Джоанна Хиксон

Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы

Для Иена и Барли – спасибо за то, что вы есть в моей жизни.

Так предначертано на небесах, что мне и моим наследникам предстоит править Францией, а вашим – править Англией. Наши народы никогда не станут жить в мире. Причина тому – вы и Генрих.

Карл, дофин Франции

Joanna Hickson

THE AGINCOURT BRIDE

Copyright © Joanna Hickson, 2013

© Шаутидзе Л., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Предисловие

Январь 1439 года

Любезный читатель!

Прежде чем мы с вами пустимся по волнам повествования, думаю, следует пояснить, что я вовсе никакой не ученый, не летописец и не составитель исторических хроник. Я даже латыни не знала, пока дражайший мой нынешний супруг не принялся учить меня – темными зимними вечерами, у камина в нашем лондонском доме, когда послушная долгу хозяйка занималась бы штопкой. К счастью, дни моего послушания долгу давно миновали. Мне исполнилось пятьдесят два года, и за свою жизнь я достаточно и наштопалась, и настиралась, и набегалась по звонку колокольчика. Я побывала и служанкой, и придворной дамой, а теперь, не являясь ни тем, ни другим, взялась за перо, горя желанием изложить достоверную историю прекрасной и отважной принцессы, мечтавшей о невозможном – о счастье. Разумеется, в самом начале повести я не стану сообщать вам, сбылась ли ее мечта, но поверьте, что этому грозили воспрепятствовать многие судьбоносные события, скандальные интриги и чудовищные козни.

К написанию книги меня побудили два обстоятельства: во-первых, упомянутые выше уроки латыни, а во-вторых – письма, которые я прочла вследствие этих уроков. Воспользовавшись ключом, доверенным мне на хранение моей возлюбленной госпожой, я обнаружила в подарке, отошедшем мне по завещанию после ее безвременной кончины, тайник с бумагами – личные послания, написанные в беспокойные времена ее жизни, но так и не отправленные адресатам. Они заполнили пробелы в моих знаниях и пролили свет как на характер принцессы, так и на причины, в разное время побуждавшие ее выбирать пути, которым она следовала.

К сожалению, как она ни старалась, принцесса не в силах была повлиять на течение собственной жизни. Лишь в одном или двух случаях ей – как и мне, при необычайных обстоятельствах – удалось изменить ход событий в направлении, благоприятном для нас обеих, хотя исторические хроники об этом умалчивают.

Впрочем, я и вовсе не стала бы тратить время на чтение хроник. Составители их, неизменно имея скрытые мотивы, освещают события односторонне, и даже с учетом этого нельзя поручиться, что история изложена достоверно. Некоторые хронисты ничем не лучше тех бумагомарателей, что расклеивают памфлеты по стенам собора Святого Павла. Представьте, один из них, составляя список компаньонок моей госпожи в дни доброго короля Генриха, назвал меня Гилемот![1] Только женоненавистник, не видящий дальше своего носа, мог обозначить женщину тем же именем, что и уродливую черную птицу! Но вот оно – намарано несмываемыми чернилами и таким, вероятно, войдет в историю. Прошу вас, любезный читатель, не попадайтесь на удочку, веря всему, что писано в хрониках, ибо имя мое не Гилемот. А каково оно, вы откроете для себя в повествовании, к которому я приступаю…

Часть первая

Париж, дворец Сен-Поль

Двор Безумного короля

1401–1405 годы

1

Ее рождение было великолепно.

О родах, роскошных, блистающих золотом и утопающих в лебяжьем пуху, говорили в Париже на всех перекрестках. Впрочем, образ жизни королевы Изабо всегда обсуждался и осуждался на каждом парижском рынке: ее сказочно прекрасные платья, сверкающие драгоценности и пышные балы, а более прочего – тот факт, что она редко за это платила. В фонтане сплетен звучало неодобрение ее безмерной расточительности. Парижане не сомневались, что рождение десятого ребенка, как и появление на свет других королевских отпрысков, будет усыпано великолепными украшениями и освещено золотыми канделябрами, а финансирование ляжет на плечи простого люда. Французская знать и члены королевской семьи тратили целые состояния на роскошные наряды и изысканные безделушки, но частенько не платили по счетам мясников или пекарей, отчего купцы и ремесленники Парижа порой голодали. Недовольство в городе усиливалось, однако королеве до этого дела не было.

