подносов с пирожными. Но он тут же вспомнил о данном себе самому обещании не торопить события, и разочарование рассеялось.

– Absolutely![50] – воскликнула Бетти Грин. – Ваше присутствие тем более желабельно…

– Желательно, – поправила ее Лора.

– Желабельно, желательно, не важно: так вот, Робер Менетрие планирует издать серию книг, посвященных парижанам, которые до сих пор работают под открытым небом. Я хочу предложить ему, чтобы Лора занялась фотографиями для книги о букинистах.

– Издателей интересуют исчезающие профессии?

– Долой пораженческие настроения, мне кажется, вы вполне способны выжить. Мы подождем вас на террасе кафе. Не заставляйте нас долго ждать.

– Боюсь, что мне придется вам отказать. Мне нужно вернуться домой, покормить собаку.

– A dog? Как трогательно, Миро, что у вас есть a dog![51] Позвоните консьержу, пусть он ее покормит.

– У нас нет консьержа.

– Если хочешь, я покормлю Лемюэля, а заодно заберу свой чемодан, – вмешался Селим, не пропустивший ни слова из их разговора.

– У тебя нет ключа!

– Дай мне свой, я положу его в почтовый ящик ко второму ключу, когда буду уходить.

– Прекрасно, благодаря этому очаровательному юноше проблема разрешилась! – воскликнула американка.

– Погодите! Я не могу так идти, мне нужно переодеться, вы обе нарядились…

– Нарядились, very funny![52] Ну что вы, мой милый, вы отменно выглядите. Итак, договорились, через полчаса вон в том кафе. Пойдем, Лора, – позвала Бетти Грин тоном, не терпящим возражений.

– Простите ее, Миро, она невыносима, – шепнула Лора, уходя. – Вы не обязаны соглашаться, там соберется много народу, скорее всего, будет очень скучно. Боюсь, вам не понравится.

– Ну что вы, напротив, я буду рад.

Сумел ли он скрыть разочарование? Несмотря ни на что, он продолжал надеяться: после коктейля он проводит ее домой. Возможно, на этот раз она пригласит его подняться…

– Миро, ключ-то мне дашь?

Миро вытащил свою связку ключей.

– Последний вопрос. Письмо, которое ты вчера нашел под диваном, где оно лежало? В ботинке или рядом с ним?

– Это слишком сложный вопрос.

Миро раздраженно проследил за потрясающе долгим и страстным поцелуем. Наконец Селим освободился из объятий Стеллы, которая еще долго махала рукой в направлении Нового моста.

– Ты что, прощаешься с Генрихом IV?

Вместо ответа она сунула ему под нос руку, на безымянном пальце которой красовалось толстое обручальное кольцо.

– Видел? Это его двоюродного дедушки. Красивое, правда?

– Великолепное, – вздохнул Миро.

– Кстати, Миро, я не сказала тебе разгадку! Комар достает тебя только летом!

Они доехали на такси до бульвара Курсель и вышли у дома с кариатидами. Дверь открыла одетая в черно-белую униформу домработница: она забрала у Миро куртку. Не было еще и шести вечера, но приглашенные уже наводнили все десять или двенадцать комнат квартиры, через которые следовало пройти, чтобы поздороваться с ее владельцем.

– Милое, тихое и скромное убежище, – пробормотал Миро.

– Я с вами согласна, – прошептала Лора. – Но здесь можно познакомиться с нужными людьми.

– Боб! Как я рада встрече с вами! How are you?[53] Вы, конечно, помните Лору Форест?

Робер Менетрие, крупный мужчина лет пятидесяти, вернул смущенному молодому человеку пачку фотографий, на которые едва ли успел взглянуть.

– Бетти! Лора! Как можно забыть столь очаровательных коллег?

– А это наш друг, Миро Жасси.

– Месье Жасси, я украду у вас этих прелестных дам. Выпейте чего-нибудь, – предложил Робер Менетрие.

Миро угрюмо проводил их взглядом, пока они не исчезли в толпе гостей.

– Вы знаете, где тут бар? – спросил он у смущенного молодого человека.

– Проблема в том, что мне не удается заинтересовать их больше чем на три минуты. Вы случайно не знаете, какие темы могут их зацепить?

– Им нужны скорость, драйв и, конечно, кровь. Спасибо, старик, я сам найду бар.

Глубоко утопая в толстых коврах, Миро снова прошел через все комнаты, заставленные дизайнерской мебелью и украшенные абстрактными полотнами, которые, казалось, были повешены вверх ногами. Он решил не штурмовать осаждаемый гостями бар, на ходу взял с подноса у официанта бокал шампанского и уселся в кресло. Огромные окна квартиры выходили на белую махину собора Сакре-Кёр, резко выделявшегося на фоне мрачного неба. Он спрашивал себя, зачем согласился прийти в этот караван-сарай, набитый народом, как поезд метро в час пик. Смирившись со своей участью, Миро медленно пил шампанское. В подобной атмосфере он чувствовал себя неловко: он ненавидел светские мероприятия.

– Ну что же, дружок, вы не слишком скучаете?

Он поднял глаза. Перед ним стояла идеальная подруга Лоры.

– Где женщина, с которой я сюда пришел? Ее зовут Лора.

Бетти хитро улыбнулась.

– Ее вам вернут, дорогой мой. Держите, она подумала о вас, этот напиток скрасит ваше ожидание.

Она забрала у него пустой бокал и заменила его стаканом виски.

Бетти Грин вдруг показалась ему вполне человечной: он решил, что зря вынес ей столь строгий приговор. Он хотел было поблагодарить ее, но она уже растворилась в толпе.

Миро с удовольствием глотнул виски. Приглашенные ели, смеялись, громко разговаривали. Звуки, которые они издавали, порой представлялись куда более странными, чем диалог из фильма на тамильском языке, без перевода и субтитров.

– …после чего этот невероятный кретин принялся подробно объяснять мне, как создать собственный стиль и использовать воображение, чтобы получить пригодный для продажи продукт…

– Что вы думаете о влиянии примитивизма на драматические формы?

– Я приверженец кибер-литературы.

Внезапно он почувствовал усталость. Не нужно было смешивать напитки. Он тряхнул головой: гостиная медленно кружилась у него перед глазами, собравшиеся расплывались и множились, подобно картинкам в калейдоскопе.

– Мне нужна сигарета, – пробормотал он. – Где моя куртка?

Он поставил стакан на стол и тут почувствовал, как ему на спину легла чья-то ладонь: перед ним стоял Робер Менетрие.

– Бетти мне все о вас рассказала. Ваша работа прекрасно вписывается в проект моей новой коллекции: книги карманного формата, фотографии молодых художников, рассказ о прошлом, которое чудом сохранилось в нашей жизни сегодня, на заре третьего тысячелетия. Понимаете, о чем я? Контрасты, сопротивление, следы, останки…

– Думаете, я сойду за останки?

– План такой: Лора сделает фоторепортаж о вашей работе, а я подберу перспективного автора, чтобы…

– Это потрясающе. У вас не найдется сигареты?

– Я уже представляю себе обложки, мягкие, глянцевые, черно-красные, возможно, с добавлением серого, графика в стиле японских манга. Бетти придумала отличный заголовок: «Париж-2000, моя любовь».

– И какова же моя роль?

– Вы являете собой один из последних оплотов культуры под открытым небом.

– Вы имеете в виду физическую культуру?

Вокруг них собралась небольшая толпа. Заинтересованная толпа. Один лысый тип спросил:

– Вы действительно оставляете товар на ночь на набережной? А если идет дождь? Все намокает?

Миро вдруг подумал, не начать ли ему собирать здесь милостыню. Но он лишь блаженно улыбнулся и тут же услышал, как одна женщина заметила:

– Похоже, он немного не в себе.

– Прямо в точку, мадам! Я последний представитель исчезающего рода Букинистус эректус. Невыносимое одиночество влияет на работу моего мозга, и оттого мне повсюду мерещатся идиоты! У вас не найдется сигареты?

Под громкий хохот Робера Менетрие Миро сумел наконец прорваться в прихожую. На лбу у него выступил пот, веки набухли. Он отправился в ванную, умыл лицо холодной водой, но странное ощущение никуда не делось. Все тело будто бы налилось свинцом.

Он нашел куртку и закурил под пристальным взглядом брюнетки в лиловом сари.

– Какая оригинальная куртка! Где вы ее купили?

Он внимательно изучил магарани[54] сквозь кольца дыма.

– Она принадлежала Жаку Картье[55], который отдал ее за лук и стрелы верховному вождю микмаков[56], а тот, в свою очередь, выменял за нее бутылку виски у шотландского охотника, прапраправнук которого работает старьевщиком в Торонто. У него-то я ее и купил.

Кто-то – точно не магарани – принялся аплодировать.

Миро увидел Лору: в черном платье с большим вырезом она показалась ему очень худой. Внутри у него разлилось тепло.

– Где вы были? Я жду вас уже несколько часов.

– Браво, Миро. Извините меня, Робер непременно хотел показать мне первый вариант книги, она…

– Это роман с продолжением?

– Я знаю, что задержалась, но…

Все снова запуталось. Ему так хотелось сжать ее в объятиях.

– Лора, прошу вас…

– О чем?

– Ваши фотографии. Я хотел бы увидеть их. Все. Сегодня.

Ошеломленный собственной смелостью, он ждал ее ответа.

– Нет, Миро, не сегодня. Мне нужно выспаться.

Ее резкий отказ поразил его: он не был к нему готов.

– Прекрасно, тогда не будем об этом. Можно мне задать вам вопрос? Почему вы привели меня сюда? Хотели произвести впечатление?

– Вспомните, я сама говорила вам, что не советую соглашаться. Вы слишком много выпили, идемте.

Она отвела его в комнату, где стояла заваленная куртками и пальто кровать. Он попытался обнять ее, но она отстранилась.

– Мне пора домой, нужно собрать оборудование. Завтра я должна рано встать, еду снимать репортаж в пригороде. Бетти Грин нашла мне спонсора, это очень важное задание.

– Я вижу, куда более важное, чем вечер в моей компании.

– Послушайте, Миро, я сама выбрала эту работу, я ее люблю. Я не согласна зарабатывать на жизнь, продавая фотопленку и печатая любительские фотографии. Если вас это не устраивает, нам лучше перестать встречаться.

Голос Лоры доносился до него из-за невидимой стены. Полутемная комната наполнилась пляшущими искрами. Он покачнулся.

– Миро, вы в порядке?

– Простите, что я вспылил, – прошептал он.

– Вы на меня злитесь?

– Что вы, конечно, нет.

– Я позвоню вам, когда вернусь.

Он хотел было сказать ей: «Позвольте мне вас проводить», но горло отказывалось издавать какие-либо звуки. Лора сделала шаг в его сторону, замерла.

– Пожалуй, мне лучше уйти. – Она подошла к двери, обернулась на пороге – черный силуэт на фоне освещенной прихожей – и добавила: – У вас усталый вид. Полежите здесь, прежде чем возвращаться домой.

Это были последние слова, которые он расслышал. Он упал на кровать и отключился.

Яркий свет. В голове будто раздался взрыв.

– Подъем, старик! – сказал кто-то, вытаскивая из-под Миро куртку.

Миро увидел над собой какого-то человека с растрепанными волосами: образ двоился, был мутным.

– Который час? – пробормотал он.

– Около полуночи. На кухне, кажется, еще остался кофе.

Миро внезапно совершенно протрезвел. Все его существо потребовало свежего воздуха.

Он медленным шагом дошел до Елисейских полей.

Пока он ехал в метро, в голове у него стучал один-единственный вопрос. Пять часов. Как после всего-то пары стаканов ему удалось проспать пять часов?

В голове гудело. Он побрел от Лионского вокзала в сторону улицы Кремьё, по дороге наткнулся на урну, которая в отместку лишила его куртку еще одной пуговицы. Свет в подъезде никак не включался, и Миро лишь с третьего раза сумел открыть почтовый ящик. Дрожащей рукой он нащупал два ключа и тут же выронил их. Встав на четвереньки, он бесконечно долго шарил по полу, пока наконец не нашел среди хлопьев пыли оба ключа, а заодно с ними – монетку в пять сантимов.

Держась за перила, он взобрался по лестнице, толкнул дверь в квартиру, зажег свет. В глазах у него тут же помутнело: все его вещи, включая содержимое стенных шкафов, аккуратными стопками лежали на полу. Миро задумался. Интуиция подсказала ему, что Лемюэль здесь ни при чем. Затем он вдруг услышал тишину: тяжелую, непривычную тишину.

– Лемюэль?.. Лемюэль!

До него донесся тихий, жалкий звук. Миро рванулся вперед, скользнув по разорванным, разложенным по полу журналам, и одним прыжком оказался в спальне. Щелкнул выключателем.

Лежащий в ногах кровати Лемюэль приподнял голову, а затем с глухим звуком уронил ее обратно на одеяло.

Миро с ужасом уставился на неподвижного пса. Во рту вдруг стало горько. Он упал на колени, принялся лихорадочно листать страницы телефонного справочника. Скорее, скорее, где же ветеринары? Он набрал номер: ответа не было, набрал еще один… и вдруг вспомнил про Блеза. Едва сдерживая слезы, Миро подхватил Лемюэля: пес безвольно повис у него на руках, как плюшевая игрушка.

Он страшно долго колотил в дверь Блеза ногой, пока наконец не услышал шаркающие шаги.

– Кто там?

– Это я, ваш сосед, Миро Жасси. Мой пес болен.

Дверь приоткрылась на длину цепочки, в проеме показалась полосатая пижама.

– Вы знаете, который час?

– Прошу вас, помогите!

Миро сидел, выпрямив спину, на самом краешке дивана – одного из тех диванов, встать с которых с первого раза удается далеко не каждому. Он внимательно следил за движениями Блеза де Разлапа.

– Он ведь не умрет?

Внезапно перед его глазами чередой потянулись все его умершие близкие: бабушка, желтая, высохшая, вытянувшаяся на грязной простыне после последнего приступа кашля; отец, без сознания, после автокатастрофы, которая стоила ему жизни; мать, скорчившаяся на больничной кровати в позе эмбриона, будто бы желавшая снова очутиться в породившей ее утробе. Однако больше всего Миро горевал в восемь лет, когда его отравленный соседом кот Мальбрук приполз умирать под шкаф в его комнате.

– Он дышит, – сказал наконец Блез де Разлап.

Старик приподнял псу веки, приоткрыл ему пасть, принюхался.

– Интересно то, что это, скорее всего, наркотик. Или снотворное. Бобби всегда в таком же состоянии после того, как ему удаляют зубной камень.

– И что мне теперь делать?

– Ждать. Все зависит от дозы, которую ему вкололи. А теперь, мсье Жасси, будьте добры меня выслушать: между нами говоря, жалеть вас нечего, могло быть и хуже, я ведь предупреждал вас, с этими людьми…

– С какими людьми?

– Этот араб, который у вас живет. Он заходил сегодня днем, с ним была женщина. Когда я говорю «женщина», я имею в виду девицу в индейских одеждах, в полной боевой раскраске. Вам еще повезло, что с вашего пса не сняли скальп.

«Стелла, – подумал Миро. – Стелла, Селим. Нет, они никогда не сделали бы ничего подобного!»

В ушах у него застучала кровь. После стольких испытаний его нервная система ослабела, стала напоминать старую, растянутую резинку.

– Хотите кусочек рафинада с мятой, мсье Жасси? Вы так побледнели.

– Нет, спасибо. Когда они заходили?

– В первый раз я столкнулся с ними на лестнице, когда выводил Бобби. Я вернулся через полчаса, открыл окно, чтобы полить герань, и увидел, как они уходят. У мужчины в руках был чемодан. У вас ничего не украли?

– Что значит – в первый раз?

– Потом они пришли снова. По телевизору как раз закончились новости, и тут я услышал, как у вас в квартире кто-то ходит. Сначала я решил, что это вернулись вы, но потом подумал, что вы выбрали странное время для уборки.

– Уборки?

– Я слышал странные звуки – как будто что-то таскали по полу или вытаскивали вещи из шкафов, не знаю. В конце концов я пришел к выводу, что это опять они.

Лемюэль хрюкнул, приоткрыл глаза, повернул голову и попытался приподняться.

– Видите, он просыпается, – отметил Блез де Разлап. – Погоди, дружок, ты еще не протрезвел, полежи еще, вот так.

– Он дрожит! – воскликнул Миро. – Наверное, ему холодно?

– Это нормальная реакция. Уложите его в теплом, темном помещении, пусть поспит до утра. Он проспится и будет свеж, как огурчик! Я такое видел много раз, не переживайте.

Блез де Разлап говорил спокойно и уверенно.

– Как вы думаете, нам нужно сходить к ветеринару?

– Да, пусть ему посмотрят зубы. Но только не в клинике, тамошние эскулапы уморили мою Туки, маму Бобби. И, если позволите, мсье Жасси, советую вам не пить и не впускать в дом невесть кого. Вы знаете, что китайцы едят собак?

– У меня нет знакомых китайцев, к тому же я пью только воду. Спасибо вам огромное, мсье де Разлап, доброй ночи.

Миро осторожно уложил Лемюэля на одеяло, провел рукой по его спине и произнес краткую, но пылкую молитву, обращенную то ли к Богу, то ли к духам предков, то ли к заступникам всего собачьего рода:

– Прошу вас, умоляю, пусть он проснется здоровым!

Затем он отправился оценивать нанесенный ему ущерб.

Его драгоценные виниловые пластинки шаткой горой лежали на трех стульях, пирамидой поставленных на стол. Книги были рассыпаны по ковру, скомканная одежда образовывала ровные груды в разных углах комнаты. Венчало картину разгрома выпустившее внутренности одеяло Коринны Левассёр.

Миро охватила жуткая ярость. Дело было вовсе не в том, что его квартиру разграбили, а в том, что какая-то сволочь так обошлась с его собакой.

Зачем это сделали? Что у него украли?

Пара принадлежащих ему редких книг стояла на своем обычном месте, на книжной полке.

Миро не мог вспомнить, была ли заперта входная дверь, когда он вернулся. Он проверил замок: никаких следов взлома. Может быть, Селим, уходя, забыл закрыть за собой дверь?

Обескураженный Миро взял из холодильника банку пива и повалился на диван. Он в полудреме разглядывал хаос, в который превратилось его жилище, размышляя о том, что зря потратил столько времени на уборку. Он глотнул пива. И в тот же момент его внимание привлек темный предмет на одной из книжных полок. Миро не сразу сообразил, что это керамический бюст, который вылепила Нелли, и что голова скульптуры упрятана в пластиковый пакет.

Он с трудом сглотнул: холодное пиво обожгло ему желудок. Неверными шагами он отправился в спальню, уже понимая, что там увидит.

Из висящего на стене напротив кровати рисунка углем торчал кухонный нож.

10

24 октября

Миро из последних сил тянулся к свету, видневшемуся в конце узкого прохода. Он тщетно пытался набрать в легкие побольше воздуха. Из груди рвался хрип, он задыхался.

Чьи-то холодные, влажные пальцы дотронулись до его щеки. Это легкое прикосновение остановило его, не дав провалиться в бездонную пропасть.

Дышать.

Он сделал над собой невероятное усилие, открыл глаза, увидел перед собой морду какого-то зверя и опять перестал сопротивляться. Его вновь накрыла тень. Он еще раз, с большим трудом, разлепил веки. Некоторое время рассеянно рассматривал нож с тяжелой деревянной ручкой, который кто-то зачем-то воткнул в прикрепленный к стене рисунок. Миро вдруг подумал, что этот рисунок все же на него похож.

Тихое тявканье. Что это, откуда здесь собака?

Постепенно он очнулся, понял, вспомнил. Собака. Собака лижет ему лицо.

– Это ты? Лемюэль, мне щекотно, хватит!

Миро слышал свой голос, толком не осознавая, что говорит. Лемюэль спрыгнул на пол, обежал вокруг кровати и уселся, всем своим видом выражая мольбу. Его хвост ритмично отбивал на ковре послание азбукой Морзе: «Писать – и есть – писать – и есть…»

Миро сел. У него в голове болезненно отдавались настойчивые удары: кто-то стучал в дверь, далекий голос твердил:

– Мсье Жасси, вы в порядке?

Он с трудом встал, опираясь на спинку стула. Ощутил нестерпимую боль в почках.

– Мсье Жасси, откройте дверь! Это я, ваш сосед снизу!

– Да не ори ты так, – пробормотал Миро, проводя рукой по волосам.