Что касается меня, то, услышав подробности королевских родов, я и не подумала завидовать. Никто не отказался бы от золоченой кровати, но какая роженица захочет находиться в окружении оравы закутанных в меха назойливых бородатых вельмож, которые с любопытством перешептываются, переглядываются и обсуждают каждый твой стон и всхлип? За примечательным исключением короля, в опочивальне королевы собралась чуть ли не половина двора: и главный распорядитель дворца, и канцлер казначейства, и целая толпа баронов и епископов. Присутствовали все фрейлины королевы и – по каким-то мудреным причинам – представители судебной палаты, тайного совета и даже университета. Уж не знаю, что чувствовала при этом королева, но бедному новорожденному наверняка почудилось, что он появился на свет посреди людного рынка.

Пуховая перина, на которой родился малыш, стала для него первым и последним прикосновением роскоши – как и материнских рук. Уж я-то могу за это поручиться. За четырнадцать лет брака с королем Франции Карлом Шестым из королевы Изабеллы выскочили, как горошины из стручка, четыре мальчика и пять девочек. Не больше горошины был и ее к ним материнский интерес. Она вряд ли знала, кто из детей выжил.

Как только вельможи убедились, что новый член королевского семейства действительно появился на свет из королевской утробы, и с сожалением отметили, что это очередная девочка, бедную крошку отнесли в детскую, где туго перевязали ее тельце узкими полосками ткани, так называемым свивальником. Поэтому, когда я впервые, растерянно хлопая глазами, уставилась на нее, она напоминала орущий тугой сверток.

Я не сразу ее полюбила. Но кто мог бы меня винить? Мне предъявили это горластое создание всего лишь через несколько часов после того, как умер мой собственный ребенок. А я даже не успела взять его на руки…

– Храбрись, малышка, – хриплым от горя голосом сказала мне матушка, заворачивая посиневшее тельце моего первенца в льняную салфетку. – Побереги слезы для живых, а любовь – для милостивого бога.

Однако я не в силах была последовать ее благонамеренному совету. Мой мир превратился в темный и бесформенный ад, я задыхалась и захлебывалась от рыданий. Правду сказать, плакала я не столько по мертвому сыну, сколько по себе самой, охваченная чувством вины и ненависти к себе, убежденная, что мое существование бессмысленно, раз я не сумела произвести на свет живого ребенка. В моем горе, да простит меня господь, я забыла, что лишь он, наш отец небесный, волен даровать жизнь и забирать ее. Мои руки жаждали ощутить бремя моего живота. Пустота заливала меня, словно Сена в половодье. Затем, в положенное время, потекло и молоко – бесполезные струйки пропитывали сорочку, отчего ткань противно липла к болезненно распухшим соскам. Матушка попыталась перевязать мне груди лоскутами, чтобы остановить молоко, но стало больно, как от адова огня, и я ее оттолкнула. Поэтому и вышло так, что вся моя жизнь переменилась.

Однако я забегаю вперед.

Должна признаться, что мой первенец явился результатом моей неосторожности. Мы все совершаем ошибки, так ведь? Я не распутница какая, не думайте. Я просто влюбилась в красивого и веселого парня и пустила его к себе под юбку. Он не принуждал меня, вовсе нет. Жан-Мишель служил младшим конюхом при дворцовой конюшне, и я не меньше его наслаждалась нашими играми на сеновале. Священники постоянно твердят о плотском грехе и вечных проклятьях, но разве понимают они, каково это – быть молодым и жить одним днем?

Красотой я никогда не отличалась, не стану обманывать, и все же в четырнадцать лет я выглядела неплохо: розовощекая шатенка, озорство в глазах… Немного пухленькая – сдобная, как говорил мой отец, – но ведь это многим мужчинам нравится, особенно если они такие сильные и мускулистые, как мой Жан-Мишель. Когда мы вместе падали в сено, он не боялся, что я под ним сломаюсь. Я же, не думая ни о чем, упивалась его бархатным голосом, мерцанием темных глаз и жаркими, будоражащими поцелуями.

Обыкновенно я бегала к нему по вечерам, в то время как мои родители вытаскивали из печи пироги. Позже, когда крики о моем «греховном блуде» в доме поутихли, Жан-Мишель пошутил, что пока они доставали свои пироги, он поставил в печь свой!

Должна пояснить, что я дочка пекаря. Зовут меня Гильометта Дюпен. Да, фамилия означает «хлеб». Я родом от хлеба – и что с того? Вообще-то, мой отец был не только пекарем, но и кондитером – он делал пирожные, вафли и красивые золоченые марципаны. Наша пекарня находилась в центре Парижа, в конце мощеной улочки, берущей начало от Большого моста. Густой запах выпечки перебивал зловоние расположенных тут же кожевенных мастерских и гниющих трупов – преступников часто вешали на перекладинах моста, дабы остальным неповадно было законы нарушать. Как полагалось по пожарным установлениям пекарской гильдии, кирпичные печи строились близко к реке, подальше от нашего и соседских деревянных домов. Все пекари огня боятся. Мой отец частенько вспоминал о «великом пожаре», случившемся еще до моего рождения и спалившем почти весь город дотла.

Он много работал и того же требовал от своих подмастерьев, коих у него было двое. Мне они казались совсем глупыми, потому что не умели ни писать, ни считать. Я-то умела и то и другое – матушка выучила меня, чтобы я помогала родителям в пекарне. Мужчины весь день пекли булки, пироги и пирожные, а мы с матушкой их продавали, принимали заказы и вели учет. Когда выпечка заканчивалась, за половину су отец пускал местных хозяек ставить свои пироги в печь, пока сохранялся жар. Мало кто из пекарей на такое соглашался, говоря, что слишком заняты замешиванием теста на завтра, но мой отец, добрая душа, не брал ни монеты, если знал, что у семьи трудные времена. «Мягкосердечный ты дурень!» – ворчала на него матушка, пряча улыбку.

Однако он растерял всю свою мягкосердечность, когда узнал, что я затяжелела. Он наорал на меня, обозвал шлюхой и грешницей и запер в кладовке с мукой, а выпустил только после того, как договорился с родителями Жан-Мишеля о нашей свадьбе.

Труда это не составило. Ему не пришлось держать нож у горла моего возлюбленного, ничего такого. Наоборот, Жан-Мишель даже очень обрадовался: теперь он мог законно делить со мной мою кровать в комнатке на чердаке. Прежде ему не доводилось спать в настоящей кровати – в королевских конюшнях он ночевал на сеновале с остальными мальчишками, а дома дрых на полу, вповалку с тремя братьями. Ланьеры держали шорную мастерскую на оживленной улице близ рынка Ле-Аль, неподалеку от пахучих лавок мясников и кожевников. Три сына уже работали в семейном деле, а для четвертого места не нашлось, поэтому Жан-Мишеля отдали в учение главному королевскому конюху. Сильный и ловкий, с добрым характером и ласковым голосом, Жан-Мишель быстро освоился на конюшне. Лошади любили его и слушались.

Работа в королевских конюшнях продолжалась сутки напролет, поэтому, после того как мы поженились, мы делили мою кровать лишь изредка, когда ему удавалось выкроить свободную ночку. В другое время он спал на сеновале или на полу – и все чаще на полу, по мере того как рос мой живот. Когда отец послал сказать ему, что роды начались, Жан-Мишель примчался из дворца в надежде услышать первый крик своего ребенка, но вместо этого в скорбной тишине рыдал вместе со мной.

Однако мужчины не принимают подобные вещи так же близко к сердцу, как женщины, верно? Вскоре Жан-Мишель утер слезы, высморкался и ушел на конюшню. Похорон не было. Я хотела назвать ребенка Анри, в честь своего отца, но священник припозднился и окрестить его не успел. Мэтр Тома забрал крошечное тельце, чтобы похоронить в общей могиле для тех, кто не получил отпущения грехов. Глупо, знаю, но и годы спустя я часто плакала о своем потерянном сыне. Хотя церковь учит нас, что некрещеный не может войти в Царство Небесное, я этому не верю.

Наверное, вы уже поняли, что в семье я была единственным ребенком. Несмотря на горячие молитвы святой Монике и кучу монет, потраченных на амулеты и целебные настойки, чрево моей матери больше не понесло. Из-за этого, возможно, она и решила, что я потеряла свой единственный шанс на материнство. Не в силах больше выносить моих рыданий, она пошла в церковь и попросила священника разузнать, не ищет ли кто кормилицу.