Он уставился себе на ноги и отметил, что носки у него дырявые. А оглядев себя целиком, обнаружил, что одет в куртку и трусы с узором из ромбиков. Миро принялся изумленно рассматривать вещи, беспорядочно разбросанные по всей комнате. Он вдруг все вспомнил: ему это не приснилось.

Миро едва мог двигаться, тем не менее он сумел, не споткнувшись, добраться до входной двери и приоткрыть ее. За дверью виднелись сложенный зонт и сморщенная лисья морда с озабоченной гримасой.

– Здравствуйте, мсье Жасси, я хотел узнать, как дела. Песик проснулся?

– Да, да, – пробормотал Миро. – У него все отлично.

В виски будто бы вбивали гвозди. Мысли Миро складывались друг с другом, подобно кусочкам мозаики, но никак не могли сложиться во что-то цельное.

– Вы, кажется, проспали, – заметил Блез де Разлап и что есть мочи вытянул шею, пытаясь заглянуть в квартиру Миро. – Я так и знал! – воскликнул он. – Они все перевернули вверх дном! Надеюсь, вы обратитесь в полицию.

– Эмм… нет-нет, у меня ничего не украли. Я решил воспользоваться ситуацией: убираю, разбираю, переставляю мебель, у меня столько хлама накопилось.

Откуда взялись этот вежливый голос, эта непринужденность?

Блез де Разлап щелкнул вставной челюстью.

– Все это очень плохо для животного, очень вредно. После того, что вашему псу пришлось пережить, ему нужен покой. Хотите, я возьму его к себе, пока вы не закончите уборку? – предложил он, налегая на дверь в попытках увеличить себе обзор.

Миро даже не шевельнулся.

– Знаете, мсье Жасси, то, что вы делаете, может травмировать собаку, так что, как я уже предложил…

– Спасибо, вы очень добры, – поспешил ответить Миро. – Договорились, я заберу его позже.

– Дайте мне поводок, – скомандовал Блез де Разлап. – Идем, Медор[57]. – Прислонившись к двери, Миро слушал, как старик ворчит, спускаясь по лестнице: – Если ведешь такую жизнь, не заводи собаку. Бедный мой Медор, держу пари, что ты еще ничего не ел.

Медор! Миро открыл рот, чтобы позвать Лемюэля, но ему не хватило сил. Он затворил дверь, сделал глубокий вдох и обернулся, готовясь к борьбе с последствиями катастрофы.

Ему хотелось как можно скорее со всем покончить. Расставить все по местам, убрать, избавиться от грязи. Разбирая завалы, складывая то, что следовало выбросить, и отбирая то, что еще можно было спасти, он попытался взглянуть на происшедшее философски. Это всего лишь старые книги, они почти ничего не стоят. Он купит новое одеяло, найдет пластинки на блошином рынке. И все же, обнаружив разорванную на мелкие кусочки фотографию матери, Миро почувствовал, что не может больше сохранять спокойствие.

Миро тяжело дышал, грудь раздувалась, подобно кузнечным мехам. Добравшись до ванной, он встал перед зеркалом. Глаза покраснели и опухли, по лицу, заросшему двухдневной щетиной, ручейками стекал пот. Миро слабо улыбнулся своему отражению в зеркале и высыпал в стакан для полоскания рта пакетик шипучего порошка. Глядя на пузырящуюся жидкость, он вдруг осознал всю нелепость своего положения. Миро не был мстителен и потому не понимал, как можно так сильно кого-то ненавидеть. Кроме того, он никак не мог взять в толк, кому он так досадил. Нелли? Шарлин Кросс? Амели Ногаре? Всем им вместе?

Совершенно растерянный Миро неподвижно стоял у раковины. Три женщины ткали вокруг него паутину, в которой он с каждым днем все сильнее запутывался. Все свидетельствовало о том, что кто-то всерьез решил свести с ним счеты, однако Миро никак не мог обнаружить в происходящем хоть какой-то смысл.

Месть?

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от этой ужасной мысли. Черт тебя возьми, Нелли, чего ты от меня ждешь? Почему ты пытаешься столь сложным образом сообщить мне имя убийцы? Почему не можешь сама обратиться в полицию? Тебе грозит опасность?

Мысли с бешеной скоростью завертелись у него в голове. Нужно поговорить с ней, объясниться. Он набрал ее номер. Никого. Автоответчик выключен. После того как он повесил трубку, гудки еще долго продолжали звучать у него в ушах.

Миро попытался отвлечься от одолевавших его безумных мыслей, решив систематизировать все, что ему известно. У него есть несколько элементов головоломки.

Имя убийцы: Амели Ногаре.

Имя сообщницы: Шарлин Кросс.

Фотоателье.

Старуха, которую убили при тех же обстоятельствах, что и Ролана.

Если бы только он мог связать между собой эти два преступления!

Боже мой! Миро скривил лицо и уставился на свое отражение в зеркале. Да ведь это и есть разгадка! Где-то там, в неизведанных далях, есть тропка, по которой ему нужно пройти.

Багу! Нужно покопаться в прошлом Эмильены Багу!

Деревья расступились, и Миро увидел ту самую тропку.

Газета! О ней писали в газете.

Когда? Когда это было? Образ, фраза, слово, услышанное им на кладбище от сидящей на скамейке старухи.

И что же… Ливан! Заложники в Ливане! В каком году это было? Неважно, ты сумеешь найти!

Он залпом проглотил содержимое стаканчика для полоскания рта, а перед глазами уже возникло мрачное, бычье, словно вырубленное топором лицо. Донати. Вот с кем ему нужно связаться.

Было уже позднее утро. Лора никак не могла найти нужный ей дом. Ей надо было пройти сквозь лес свай, а затем пробраться сквозь лабиринт огромной стройплощадки, увешанной объявлениями:

КВАРТАЛЫ «БЕРИЛЛ», «ИРИСЫ»

Тихая гавань. От студии до пятикомнатной квартиры.

Жилой комплекс «Нефрит»

То там то здесь еще стояли обветшалые частные дома, которые охраняли невидимые собаки: их лай смешивался с грохотом бетономешалок.

Наконец неподалеку от канала, где с редких барж выгружали цемент, Лора обнаружила жилище Карла Пармантье-Шварцкопфа: дом оказался зажат между деревянной избой под названием «Моя дача» и виллой «Тара», крошечной хижинкой с портиком и колоннами. Недоумевая, почему Бетти так хотела, чтобы она увековечила место жительства этого неутомимого путешественника, этой никому не известной знаменитости, Лора перешагнула через разваливающуюся ограду.

Когда-то давно здание явно выглядело величественно: наверняка его можно было даже назвать красивым. Но от двух угловых зубчатых башен остались лишь огрызки, укрытые молодыми побегами винограда; виноградные побеги окутали фасад в стиле рококо, окружили мозаичные панно над утратившими стекла оконными рамами, скрыли под собой растрескавшиеся от времени ставни. Газоны густо заросли айлантом, бузиной, жимолостью и хвощом. Среди этих неистовых джунглей лежали подношения божеству пустырей, приготовленные жителями индустриального мира: распоротые мусорные пакеты, матрасы в желтых пятнах, куски бетона, ржавая арматура.

Ступая медленно и аккуратно, Лора обошла огромную паутину, сотканную пауком-крестовиком, и добралась до крыльца, на которое вели пять растрескавшихся ступеней. Взобравшись на крыльцо и положив на него фотосумку, Лора обернулась, разглядывая набухшее дождем небо, стаи журавлей и далекие рельсы, по которым бежал остромордый поезд. Да уж, ну и веселье. Отличное укрытие для побочного сына Жана Габена и Терминатора. Что ж, за работу, чем раньше все это закончится, тем лучше…

Сделав несколько снимков фасада под разными углами, Лора двинулась внутрь по мокрому коридору. Дом был завален строительным мусором, поломанной мебелью – трехногими стульями и просиженными до дыр креслами; здесь явно жили бездомные: на полу были брошены объедки и грязные тряпки. Опасаясь встречи с негостеприимными хозяевами жилища, Лора спешила сделать снимки. Ей совершенно не нравилось это задание; она предчувствовала, что фотографии получатся плохими. Тревога и злость на отправившую ее сюда Бетти мешали Лоре снимать: ее движения были резкими и неловкими, она старалась поскорее покончить с работой и сама на себя сердилась. Воображение придавало глухой угрозе, скрытой в этих заплесневелых комнатах, все более ясный и четкий образ. Лора споткнулась о какой-то темный, твердый предмет, преградивший вход в одну из комнат, и вскрикнула. Она ощутила боль и сильный страх. Прижавшись к стене, она дрожала, впившись взглядом в сероватую массу, контуры которой медленно выступали из полумрака. Наконец Лора выдохнула, поняв: это всего лишь сейф, один из тех нелепых, тяжелых металлических кубов, которые никак нельзя сдвинуть с места и которые остаются стоять в оставленных помещениях, подобно выпотрошенным, лишенным содержимого обломкам кораблекрушения. Торопясь, Лора наткнулась на дверь этого сейфа, ударилась о ее острый край. Лора попыталась улыбнуться и нагнулась, чтобы поднять упавший штатив. Разгибаясь, она вновь обо что-то ударилась. Она вновь прижалась к стене, закрыла глаза и со стоном скрючилась. Плотина, вот уже десять лет сдерживавшая все ее страхи, рухнула, и прошлое вырвалось наружу. Волной памяти прямо на нее несло сейф папаши Леонара.

Толстушка с собранными в хвост волосами, в джинсах и красном свитере – это она, Лора. Ей тринадцать лет. Она помнила все так четко, словно это было вчера…

– Фанни, ты жульничаешь! – воскликнула Лора. – Ты должна досчитать до пятидесяти.

– Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, – забормотала Фанни, восьмилетняя веснушчатая девчушка.

– Где мне спрятаться? – засуетился ее младший брат Бруно.

– В чулане, где швабры, скорее, – подсказала ему Лора.

Бруно бегом пересек двор.

– Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…

Лора взобралась на мусорный бак, пролезла в узкое оконце, выходившее в туалет старьевщика, поставила ногу на грязный край унитаза. Ей надоело присматривать за малышами Дитрихов: она собиралась спрятаться так, чтобы они не сумели ее найти. Она выскочила из пахнущего мочой туалета, пробежала по коридору и оказалась в темном помещении лавки. Папаша Леонар откроет магазин только утром. Злые языки поговаривали, что вечерами он не работает и сильно пьет. Лора никогда не видела его пьяным, но точно знала, что ровно в час дня, и зимой, и летом, он опускает в лавке жалюзи и возвращается к себе домой на улицу Келлер. Месье Дитрих несколько раз заносил ему в квартиру баллоны с газом и говорил, что никогда в жизни не видел подобного свинарника. Лавка папаши Леонара была заставлена пыльными картинами, завалена битой посудой, ломаной мебелью, связками журналов и стопками книг, кренившимися наподобие Пизанской башни. В отсутствие света магазин выглядел пугающе. Лора прогнала возникший у нее в голове образ Нормана Бейтса, шизофреника из фильма «Психо», взбирающегося по лестнице своего огромного ветхого дома. После того как Лора посмотрела по телевизору этот фильм, она отказывалась ходить в душ.

– Что ты здесь делаешь? Сюда нельзя. А, да я тебя знаю, ты дочка парикмахерши.

Шипящий, резкий голос шел будто бы из ниоткуда. Лора подпрыгнула на месте, инстинктивно попятилась. И тут же почувствовала, что наткнулась на шкаф: ключ в его дверце уперся ей в спину.

Из тени вышел невысокий человечек: его освещал слабый свет, сочившийся сквозь окна лавки. Ростом старьевщик был не выше Лоры, но казался гораздо сильнее ее. Он приблизил свою налитую кровью физиономию к ее лицу. Изо рта у него шел кислый запах; он коснулся губами ее губ, прижался к ее щеке своей небритой, колючей щекой. Лора дернулась, но папаша Леонар крепко, как будто тисками, держал ее руки в своих лапищах.

– Не двигайся, паршивка. Веди себя тихо, и никто ничего не узнает. Иначе я скажу, что ты воровка. Тебе ведь этого не хочется, а?

Ему удалось одной рукой ухватить ее за оба запястья, другой рукой он лихорадочно пытался задрать ей футболку. Он положил ладонь ей на грудь, продолжая пьяно шептать какие-то жуткие слова. Лора резко дернулась и ударила его коленом в пах. Папаша Леонар взвизгнул и выпустил ее руки. Тогда Лора изо всех сил в ужасе оттолкнула его от себя. Потеряв равновесие, он беспомощно взмахнул руками и упал на спину.

Лора едва дышала, боясь двинуться с места. По телу у нее бежали мурашки, время от времени она вздрагивала, как от судороги. Она заставила себя сделать шаг, еще один и тут же наткнулась ногой на что-то мягкое. Наклонившись, она увидела в тусклом полумраке скрюченное тело папаши Леонара: он лежал возле сейфа. Спутанные седые волосы упали ему на глаза, рот открылся, будто бы старик собирался что-то сказать, однако изо рта лишь беззвучно текла тонкая черная струйка. Изумленная Лора присела на корточки, дотронулась до струйки, принялась внимательно рассматривать свои пальцы. Они были испачканы кровью. «Он мертв! – застучало у нее в ушах. – Он мертв, ты его убила!» Ее пробрала сильнейшая дрожь. Ей захотелось убежать прочь, но ноги не слушались. Как бабочка, отчаянно бьющаяся о стекло, Лора принялась кружить по лавке, ничего не видя вокруг себя, натыкаясь на деревянные, картонные, металлические предметы, которые расступались перед ней, падали в разные стороны. Запнувшись о ковер, она повалилась в низкое кресло и застыла. Через несколько минут, едва понимая, что делает, она поднялась и вновь забегала по магазину.

В тот момент, когда Лора опасливо протянула руку к круглому столику, силуэт которого напомнил ей горбатую ведьму, раздался хруст – Лора вздрогнула, обернулась. Дверь в глубине лавки открылась, впустив огромную, до потолка, тень. Лора нырнула за кресло. Не дышать, исчезнуть! Норман Бейтс тихими шагами приближался к ее убежищу. Лора уже представила себе, как он воткнет нож ей в живот. Она оказалась в том самом фильме. Хриплый голос Фанни пронзил ее, подобно выстрелу.

– Лора, мерзкая обманщица, ты спряталась в лавке Леонара, я так не играю!

Норман Бейтс остановился как вкопанный. Свет, шедший из-за приоткрытой двери уборной, осветил его перекошенное лицо, его длинные черные волосы, его красный шарф.

Ее вернул к жизни ее же собственный дикий вопль. Дальше все произошло одновременно: она услышала прямо над ухом тихое «о, черт», промчалась через лавку, повалилась на стопку книг, наткнулась на какой-то предмет, схватила его, а затем ворвалась в туалет и изо всех сил навалилась на дверь. Сердце выскакивало из груди, Лора дышала громко и тяжело, как консьержка, когда та вывозила на тротуар мусорные баки. Лоре удалось запереть дверь на задвижку. Она наконец взглянула на предмет, который держала в руке: это оказалась прозрачная коробочка с аудиокассетой. Ручка двери задергалась. Норман Бейтс хотел попасть внутрь, добраться до нее! Она услышала, как он шепчет ей:

– Открой дверь, не бойся.

Лора взобралась на унитаз, ухватилась за нижний край слухового оконца, перекинула ногу и тут почувствовала, что в ладонь ей вонзился торчащий из стены железный прут. От боли она ослабила хватку и вывалилась из окна, ударившись щекой о булыжную мостовую.

Магазин «Обретенное время» занимал помещение на углу улиц Ломбар и Кенкампуа. Едва переступив порог, Миро стал мотать головой, стряхивая с волос капли дождя. В помещении, пропахшем бумагой и сыростью, скопилось невероятное количество журналов и газет. Вдоль стен стояли стеллажи с пронумерованными ящиками: в них хранились новости за целый век. Посетители могли изучить выбранное ими издание, разложив его на одной из двух широких, лежащих на козлах досок. Хозяин лавки, восседавший на табурете возле телефонного аппарата и двух больших каталожных ящиков, следил за своими сокровищами. Донати напоминал быка, под низким лбом которого неспешно ворочались благодушные мысли. Глубоко посаженные глаза и отвислая нижняя губа, с которой, словно приклеенная, свисала обкуренная трубка, придавали его лицу выражение безмятежности. Однако его внешности не следовало доверять. В гневе Донати бывал груб, к тому же никто заранее не знал, что именно способно вывести его из себя. Порой стоило лишь неосторожно перевернуть страницу, надорвать уголок журнала – и он уже ревел от злости.

Донати хорошо относился к Миро. Завидев его, он поджал губы, что на его языке означало улыбку.

– Освобождение заложников – это восемьдесят восьмой год. Ступай в хранилище, дорогу ты знаешь. Я подобрал для тебя «Парижское утро», «Либерасьон», «Ле Монд», «Франс Суар» и «Ле Паризьен» за тот год. Удачи.

Миро спустился по винтовой лестнице в бетонный погреб, где Донати хранил свои запасы. Он тут же обнаружил газеты, разложенные на старом секретере. Взявшись за первую стопку газет, он довольно скоро добрался до номера «Ле Паризьен» от 5 мая 1988 года. Гигантские буквы гласили: «Наконец свободны!» Пролистав газету, Миро не нашел статьи о консьержке. В «Парижском утре» о заложниках не было ни слова. Специальный выпуск «Франс Суар» также не оправдал его надежд, но вот при виде последней газеты за тот день его сердце едва не выскочило из груди. Первую страницу украшал огромный заголовок «Они на свободе!», а на четвертой странице, в рубрике «Происшествия», нашлась заметка:

В ОДИННАДЦАТОМ ОКРУГЕ КОНСЬЕРЖКА СПАСЛА ДЕВОЧКУ, ВЫРВАВ ЕЕ ИЗ РУК УБИЙЦЫ

Эмильена Багу, семидесяти четырех лет, проживающая в Париже, в квартале Ла Рокетт, обратила в бегство убийцу старьевщика, которого застала на месте преступления живущая по соседству девочка-подросток. Аристид Леонар был убит среди бела дня в собственном магазине…

Миро инстинктивно сжал газету в комок. Получается, Багу жила в двух шагах от книжной лавки Ролана. Действительно ли это соседство как-то связано с их убийством? Он вдруг вспомнил, кто такой был этот Леонар: глупый старый торгаш, всегда навеселе, неспособный отличить хорошую книгу от хлама. Миро пару раз встречал его у Ролана: тщедушное тельце венчала голова с узкой беличьей мордой. «Но почему я ничего не знал о его убийстве? Где я был? Вспоминай, где ты был в мае 1988 года?» Ходьба помогала думать, и Миро принялся мерить шагами погреб, сжимая газету в руке. Он с трудом мог восстановить в памяти собственное прошлое в хронологической последовательности. «Я как в забытьи, как… как после того, как я переболел воспалением легких, а это было… да, почти год спустя после встречи с Нелли… весной восемьдесят восьмого!» Вот почему он ничего не знал об убийстве: в те дни он метался в бреду на больничной койке. Болезнь вырвала из его жизни три недели, которые он провел в плотном, густом тумане. Потом было выздоровление, месяц в доме отдыха в Савойе. Миро вернулся в Париж уже летом. Леонар, Ролан, Багу. Консьержка была знакома со старьевщиком – так же, как и Ролан. «Друг мой, да тебе срочно нужно в те края, за площадь Бастилии!»

Когда Миро наконец вышел из «Обретенного времени», ливень сменился мелкой моросью.

Опущенная светонепроницаемая штора делала почти неразличимым пейзаж за окнами поезда. Высотные дома спальных районов зубами впивались в горизонт. Лора съежилась на сиденье у окна: страх не отступал с тех пор, как она покинула виллу Пармантье-Шварцкопфа. Она пальцем проследила путь капли, скатившейся по стеклу с другой стороны. Чьи-то огромные глаза рыдали над судьбой этого мира. Вот что ей следовало делать: плакать, лишь слезы были способны вернуть ей свободу. Но она не могла плакать, как не могла и сопротивляться руке, которая с силой тянула ее назад, к совершенной ею ошибке…

– Ты ведь его видела, а, Лора? Мне ты можешь все рассказать. Если бы не я… Я тебе жизнь спасла. Даю голову на отсечение, ты видела убийцу. Не бойся, я буду молчать, никто не узнает, что ты была в лавке. Мы всем расскажем, что ты пошла в туалет искать там свой мячик и на выходе на тебя напал этот мерзавец. Так никто ни о чем не догадается: никаких расспросов, никакой полиции, а я… Тебе нужно будет просто сказать правду: что я бросилась тебя спасать. Может, обо мне даже в газетах напишут…

Старуха уговорила Лору рассказать придуманную ею версию событий. Когда Лору допрашивали полицейские, она безостановочно врала. Все оказалось просто: достаточно было пересказывать историю, которую выдумала мадам Багу. Да, она видела, как кто-то ударил папашу Леонара. Мужчина с длинными черными волосами. Чем он его ударил? Она не видела. Да, консьержка вытащила ее через окошко уборной, иначе тот человек и ее бы тоже убил. Она преодолела предел, за которым можно было врать сколько душе угодно. Она чувствовала собственную важность: словно стала героиней какого-то фильма.

О них действительно написали в газете. «Франс Суар» напечатала фотографию Эмильены Багу: это был ее звездный час. На основании показаний, полученных от девочки и консьержки, полиция сумела составить портрет преступника: худой мужчина с длинными волосами, в красном шарфе. В течение нескольких дней Нормана Бейтса обсуждали в прессе.

Лоре удалось скрыть от всех обнаруженную в лавке кассету. Вернувшись домой, она спрятала ее за книгами из «Розовой библиотеки». Месяц спустя, когда матери не было дома, она ее послушала, открыв для себя песни Кэта Стивенса. Песни были так прекрасны, что глупо было связывать их с образом Нормана Бейтса.

Его так никогда и не нашли.

Шли годы, и Лора перестала понимать, где проходит грань между выдумкой и реальностью. Но папаша Леонар еще долго ей снился: изо рта у него текла кровь, широко открытые глаза таращились в пустоту. Он приходил к ней, а за ним неотступно следовал человек с длинными черными волосами.

Лора вздрогнула. Поезд ехал сквозь городские кварталы – такие же серые, как и налитое дождем небо. В лужах на платформе на миг отразились лишенные лиц пассажиры. По стеклу потекли слезы.

Было всего четыре часа дня. Дождь утих. Миро еще мог бы зайти на набережную, но у него так разболелась голова, что он поймал такси и поехал домой.

Приняв аспирин, он заставил себя продолжить уборку в квартире, запихнул в хозяйственную сумку одеяло, уже растерявшее почти все внутренности, и спустился выбросить две коробки с изодранными в клочья книгами.

Миро закрывал крышку мусорного бака, когда дверь подъезда отворилась, выпуская на улицу Блеза де Разлапа в сопровождении Лемюэля и Бобби. Старик прижимал к сердцу трость.

– А, мсье де Разлап, я как раз закончил уборку. Мой пес не слишком утомил Бобби?

– Да что вы! Я поставил им строгие условия: у каждого своя миска, у каждого своя подушка.

На лестнице послышались шаги. Миро и Блез де Разлап отступили, освобождая дорогу молодой женщине, одетой в костюм, выгодно подчеркивавший все достоинства ее фигуры.

– Здравствуйте, господа, отличный вечер, как будто бы даже пахнет весной, – заметила женщина, проходя мимо них.

Блез де Разлап мечтательно протер очки.

– Неплохие формы, а, мсье Жасси? – шепнул он заговорщицким тоном. – Если бы я встретил ее на улице, то ни за что бы не узнал, я уже привык видеть ее в джинсах. Вы заметили? Она выкрасила волосы в рыжий цвет, выглядит немного дерзко – как будто бы это совсем другой человек.

– Другой человек? – изумленно повторил Миро. – Но кто это?

– Да что это с вами! Это мама горластых ребятишек со второго этажа, мадам Левассёр. Знаете, вы уж очень плохо выглядите, наверняка вы простудились или подхватили насморк, а там и до гриппа недалеко. На вашем месте я отправился бы в постель и выпил настой майорана, это удивительное растение – кстати говоря, оно избавляет от похмелья. Если хотите, я на пару дней оставлю у себя вашего Медора: где есть место для одного, найдется место и для второго.

– Тогда я занесу вам несколько банок паштета.

– Нет-нет, не стоит, я лучше сам приготовлю им еды. В этих консервах нет ничего хорошего. Что ж, я вас оставлю, нашим маленьким друзьям уже пора делать свои делишки. Хорошего вам вечера, мсье Жасси. Послушайтесь моего совета: горячий настой майорана, хорошенько пропотеть и на боковую. Ах да, чуть не забыл, ваш почтовый ящик не закрывается, наверное, замок испортился, взгляните, когда будет время.

Лемюэль сделал пару шагов в сторону хозяина, натягивая поводок, который крепко держал в руках старый Блез. Миро погладил пса по голове.

– Будь умницей, – шепнул он.

Лемюэль завертел хвостом, тихонько затявкал и поднял на него влажные глаза. Миро тут же сдался.

– Мсье де Разлап, если вы не против, я думаю, сегодня ночью мне нужна компания. Вы же понимаете…

– Вы что же, считаете, я дам вам пару адресов?..

– Да нет же, я говорю о собаке!

– О собаке?

Блез де Разлап был явно возмущен.

– Я хочу сегодня ночью спать рядом со своим псом, – четко проговорил Миро. – В этом нет ничего удивительного!

– Прошу прощения, я вас не так понял…

Когда Миро вставил ключ в дверной замок, в квартире зазвонил телефон. Он запер дверь на два оборота и лишь затем снял трубку. Это была Стелла.

– Ну наконец-то! Я звоню тебе уже в пятый раз! Мы с Селимом страшно переживаем, сегодня воскресенье, а тебя не было на набережной! Ты что, заболел?

– Нет, я не заболел. Кстати, Стел… Генриетта, вы заходили вчера еще раз, после того как покормили Лемюэля?

– А в чем дело? Что-то не так? Он написал, да? Я так и знала! Мы забыли его вывести, я вспомнила об этом уже в метро и хотела вернуться, но ключей-то у нас уже не было. Вот глупость какая. Ты сердишься?

– Нет-нет, что ты, все в порядке.

– У тебя такой странный голос, тихий-тихий, как будто ты в церкви. Миро, у тебя все нормально?

– Я просто решил денек не сходить на работу, вот и все.

– В воскресенье?

– Да, в воскресенье. Воскресенье любви, если тебе так больше нравится! – заключил он, не найдя ничего умнее.

– Ах, вот оно что, любовь! Это все меняет. В общем-то, ты ничего не пропустил, сплошные зануды, которым надо собрать семейный совет, чтобы решиться купить копеечную дрянь.

В этот момент раздался двухголосый пронзительный крик. Близнецы Левассёр требовали пищи.

– Алло, Миро, это твоя псина так вопит?

– Да, дело срочное. Мне пора, спасибо, что ты позвонила.

Он резко повесил трубку.

Он сидел на кровати. Комнату постепенно заполняла тьма. Он протянул руку к настольной лампе, защелкал выключателем – все быстрее и быстрее. Сердце в его груди забилось в ритме вспышек света.

«Другой человек» – так сказал Блез де Разлап.

Другая Коринна Левассёр, выкрасившая волосы, сменившая свои вечные застиранные джинсы на сексапильный костюм!

Он резко вздрогнул. С лестницы, преодолевая этажи и стены, неслись бравые аккорды «Арлезианки»[58]. У Миро зазвенело в ушах.

Он убрал руку от лампы. Оранжевый свет выгнал из комнаты тьму. Миро вспомнил, что под стулом у него стоит бутылка коньяка. Он наклонился и застыл, загипнотизированный изображенной на этикетке фигурой Наполеона I. С его губ сорвалось знаменитое: «Солдаты, вот солнце Аустерлица!»

От лихорадочного возбуждения у него на висках выступил пот.

Выкрасила волосы в рыжий цвет… Коринна Левассёр, другая женщина… Маскарад какой-то!

Может быть, рыжеволосая Амели Ногаре – просто маска? Существует ли она на самом деле? Или же это всего лишь роль, которую играет другая женщина? Определенный тип одежды, косметика, цвет волос, прическа могут преобразить кого угодно – они способны вызвать у окружающих уважение, смех, желание или даже отвращение.

Он видел рыжеволосую женщину лишь однажды, на набережной. В памяти у него осталась ее бессвязная речь, пылающая шевелюра – но лица ее он совершенно не помнил. Получается, что в его памяти отложились лишь яркие детали. А Шарлин Кросс? Он в жизни не смог бы ее описать. Ему запомнились ее огромные очки, красный плащ, платок на голове и шепелявый, пошловатый голос.

Рыжеволосая женщина и Шарлин Кросс – один и тот же человек? Но кто это?

Им овладело сильное беспокойство. Эта догадка, осенившая его на исходе двух тяжелых дней, застала его врасплох, мозг отказывался работать.

Миро растянулся на кровати, положил руки под голову и всерьез задумался о своем прошлом, пытаясь вспомнить ситуации, в которых мог причинить кому-то боль или страдания. Он вспомнил свои школьные годы, зияющую пустоту лет, потраченных на службу в армии, свой приезд в Париж, своих первых возлюбленных, работу за гроши в отделе распродаж крупного канцелярского магазина – ничего.

Он попытался отвлечься. Отметил явную тщетность своих попыток вести обычную жизнь обычного человека. В конце концов все его старания обеспечивали ему лишь одиночество.

Ему безумно хотелось поговорить с Лорой. Она обещала позвонить ему, когда вернется. В ожидании этого звонка он не мог усидеть на месте: никогда прежде он так не нервничал. Он встал, подошел к холодильнику, достал оттуда остатки колбасы и камамбера и съел их, запивая пивом из банки, у разделочного стола, на котором лежала статья с описанием подвига Эмильены Багу.

Завтра он отправится в Ла Рокетт. Пора покончить с этим раз и навсегда.

Миро положил прозрачную шкурку от колбасы на край раковины и вернулся в комнату. Он сел, не спуская глаз с телефона – как будто от этого аппарата теперь зависела вся его жизнь.

Лора стояла на коврике у входной двери на площадке шестого этажа и ждала, понимая, что ее тщательно изучают через глазок. Она поставила на пол свою сумку, положила штатив и принялась разбирать вычурные буковки на висящей под звонком визитной карточке:

ЛЕДИ ПРИСЦИЛЛА ПАРМАНТЬЕ-ШВАРЦКОПФ

Географ, ботаник

Выпускница университета в Хольцкирхене

«Да и на здоровье», – подумала Лора.

– Представьтесь, – буркнул хриплый голос.

– Здравствуйте, я Лора Форест, меня прислала Бетти Грин, я фотограф.

– Вы опоздали, мы договаривались на семнадцать тридцать.

– Прошу прощения, я прямо с виллы, не могла поймать такси, пришлось добираться на метро.

– Фотографии у вас с собой?

– Их нужно еще проявить и напечатать!

– Хорошо, входите. Вытирайте ноги. Не обращайте на меня внимания, я только нанесла маску.

И Лора оказалась лицом к лицу с самым странным из всех когда-либо виденных ею в жизни существ. Перед ней стояла страшно сгорбленная старуха с тростью в руках, но с живыми, яркими глазами. Зеленоватая жижа покрывала ее лицо и стекала на обмотанный вокруг шеи платок. Неровную, жабью физиономию обрамляла пышная седая шевелюра: среди длинных локонов то тут, то там виднелись пряди, накрученные на свернутые из розовой туалетной бумаги папильотки. Тело скрывалось под несколькими слоями одежды, которая вполне подошла бы огородному пугалу или кокотке конца прошлого века. Широкий жакет в разводах был натянут на украшенную жабо блузку, из-под которой виднелось длинное платье, надетое поверх трех или четырех разноцветных нижних юбок.

– Все ваши аппараты у вас с собой, в этой сумке? – с сомнением в голосе осведомилась леди Присцилла.

Лора кивнула.

– А освещение?

– Я работаю со вспышкой.

– Всегда считала, что профессиональные фотографы используют куда более сложное оборудование.

– Не беспокойтесь, я свое дело знаю.

– Уж надеюсь, – буркнула леди Присцилла, с высокомерным видом шмыгнув носом. – Видите ли, эта квартира продается. Это начало моего конца. Я прожила здесь сорок пять лет: столько воспоминаний, мой обожаемый покойный супруг, его путешествия, открытия… Его лекции – он писал их здесь, в своем кабинете. Но теперь вся эта жизнь превратится в ничто стараниями никчемного человека, каким, к несчастью, оказался мой сын.

Она замолчала, пытаясь сосредоточить блуждающий взор на картине, изображающей усатого мужчину на берегу бескрайнего океана.

– Да, это он, Людвиг, на берегу Балтики, этот портрет написал один наш друг, символист. С тех пор Людвиг растолстел. Забавно, не так ли? Растолстел, потому что разорился! Но именно так все и сложилось. У него не осталось ни гроша! Все проиграл в рулетку – его знают во всех европейских казино! Наделал кучу долгов – и страшно разжирел. И как вы думаете, к кому он прибежал, когда потерял все до последнего гроша? Конечно же, к старой матери, о которой он прежде и не вспоминал, которой за всю жизнь не отправил ни одной открытки и смерти которой с нетерпением ждет, чтобы разбазарить наследство.

Леди Присцилла села в кресло, приняв позу безутешной мадонны. Раздираемая любопытством и жалостью, Лора хотела было жестом выразить ей сострадание, но тут же передумала. Нужно побыстрее покончить с этим и уйти.

– Возможно, вам не следует продавать квартиру, наверняка есть и другие варианты? – предположила она.

– И что вы мне предлагаете – спокойно ждать, когда моего единственного сына посадят в тюрьму? – прошипела леди Присцилла, живо поворачивая к ней свое жабье лицо. – Не переживать, когда доброе имя моего супруга станут на все лады склонять в прессе? Когда его великое дело станут высмеивать необразованные толпы? Да вы с ума сошли, милочка!

Едва сдерживая раздражение, Лора задумалась о том, кто из них на самом деле сошел с ума. Задание оказалось куда более сложным, чем она могла ожидать. Она украдкой взглянула на часы.

– Возьмите шерри, вон там, на комоде, и налейте нам, – отрывисто приказала леди Присцилла.

Обернувшись, Лора увидела поднос с хрустальным графином и парой рюмок. Вздохнув, она наполнила рюмки красной жидкостью.

– Ваше здоровье, – бросила леди Присцилла, поднимая рюмку. (Поднеся напиток к губам, она скривилась и отставила его в сторону.) – Все время забываю, что мне нельзя пить после того, как я приму лекарство. Но вы-то не стесняйтесь, пейте.

Лора из вежливости сделала глоток напитка – на ее вкус, слишком несладкого.

– Квартиру продадим, заплатим долги – и дальше пусть выкручивается, как хочет. Я буду ждать смерти в своем имении в Коллонж-ла-Руж. Но прежде мне хочется увековечить эту квартиру – снимки я передам в музей в Хольцкирхене, родном городе покойного Карла Пармантье-Шварцкопфа. Вам следует сфотографировать все комнаты под разными углами, чтобы посетители могли ощутить дух этого места, обрести связь с Карлом. Не хочу вас обидеть, но вы кажетесь совсем юной. У вас есть специальное образование?

– Я работала в антропометрической службе в префектуре полиции, от меня ничто не ускользнет.

– Все ясно. Тогда начнем с зимнего сада. Карл обожал оранжереи, а эта оранжерея совершенно особая. Ни одного окна, только лампы: вам не понадобятся вспышки, берите только фотоаппарат и штатив. Ни в коем случае не касайтесь моих мухоловок, они невероятно чувствительно реагируют на появление чужих людей. Да, и не гоняйте мух, это еда им на неделю.

Дверь открылась и тут же закрылась: в одно мгновение женщины очутились в гудящем тропическом лесу.

– Я вас оставлю, – сказала леди Присцилла. – Мне нужно смыть маску.

Когда дверь за ней закрылась, Лора вдруг вспомнила портрет Людвига Пармантье-Шварцкопфа на берегу Балтийского моря. Она поставила штатив на паркетный пол, который скрипнул – достаточно громко для того, чтобы она не услышала, как в замке повернулся ключ.

11

25 октября

В темной комнате на низком столике горела настольная лампа. Тишину нарушало лишь тиканье будильника. В момент, когда длинная стрелка добралась до 12, а короткая – до 4, раздался звон, который тут же прервала вытянувшаяся из темноты рука.

Свернувшись клубочком в углу кожаного дивана, девушка в наушниках рассматривала на потолке круглую тень от абажура. Она села и провела пальцем по бровям, не сводя глаз с разноцветной композиции на противоположной стене. На абстрактной картине слились синие, черные и красные пятна, и девушке в наушниках показалось вдруг, что вместе они образуют контур застывшего на бегу человеческого тела.

– Меа руйя, красная кровь, – прошептала она.

Она резко встала, прошла по коридору, толкнула дверь в комнату, где стояли вращающееся кресло и большой письменный стол с компьютером.

Девушка остановилась перед стеклянным шкафом, в котором небольшая статуя Будды соседствовала с двумя фигурками танцовщиц. Она наклонилась к нижней полке. Здесь, рядом с крупным темно-красным гранатом, стояла фотография в серебристой рамке, с которой улыбалась молодая женщина. Девушка в наушниках вздрогнула. Женщина с фотографии смотрела прямо на нее, а камень, сияющий темным красным светом, казалось, жил собственной жизнью. Девушка в наушниках отпрянула и наткнулась ногой на что-то твердое. На полу, прямо на узорчатом ковре, стояла пишущая машинка «Ундервуд», пережиток давно минувшей эпохи.

Девушка в наушниках подняла пишущую машинку и водрузила ее на место компьютерной клавиатуры. Она вставила в каретку чистый лист бумаги и нерешительно застучала по клавишам указательным пальцем.

МИРО,

Прошу тебя, помоги мне, мне страшно. Жду тебя на улице…

Закончив, она перечитала письмо и убрала его в сумку. Дойдя до входной двери в квартиру, она просунула билет на метро между замком и дверным косяком и аккуратно прикрыла дверь. Затем развернулась и направилась в кухню, дверь из которой вела на черную лестницу. Включив карманный фонарик, девушка в наушниках спустилась по лестнице вниз.

Оказавшись на первом этаже, она натянула на голову вязаную шапочку, затем резким движением сняла резиновые перчатки и сунула их в карман.

Было еще темно.

Она вышла на улицу, поежилась и быстро зашагала в поисках стоянки такси, прижимая сумку к груди.

Сидя на заднем сиденье машины, мчавшейся по пустым улицам, она ликовала. «Я это сделала, Мари-Джо, я сделала это. Остались только двое».

В районе Лионского вокзала она попросила таксиста остановить машину и заплатила по счетчику.

Миро резко проснулся, подскочил на постели. Он был полностью одет. Быстро взглянул на наручные часы: 8:10.

Лора не позвонила.

Охватившее его разочарование оказалось гораздо более сильным, чем он ожидал. Сомнений нет: он для нее ничего не значит. «Ты делаешь поспешные выводы, наверняка у нее что-то пошло не так…» – возразил было внутренний голос, который, конечно, не сумел его переубедить. Миро неподвижно сидел на кровати, в голове звенела пустота. Он снял трубку. Прослушал сообщение на автоответчике. Он трижды набирал номер Лоры – лишь для того, чтобы услышать ее голос.

Лемюэль положил лапу ему на бедро. Он мягко оттолкнул пса и встал. В прихожей, на полу возле двери, что-то лежало. Миро с ужасом взял в руки голубой конверт. Развернул лежащий в нем лист бумаги.

МИРО,

Прошу тебя, помоги мне, мне страшно. Жду тебя на улице Висконти завтра, в понедельник, 25 октября, ровно в шесть вечера. Я хочу рассказать тебе кое-что важное насчет Ролана. Я надеюсь на тебя, потому что больше мне не на кого надеяться. Входная дверь будет открыта, просто толкни ее посильнее.

С любовью,

Нелли.

Конверт выпал у него из рук. Двадцать пятое – это сегодня. Он бросился к телефону.

– Вы позвонили в квартиру семьи Баннистер. Нас нет дома, оставьте свое сообщение…

Будто во сне он увидел, как мимо него, сжимая в зубах конверт, идет Лемюэль. Миро задержал дыхание, поймал взгляд пса, и тот тут же выронил свой трофей рядом с одним из разбросанных по прихожей ботинок, а затем вытянулся на полу, положив голову на лапы.

– О мой бог, Лемюэль! – прошептал Миро.

Если первый конверт был не от Нелли, то…

Он боялся думать дальше.

Лемюэль вывел его из ступора, принявшись тихо и жалобно повизгивать.

«В шесть вечера на улице Висконти. До этого я вполне успею прогуляться по Ла Рокетт».

Получив задачу, требующую немедленного осмысления, мозг Миро тут же заработал быстро и четко. Миро обулся, натянул куртку.

– Прости, Лемюэль, я не могу взять тебя с собой, но и одного тебя не хочу оставлять. Идем, старик, обещаю, это в последний раз.