Случилось так, что брат мэтра Тома работал при дворе ее величества, и позже в тот день в нашем проулке появился королевский посыльный. Все соседи высыпали поглазеть на его полированный жезл из черного дерева и ярко-синюю ливрею, расшитую золотыми геральдическими лилиями. Когда матушка открыла на нетерпеливый стук, посыльный, не теряя времени на приветствия, властно спросил: «У вашей девчонки еще есть молоко?», будто пришел в лавку молочника, а не пекаря.

Я ни о чем не знала, пока из люка в чердачном полу не высунулось круглое как луна лицо матушки, освещенное фонарем в ее руке.

– Вставай, Метта, – пропыхтела она, с трудом взбираясь по лестнице. – Одевайся скорей! Мы идем во дворец.

Все еще охваченная горем, я, будто смирная овечка, позволила матушке натянуть воскресное платье на мой уныло обвисший живот и истекающие молоком груди.

Путь к королевскому дворцу мне был знаком со времен моих любовных свиданий. Мы с матушкой шли на восток вдоль реки, где воздух был чист и дома не заслоняли ярко-голубой купол неба. Прежде я часто здесь останавливалась, глядя, как скользят по воде маленькие верейки рыбаков с раздутыми коричневыми парусами или груженные товаром плоскодонные барки. Иногда на реке появлялась раззолоченная галера и, рассыпая алыми веслами бриллиантовые брызги, увозила нарядных вельмож в какой-нибудь дворец на берегу.

В зеленых рощах, неподалеку от новой городской стены, дворяне выстроили особняки. Там над дворцом д'Артуа, владением герцога Бургундского, вознеслась самая высокая каменная башня Парижа. В тени древнего аббатства целестинцев стоял великолепный дворец Сен-Антуан, где жил брат короля, герцог Орлеанский. Соседствовал с ним королевский дворец Сен-Поль – самая большая и роскошная резиденция Парижа. Он занимал пол-лиги вдоль северного берега Сены, располагаясь против пышных лугов острова Сен-Луи. Шпили и крыши десятков зданий Сен-Поля торчали за высокой стеной из светлого камня, укрепленной башнями, где развевались на ветру штандарты и флаги.

Старики рассказывали, что отец нынешнего правителя, король Карл Пятый, обезумевший от горя, когда один за другим восемь его детей умерли в младенчестве, с завистью взирал на просторные новые дома своих дворян, а потом решил их все «приобрести» и объединить вокруг церкви Сен-Поль. Он связал их крытыми галереями, украсил итальянским мрамором, окружил садами и парками и обнес огромной стеной. Таким образом, король заполучил роскошный дворец в прекрасном месте и предоставил недовольным вассалам строиться заново. Вдобавок бесстыдный грабеж пошел королю на пользу: следующие два его сына выжили, поскольку родились и выросли в окружении гораздо более здоровом, чем тесный и зловонный квартал старого Пале-Рояля.

На свидания к Жан-Мишелю я бегала через ворота Порт-де-Шево, где стражники меня знали, но посланник королевы привел нас к помпезным воротам Гран-Порт – зубчатому барбакану, окруженному рядами вооруженных часовых. Жезл посланника сработал как волшебная палочка, и нас беспрекословно пропустили в обширный двор, где в шумной путанице смешались люди, телеги и волы. Стараясь не попасть под колесо и не наступить на дымящиеся кучи навоза, я не заметила, через какую арку нас провели в тихий мощеный дворик с фонтаном перед красивым каменным особняком. Это оказался тот дом, где жила королева. Здесь она закатывала свои пышные пиры, и сюда, судя по тому, сколько она произвела детей, регулярно наведывался сам король… Впрочем, ходили слухи, что не всех он зачал самолично.