Оказавшись на лестнице, Лемюэль обреченно поплелся к двери старого Блеза.

Длинная, извилистая улица Рокетт тянулась через весь квартал.

«Как все изменилось, – подумал Миро. – Стены домов как будто помолодели, запахи стали совсем другими».

Он не был в этих краях уже лет пять. Место кускуса заняли суши, на смену багетам с золотистой корочкой пришли мягкие панини – квартал пережил плановую операцию по подтяжке морщин. И все же кое-где, среди выросших как из-под земли мрачных новых зданий – «Резиденция Гаврош», «Башня Луи-Филипп», – еще оставалось несколько островков, населенных художниками, пенсионерами и иммигрантами.

Миро шел не торопясь, все подмечая и запоминая. Полуразвалившиеся дома с заколоченными окнами, ателье декоратора, табачная лавка, мясной магазин, прежде торговавший кониной, а сегодня превращенный в художественную галерею, закрытый галантерейный магазин. На одном из фасадов сохранилась вывеска – послание давно ушедшей эпохи: «ДЮБО ДЮБОН ДЮБОННЕ». Миро вдруг страстно захотелось вернуться в прошлое: память наполнили сладостные и в то же время горькие образы – работа у Ролана… встреча с Мари-Джо… В те времена он прятался от одиночества в темноте кинозалов, отождествляя себя с двухмерными героями фильмов. После слова «Конец» он покупал себе сэндвич и усаживался на террасе небольшого кафе на бульваре Сен-Мишель. В конце концов он обратил внимание на девушку, всегда сидевшую на той же террасе за одним и тем же столом. Однажды она насмешливо обратилась к нему: «Я думаю, что, если вы думаете о том, о чем, как я думаю, вы думаете, то мы наверняка сумеем понять друг друга!» Это не мои слова, их написал Анри Жансон, автор диалогов ко многим фильмам. Я часто вижу вас в «Шампо», вы очень любите кино? Кем вы работаете? Я собираюсь стать актрисой. Меня зовут Мари-Джо».

Она была свободна и привлекательна. Он уже давно ни с кем не встречался. Им было хорошо вместе. Но всякий раз, проведя с ней ночь, он чувствовал себя опустошенным, подавленным. Чем дольше длилась их связь, тем более раздражительным, недовольным собой он становился. Ему оказалось недостаточно плотских утех. Миро всегда был слишком честен: он не стал скрывать этого от Мари-Джо и поделился с ней своими переживаниями. Она взглянула на него так, словно своими словами он ее уничтожил. Правда, гримаса боли на ее лице тут же сменилась обычной легкой улыбкой. Она сказала, что нет ничего дурного в том, чтобы делать то, что хочется, но если ему не хочется, то так тому и быть. Реакция Мари-Джо успокоила его. Зачем терзаться угрызениями совести, если для нее их казавшиеся идеальными отношения были лишь очередным романчиком? И все же ему было досадно, что она так легко согласилась с ним расстаться.

Из плена воспоминаний его вырвал резкий удар по плечу. Проклиная припаркованный на тротуаре фургон, Миро вдруг понял, что ноги сами привели его к книжной лавке Ролана. Его охватил ничем не объяснимый ужас: Миро отпрянул, рванулся прочь через дорогу и скрылся в ближайшем бистро.

Уставившись на стойку из искусственного мрамора с накладками под медь, он попытался успокоить выскакивающее из груди сердце.

«Прекрати, – приказал себе он, – это лишь прошлое. Мари-Джо исчезла, Ролан умер, Нелли тебя бросила, пора уже назвать вещи своими именами». Нелли! Он сунул руку в карман, кончиками пальцев нащупал письмо. Он ей нужен, она просит его о помощи. В шесть вечера. Она написала – ровно в шесть вечера. Миро взглянул на часы: еще только четыре.

Он поднял голову. На другой стороне улицы, неподалеку от опущенных, покрытых граффити металлических штор книжной лавки, обнаружился новый магазин, «На гребне волны»: он занимал первый этаж обветшалого дома, фасад которого украшали пальметты и маскароны[59]. Миро задумался о том, каким ветром сюда прибило этот магазин рыболовных товаров. Он задержал было взгляд на полустертой надписи над входом, задумчиво перевел глаза дальше, в направлении улицы Капитана Лами, но тут же сосредоточился и расшифровал:

ПРИ Ч СКИ ЛЯ АМ

Где-то глубоко внутри у него что-то екнуло.

Официантка поставила перед ним его заказ, не прерывая беседы с одетым в комбинезон стариком-вьетнамцем:

– Нужно быть оптимистом, мсье Жан, погода хорошая – вот и прекрасно.

– Да, но на луке в этом году много шелухи, значит, наверняка будет холодно, – возразил ей старик.

Миро, уступив минутному порыву, вмешался в их разговор:

– Простите, вон там, напротив, раньше действительно была парикмахерская?

Официантка рассмеялась.

– Ну и вопросы! Откуда же мне знать. Спросите у мсье Жана, он тут живет с 1930 года, но только говорите громко, он туговат на ухо.

– Месье, – заорал Миро, – здесь напротив раньше была парикмахерская?

– Я никогда не хожу в парикмахерскую, меня стрижет дочь, она работает в салоне красоты. Она неплохо стрижет, правда, Джессика?

– Отлично! – крикнула официантка, подмигивая Миро.

– Простите, вы случайно не были знакомы с мадам Багу? – надрывался Миро. – Она работала консьержкой в этом квартале в восьмидесятые годы.

– Нет, спасибо, никаких консьержек, – ответил месье Жан. – Мы живем в старом доме, там никогда в жизни не было консьержа. К тому же консьержам приходится приплачивать.

– Я вас предупреждала! – воскликнула официантка. – В любом случае он, бедняга, мало что помнит, за ним уже давно присматривает дочь. Я тут совсем никого не знаю, работаю с лета – у меня пока испытательный срок, но я надеюсь, все сложится как надо, – заключила она, поправляя футболку на необъятной груди.

Миро бросил на стойку пару монет.

– Ну что же, тогда придется поспрашивать в другом месте.

– Подождите-ка! Я знаю, кто вам может помочь. Вам нужен почтальон.

– Почтальон?

– Он двадцать лет разносил почту в этом квартале. Он тут все обо всех знает, как-то раз его даже приглашали выступить на радио. Одна незадача – если он начнет говорить, то остановить его уже невозможно. Он живет здесь неподалеку. Если после мсье Жана посетителей больше не будет, я вас провожу…

Миро отметил ее влажные губы, томные карие глаза, то, как призывно она на него смотрит.

– Вы действительно очень добры, но я и правда спешу. Может быть, завтра? И да, не могли бы вы дать мне его адрес?

– Улица Тайандье, 24, – с сожалением сказала она. – Его фамилия Дитрих, он живет на пятом этаже. У меня даже был где-то код от подъезда.

Она порылась в лежащих возле кассы бумажках и протянула Миро вырванный из блокнота листок.

– Я здесь все записала. Еще я записала вам телефон кафе, попросите Джессику – это я. Тогда до завтра? – шепнула она, когда Миро уже шагнул за порог.

«Да, старик, все они от тебя без ума, в конце концов тебе придется признать, что старый Блез прав», – подумал Миро, сворачивая направо на первом перекрестке.

Нужный ему дом оказался совсем рядом, на противоположной стороне улицы. Фасад розового кирпича с номером 24 украшала эмалевая табличка, сообщавшая, что на все этажи проведен газ.

– Если это для статьи, то… – протянул Марсель Дитрих, провожая Миро в столовую, обставленную в стиле ампир.

Миро почувствовал, что задыхается: воздух в квартире был невероятно затхлый.

Марсель Дитрих, невысокий человечек с острым лицом и длинным носом, чем-то напоминавший Вольтера, отодвинул в сторону стоящую на клеенчатой скатерти тарелку жареной картошки.

– Такие вот дела, в моем возрасте приходится себя ограничивать, много чего хочется, но масло-то вредно – хотя я его кладу совсем понемногу. Так вы журналист?

– Я?.. Да, – выдохнул Миро, чувствуя, как у него пощипывает нёбо. – Я готовлю статью об этом квартале, о том, каким он был раньше – наверняка здесь все изменилось после того, как построили Оперу…

– Да-да, вы совершенно правы! В этом районе раньше жили рабочие, самые настоящие! Все друг друга знали, денег ни у кого не было, но здешний народ умел веселиться. Вы мне не поверите, если я скажу вам, что на площади Бастилии выступали фокусники, а на террасах кафе всегда пели. Незачем было платить по триста франков за то, чтобы послушать какую-нибудь оперную диву! Помню, была здесь одна потрясающая женщина, правда, я забыл ее имя – она знала наизусть весь репертуар Эдит Пиаф. В детстве я каждую субботу ходил ее слушать. Мать меня ругала, она боялась хулиганов, которые крутились возле «Балажо»[60], да к тому же тогда считалось, что эта певица слишком многое себе позволяет – она носила мужскую одежду, это сейчас мы уже ко всему привыкли, а тогда…

Миро согнулся от спасительного приступа кашля. Марсель Дитрих открыл дверцу буфета.

– Стаканчик хинной настойки? Она вас живо на ноги поставит.

– Нет-нет, ни в коем случае. По дороге к вам я заметил на стенах остатки надписи…

– Да уж, вы правы, настоящая катастрофа. Никакого уважения! Тут есть один тип, Саид, так он везде оставляет свои послания!

– Я не о граффити, я имею в виду старые вывески. К примеру, на месте рыболовного магазина раньше, как мне кажется, была парикмахерская. Вы ее застали?

– Вы правы, там была парикмахерская, ее держала Жинетта. Вы спрашиваете, застал ли я эту парикмахерскую? Моя бедная жена делала там перманент. Сама Жинетта жила в квартирке над парикмахерской, мы видели, как росла ее дочка. А потом, в один прекрасный день, Жинетта вдруг умерла прямо посреди улицы – инфаркт. Я все думаю, что стало с ее девчонкой – с тех пор о ней никто не слышал. Хотя оно и неудивительно, она всегда была очень закрытой, не то что мадам Форест, наверное, вся в отца пошла, его-то никто никогда не видел…

Сердце в груди Миро забилось так сильно, что он едва не потерял сознание. На секунду он совершенно утратил связь с реальностью. Когда он снова пришел в себя, Марсель Дитрих продолжал, как ни в чем не бывало.

– …прекрасная квартирка, я бы с удовольствием подарил ее старшей дочери, но хозяева оказались слишком уж жадными до денег, представьте себе, двадцать тысяч за квадратный метр, за такие деньги я мог бы там купить только кухню, и то с трудом.

– Как звали дочку парикмахерши? – слабым голосом спросил Миро.

– Подождите-ка… Пола… Лола… Лора, да-да, именно Лора! С ней здесь такое случилось… Есть у вас пара минут? Будет лучше, если я покажу вам, где все это было, вот только башмаки надену…

Силуэт Марселя Дитриха растаял в воздухе. За его темной, нечеткой фигурой Миро различал образ Лоры. В голове у него зазвучал ее голос, и ему пришлось опереться на стол, чтобы не потерять равновесие. «Я жила на бульваре Ришар-Ленуар… Улица Рокетт была для меня terra incognita…»

В голове у него что-то затрепетало – будто бы забилась о стекло попавшая в плен птица. Откуда-то из подсознания выплыло название, которое он не мог вспомнить вот уже пару дней: Келлер. Он уже знал ответ на свой вопрос, но все же пробормотал:

– Скажите, улица Келлер, это ведь где-то здесь, неподалеку?

– В двух шагах отсюда, – бросил Марсель Дитрих, открывая дверь.

– Там есть школа?

– Да. Я как раз в ней учился. Осторожнее, тут скользко, держитесь за перила.

Миро продирался сквозь какую-то несуществующую вселенную, над ступеньками лестницы плыло Лорино лицо, ее губы говорили: «Детство я провела между школой на улице Келлер и фенами для волос».

Она стояла здесь, прямо перед ним, нежная, искренняя притворщица.

Выйдя на тротуар, он услышал бодрый голос:

– …бедняжка, она своими глазами видела, как его убили, это многое объясняет, – говорил почтальон, указывая на расположенный в соседнем здании ресторан. – Здесь и была раньше лавка того старьевщика, его звали Аристид Леонар.

Миро кончиками пальцев помассировал себе виски, пытаясь унять звон в голове.

– Да, я уже вижу, как у вас загорелись глаза. Когда речь заходит о преступлении, журналисты просто сияют от счастья! Я не хочу никого критиковать, но я довольно много времени провожу перед телевизором – ведь в моем возрасте заняться уже особенно нечем, а телевизор вносит разнообразие, – так вот, могу вас заверить: секса и крови там более чем хватает, что правда, то правда, можно подумать, что в жизни нет ничего другого. Что до того убийства, никто так и не сумел разгадать мотивов преступника: у Леонара тогда ничего не украли. Убийцу до сих пор не нашли. Замечу, Аристид был тип очень неприятный, страшный упрямец и к тому же здорово пил. При этом у него были свои клиенты – он ведь скупал все подряд: и хлам, и очень хорошие вещи. Он сваливал товар как попало, лавка его напоминала старый чердак, я сам как-то раз откопал там кофейный сервиз из лиможского фарфора – отдал за него совсем гроши. Так он и жил, пока его не прикончили, а заодно чуть не убили малышку Лору. Ей было лет двенадцать или тринадцать, она играла в прятки с моими внуками и спряталась в лавке у старого Леонара. Хуже всего то, что убийца ее видел. Если бы не консьержка, ее бы тоже убили. Идемте, я вам все покажу.

– Эта консьержка, как ее звали?

– Багу, она уже давно на пенсии. Не женщина – дракон, нет, даже два дракона, у нее еще собака была, Тоска, немецкая овчарка, лаяла беспрерывно. Я ведь почтальон, для меня собаки…

Мертвенно-бледный Миро, не моргая, смотрел на Марселя Дитриха. Ему вдруг стало страшно холодно. Он послушно поплелся за стариком во двор дома 24.

– В газете тогда написали полную ерунду – там было сказано, что все случилось в Ла Рокетт, я думаю, эта Багу всех запутала, потому что она там раньше жила, еще в молодости. Видите вон то окошко? Раньше там не было решетки, через него-то Лора и забралась в лавку к старику. Когда она выбиралась оттуда, то напоролась рукой на гвоздь, упала и потеряла сознание. Ужас что это было! Бедная девочка, она так перепугалась, что плела невесть что, все повторяла: «Это я, я, он умер, я его толкнула». Смотрите-ка, мне письмо.

Миро словно во сне увидел, как старик открывает почтовый ящик, достает оттуда конверт, подносит его к глазам.

– А, еще одно нежное послание от сборщика налогов. Когда же он от меня отстанет?..

Где-то неподалеку колокола пробили пять. Марсель Дитрих взглянул на часы.

– Вы меня извините, но мне пора. Я сегодня играю в карты, мы встречаемся в клубе как раз в пять. Если хотите, приходите еще раз, я вам много чего могу рассказать. Да, кстати, а вы из какого издания?

– «Эхо саванны», – пробормотал Миро.

– Как-как? Никогда не читал географических журналов, а ведь наверняка это интересно.

Миро шел, не разбирая пути, по телу разливалась боль.

«Она с самого начала тебе врала. Она знает Багу. Все было заранее продумано: ваша встреча, то, как тонко она тебя соблазнила, ее напускная невинность, притворная неприступность, все».

Наконец-то он мог объяснить себе, откуда взялась тревога, которую он испытывал с самой первой их встречи. Зарождающееся чувство, желание, которое он испытывал, приглушили эту тревогу, усыпили его бдительность. Но подозрения никуда не делись.

Увидев перед собой монументальное, приземистое здание церкви из зеленоватого бетона, Миро впал в еще большее уныние. Ему хотелось оскорбить Лору, ударить ее.

Но переполнившая его ярость тут же рассеялась, и в следующий миг Миро уже был готов ее простить.

Бог ты мой, хватит ее осуждать. Да, она тебе соврала, но она, вполне возможно, пытается что-то забыть – разве это такое уж преступление? Двенадцать лет, ей было всего двенадцать лет!

Успокоившись, почти что смирившись с тем, что Лора его предала, Миро вышел на улицу Рокетт. Сейчас, на закате, Лора виделась ему этакой Горгоной Медузой, способной обратить его в камень. Снова начался дождь. Миро спрятался у входа в какой-то магазин и обнаружил, что вернулся к своей отправной точке. Оказалось, что в лавке с названием «На гребне волны» не продают ни червей, ни удочки. За стеклом рядами стояли радиоприемники «Рефлекс» и «Сонора» «с чистейшим звуком», проигрыватели фирм «Дюкрете», «Пате», «Тенор» и даже древние T.S.F., прежде украшавшие собой гостиные, столовые и кухни и такие тяжелые, что перенести их с места на место одному человеку было совершенно не под силу.

Миро принялся рассматривать патефоны, адаптеры, конверты с пластинками на 78 оборотов, коробки с иголками для проигрывателей. Он с волнением вспомнил радиоприемник, который так любила слушать его мать: ни за что на свете она не променяла бы его на что-то более современное. Под крышкой приемника имелся проигрыватель для грампластинок с диском из красного бархата. У мадам Жасси долгое время была всего пара-тройка долгоиграющих пластинок – давно вышедшие из моды песенки звучали в доме, сколько Миро себя помнил. Одна из них и сегодня вертелась у Миро в голове – он будто наяву услышал слащавый голос Жоржа Гетари[61]:

– Зовут меня Робин Гуд, / По полям и лесам я брожу / И от счастья песню пою! – неожиданно для себя самого замурлыкал Миро и тут же, осекшись, замолчал.

Из-за этих дурацких песенок у него были неприятности в школе – ведь его одноклассники обожали The Beatles и The Rolling Stones.

Он уже пошел было дальше, как вдруг его внимание привлек рекламный плакат:

ЛУЧШИЙ ИЗ ЭСТРАДНЫХ ПЕВЦОВ СОВРЕМЕННОСТИ

ИМЕЕТСЯ ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ КАТАЛОГ

«Когда уходит почтальон» и другие песни Шарля Трене

Лучший диск года по признанию Академии грамзаписи имени Шарля Кро

Что-то вдруг зазвенело, завертелось в голове у Миро. «Шарль Кро, Шарль Кро».

Он вдруг дернулся, ударившись лбом о стекло витрины.

– Шарлин Кросс, – едва сумел выговорить он.

Будто в замедленной съемке, он вновь увидел, как Марсель Дитрих вынимает из своего почтового ящика конверт. Почему ему запомнилась столь незначительная деталь?

Лора!

Звон в голове становился все громче: «Шарлин Кросс – Лора, Шарлин Кросс – Лора…»

Лора! Она слышала, как Миро говорил с Селимом на набережной, видела, как Миро отдал ему ключ от квартиры. Почтовый ящик!

Нет, нет, этого не может быть!

Все его существо вдруг наполнилось безумной надеждой, которая тут же рассеялась. Коктейль. Во время того идиотского приема он проспал целых пять часов: более чем достаточно для того, чтобы Лора могла спокойно перевернуть вверх дном все в его квартире.

«Держите, она подумала о вас, этот напиток скрасит ожидание».

Виски!

Лора, Лора, но почему?

Весь мир вдруг повернулся к нему спиной. Ему впервые стало по-настоящему страшно.

Она уже некоторое время выжидала в укрытии, под козырьком при входе в один из домов, построенных еще в начале века. Темнота и дождь превратили улицу Висконти в одно из тех воображаемых мест вне времени и пространства, где может случиться все что угодно. А вот и он, тот, кого она ждала. Герой в своей неизменной старой куртке шел навстречу судьбе. Девушка в наушниках улыбнулась. «Иди, беги, лети, дорогой мой Миро, твоя пунктуальность делает тебе честь. Мари-Джо была права, ты никогда не опаздываешь».

Девушка в наушниках увидела, как он нажимает на кнопки кодового замка, входит в подъезд. Она последовала за ним.

Стараясь не сбить дыхание, Миро медленно поднялся по лестнице на седьмой этаж. У входа в квартиру он ненадолго замер, затем легко толкнул дверь и вошел. В прихожей горел свет. Он тихо позвал:

– Нелли? Ты здесь? Это я, Миро.

Красное пятно картины Полякова немигающим глазом глядело на него со стены гостиной.

Девушка в наушниках вышла из лифта на шестом этаже. Перепрыгивая через две ступеньки, она взбежала по лестнице на седьмой этаж, одним движением заперла дверь в квартиру Баннистеров на два оборота, а затем бросилась вниз по лестнице, зажав в руке ключ. «Он спустится по черной лестнице, я его не упущу».

Миро шел по длинному коридору. Зазвонил телефон, голос Нелли сообщил: «Вы позвонили в квартиру семьи Баннистер. Нас нет дома, оставьте свое сообщение». Миро услышал несколько звонких гудков, за ними – долгий сигнал и тишину.

Зрелище, открывшееся за приоткрытой дверью спальни, сначала показалось ему шуткой: телефонная трубка на ночном столике, широкая кровать, обнаженная женщина, лежащая на покрывале.

– Нелли?

Он сделал несколько шагов и сдавленно вскрикнул. Казалось, что упрятанную в прозрачный пластиковый пакет голову с совершенно синим лицом по ошибке приставили к телу женщины, расслабленно растянувшейся на кровати и аккуратно сложившей руки на груди. На животе у женщины лежало две книги из «Черной серии»: «Жду тебя за поворотом» Чарльза Уильямса и «Ее нужно убить» Джеймса Иствуда, между ними виднелось изрезанное ножом издание романа Жюля Верна из иллюстрированной коллекции «Этцель» под названием «Вверх дном». Хотя внутренний голос что есть сил кричал ему «Нет!», Миро все же приподнял книжицу Чарльза Уильямса и обнаружил под ней глубокую рану, кровь из которой тут же потекла на светлое покрывало, расплываясь по нему огромным алым цветком. Миро бросил книгу, глупо уставился на свои перепачканные красным пальцы и почувствовал, что его сейчас вырвет. Он едва успел добежать до ванной. Склонившись над раковиной, он долгое время не мог совладать с сильнейшей икотой, сотрясавшей все его тело. Наверное, он сейчас умрет, вывернется наизнанку, выблюет все свои внутренности – что угодно, лишь бы только забыть, как жутко лежала на покрывале заколотая Нелли. Спазмы стихли. Миро, покачиваясь, выпрямился и увидел в зеркале совершенно потерянного, вмиг постаревшего человека. Он до конца вывернул кран и принялся судорожно тереть руки. Налил воды в стаканчик для полоскания рта, жадно выпил. Он так дрожал, что половина воды вылилась на пол. Затем он заставил себя вернуться обратно в спальню. Не глядя на кровать, он открыл шкаф, наугад выхватил из него что-то длинное, серое – скорее всего, халат – и набросил его на тело Нелли. Раздался телефонный звонок. «Вы позвонили в квартиру семьи Баннистер…» Голос Нелли!

Он медленно, в ужасе попятился, не сводя глаз с телефона, внезапно превратившегося для него в какое-то адское существо, в свернувшегося клубком жуткого зверя, в любой момент способного напасть на него. Он заставил себя развернуться и, держась за стены, выбрался в прихожую. Дверь не открывалась. Миро навалился на дверную ручку и дергал ее, пока у него не заболела ладонь. Он в ужасе отпустил дверь и двинулся по квартире в поисках другого выхода. Он задыхался, в горле стоял ком, по лицу стекал пот, при этом его била крупная дрожь. Способность мыслить куда-то пропала, ей на смену пришло совершенное оцепенение. В голове, не давая покоя, звенел чей-то пронзительный голос. Миро вспомнил, как однажды к нему в комнату влетела птица: она металась от стены к стене, а затем принялась биться об оконное стекло. Хоть бы уже прекратился этот стон. И кто только может так стонать? Лишь дернув на кухне дверь черного хода и увидев перед собой лестницу, он понял, что слышал свой собственный голос.

Миро бросился вниз по лестнице, даже не включив свет. Пару раз он едва не упал. В конце концов он оказался в коридоре, ведущем в какой-то двор. Там, впереди, его ждало спасение.

Слабо освещенная отблеском уличных фонарей каменная лестница вела в чернильную тьму. Миро помедлил, внезапно вспомнив бункер на пляже в Нормандии, потом сделал глубокий вдох, вытянул руки перед собой и бросился вниз. В тусклом свете, шедшем из слухового оконца, ему удалось рассмотреть лежащую посреди подвала гору угля и сломанный шкаф. Он резко распахнул одну из дверец шкафа: внутри обнаружились ведра, лопаты, швабры и груда тряпья, на которую Миро повалился совершенно без сил. Свернувшись калачиком, он пытался успокоить выскакивающее из груди сердце, восстановить дыхание. Он закрыл глаза и заставил себя вообразить пляж – желтый, мягкий, бесконечный песок, омываемый морскими волнами, и море, бескрайнее синее море, несущее ему свободу.

Что он там делает? Он уже давно должен был выйти. Она ведь слышала, как кто-то быстро бежал по лестнице. Она вновь набрала код и приоткрыла дверь в подъезд. Сделала пару шагов и тут же заметила ведущую в подвал лестницу.

Идиот! Надеется сбежать обходным путем!

Она нашла на стене тусклый оранжевый огонек выключателя, поднесла к нему палец.

Говорят, крысы боятся света…

Море взорвалось снопом искр, горящее солнце покатилось по песку. Ослепленный Миро прикусил губу, чтобы не закричать, зарылся еще глубже в осаждавшие его со всех сторон швабры и щетки, сумел наконец вылезти из шкафа и, запутавшись в рассыпавшихся по полу метлах, рухнул на пыльный пол. Горло сжалось из-за отвратительного запаха: в подвале пахло гнилью и плесенью… Прочь из этой дыры!

Девушка в наушниках едва успела выскочить на улицу и спрятаться на прежнем месте. Миро выбрался из подъезда и на ощупь побрел по проходу, который становился все шире, пока не превратился в узкую, застроенную старыми домишками улочку.

Он не мог унять дрожь. Куда ему идти? В голове билась лишь одна мысль. Ее найдут. Найдут отпечатки моих пальцев. Решат, что это я. Мне никто не поверит.

Вернуться домой? Выпить снотворное, заснуть… Нет. Гостиница? Он чувствовал, что сейчас не сможет даже снять номер. Он одернул куртку, провел рукой по волосам. В витрине аптеки отразилось его перепачканное лицо. Он достал носовой платок, попытался стереть грязь.

Добравшись до небольшой площади, он повалился на скамейку. Ему хотелось лишь одного – погрузиться в горячую ванну. Двое бездомных на парапете у фонтана пытались спастись от дождя под листом картона, который они держали над головой.

– По мне, так лучше было бы переночевать в Форуме, – пробурчал женский голос.

– Ты же знаешь, мне там не нравится, там полно наркоманов, – ответил ее спутник. – Пойдем на набережную де ла Гар. Если отыщем вход в туннель, то переночуем у Джеффа: у него есть старые сетки от кроватей.

Миро поднял воротник куртки. Нужно найти убежище. Он быстро перебрал в уме всех своих знакомых: никого подходящего. Он вдруг понял, что есть лишь один человек, к которому он может обратиться за помощью. Дойдя до ярко освещенного перекрестка, он спустился в метро.

«Ах вот как, ты заставляешь меня импровизировать… Ничего, я с этим справлюсь, Мари-Джо меня многому научила: чтобы сыграть эту роль, мне не нужно репетировать!»

Девушка в наушниках запрокинула голову, подставила лицо дождю. Она смеялась.

Миро вышел на площади Республики. Поняв, куда он идет, девушка в наушниках удивилась.

«Вот как, Миро, неужели тобой движет отчаяние? Ты собрался покончить с этим раз и навсегда? Или решил пересчитать шлюзы?»

Он шел медленным шагом, пару раз останавливался, чтобы спросить дорогу у прохожих, будто бы не замечая, что дождь усилился. Время от времени он доставал из кармана блокнот и сверялся с ним.

– Да куда же он тащится? – в ярости прошипела девушка в наушниках: у нее совершенно промокли ноги.

Улица Марии-и-Луизы, виляя между каналом Сен-Мартен и территорией больницы Биша, вела в тихий квартал. Миро остановился перед одним из домов, снова взглянул в записную книжку и вошел в подъезд, не обратив внимания на женщину, наблюдавшую за ним с противоположного тротуара.

Квартира Стеллы располагалась прямо над «Гусиным бистро»: вдоль всего фасада тянулись три соединенные между собой комнатки для прислуги: в одном конце – небольшая кухня, в другом – ванная. Когда Миро позвонил в дверь, Селим как раз собирался вылить взбитые яйца на сковородку с уже подрумянившимся беконом. С громким «Кто это там?» он направился к двери и посмотрел в глазок.

– Вот это да! – воскликнул он и быстро открыл дверь. – Это ты? Да что это с тобой? Ты на себя не похож, бледный, как смерть!

Прислонившись к дверному косяку, Миро, изможденный после стольких перипетий, конец которым он положил, нажав на кнопку звонка, был на грани обморока. Все мысли словно запутались в паутине, руки дрожали, он не мог сказать и двух слов. Обняв его крепкой рукой за плечи, Селим мелкими шажками, как старика, повел его в центральную комнату, толкнул на обтянутый розовым репсом диван и несколько раз позвал:

– Генриетта!

Затем он шепнул:

– Кажется, она вышла за хлебом. Оставайся здесь, она сейчас придет.

Девушка в наушниках с трудом сдерживала нетерпение. Импровизировать оказалось не так уж легко. Внезапно она заметила светловолосую крупную женщину, ковылявшую по улице на высоких каблуках, и тут же узнала в ней соседку Миро с набережной. Блондинка несла под мышкой два багета. Она скрылась в подъезде.

«Так вот оно что, – подумала девушка в наушниках. – Наш милый щеночек прибежал поскулить и поплакаться бывалой псине. Все оказалось как-то даже слишком просто».

Спрятавшись у входа в кафе, она нацарапала пару слов на вырванном из блокнота листке, вытащила из кармана последний конверт. К счастью, дверь в подъезд не запиралась: она без труда дошла до почтовых ящиков, нашла тот, на котором значилось «Таз, Генриетта», бросила в него письмо.

Она вышла из подъезда: от радости ей хотелось плясать. Она оказалась сильнее: ничто, даже то, что в последний момент все пошло не так, как она задумала, не могло ей помешать. «Вот видишь, Мари-Джо, я и с этим справилась. Сейчас девять вечера, но кажется, будто бы уже день, будто бы уже наступило завтра. Пьеса сыграна».

Миро медленно поднял голову. Перед ним, на фоне языков пламени, страстно целовалась влюбленная парочка. С обеих сторон от афиши на двух пробковых досках было пришпилено с десяток фотографий светловолосого джентльмена с лошадиным лицом.

«Я брежу, – подумал Миро. – Лесли Говард в роли… как же его звали?»

Двадцать пять лет тому назад этот фильм показывали в Латинском квартале – тогда он смотрел его вместе с матерью. У мадам Жасси был сильный насморк, она беспрерывно утирала то нос, то глаза, и Миро, искоса поглядывавший на нее на протяжении всего сеанса, так и не понял, действительно ли мать тогда расчувствовалась. Ему совершенно не понравились ни жестокая Скарлетт, ни трепетная дурочка Мелани. Что же до этого бессмысленного и вялого господина… Эшли, да, Эшли Уилкс, так вот, Миро он тогда показался совершенно нелепым. И вот выяснилось, что героем Стеллиных грёз был именно он, а вовсе не мужественный Рет Батлер! «Унесенные ветром»…

Он встал и отправился на поиски хозяйки квартиры, которая только что вернулась домой с багетами к ужину. Что с ней, она утонула в ванне? Остановившись на пороге спальни, он осмотрел ее: белая кровать с балдахином, на которой растянулась одетая в цыганское платье кукла в человеческий рост, туалетный столик с овальным зеркалом, ночник под фиолетовым, с фестонами, абажуром. Миро покачивался, как в лихорадке. Ему показалось, что на бежевом стеганом покрывале лежит окровавленное тело Нелли, в то время как в другом углу комнаты Селим в серой солдатской униформе пытается затянуть корсет Стелле – Стелле, одетой в одну лишь нижнюю юбку и вцепившейся пухлыми руками в опору кровати. Веки Миро болезненно набрякли. В голове молотом выстукивалось какое-то дурацкое слово: Геттисберг, Геттисберг… Когда дверь в глубине комнаты отворилась и из нее в облаке пара выплыла затянутая в бледно-зеленый пеньюар Стелла, Миро расхохотался так, что его согнуло пополам. Содрогаясь от икоты, он рухнул на ковер и разрыдался.

– Селим, бросай готовку и беги сюда, ему совсем хреново! – закричала Стелла.

– Это нервный срыв, – уверенно заявил Селим. – Я же говорил, он не в себе. Вместо того чтобы принимать ванну…

– Ты еще будешь мне выговаривать из-за какого-то несчастного душа? После целого дня на набережной мне нужно расслабиться!

– А ему нужно что-нибудь укрепляющее.

– Мм… у меня есть пастис…

– Это лучше, чем ничего. Помоги мне, его надо уложить.

– Да, но сначала сними с него башмаки, он мне все белье перепачкает.

– Ты с ума сошла? Потом, успеется, – прошипел Селим.

Стелла с обиженным видом нагнулась, чтобы ухватить Миро. С большим трудом им удалось перенести его на кровать.

– Лед в пастис класть? – злобно спросила Стелла. – Селим, пахнет горелым!

– Черт, мой бекон!

Миро проваливался в темный колодец, открывшийся как раз под ним, в середине матраса. Ему непременно нужно было за что-то ухватиться, остановить падение – лишь бы не оказаться снова там, в душной комнате, залитой кровью Нелли.

– Миро, Миро, ты меня слышишь? Приподнимись-ка, я подложу подушку тебе под голову, вот так, молодец. Ты меня узнаешь?

Почему у этого придурка темные волосы? Эшли ведь блондин. И где его лошадь?

Образ Селима заслонил героический всадник, резво скачущий на лошади через поле битвы. Затем и этот образ рассеялся: стройный силуэт в седле сгорбился, превратившись в Гарпо Маркса[62], который бросился на Миро, размахивая огромными ножницами. Миро потерял сознание.

– Динь-динь, вот и первая помощь! – воскликнула Стелла, входя в комнату со стаканом пастиса в руке.

– Не теряй времени даром, он вырубился, – сообщил Селим. – Давай лучше подождем, пока он придет в себя.

– Может, побрызгать на него холодной водой? Или вызвать врача?

– Зачем? Кажется, он спит, да и выглядит теперь совершенно спокойным. Давай поужинаем, а там посмотрим.

Они съели пережаренный омлет, обсуждая, что же могло довести Миро до такого состояния. Пришли к выводу, что причиной срыва могла стать неудача на любовном фронте. Стелла вспомнила, как к Миро на набережную недавно заходила какая-то молодая женщина.

– Кстати, она приходила и во второй раз, ты ее тогда видел, с ней еще была какая-то тощая девица, которая будто аршин проглотила. И разговаривала она так, словно у нее полный рот жвачки.

– Я ее помню, – задумчиво ответил Селим. – Но была еще одна женщина. Когда я заходил за чемоданом, я застал его в постели с очень симпатичной брюнеткой.

– Ничего себе, вот это новость! Никогда не подумала бы, что Миро ведет двойную жизнь. Он всегда так серьезен, так поглощен своими книгами. Да уж, внешность обманчива. Ну и дела!..

Лицо Стеллы приняло мечтательное выражение, на губах заиграла улыбка.

– Но ты-то его не пыталась соблазнить? – вдруг заволновался Селим.

– Нет, никогда, хотя недавно кое-что было, он прислал мне на мыло подсолнухи – надо думать, так у него принято дарить женщинам цветы. Он ведь парень скромный… наверняка хотел показать мне, что…

Она не закончила фразу, одновременно забыв опустить вилку, которой она рисовала в воздухе круги.

– Наверное, он слишком рассуден, чтобы объясниться…

– Правильно говорить «рассудочен», – сухо прервал ее Селим.

– Ты вздумал учить меня моему родному языку? Я все правильно говорю! – распалилась Стелла.

– Посмотри в словаре, если мне не веришь.

Вместо того чтобы признаться, что в ее квартире таких вещей не водится – всю библиотеку Стеллы составляла обширнейшая коллекция дамских романов, она предпочла надуть губы, сложив руки на груди. Селим не выдержал, и конец этой ссоре положил долгий поцелуй, прерванный донесшимся из спальни стоном.

– Миро! – хором воскликнули они.

Приподнявшись на кровати, Миро в ужасе смотрел на них невидящим взглядом.

– Нужно… вызвать… врача, – бормотал он. – Может быть, она не… Ужас какой, мы все сделаны из крови и кожи, достаточно одного отверстия, и все выливается наружу, как у… кукол, которые умеют говорить. Ведь можно все вернуть, все зашить, и она оживет…

– Он бредит, – шепнула Стелла. – Я принесу успокоительное. Побудь с ним.

С тех пор как Селим лишился чувств, когда у него как-то раз брали кровь, он старательно избегал всяких разговоров на эту тему. Поэтому он попытался, стоя на почтительном расстоянии от кровати, на свой лад отвлечь Миро.

– Мой приятель Диего познакомился с одним типом, у него есть доступ в какое-то богатое поместье. Они собираются продавать тамошнюю библиотеку. Я, конечно, рассказал ему о тебе. Что скажешь, если…

– Это не я! Домработница придет только завтра утром, они еще не напали на мой след… Да, но кто запер дверь? Нужно вернуться туда и все убрать, но у меня нет ключа!

– А кто у нас сейчас выпьет водички, в которую я добавила чуть-чуть лекарства? Давай, Миро, глотай, это тебе поможет.

– Врач… ты с ним говорила?

– Конечно, мой цыпленочек, и он велел тебе хорошенько поспать, завтра будешь свеж, как огурчик!

Миро сделал так, как велела Стелла. Он вдруг испытал безграничное спокойствие. Он выпил воду, пока Стелла поддерживала ему голову, и опять вытянулся на постели. Он будто бы снова стал маленьким больным ребенком, окруженным внимательной и нежной заботой любящей матери. Ему захотелось поцеловать мадам Жасси, но он уже провалился в сон.

– Я дала ему двойную дозу, он будет спать тысячу лет!

– Но это хоть не опасно?

– Ну что ты! Я принимала это лекарство, когда у меня была депрессия, так что…

– Какая еще депрессия?

– Когда мой брат с женой и детьми погиб в автокатастрофе, три года…

Она не смогла сказать больше ни слова и, содрогаясь от рыданий, упала на кровать. Селим в ужасе смотрел на нее, не смея двинуться с места.

– Может, тебе тоже успокоительного?

– Не стоит… это пройдет! – промычала Стелла, прижимаясь к нему.

Селим так и не спросил у нее, часто ли она называет Миро «своим цыпленочком».

12

26 октября

Селим ушел рано утром – отправился на четвертую линию метро, где его ждал Диего. Стелла позволила себе понежиться на раскладном диване до девяти утра, зная, что Миро спит сном младенца. Затем она неспешно приняла пенную ванну, с четверть часа покрутила педали велотренажера и, проголодавшись, позавтракала. После завтрака она вышла в магазин – багет, круассаны, апельсины и несколько банок пива. На обратном пути, едва волоча тяжелую сумку с покупками, она заглянула в почтовый ящик. Там лежал одинокий голубой конверт без марки, на котором было написано: «Для Миро Жасси». Умирая от любопытства, Стелла повертела конверт в руках. «Получается, он кому-то сказал, что переночует у меня? Странно, а мне показалось, что он не планировал зайти, что все получилось внезапно. Что-то здесь не так».

Поднос ломился от яств. Кроме круассанов, апельсинового сока и тостов с маслом, Стелла принесла Миро ломтик ветчины, остатки соуса, винегрет, блюдце с орехами и кусочек сыра. К тому же ей удалось втиснуть на поднос чашку черного кофе, сахар и маленькую вазочку с искусственной розой. Она нарядилась в костюм Энни с Дикого Запада и, включив кассету с музыкой из «Унесенных ветром», приблизилась к Миро, который с трудом пытался разлепить глаза.

– Здравствуйте, мой господин! Как спалось? Мама Генриетта принесла вам вкусненького. Давай, обопрись на подушки и ничего не роняй, Миро, это льняные простыни, на них хорошо спать, но стирать их – то еще удовольствие!

– Так вот почему они такие жесткие, – буркнул он.

Он едва ворочал языком, голова слегка кружилась. Стелла удовлетворенно наблюдала за тем, как он слабой рукой обмакивает в кофе кончик круассана.

– Да, кстати, чуть не забыла, тебе письмо. Ты что, кому-то сказал, что перекантуешься у меня?

Он попытался было надорвать конверт руками, но Стелла выхватила его у него из рук.

– Что за манеры! Для этого есть нож!