Великолепный арочный портал с широкой каменной лестницей был не про нас. Мы вошли через маленькую дверь, из которой неслись дразнящие запахи готовящейся еды. В коридоре мы остановились, уступая дорогу лакеям с огромными блюдами, загруженными всевозможными яствами и ароматными пудингами. Процессия направлялась к винтовой башенной лестнице особняка, что вела в обеденный зал, где в это время пировали придворные королевы. Мы поднялись за лакеями и вошли в буфетную, где резчики быстро и умело рассекали жареное мясо на ломти. Запах казался невероятно аппетитным даже моим притупленным горем чувствам, а матушка так усердно принюхивалась, что заглушала сопением гомон обедавших за соседней стеной.

Через дверь буфетной нас провели в тесный коридор и дальше, в холодную комнатку, освещенную узкой полоской дневного света из высокого незастекленного окошка. Провожатый сухо велел нам ждать и вышел, затворив за собой дверь.

– Зачем мы здесь? – прошептала я, проявляя наконец некоторый интерес к нашим обстоятельствам.

– Не затем, чтобы поесть, очевидно, – обиженно проворчала матушка. – Могли бы хоть пудинга предложить!

Она села на скамейку под окном и аккуратно расправила серую шерстяную юбку.

– Иди сюда, Метта, сядь и успокойся. Тебе нужно произвести хорошее впечатление.

Я осторожно опустилась рядом. Прошло не так много часов с тех пор, как я родила, и сидеть было больно.

– Впечатление? – испуганно переспросила я. – На кого это я должна произвести впечатление?

– На мадам Лабонн, управляющую королевской детской, – пояснила матушка. – Ей нужна кормилица для новорожденной принцессы.

– Кормилица?! – изумилась я. – По-твоему, я… Нет-нет, матушка! Как я дам грудь королевскому ребенку?

Мать выпрямилась, оба ее подбородка в жестком обрамлении чепца дрогнули от негодования.

– Почему же это, позволь спросить? Твое молоко не хуже любого другого! Даже лучше, потому что ты молода и хорошо питаешься. Считай, тебе повезло. То есть повезет, если возьмут. Будешь кормить принцессу, а не ребенка мясника или какого-нибудь сборщиков налогов.

Я хотела возразить, что дочери пекаря не с чего презирать ребенка мясника, но сказать ничего не успела. Дверь открылась. В комнату вошла худая, прямая как палка дама среднего роста и возраста. На ней было темно-бордовое платье с широкими, отороченными мехом рукавами. Густая оборка черного чепца бросала тень на остроносое, как у крысы, лицо. Дама настолько не походила на любое представление об управляющей детской, что мы с матерью просто онемели и поднялись.

– Это та самая девушка? – резким голосом осведомилась дама и тут же брезгливо скривила губы: – А! Вижу.

Вслед за ее презрительным взглядом я опустила глаза и увидела, что на лифе проступили влажные пятна молока. От стыда и горя новые слезы хлынули по щекам.

– Как тебя зовут? – требовательно спросила дама и, не дожидаясь ответа, схватила меня за руку, повернула к окошку, пальцем открыла мне рот и стала пристально вглядываться.

– Гильометта, – ответила за меня матушка. – Мою дочь зовут Гильометта.

Она нахмурилась, видя такое грубое обращение со мной, но слишком оробела, чтобы протестовать.

Мадам Лабонн хмыкнула и отпустила мою челюсть.

– Зубы вроде хорошие, – заметила она, направив острый нос к моему влажному лифу и шумно втягивая воздух. – И запах чистый. Сколько ей?

– Пятнадцать, – сказала матушка, вставая между мной и моей мучительницей. – Это был ее первенец.

– Надеюсь, ребенок умер? Не хватало еще, чтобы в королевскую детскую тащили болезни из грязных лачуг. – Мои рыдания, видимо, ответили на ее вопрос, ибо она удовлетворенно кивнула. – Хорошо. Мы примем ее на испытание. Пять су в неделю, стол и постель. Любой признак жара или молочной лихорадки, и она уходит. – Прежде чем матушка успела оспорить эти условия, дракониха повернулась ко мне. – Прекрати рыдать, милочка, иначе молоко пропадет, и пользы от тебя не будет. Принцессу пора кормить. Я пришлю кого-нибудь, чтобы тебя к ней проводили.

Не позаботившись узнать, принято ли ее предложение, мадам Лабонн быстрым шагом вышла из комнаты. Матушка смотрела ей вслед, качая головой, но упоминание о пяти су в неделю произвело впечатление. Деловито блестя глазами, она подсчитывала, насколько увеличится теперь семейный доход.