Она с резким звуком вскрыла конверт, оставив на нем след от масла. Миро, ничего не понимая, вперился взглядом в письмо. Буквы заплясали у него перед глазами. Лишь с третьего раза ему удалось прочесть послание. Он резко оттолкнул поднос, разлив полстакана апельсинового сока.

– Ты с ума сошел? Повезло еще, что на простыни ничего не попало! Куда это ты?

Стелла изумленно наблюдала за тем, как Миро ковыляет к креслу, на спинке которого она аккуратно развесила его вещи. Она впервые в жизни видела своего соседа по набережной в трусах: внимательно разглядывая его худое, жилистое тело, она ясно почувствовала, что ее сердце забилось быстрее. Черт его возьми, да он похож на Эшли!

– У меня срочная встреча, – пробормотал Миро, пытаясь непослушными пальцами натянуть на себя одежду.

– Аккуратнее, ты все пуговицы перепутал! Нельзя в таком виде на улицу выходить. Хоть причешись, а? У тебя на голове черт знает что, ширинка расстегнута, и шнурки, шнурки завяжи, погоди-ка, я тебе помогу. На твоей куртке двух пуговиц не хватает. Ты хоть не наделаешь глупостей? Куда ты? Да ответь же, дурень ты этакий!

Не прекращая причитать и дергать Миро то за край рубашки, то за ремень от брюк, Стелла дошла за ним до прихожей и попыталась преградить ему путь. Он оттолкнул ее, мягко, но достаточно сильно, чтобы она поняла, что ей с ним не совладать. Надо же, да у него, оказывается, и мускулы есть!

– Миро! Вернись! Ты ведь даже ходить толком не можешь!

У нее сжалось сердце. Нельзя было его отпускать. Если бы только Селим был дома! И тут она заметила у кровати упавшее на пол письмо. Она наклонилась, подняла его и прочла: «Я хочу рассказать вам кое-что важное, это касается Лоры. Буду ждать вас в течение дня по следующему адресу. Приезжайте как можно скорее».

Под запиской стояла подпись: «Бетти Грин».

– Это же совсем рядом! Бегом в метро, на «Площадь Республики», ехать там по прямой. Шевелись, Генриетта, нельзя терять ни минуты!

Миро изучил план квартала, висящий на стене станции метро «Сен-Себастьен – Фруассар». «На другой стороне бульвара Фий-дю-Кальвер, сразу за перекрестком с улицей Сен-Клод, дом номер 17», – повторял он, взбираясь по лестнице, ведущей в город. Расстегнутая куртка хлопала на ветру, рубашка выбилась из штанов, которые едва держались у Миро на бедрах.

Он поднял глаза и прочел табличку: улица Капустный мост. Ему сперва привиделась дымящаяся супница, а потом тут же – его товарищ по полку, которого все называли Горшком. Миро остановился перед магазином экзотических товаров «Невеста с берегов Меконга», рядом с рестораном «У Ларби», где подавали кускус.

Это здесь, напротив.

Он подошел к подъезду и принялся водить пальцем по спискам жильцов.

Лестница C, пятая дверь направо.

Он пересек мощеный дворик, прошел мимо здания старой котельной и обнаружил полускрытую за раскидистой акацией лестницу С. И тут вдруг внутренний голос шепнул Миро: «Постой-ка, а кто ей сказал, что ты сегодня ночевал у Стеллы? Как она об этом узнала?»

Он прислонился к стене, сделал глубокий вдох, попытался успокоиться.

«Ну и что ты будешь делать?»

Он стоял у стены, хрипло дыша. Перед глазами возникла картина, представшая перед ним накануне в спальне у Нелли. Он, как наяву, увидел ее вытянувшееся на покрывале тело, фиолетовое лицо, завязанный на горле пластиковый пакет. Увидел рану, из которой лилась алая кровь, и книги из «Черной серии» у нее на груди.

«Я жду тебя за поворотом… Но кто это? Кто меня ждет? Лора?»

Вышедший из здания котельной рабочий, посвистывая, прошел мимо Миро, махнув ему рукой.

«Убирайся, Миро, скорее, прочь отсюда!»

Поднявшись на шестой этаж, он обнаружил имя Бетти Грин: оно было добавлено маркером на прикрепленной под дверным глазком визитной карточке.

ЛЕДИ ПРИСЦИЛЛА ПАРМАНТЬЕ-ШВАРЦКОПФ

БЕТТИ ГРИН

Географ, ботаник

Выпускница университета в Хольцкирхене

Дверь отворилась, когда он позвонил во второй раз.

– Миро Жасси. Я не ждала вас так рано, вы, наверное, всю ночь не спали! – воскликнула Бетти Грин.

Она была одета куда более просто, чем в прошлый раз: джинсы, свитер, на плечи наброшен платок.

– Я получил ваше послание и хочу как можно скорее услышать то, что вы собирались мне рассказать. В чем дело, где Лора? – с трудом выговорил он.

Он едва сдерживал ярость. Она изумленно взглянула на него.

– У Лоры небольшие неприятности, – мягко сказала она. – Мы поможем ей с ними справиться.

Она провела его в просторную комнату, обильно уставленную чучелами животных. Он сделал пару шагов по направлению к подражанию Делакруа, изображавшему опереточный гарем.

– Кошмарно, не правда ли? – сказала Бетти Грин. – Но, насколько я знаю, эта мазня была продана на аукционе за невероятные деньги. Как вы думаете, за сколько?

– Я не оценщик. Я просто хочу понять, что происходит!

– Расслабьтесь, Миро, мы сейчас все выясним. Успокойтесь, а я принесу вам кофе. Кстати, не обращайте внимания на шум, у соседей идет ремонт.

Миро снял куртку. С висящей прямо перед ним картины неопределенно улыбалась пухлая одалиска, не обращавшая никакого внимания на подношения, которые ей несли четыре негритенка в тюрбанах. Миро вдруг услышал у себя за спиной какой-то треск, резко обернулся и увидел, как Бетти Грин замахивается зажатой в кулаке бутылкой. Он рефлекторно подался вперед, сложился пополам, но было уже слишком поздно. На затылок ему обрушился мощный удар, его ослепила резкая вспышка, негритята взорвались перед его глазами и рассыпались на тысячи искр. Ему показалось, что он целую бесконечность летел в воздухе. Затем он упал, ударился о пол и почувствовал укол в бедро. Свет медленно погас, все поглотила кромешная тьма.

Миро приоткрыл глаза. Он не знал, где находится. В ушах звенело, по телу разливалась сильная, резкая боль. Вокруг него в воздухе летали головы антилоп. Какой-то пятнистый представитель семейства кошачьих таращил на него неподвижные, красновато-коричневые глаза. Наверное, это сон. Или бред. Он попытался подняться и вдруг понял, что почти не может двинуться. Он лежал на животе, руки и ноги его были связаны сложным сплетением веревок, из-за чего он мог передвигаться лишь ползком. Он ощутил острую боль в плече. Это не сон. Во сне не чувствуешь боли.

Ему с трудом удалось повернуться на бок. Он заметил череду красных и черных пятен на мутном фоне. Миро моргнул, спрашивая себя, мог ли он внезапно стать настолько близоруким. Контуры пятен постепенно стали более четкими. Насекомые, похоже, что это насекомые. Он попытался осмотреться. На него неподвижно глядела белая маска. Слишком яркий, красный рот маски с булькающим звуком открылся и осведомился у него:

– Хорошо спалось, душечка?

О чем говорит этот голос – едва слышный, такой тихий, что ему кажется, будто он звучит у него в голове? Что еще за душечка?

«Чк, чн, чт пишется без мягкого знака…» – бормотал маленький мальчик, стоя перед черным столом строгой мадам Нобле, а та, не мигая, смотрела на него своими змеиными глазами.

Миро начал различать чье-то лицо – лицо женщины. Он был уверен, что знаком с ней, но никак не мог вспомнить ее имя. Он наконец-то разобрал, что за насекомые привлекли его внимание: божьи коровки, рисунок на шарфе у кого-то на шее. Он тут же припомнил стишок, который они с друзьями очень любили рассказывать друг другу в далеком детстве:

Пописай на травку – там божьи коровки,

Пописай на травку – там бабочки есть,

Пописай на травку, на божьих коровок,

Описай и травку, и бабочек всех!

На душе у него стало легче.

«Наверное, я напился, да, конечно, я выпил и еще толком не протрезвел. Или допился до белой горячки…»

Пока он размышлял таким образом, другая половина его мозга с бешеной скоростью анализировала происходящее. Ему в голову пришла совершенно безумная мысль. Однажды он уже видел такой шарф на голове у какой-то женщины, это было на темной лестнице, пропахшей прогорклым маслом.

– Шарлин Кросс, – пробормотал он.

– Браво, Миро, вам удается неплохо соображать даже после долгого сна. Шарлин Кросс, Амели Ногаре, Шерстяная шапочка – вот лишь несколько лучших моих ролей. Жаль, что вы так и не встретились с леди Присциллой, она бы вас покорила. Конечно, у меня был потрясающий учитель: Мари-Джо мне очень помогла. Кстати, это имя вам ни о чем не говорит?

Не прекращая говорить, Бетти Грин заклеила ему рот широким лейкопластырем, проверила, хорошо ли держатся веревки.

– Так-то лучше, не люблю, когда меня перебивают. – Она уселась рядом с Миро, закурила. – Я расскажу вам одну историю. Наверняка ваша матушка вечерами рассказывала вам сказки, уложив вас в постель. Так вот, дорогой мой Миро, жила-была девушка по имени Мари-Джо. Она мечтала стать актрисой. Однажды она встретила прекрасного принца и тут же влюбилась в него. К несчастью, через несколько месяцев прекрасный принц ее бросил. Надеясь, что ей удастся его вернуть, она с головой ушла в работу. Она уехала на гастроли. Три месяца выступлений, актовые залы в домах молодежи. Когда она вернулась в Париж, то узнала, что ее прекрасный принц купился на блеклые прелести какой-то провинциальной девчонки. Мари-Джо не теряла надежды. В конце концов принц устанет от своей пастушки – ну или пастушка попадет под автобус, кто знает… И вот удача ей улыбнулась. Если мне не изменяет память, дело было в мае, десять лет назад. Слушайте внимательно, Миро, и вы все поймете… В тот чудесный день улицы сияли в солнечном свете. Мари-Джо впервые за долгое время чувствовала удовлетворение. Она получила роль Ребекки Уэст в ибсеновском «Росмерсхольме». Ее ждала новая жизнь, хороший заработок, просторная квартира. Она уже строила множество планов. Она многого добьется в жизни. Ей непременно хотелось сообщить эту новость вам. Она пришла на набережную, но вас там не было. Она оставила записку вашим соседям. На следующий день вы позвонили ей в театр, в разгар репетиции. Вы почти умоляли ее поужинать с вами в тот же вечер. Нелли куда-то уехала… Что за чудесная возможность!

Миро почувствовал, как внутри у него что-то сжалось. Он совершенно забыл и эту историю, и свою тогдашнюю вину перед Мари-Джо.

Он вспомнил ту весну. Нелли и Ролан уехали в Гренобль к матери. Ему было одиноко и чуточку грустно, при этом он испытывал странное возбуждение от этой вновь обретенной свободы. Их совместная жизнь с Нелли казалась ему чем-то почти нереальным. Внезапное появление Мари-Джо, перспектива встречи с ней вызвали в его душе смятение – одновременно и приятное, и тревожное. Приглашая ее к себе, он понимал, что поступает неправильно, что предает свою любовь к Нелли, но не мог и не хотел подавить обуревавшие его страстные мечты. Он отказывался слушать голос разума, с нетерпением ждал встречи и был сам себе отвратителен из-за переполнявшего его желания, но все же он был полон решимости во что бы то ни стало воплотить все свои фантазии.

Мари-Джо не пришла. Он очнулся глубокой ночью. Подумал, что она наверняка звонила, стучала в дверь, а он ничего не слышал. Он встал с постели, комната кружилась вокруг него, его бил озноб, по лицу ручьями стекал пот. Он хотел было ухватиться за шкаф, за стену, но потерял сознание и уже не очнулся. Он пришел в себя лишь в больнице, три недели спустя.

Миро поднял глаза. Бетти Грин смотрела на него неподвижными, безумными глазами.

– Вспомните, душечка, – прошептала она, – вы кое о чем попросили Мари-Джо. Ей нужно было зайти за нужной вам книгой к старьевщику на улицу Тайандье, ей было как раз по пути. Ролан приметил там томик Жюля Верна, старьевщик просил за него триста франков. Вы спросили Мари-Джо, сможет ли она заплатить, обещали вернуть ей деньги при встрече. Что же, Миро, вы ничего такого не помните? Я освежу вам память.

Бетти Грин потушила сигарету и с улыбкой прислонилась спиной к оттоманке.

– Мари-Джо зашла на улицу Тайандье. Сквозь темное стекло витрины невозможно было понять, что происходит в магазине. Дверь оказалась не заперта. Мари-Джо вошла, поздоровалась. Никого. Она осмотрелась: лавка была завалена кучами невообразимого хлама, над ними гордо высился пыльный сервант. Вскоре Мари-Джо, потеряв терпение, принялась ходить по магазину, выдвигать ящики, открывать коробки с рисунками. На одной из полок она заметила толстую красную книгу. Именно эта книга и была ей нужна: Жюль Верн, «Двадцать тысяч лье под водой». Прямо под заглавием была приклеена бумажка, на которой значилось: «Для Ролана Френеля». Мари-Джо вновь поздоровалась, но к ней так никто и не вышел. Она вытащила три банкноты по сто франков, нацарапала на листке: «За книгу Жюля Верна», добавила дату и время, положила деньги и записку на видное место. Убирая книгу в сумку, она вдруг услышала какой-то звук в помещении за магазином. Мари-Джо пошла на звук, с трудом пробираясь сквозь заставленную старой мебелью лавку. Звук не прекращался. Внезапно из темноты на нее вихрем обрушилось что-то мягкое, невесомое: перья, облака перьев из разорванного диванного валика, который свалился ей на голову с кривоногого буфета. Потеряв равновесие, Мари-Джо выронила сумку. Она опустилась на четвереньки и принялась на ощупь собирать свои вещи, рассыпавшиеся по полу. Внезапно она наткнулась рукой на что-то вязкое. Она вскрикнула, наклонилась. За раскрытым сейфом лежало еще теплое тело пожилого мужчины: глаза открыты, лоб, щеки и шея залиты кровью. Она замерла. С улицы донесся детский голос: он вырвал ее из оцепенения.

– Лора, мерзкая обманщица, ты спряталась в лавке Леонара, я так не играю!

Мари-Джо обернулась. В полумраке лавки она вдруг увидела какую-то девочку. Та резко дернулась, не удержала равновесие и плашмя повалилась на пол. Мари-Джо протянула к ней руку, потрогала за плечо. Девочка тут же с воплем вскочила и бросилась к освещенной тусклой лампочкой клетушке позади лавки, захлопнула дверь и заперлась изнутри.

Бетти Грин села на корточки. Теперь ее лицо оказалось в поле зрения Миро. Она с притворной печалью взглянула на него.

– Лора, Лора, – шепнула она, – девчонку звали Лора, Миро. Вы ее знаете, она изрядно похорошела с тех пор: округлости, ямочки, все, что нужно. Вы ведь понимаете, кого вам следует благодарить за знакомство с ней? Меня и только меня.

Она чересчур громко расхохоталась и тут же замолкла, поджав губы. Затем вновь обратила на Миро свой безумный взгляд.

– Я ничем не рисковала, отправляя вас на улицу Патриархов. Я знала, что вы не устоите перед ней, это ваш тип женщины, Миро, Мари-Джо мне рассказала. Вам ведь всегда нравились маленькие шлюшки с ангельскими личиками? Кроме того, вам под сорок, лишь свежая плоть способна помочь вам хоть ненадолго забыть о том, что вы уже давно не мальчик.

Миро с трудом дышал, ему не хватало воздуха. Пережитое потрясение его совершенно парализовало. Лора, Мари-Джо, старьевщик, Жюль Верн – все это не имело ни малейшего смысла. Что там говорил Дитрих? «Она стала свидетельницей убийства… Ей было лет двенадцать или тринадцать… Она играла в прятки с моими внуками…»

Он слишком долго не открывал глаза, и Бетти Грин решила, что он потерял сознание. Она бесцеремонно встряхнула его, резким голосом вернула к действительности.

– Ну-ка прекратите! Я еще не закончила, Миро, слушайте внимательно! Мари-Джо бросилась на улицу. Она столкнулась с толстой женщиной, которая выгуливала собаку. Женщина резко оттолкнула ее, сорвала с нее шарф. Каким-то чудом Мари-Джо вскочила в уже отъезжавший от остановки автобус, прижалась лицом к стеклу. За окном мелькали улицы, перекрестки, а она все пыталась успокоиться, привести в порядок мысли. Ничто не доказывало, что старика убили, возможно, он сам случайно упал, в этом случае ей нечего бояться. Да, но если это действительно было убийство, все указывало на нее: отпечатки пальцев, написанная ее рукой записка, ее шарф, свидетели… Когда автобус доехал до конечной остановки, она вышла из него и пошла наугад, не разбирая пути. Вернуться домой? Ни в коем случае, сначала нужно узнать, что на самом деле случилось в лавке старьевщика. Куда ей податься? Она прошла вдоль бесконечной ограды кладбища, увидела перед собой какую-то жалкую гостиничку. Зарегистрировалась в ней под моим именем – видите, Миро, вот когда я появилась в этой истории. На следующий день в газетах не было ни слова о происшедшем. Мари-Джо весь день бродила среди могил по кладбищу Пер-Лашез. В районе пяти вечера она вернулась в гостиницу, купив целую стопку газет. На четвертой странице «Фигаро» обнаружилась заметка. Она показывала ее мне, я вам ее прочту, вот заголовок: «Героический поступок консьержки». Забавно, звучит как название какой-нибудь патриотической песни. Продолжение вам тоже понравится.

Бетти Грин надела очки.

«Вчера вечером, в районе восемнадцати часов, мадам Эмильена Багу, семидесяти четырех лет, забыв о сильной боли в спине, смело бросилась на помощь ребенку. Ей удалось спасти девочку от рук преступника, который к тому времени уже успел убить месье Аристида Леонара – мирного старьевщика с улицы Тайандье. Полиция располагает множеством улик. Благодаря показаниям мадам Багу и спасенной ею девочки, следователи сумели составить фоторобот убийцы, которого называют «человеком в красном шарфе».

– Просто детективная история какая-то! – усмехнувшись, заключила Бетти Грин. – В ней есть все, что нужно: привратник, невинная голубка, таинственный злодей. Но только на деле голубка оказалась той еще дрянью. Знаете, что она рассказала полицейским? Она видела, как человек в красном шарфе ударил старьевщика. Лгать нехорошо, а такая наглая ложь заслуживает серьезного наказания. Она за это заплатит. Вы спрашиваете, как? Терпение, душечка, всему свое время, но обещаю вам, вы очень удивитесь.

Миро пошевелил головой, пытаясь повернуться. Сколько еще это будет длиться? Лора! Где Лора? Он слышал нерегулярные глухие удары за стеной. Как бы отклеить этот чертов пластырь! Тогда он сумел бы привлечь внимание соседей. Он бросил взгляд на сидящую рядом с ним безумную женщину. Она налила себе стакан оранжада и подняла его, будто бы собираясь выпить за здоровье Миро.

– Я бы и вам предложила, но вы ведь стреножены… Так о чем, бишь, я? Мари-Джо несколько раз перечитала заметку. Она то рыдала, то злилась, то чувствовала полное бессилие, то не могла поверить в то, что это действительно происходит. Ей казалось, что она вдруг стала героиней дешевого детектива. Ей вдруг пришла на ум одна мысль – столь ужасная, что она тут же отмела ее в сторону: ведь это вы, Миро, отправили ее к старьевщику. В этот момент она вдруг словно впервые увидела книгу, лежавшую на ночном столике. На обложке темнело какое-то пятно; от книги шел затхлый запах. Внутренний голос шептал Мари-Джо: «Это кровь, кровь, кровь, я знаю». Она взяла книгу за обрез, та выпала у нее из рук и раскрылась, обнаружив среди страниц записку, напечатанную на пишущей машинке: «Первое издание в твердом переплете, 1871 год, пометки сделаны рукой Луизы Мишель после ее возвращения из ссылки в Новую Каледонию. См. диссертацию Л. А. Депьерра под названием “Действительно ли книгу «Двадцать тысяч лье под водой» написала Луиза Мишель?”» – на одном дыхании выпалила Бетти Грин.

Она сделала паузу и продолжила уже более спокойным тоном:

– Мари-Джо вздрогнула. Она все поняла. Скажите, Миро, сколько на самом деле может стоить такая вот книга «с начинкой»? Сколько стоят рукописи Гюго или Верлена? А этот уникальный снимок авторства Этьена Каржа – Луиза Мишель с Виктором Гюго, – он ведь тоже представляет немалый интерес? Да-да, простите, вы же наверняка хотите сами взглянуть на все эти документы.

Миро медленно вникал в суть ее бесконечных речей. Боже ты мой! Да о чем она говорит?

Бетти Грин поднялась, подошла к столику в глубине гостиной, вернулась к Миро и опустилась на корточки рядом с ним. Она продемонстрировала ему толстую книгу форматом в одну восьмую листа – как будто бы собиралась вручить ему.

– Узнаете?

Миро потребовалось некоторое время на то, чтобы его глаза и мозг включились и сумели опознать сильно потрепанный том Жюля Верна из коллекции «Этцель». Он давно работал букинистом и в своей жизни держал в руках тысячи книг. Эта книга не представляла собой ничего особенного. Он потерся щекой о грубую шерсть ковра. Потерявшись во времени, утратив какие-либо ориентиры, он вновь вспомнил Нелли, увидел перед собой, среди узоров на ковре, ее застывшее лицо, замотанное в прозрачный полиэтиленовый пакет. Видение рассеялось, ему на смену явилась юная, счастливая Нелли. Он закрыл глаза, мыслями уплывая в далекое прошлое…

Нелли садится в поезд. Впервые с тех пор, как они вместе, они так надолго расстаются. Поезд трогается. Ролан и Нелли машут ему рукой. Он еще пару минут стоит на перроне – растерянный, печальный, взволнованный. У него нет настроения возвращаться на набережную, еще меньше хочется идти на улицу Тайандье и торговаться за томик Жюля Верна, который Ролан заметил в витрине этим утром, по пути на вокзал.

«Да, так все и было. Я вернулся домой, позвонил старьевщику, и он отложил для нас книгу. Я чувствовал себя разбитым и рано лег спать. Наутро мне позвонил толстяк Морис. Ко мне на набережную заходила какая-то девушка, она оставила свой номер телефона и просила меня перезвонить. Я позвонил Мари-Джо. Я так и не видел ту книгу! Я ни за что не смог бы ее описать – пусть даже речь шла о жизни и смерти».

Бетти Грин продолжила строгим тоном:

– Так что же, Миро? На первый взгляд – самая обычная книга, не имеющая особой ценности. Мари-Джо лишь случайно узнала правду. Ей все стало ясно. Она задумалась над тем, кто придумал столь хитрую схему – Ролан или вы? Наверняка вы обнаружили этот том Жюля Верна в куче невообразимого хлама, среди треснутых супниц, поломанной мебели и дырявого тряпья. Что случилось – вы сделали Леонару щедрое предложение и тем самым возбудили его любопытство? Он назначил слишком высокую цену? В любом случае он явно не захотел продать вам книгу. Тогда вы разработали безупречный план, желая ее заполучить. Оставалась одна проблема: кого подставить? Мари-Джо позвонила как раз вовремя. Вы перезвонили ей в театр, она вас любила и была счастлива принять ваше приглашение на ужин. Вы знали, что она придет вовремя. Вы дали добро Ролану. Он разделался со стариком, а затем положил книгу на видное место и приклеил на обложку записку со своим именем. Изобретательно. Весьма изобретательно.

Совершенно потрясенный Миро разглядывал узоры на ковре. Казалось, все его чувства мертвы. Внезапно ему стало невыносимо горько. Что за бред! Он бы с радостью свернул шею сумасшедшему сценаристу, нагородившему столь невероятную, основанную на одних лишь недоразумениях конструкцию! Услышанная им история была столь абсурдна, что он даже не мог заставить себя ненавидеть Мари-Джо за безумные выводы, которые изложила ему Бетти Грин.

Кровь резко стучала у него в висках. Кто убил старьевщика? Мысли путались, ударялись друг о друга. Он пытался сохранить хоть какую-то ясность ума. Ответ был здесь, у него в голове, кто-то дал ему этот ответ – он толком не помнил, когда именно, но ответ точно хранился у него в голове. Правда, чем дольше он искал, тем сильнее запутывался в лабиринтах собственного сознания.

Бетти Грин взъерошила себе волосы: теперь она напоминала сумасшедшую, хотя ее бесстрастный голос никак не вязался с диким внешним видом.

– Вы ведь тогда забеспокоились, а, Миро? Время шло, а вы так и не дождались ни Мари-Джо, ни своей книги. Вы наверняка решили, что она вас перехитрила. Она тоже так подумала. Вы ведь собирались ее разыскать, достать из-под земли. С одной стороны – полиция, с другой – вы с Роланом. Ее жизнь была кончена. Рухнули все ее мечты о театре. Вы ее убили, уничтожили, у нее не осталось никого, ничего, ей некуда было идти, все пути оказались перекрыты.

Миро задергался. У него пересохло во рту, горло жгла жажда. Несмотря на сильную головную боль, он вдруг уцепился за последние слова Бетти Грин – казалось, именно в них кроется спасение. «Пути перекрыты» – это выражение превратилось в образ, размытый кадр из фильма. Место. Нужно определиться с местом. «Слушай свой внутренний голос, он поможет тебе найти правильный ответ. Пути перекрыты, все пути перекрыты, перекрытия, стены… слуховое оконце…» И вдруг все прояснилось, встало на свои места – двор, закрытое решеткой слуховое оконце, Дитрих, говоривший, указывая на него пальцем: «Бедная девочка, она так перепугалась, что плела невесть что, все повторяла: «Это я, я, он умер, я его толкнула…» Лора! Несчастный случай! Так это был несчастный случай!

Если бы сейчас с ним не происходило нечто ужасное, он бы расхохотался от облегчения.

Дыхание Миро стало шумным, прерывистым. Бетти Грин похлопала его по плечу.

– Кажется, вам не по себе. Жарко? Сейчас мы это исправим.

Она наклонилась, вытащила из-под оттоманки большой синий пакет для мусора, медленно развернула его и встала. Миро резко запрокинул голову.

– Многовато воздуха, душечка? Очень жаль, мне и правда очень жаль.

«Очень жаль – чего? – подумал Миро. – Очень жаль, что пришлось выпотрошить Ролана и консьержку? Жаль, что пришлось убить Нелли?»

– Жизнь полна совпадений, – заметила Бетти Грин, комкая пакет. – Если бы малышка Лора не решила в тот день поиграть в прятки в лавке у старика Леонара, Мари-Джо никогда не наткнулась бы на его труп, вы получили бы свою книгу, жили бы долго и счастливо, а возможно, даже обзавелись бы оравой детишек. Ваша Лора все разрушила, обвинив бедняжку Мари-Джо. Я и ее нашла. Я ведь очень упряма: давши слово, держись – так что она отправится вслед за остальными, не обессудьте. Ну и вы тоже, Миро, ясное дело. Но вы не расстраивайтесь, – добавила она почти нежно, – я постараюсь сделать так, чтобы вы ничего не почувствовали, смерть без боли, вот только обещайте вести себя хорошо. А для начала перестаньте суетиться!

Миро повиновался. Всего этого не могло быть. Эта комната, эта женщина, этот кошмар на самом деле не существовали.

И все же это действительно происходило. Пластырь не давал ему дышать, туго затянутые веревки впивались ему в запястья и лодыжки, пальцы онемели настолько, что он едва мог ими пошевелить.

Бетти Грин сунула ему под голову подушку. Она напомнила Миро маленькую девочку, которая трогательно заботится о своей кукле, а через минуту уже отрывает ей руки и ноги, выдирает ей волосы, выковыривает глаза.

– Так удобнее? Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю. Я продолжу свой рассказ. Итак, Мари-Джо вспомнила о моем существовании. Мы встретились с ней в начале зимы, на улице Риволи, в большом книжном магазине. Она искала роман Генри Джеймса, название которого вылетело у нее из головы. Я помогла ей его найти. Она пригласила меня выпить чаю в соседнем кафе. Выяснилось, что мы обе любим английскую литературу девятнадцатого века. Вскоре мы подружились. Я приехала во Францию за несколько месяцев до этого – наслаждалась жизнью и деньгами, доставшимися мне после смерти отца. Я покинула Алабаму, свой родной городок Джаспер, бросив на произвол судьбы единственную оставшуюся в живых родственницу – старую, совершенно выжившую из ума тетку. Я собиралась наконец-то осуществить свою мечту: вести путевые заметки, следуя по стопам англичан, путешествовавших по Европе в прошлом веке. Первым в моем списке стоял Роберт Луис Стивенсон: я планировала снять дом в Севеннах и повторить маршрут, который он прошел со своей ослицей Модестиной – весьма разумным животным, особенно по сравнению с некоторыми представителями рода людского. Прямо как ваш пес, да? Заметьте, я не причинила ему зла, он просто хорошенько выспался. Я рассказала о своих планах Мари-Джо, она пришла в восторг. Во Франции у меня никого не было, она очень мне помогла – водила меня по библиотекам, показывала Париж, мы вместе бывали в музеях, в кино, она ведь обожала кино. Когда я наконец решила уехать на юг, она пообещала, что приедет ко мне в Пон-де-Монвер, но не раньше, чем летом: она собиралась играть в пьесе Ибсена, ей досталась главная роль.

Так что, когда она постучала в мою дверь одним прекрасным майским утром, я обрадовалась и одновременно удивилась. Она выглядела страшно усталой. Что заставило ее бросить театр? Она мне все рассказала, она мне доверяла. Да, Миро, вам наверняка кажется странным, что человек, переживший страшное предательство, еще способен кому-то доверять? Ее история меня потрясла. Вы ее использовали. Она говорила, что чувствует себя ничтожеством, не видела больше смысла в жизни, была так разочарована, что у нее пропал всякий интерес к чему бы то ни было. Ее раздирали страх, гнев и боль. Я не знала, как ее утешить. Я обещала защищать ее. Мы проговорили всю ночь. До сих пор не могу забыть атмосферу той майской ночи, то, как Мари-Джо, свернувшись в кресле, оплакивала свою разбитую жизнь. Не могу забыть ее страдания. В ту ночь я решила действовать.

Наутро я предложила ей прогуляться. Она не хотела выходить из дома. Я обещала ей, что там, куда мы поедем, нам точно никто не встретится. В конце концов, она согласилась. Стояла жара. Тропинка шла по предгорьям Севенн, над плато Кос, а затем уходила в каштановую рощу и спускалась к самому плато. Это пустынный, безлюдный край, горы там голые и плоские, кажется, что ветром с них сдуло всю растительность. Там нет ни домов, ни полей. Я оставила машину у холма, заросшего миртом и можжевельником. Прямо за холмом зияла глубокая пропасть. Идеальное место и идеальное время – было позднее утро, когда солнце уже стоит высоко в синем, будто бы непрозрачном небе. Мы обогнули холм – я хотела показать Мари-Джо место, где останавливался Стивенсон. Она шла машинально, ничего вокруг не замечая, не произнося ни слова. Мы остановились между двух больших камней. Я спросила ее, видит ли она развалины фермы на горе, как раз напротив того места, где мы стояли. Она сложила руку козырьком. Я сделала шаг назад, набрала в легкие побольше воздуха, удивляясь тому, как это на самом деле легко, вытянула руки и изо всех сил толкнула ее в пропасть. Удар – и все. Нагнувшись, я увидела ее внизу, метрах в двадцати: казалось, она свернулась клубком в зарослях колючего кустарника. Я спустилась вниз, дотронулась до нее – она не шевельнулась. Я решила, что она уже мертва. Но когда я перевернула ее на спину, то увидела, что она еще дышит, несмотря на огромную рану в животе: упав, она напоролась на острые обломки гранита. Я сняла с нее кольцо и серьги, приподняла за плечи и дотащила до расселины в скале. Она повалилась туда без единого вскрика. Я тщательно заложила расселину большими белыми камнями, лежавшими в высохшей, рыжей траве. Я содрала кожу на руках, исцарапала себе все ноги, но когда все закончилось, испытала облегчение. Мари-Джо будет покоиться с миром, больше никто не посмеет ее обидеть. Если животное страдает, его нужно убить.

Я села в машину. Вернувшись домой, я сожгла документы Мари-Джо, выбросила ее ключи в колодец. Я оставила себе лишь ее книгу и украшения. Покончив с этим, я приняла душ и растянулась на постели, наугад раскрыла «Путешествие с ослом в Севенны»1[63]: я была уверена в том, что мой дорогой Роберт Стивенсон найдет для меня подходящие слова. Я не ошиблась. Вот что я прочла: «Разве вы не раскаиваетесь в своих преступлениях?

Я не совершал преступлений. Моя душа подобна тенистому, полному прохладных источников саду».

Я представляла себе Мари-Джо: она гуляла по райскому саду, среди источников с прохладной водой. Она благодарила меня за то, что я ее спасла. И просила меня отомстить за нее.

Бетти Грин приблизила лицо к лицу Миро:

– Вам понравилось, душечка? Сказка, достойная пера братьев Гримм? Но это еще не конец. В каждой сказке есть мораль.

Миро сжал кулаки. Сердце билось уже где-то в горле.

– Вам наверняка хочется узнать, где Лора? – продолжила Бетти Грин. – Она здесь, рядом, я заперла ее в шкафу, а перед этим уговорила попробовать напиток моего собственного приготовления. Не переживайте, она еще дышит. Слышите, как она стучит в стену? Но мы все предусмотрели. Ничто не сможет изменить написанный нами сценарий, даже любовь, которую ты к ней испытываешь. Ты ничего не можешь сделать, это конец, она умрет. Твоя Лора умрет, Миро.

Миро сжался от ужаса. Бетти Грин вдруг превратилась в Парку, жуткую богиню, вершащую судьбы людей. Ее низкий, прерывистый голос утратил все интонации, совершенно лишился акцента, сделался невозможно резким и высоким: он взрывался краткими, свистящими фразами, напоминавшими шипение разозленного зверя. «Господи боже ты мой, Лора, Лора». Стук в соседней квартире – никакой не ремонт, это была она, это она стучала в стену. Стучала все слабее, все реже. Он неистово дернулся, пытаясь высвободиться из своих пут.

– Хватит дрыгаться как червяк. Твоя смерть – еще не конец света, человечество вполне обойдется без тебя.

Миро перекатился на спину. Кляп глушил звуки, рвавшиеся у него из горла. В этот момент он понял, что может испытывать ненависть. Никогда в жизни он не будет ненавидеть кого-либо больше, чем эту женщину. Приподняв связанные ноги, он изо всех сил ударил ими Бетти Грин. Та громко выругалась и пнула его ногой в бок. От боли у Миро перехватило дыхание, глаза наполнились слезами, и он отключился.

Он пришел в себя от резкого запаха. Бетти Грин уселась по-турецки рядом с ним – внимательно глядя на него, она водила у него перед носом зажженной сигаретой. Она провела пальцем по его влажным щекам.

– Давай-ка успокойся. Не вынуждай меня снова так поступать. Кого люблю, того и бью, как говаривал мой отец, когда я была совсем маленькой.

Миро не двигался, не сводил глаз со стены, за которой задыхалась Лора. Нужно избавиться от кляпа. Он повернул голову и прижал к пластырю язык, пытаясь намочить его с краю и отлепить его.

– Рано спать, Миро. Посмотри на меня.

Ее резкий голос парализовал Миро. Склонившись над ним, Бетти Грин выдыхала ему в лицо сигаретный дым. Он согнул ноги, пытаясь растянуть связывавшие его веревки, и одновременно сумел поднести руки ко рту. Пластырь отклеился, но Бетти Грин тут же сильно ударила его по лицу. Он почувствовал, как камень на ее кольце расцарапал ему висок. Какая-то теплая жидкость струйкой потекла вниз, к губам. Вырвавшийся у него из горла крик утих, увяз, превратившись в бульканье. Все тело пронзила колющая боль.

– Заткнись немедленно! Идиот, она же тебя не услышит! – заорала Бетти Грин, колотя Миро кулаками. – Зачем ты заставляешь меня причинять тебе боль?

Миро больше не сопротивлялся. От боли и усталости у него помутнело в глазах. Бетти Грин продолжала осыпать его бранью. Этот голос был ему знаком. Он помнил эту шепелявость, он обратил на нее внимание еще на улице д’Опуль. Эта женщина. Что-то с ней было не так. Происходящее напомнило ему один старый фильм, который он когда-то видел по телевизору: мрачную историю о внеземных существах, похищавших у людей их земную оболочку и пытавшихся таким образом захватить Землю. Довольно скоро зритель совершенно переставал понимать, кто есть кто.

Миро смотрел, как Бетти Грин меряет шагами гостиную. Казалось, что она играет много раз отрепетированную роль. Время от времени она запрокидывала назад голову, словно бы отбрасывая со лба невидимую прядь волос. Миро уже когда-то видел этот трогательный и в то же время странный жест. Он никак не мог вспомнить, где и когда.

Воспоминание обрушилось на него внезапно. В груди у него все сжалось, легкие выпустили последние остатки воздуха.

Этот голос. Это был ее голос.

У нее изменилась походка, угловатое, худое тело лишилось прежних чувственных изгибов. Пластическая операция? Нос стал короче, губы казались более тонкими.

Прошедшие годы словно бы куда-то исчезли, и на Миро нахлынули воспоминания. Он все еще не верил. Этого не могло быть. Но оставался голос. Она продолжала с ненавистью рассказывать о смерти Ролана и Нелли – простых статистов, гибель которых была лишь прелюдией к основному действию, давным-давно продуманному и отрепетированному: к его мучительной смерти, к страданиям, которые он должен был испытать во время медленной агонии Лоры.

Нужно что-то сказать, пока она снова не заклеила ему рот. Нужно найти слова, способные остановить эту адскую машину. У него нет права на ошибку – на кону две жизни: его и Лоры.

– Счастлив вновь видеть тебя, Мари-Джо, – хрипло выговорил он.

Бетти Грин медленно повернулась, широко раскрыв глаза. У нее перехватило дыхание, она схватилась рукой за грудь. Вся ее уверенность в себе куда-то исчезла.

– Ты путаешь меня с призраком, – прошептала она. – Ты прекрасно знаешь, что Мари-Джо мертва, я ее убила.

Она пристально смотрела на него, ожидая, что он с ней согласится. Он понял, что попал в самую точку.

– Ты потрясающая актриса, Мари-Джо, но меня ты не обманешь. Где Бетти?

– Бетти? Бетти… ей нехорошо, очень нехорошо. Никто не понимает, что с ней, так что я ее заменяю.

– Ты гораздо талантливее, чем она, Мари-Джо. И ты все так же красива, – мягко продолжил Миро.

Он пытался освободить ноги от пут.

– Да, все так же, как прежде, любовь моя, – прошептала она с отсутствующим видом. – Время сыграло не по нотам, оно разлучило нас.

– Нет, Мари-Джо, все не так, мы с тобой существуем вне времени. Если мы очнемся, то растаем как дым, ведь в реальном мире нас с тобой нет.

Она какое-то время стояла, оцепенев, не произнося ни звука. А затем вдруг медленно опустилась на ковер, рядом с Миро.

– Нет, нет, я жива, я существую, – прошептала она. – Я существую, у меня есть воспоминания.

Лицо женщины, сидящей за рулем «Лендровера». Эта тощая американка и ее слезливая жалость вывели Мари-Джо из себя. Все оказалось чересчур просто: неожиданное желание Бетти показать ей место, где когда-то сделал привал обожаемый ею Стивенсон, поездка в горы, безлюдное место, каменистый склон. Идея пришла ей в голову не сразу. Когда машина свернула к горной цепи, Мари-Джо уже знала, как уйти от угрожавшей ее жизни опасности. Подобно змее, она решила сбросить кожу. Ее новой кожей станет Бетти Грин. Нужно лишь толкнуть ее…

Она ее толкнула. Бетти рухнула в пропасть, поломанной куклой упала на камни. Мари-Джо пришлось спуститься, оттащить тело к скале, спрятать его в узкой, темной расселине. Принести камни, много камней, призванных навеки скрыть ее тайну. Партия была разыграна. Теперь Мари-Джо могла исчезнуть. Отныне она превратится в Бетти Грин, американку без роду и племени, обладательницу толстой пачки дорожных чеков, банковского счета в Нью-Йорке, всех нужных документов и неприметного лица, с которым умелый макияж может сделать все что угодно.

Над плато Кос повисло жаркое марево, в густом воздухе гудели насекомые. Она повернула ключ в замке зажигания, взглянула на свое отражение в зеркале заднего вида.