– Попрощаемся, дочка, – хрипло сказала она и поцеловала меня в мокрую щеку. – Прекрасная возможность, Метта. Высморкайся и будь умницей. Помни, Жан-Мишель рядом. Сможешь встречаться с ним между кормлениями. – Матушка нежно вытерла мне слезы краем своей накидки. – Поначалу будет трудно, но кто знает, к чему это приведет? Со временем привыкнешь, а сейчас ребенок в тебе нуждается. Слышала, что дама сказала?

Я кивнула, едва ее понимая. Когда пришел ливрейный слуга, чтобы забрать меня, я последовала за ним, не оглянувшись. Голова кружилась, а груди, казалось, вот-вот лопнут. Я была рада освободиться от мучительной боли, независимо от того, что может последовать.

Мне положили на руки ребенка и расшнуровали лиф. Я не знала, что делать. Повитуха, древняя старушка, принявшая, наверное, тысячи родов, показала мне, как держать крохотный сверток, чтобы ищущий ротик нащупал сосок. Малышка, не в состоянии ухватить скользкую грудь жесткими деснами, разочарованно завопила. Слезы вновь хлынули у меня из глаз.

– Я не сумею, – всхлипнула я. – Она меня не любит!

– Ох, будто она чего понимает! – хрипло рассмеялась повитуха и прижала головку ребенка к моей груди. Рядом они выглядели как два спелых персика. – Малышке только и надо, что сосать. Смотри, какая она крепенькая и здоровая… Сиди тихо и жди. Сейчас она его зацепит!

И действительно, вскоре малютка присосалась к моей груди, как розовая пиявка, и я почувствовала облегчение болезненного давления. Я уставилась на ее спеленатую макушку и заметила несколько бледно-золотистых волосков между полосками ткани. Помимо этих волосков, она ничем больше не напоминала человека. Словно одна из горгулий на крыше нашей церкви. Я вздрогнула от внезапной мысли о том, что она может быть творением дьявола. А вдруг мне всучили суккуба?

Закрыв воспаленные глаза, я сделала глубокий вдох. Конечно же, она – не демон, твердо сказала я себе. Она – ребенок, дар божий, кусочек человеческой жизни, жадно прильнувший к моему телу.

В успокаивающем ритме этого таинственного действа, под тихий звук посапывания, похожий на шипение речной волны, набегающей на илистый берег, я расслабилась и ощутила, как наши пульсы совпали, как объединились, пусть на мгновение, наши жизни. И пока текло молоко, мои слезы высохли. Скорбь о потерянном сыне никуда не исчезла, но я больше не плакала.

2

Никому не известно, какие испытания готовит нам жизнь. Мое новое положение чуть было не окончилось так же внезапно, как началось, потому что следующим утром молоко брызнуло на белоснежный шелк крестильной сорочки, надетой на ребенка поверх свивальника. Я задрожала, ожидая, что на меня обрушится вся ярость дамы-крысы, но, по счастью, пятно осталось не замеченным под складками крестильного платья из расшитого атласа. Затем, увенчав малышку крошечным чепчиком из кружева и мелкого жемчуга, ее унесли в часовню королевы, где окрестили Екатериной – в честь девы-мученицы из Александрии, твердую христианскую веру которой не разрушили даже пытки на колесе.

Вначале от меня требовалось всего лишь кормить Екатерину, когда она плакала. Пеленала ее мадам Лабонн, никого не допуская к этой работе. Каждое утро она собственноручно меняла свивальник, убежденная, что ей одной ведом секрет, как заставить королевские конечности расти прямо. Две тупые девчонки заведовали умыванием, одеванием и качанием колыбели, однако относились к своим занятиям весьма небрежно. Спустя несколько дней гувернантка решила, что меня следует оставить при принцессе. Мой соломенный тюфяк и кроватку Екатерины перенесли в небольшую комнату башни, отделенную от основной детской толстой дубовой дверью, чтобы крики младенца не будили других детей, и оставили меня на всю ночь с королевским ребенком. Напуганная ответственностью, я боялась сомкнуть глаза, тосковала по дому и скорбела об умершем сыне, однако мое молоко текло по-прежнему обильно и устойчиво, как Сена за башенным окном.