– Привет, Бетти, – сказала она.

Она все это выдумала? Или так и было на самом деле? Что она здесь делает, почему сидит на полу? Кто этот человек в разорванной одежде? Ее охватила паника. В голове раздался шепот… Она принялась раскачиваться из стороны в сторону, напевая: «Lisa, Lisa, sad Lisa, Lisa…» Ее лицо исказила гримаса.

– Нужно это прекратить, – простонала она.

– Что прекратить? – переспросил Миро, украдкой ослабляя веревку, стянувшую его запястья.

– Она меня зовет, умоляет, я ее слышу, я хочу ей помочь, но не могу. В голове у меня звучит голос, он говорит: «Это твой шанс, убей ее!» Мне холодно, мне так холодно! – Она завороженно рассматривала рубашку Миро. – Кровь, это кровь! Так много крови… Я помню…

– Думаешь, это твои собственные воспоминания, Мари-Джо? – тихо спросил Миро. – Или это воспоминания актрисы, которая играет твою роль? Или воспоминания автора пьесы? Ты уверена, что знаешь, кто ты?

Она открыла рот, лицо утратило всякое выражение. Над ней словно завис гигантский топор, готовый разрубить ее на части и выбросить останки в голую пустошь, усыпанную острыми обломками камней.

– Неужели я убила Бетти? Неужели я расправилась с Мари-Джо? Кто же я? Я никто, ничто, я – Немо, порвавший всякие связи с обществом.

Она вдруг почувствовала совершенную пустоту, вдруг осознала, что сама не более реальна, чем Шарлин Кросс или Шерстяная шапочка. С этой мрачной действительностью ее связывала одна-единственная фраза, начертанная красным на фоне голубого, мутного неба: «Моя душа подобна тенистому, полному прохладных источников саду».

Входная дверь содрогалась от ударов. С лестницы неслись крики:

– Миро? Ты там? Это я, Генриетта!

Она поднялась и вышла в прихожую, не разбирая дороги, не понимая, что делает. Потянула задвижку, открыла дверь. Растрепанная, всклокоченная блондинка, задыхаясь, крикнула ей:

– Миро здесь?

Она посторонилась, впустила незнакомку в квартиру и вышла на лестницу. Теперь она была никем.

Она склонилась над лестничным пролетом – глубокой пропастью, ведущей в неизвестность. Внизу, далеко внизу, слабо поблескивали украшающие перила медные шары.

Занавес. Представление окончено. Актеры смывают грим, снимают костюмы, их персонажи забыты до следующего спектакля.

В момент падения в ушах Мари-Джо звучал голос капитана Немо. Он шептал ей: «Прощай, солнце, усни в этом свободном море».

13

Несколько месяцев спустя, весной…

Они касались друг друга, обнимали, нежно притрагиваясь пальцами, руками, понимая, что им все позволено. Игра становилась все более чувственной, их губы встретились – легкий поцелуй, постепенно становившийся все более страстным. Порой какое-то слово вдруг терялось в темноте, возвращалось назад, повторяясь снова и снова, покуда пальцы, не сбиваясь, играли свою мелодию. Счастье быть вместе овладевало ими, накрывало их с головой. Им хотелось продолжать, снова и снова испытывать все открывшиеся им удовольствия. Он растворялся в ней. Он не мог сдерживаться, он шел напролом, но вдруг отступал, словно желая до конца насладиться переполнявшей его нежностью. Они принадлежали друг другу целиком, без остатка, и их единение открывало перед ними все мыслимые возможности: она знала, что теперь способна на все.

Лора медленно повернулась набок. Миро спал с открытым ртом, тихо посапывая, половину его лица скрывали спутанные волосы. Комнату заполнял тусклый зеленоватый свет, проникавший внутрь сквозь густую листву филодендрона. Лора лениво рассматривала разбросанные повсюду вещи, одежду, стопки книг и пластинок. На столе стояли тарелки с остатками вчерашнего ужина. Ей нравилась эта полугостиничная обстановка, эта атмосфера путешествия, дни и ночи без сна и четкого распорядка. Ей нравились обои с бесконечно повторяющимися букетиками фиалок.

Она погладила Лемюэля, свернувшегося клубком у Миро в ногах.

– Подвинься-ка, псина.

Лемюэль поднялся, повертелся на месте и с видом хозяина улегся Миро поперек живота.

Миро застонал и стал дышать громче. Лора прислушивалась к его дыханию, осознавая, что испытывает бесконечное счастье. Лучше всего была та нежность, которую она чувствовала к нему, лучше всего было то, что он ее любил и оберегал. Она положила голову ему на плечо, вдохнула его запах.

Во сне Миро боролся с гигантским головоногим моллюском, который тащил его все дальше и дальше на глубину, ко дну моря. Огромный красноватый спрут с сине-зелеными глазами обхватил его своими склизкими щупальцами. Миро задыхался, терял сознание, но в последний момент все же сумел отметить, что морское чудище отчего-то напоминает ему мужа Коринны Левассёр… Он проснулся, едва дыша, и обнаружил, что Лемюэль растянулся у него поперек живота.

– Пошел прочь, крокодил.

Он повернулся набок, согнул колени и всем телом прижался к обнаженному, теплому телу Лоры, зарылся лицом в ее волосы.

– Миро?

– Да.

– Как ты думаешь, нам всегда будет так же хорошо?

Он нежно повернул ее к себе, прижался грудью к ее груди, провел рукой по ее спине.

– Я верю в сказки и в прекрасное светлое будущее.

Он видел тревогу в глубине ее глаз. Он знал, что2 не дает ей покоя.

– Не думай об этом, Лора. Мы не можем вернуться в прошлое и изменить то, что уже случилось. Это был несчастный случай, ты здесь ни при чем. К тому же, если бы этого не случилось, мы бы с тобой никогда не встретились. Поэтому давай забудем обо всех наших угрызениях совести. Забудем обо всем и начнем с чистого листа. Согласна?

– Мне страшно.

– Почему?

– Та книга. Нужно от нее избавиться, от нее одни несчастья.

Миро оперся на локоть, с улыбкой посмотрел на Лору.

– Я уже все сделал.

– Ты ее выбросил?

– Нет, продал за бесценок. Теперь мы можем отправиться в путешествие – куда-нибудь в парижские предместья. Все оказалось подделкой! Документы, фотография – абсолютно все. Тексты настоящие, но почерк и подписи искусно подделаны. Тонкая работа. А так называемый снимок Этьена Каржа – умелый фотомонтаж. Пометки, сделанные якобы рукой Луизы Мишель, – всего лишь ловкая имитация, а пресловутая диссертация Л. А. Депьерра – чистой воды выдумка. Луиза Мишель, конечно же, не писала роман «Двадцать тысяч лье под водой». Человек, сделавший эту книгу, ловкий мошенник или мистификатор. Я думаю, этот том лет пятьдесят пролежал на книжной полке, пока наследники не решили избавиться от накопленного многими поколениями хлама. Аристид Леонар купил все скопом за бесценок, книга оказалась у него на витрине, там ее заметил Ролан и… ты знаешь, что было потом. На самом деле это даже не первое издание романа. Я засомневался в том, что эта книга имеет хоть какую-то ценность, еще когда впервые ее увидел. Коллекция «Этцель» в 1871 году выглядела немного иначе. Один из моих клиентов коллекционирует такого рода диковинки, он был рад купить ее, но, конечно, заплатил ровно столько, сколько и положено платить за подделку. Получается, единственное наше с тобой богатство – это наша любовь. Куда поедем? На природу? В Шату? Или в Ле Везине?

– Увези меня на Киферу.

– Левый борт, ставь паруса, да поскорей!

Он обхватил ее рукой, впился губами в ее губы и увлек в глубины постели.

Почувствовав, что матрас под ним затрясся и пустился в пляс, Лемюэль понял, что его завтрак откладывается. Они снова принялись за свое. Лемюэль покорно поплелся в ванную комнату и свернулся клубком на груде полотенец. Спящий хлеба не просит.

Внезапно его буквально подбросило в воздух от страшного грохота. Кто-то явно пытался выломать входную дверь. Лемюэль навострил уши.

В дверь непрерывно, настойчиво стучали. С лестничной площадки доносились крики:

– Да у него звонок не работает! Миро, ты там?

Лемюэль, неслышно ступая, вернулся в спальню. Сейчас-то они уж точно перестанут трясти кровать, встанут, и он поест.

Постель все еще вздрагивала. Столкнувшись с подобной несправедливостью, Лемюэль огласил квартиру жалобным воем.

Миро, задыхаясь, вынырнул на поверхность, глубоко вдохнул и нырнул обратно под одеяло, но тут же вновь выбрался из-под него.

– О нет, – застонала Лора, – тебя нет дома.

– Наверняка это что-то важное, я быстро, туда и обратно, – заверил он, натягивая трусы.

– Я никого не хочу видеть! – крикнул он. – Кто это?

– Это я!

Оттолкнув его в сторону, в квартиру ворвалась Стелла.

– Да ты хоть знаешь, который час? Быстро одевайся, Миро, мы уже опаздываем!

Зрелище, представшее перед Миро, оказалось столь неожиданным, что волосы у него на затылке встали дыбом.

Стелла. Стелла в шляпке с вуалью, в пышном, в пол, платье с воланами, в туфлях на высоком каблуке. Рядом с ней – осанистый служащий похоронного бюро в блестящем цилиндре.

Скарлетт О’Хара и Фред Астер?

– У нас что, уже Хеллоуин?

– Черт тебя возьми, Миро, только не говори, что ты забыл! А, привет, Лора! Прикройся, милочка, так и простудиться можно. Селим, отвернись и подожди меня на лестнице.

Прикрывшись подушкой, Лора поймала на себе потрясенный взгляд жениха и прыснула со смеху.

– Забыл? О чем? – нетерпеливо уточнил Миро.

– О свадьбе Генриетты, дурень ты этакий! Времени нет, одевайтесь скорее. Вы наши свидетели, мы женимся ровно в час, ни минутой позже! Диего и Башир уже внизу, мы вас заждались!

– Так это уже сегодня? – воскликнул Миро.

– Пошевеливайтесь. Через десять минут жду вас внизу.

– У меня совершенно вылетело из головы! – сообщил Миро, когда дверь захлопнулась. – Лора?

В ответ он услышал, как в душе включилась вода. Лемюэль, преисполнившись надеждой, описывал круги вокруг Миро, но тот, не обращая внимания на своего питомца, направился к холодильнику, наклонился и подобрал с пола пару носков. Пес утратил всякую надежду.

Блез де Разлап медленно шагал по Лионской улице в сопровождении своего верного Бобби. Ему грезилось, что он снова молод и рядом с ним идет темноволосая красотка с пышной прической. Внезапно его мечтания были прерваны шумными аплодисментами, резко вернувшими его к реальности и тротуару улицы Кремьё. Остановившись посреди дороги, сияя лысым черепом, на который отбрасывало блики яркое солнце, старый Блез уставился на собрание возле своего подъезда. Он узнал Миро Жасси и араба с чемоданом: сегодня тот был одет как официант из кафе, а под руку его держала чересчур накрашенная дама в платье, издали напоминавшем воздушный шар. Кроме них, у дома обнаружились обвешанная фотоаппаратами тощая девица в штанах, другой араб, подрабатывавший на Лионском вокзале, какой-то человек с аккордеоном, Коринна Левассёр, ее жутковатого вида муж и двухместная детская коляска с их отпрысками. Вся эта разношерстная компания веселилась вокруг раскладного пластикового столика, уставленного бутылками шампанского. У старого Блеза перехватило дыхание: его опасения подтвердились, у него не осталось никаких сомнений относительно распущенных нравов его верхнего соседа. Ладно бы оргия, это еще куда ни шло, но уж не посреди улицы! Он собрался было отступить, но тут его окликнул Миро:

– Мсье де Разлап, выпейте с нами, мы здесь хороним две холостые жизни!

Блез де Разлап нахмурился и жестом продемонстрировал, что ни в коем случае не станет участвовать в этой сходке. Он с ужасом проследил за тем, как дама в пышном платье вылила в блюдце содержимое своего бокала и как Лемюэль тут же принялся лакать.

– Не заставляйте себя упрашивать, мсье де Разлап! И Бобби ведите сюда! – воскликнул Башир.

– Да-да, де Разлап, скорее к нам, де Разлап! – принялись хором скандировать собравшиеся.

В доме уже открывались окна, из них выглядывали любопытные соседи. Покраснев от смущения, старик нехотя подошел к столу. Бобби натягивал поводок, стремясь подобраться поближе к блюдцу.

– И тебе тоже налить, милашечка? – нежно проворковала дама в пышном платье.

– Ни в коем случае! – прошипел Блез де Разлап.

– Ох бедняжка, что же с ним приключилось? Несчастный случай?

– Это обрубок хвоста, – живо парировал Башир. – Предполагается, что он улучшает внешний вид представителей семейства собачьих.

– Ах, вот оно что, я где-то слышала, что некоторым собакам отрубают хвост, но своими глазами никогда такого не видела. Вам должно быть стыдно! А если бы с вами так обошлись? – накинулась Стелла на старого Блеза.

Старик выпрямился и с важным видом процедил сквозь зубы:

– Лучше обрубок хвоста, чем цирроз печени.

Заиграл аккордеон, Селим ухватил Стеллу за талию, и они закружились в вальсе. Коринна Левассёр, под обеспокоенными взглядами мужа, принялась приплясывать с Персевалем на руках. Лора отложила фотоаппарат и протянула руку Миро. В этот момент на улице показался почтальон на велосипеде. Он остановился перед Баширом.

– Простите, вы мне не поможете? У меня тут письмо для какого-то месье Касси, Хасси или даже Гасси – никак не могу прочесть, да к тому же отправитель забыл указать номер дома.

Миро и Лора резко прервали свой танец, обеспокоенно переглянулись, и, прежде чем Башир открыл рот, Миро крикнул:

– Миро Жасси? Он съехал, не оставив нового адреса!

Примечания

1

* Пьер Корнель, «Сид». Перевод с фр. М. Лозинского. (Здесь и далее звездочками отмечены примеч. пер.)

2

* Лафонтен. «Животные, заболевшие чумой».

3

* Поль Клодель (1868–1955) – французский католический поэт, драматург.

4

* Жак Ривьер (1886–1925) – французский писатель, с 1918 г. – главный редактор престижного журнала «Нувель ревю франсез».

5

* Серж Поляков (1900–1969) – французский живописец русско-киргизского происхождения.

6

* Школа Лувра – высшее учебное заведение в сфере музейного образования, открытое в 1882 г.

7

* Цитата из песни французского шансонье Монтегю (1872–1952) «Ils ont les mains blanches» («У них белые руки»), 1910 г.

8

* Жорж Бизе, «Кармен», первый акт. Перевод Н. Ковина.

9

* Знаменитый джазовый стандарт, сочиненный в 1934 г. Эдгаром Сэмпсоном (1907–1973).

10

1 Песня «Sad Lisa» Кэта Стивенса, 1970 г., с альбома Tea for the Tillerman. (Здесь и далее цифрами обозначены примеч. автора.)

* «Она опустила голову, и слезы текут мне на рубашку. / Ей, должно быть, очень плохо…» (англ.)

11

* Карло Фруттеро (1926–2012) и Франко Лучентини (1920–2002) – итальянские писатели, журналисты, известные своими детективными романами, написанными в соавторстве.

12

* Жорж Анкетиль (1888–1945) – французский журналист, автор многих статей, превозносивших свободную любовь.

13

* Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психиатр, разработавший учение об архетипах.

14

* Феликс-Антон Дюпанлу (1802–1878) – французский епископ, проповедник и писатель. Член Французской академии.

15

* Детективная серия, которую с 1945 г. выпускает парижское издательство Gallimard.

16

* Детективная серия, которую с 1927 г. выпускает парижское издательство Librairie des Champs-Élysées (современное название – Éditions du masque).

17

* Эрнест Жиро (1871–1933) – французский журналист и анархист.

18

* Книжная серия для детей и подростков, которую с 1923 г. выпускает издательство Hachette.

19

* Сара Вон (1924–1990) – одна из самых популярных американских джазовых певиц ХХ века.

20

* Книжная серия карманного формата, выходила с начала XX века до 1930-х гг.

21

* «Путеводитель растерянных» – главный труд еврейского философа Маймонида (ок. 1138–1204).

22

1 Песня «Sad Lisa» Кэта Стивенса.

* «Покажу ей путь и, может быть, однажды освобожу ее…» (англ.)

23

2 Песня «Wild world» Кэта Стивенса, 1970 г., с альбома Tea for the Tillerman.

* «Ох, детка, это грубый мир…» (англ.)

24

1 Песня «Sad Lisa» Кэта Стивенса.

25

* Амвросий Медиоланский (ок. 340–397) – миланский епископ, учитель церкви, крестил блаженного Августина. Житие святителя было написано в 412–413 гг. его последним секретарем святым Павлином Ноланским.

26

* Пьер Лоти (настоящее имя – Жюльен Вио, 1850–1923) – французский моряк и писатель.

27

* Сильвен Соваж (настоящее имя – Феликс Руа, 1888–1948) – французский иллюстратор.

28

* Ги Бедос (р. 1934) – французский актер и комик.

29

* «Короткая встреча» – знаменитый фильм Дэвида Лина 1945 г.

30

* Фредерик Браун (1906–1977) – американский писатель-фантаст. Здесь имеется в виду его книга «Что за безумная вселенная!».

31

* Жюль Верн, «Двадцать тысяч лье под водой». Перевод с фр. Н. Яковлевой и Е. Корша.

32

1 «Первое свидание», слова Луи Потра, музыка Рене Сильвиано. В одноименном фильме Анри Декуана (1941 г.) эту песню исполняет Даниель Дарьё.

33

* «Поль и Виржини» – сентиментальная повесть 1788 г. французского писателя Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814).

34

* Фрэнк Капра (1897–1991) – американский режиссер, мастер комедийных мелодрам.

35

* Первые строки стихотворения Виктора Гюго «Elle était pâle, et pourtant rose», сборник «Созерцания», 1856 г.

36

1 Слова Жана Ришпена, музыка Мярки Лапарсери. Песню в 1945 г. исполнила Люсьен Буайе.

37

* Жан Тардьё (1903–1995) – французский поэт и драматург. Пьер Дак (1893–1975) – французский актер и комик.

38

* Цитаты из «Гамлета» приведены в переводе М. Лозинского.

39

* Цитируется в переводе на русский язык М. Ромма.

40

* Микобер – персонаж романа «Дэвид Копперфилд», неисправимый оптимист.

41

* Чарльз Диккенс, «Дэвид Копперфилд». Перевод с англ. А. Кривцовой и Е. Ланна.

42

* Перевод А. Эфроса.

43

1 Песня «Wild World» Кэта Стивенса.

* «Теперь, когда я потерял все в твоих глазах, ты говоришь, что хочешь начать все сначала, и это разбивает мне сердце…» (англ.)

44

* Превыше мужчины (лат.).

** Перевод с фр. В. Шора.

*** См. примеч. на странице 99.

45

* Канаки – самоназвание коренных жителей Гавайских и Сандвичевых островов.

46

* Пьер Корнель, «Тит и Береника», 1670 г.

47

* Первый детективный роман Гастона Леру из серии «Необычайные приключения Жозефа Рультабия, репортера», опубликован в 1907 г.

48

* Роман Вишняк (1897–1990) – русско-американский фотограф еврейского происхождения.

49

* Как по-французски будет «выискивать»? (англ.)

50

* Безусловно! (англ.)

51

* Собака (англ.).

52

* Как смешно! (англ.)

53

* Как поживаете? (англ.)

54

* Магарани – жена магараджи, индийская княгиня.

55

* Жак Картье – французский мореплаватель, один из первооткрывателей Северной Америки.

56

* Микмаки – индейский народ, одна из Первых наций Канады.

57

* Медор – одно из самых популярных собачьих имен во Франции.

58

* «Арлезианка» – музыка Жоржа Бизе (1838–1875) к одноименной драме Альфонса Доде (1840–1897).

59

* Пальметта – орнамент в виде пальмового листа. Маскарон – декоративный рельеф в виде головы человека или животного.

60

* «Балажо» – знаменитый ночной клуб, открывшийся в 1935 г.

61

* Жорж Гетари (настоящее имя – Ламброс Ворлоу, 1915–1997) – французский шансонье египетского происхождения.

62

* Гарпо Маркс (1888–1964) – один из братьев Маркс, знаменитых американских комиков.

63

1 Издательство 10/18, № 1201.

Content

Клод Изнер
Всюду кровь

Благодарности

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Примечания