Я никогда прежде не видела королевских детских, и многое казалось мне весьма странным. Мы находились во дворце самой расточительной королевы в христианском мире, однако, помимо расшитой жемчугом сорочки, которую быстро унесли на хранение, я не обнаружила ни единого признака роскоши или богатства. Никаких тебе колыбелей, обитых мехами, серебряных погремушек или сундуков с игрушками. Детская располагалась в отдельной башне, в задней части королевского особняка. Здесь было холодно и голо. В моей комнате имелся небольшой камин, но в нем не разводили огня. Не было и завесы на окне для защиты от осенних сквозняков. Осенними вечерами голые каменные стены тускло освещали дымные свечи и чадящие масляные лампы. Кушанья приносили из кухни королевы, однако нам не доставалось ничего, подобного изобилию, увиденному мной в день своего прибытия, – ни сочного жаркого, ни лоснящихся пудингов. Мы ели жидкий суп и хлеб, запивая их разбавленным вином или пахтой. Иногда приносили немного сыра или кусок бекона, крайне редко – свежее мясо или рыбу. Порой казалось, что мы живем в монастыре, а не во дворце.

Причину найти было нетрудно. В мадам Лабонн, несмотря на ее имя,[2] хорошего было мало. Главной ее заботой являлось не благоденствие королевских отпрысков, а обогащение самой гувернантки. Любые деньги, сэкономленные на детском бюджете, оседали в ее кармане, и именно поэтому она взяла на работу меня. Кормилице принцессы полагалось быть знатного рода, но аристократка потребовала бы более высокого жалованья и наверняка имела бы влиятельных друзей, а планы мадам Лабонн целиком зависели от того, чтобы к детской не приближался никто, обладающий связями или властью. Нас не посещали ни распорядитель дворца, ни королевский секретарь, ни казначей или хотя бы один из его помощников. Королева Изабо в детской не появилась ни разу.

Кроме Екатерины, в башне жили еще трое королевских детей. Самой старшей была принцесса Мишель, спокойная, невзрачная девочка шести лет, всегда старавшаяся сохранить мир между двумя младшими братьями, принцами Людовиком и Иоанном. Людовик – в детской его звали Луи – был дофином, наследником престола. Тощий белобрысый четырехлетка с бледным личиком, постоянно кашляющий, в поношенной и слишком тесной ему одежде, был наделен живым умом и воображением, что часто доводило его до беды. Его брат Иоанн, которого называли Жаном, русоволосый упрямый крепыш, в свои три года был страшным задирой. Если Луи затевал какую-нибудь проказу, Жан непременно продолжал ее так, что все кончалось слезами. Однажды он попытался засунуть паука в кроватку Екатерины, и я решила, что за Жаном нужен глаз да глаз, ведь если малышке причинят какой-либо вред, вина мгновенно ляжет на меня, а не на ее малолетнего братца.

Будучи единственным ребенком в семье, я мало общалась с другими детьми и все же, оказавшись с ними в тесном контакте, обнаружила, что инстинктивно знаю, как справиться. Как ни странно, когда дело доходило до Екатерины, похожего инстинкта я не чувствовала. Я не могла избавиться от неприязни, вызванной тем, что малютка жива, в то время как мой первенец умер. Ужасный свивальник как будто выжимал из малышки всю человеческую сущность. Иногда мне чудилось, что я кормлю грудью толстую сосиску. Кроме того, мне быстро надоело сидеть и ждать, когда потребуется расшнуровывать лиф, поэтому в промежутках между кормлениями я начала играть со старшими детьми.

Озорство мальчиков происходило от скуки, а не от дурного характера. Они были умны и непоседливы, а их две вечно хихикающие няньки не уделяли достаточного времени своим подопечным. Девчонки то сплетничали в уголке, а то и вовсе украдкой выбирались из башни, чтобы встретиться с парнями. Они приносили детям еду и – очень редко – воду для мытья, но никогда не играли с ними. Мадам Лабонн урезала им плату до минимума, а как говаривала моя матушка, заплатишь репой – получишь ослов. Про себя я называла их ослицами.

Поначалу детишки меня боялись, но вскоре Мишель, трогательно благодарная за крохи оказанного ей внимания, перестала дичиться. У этой кроткой мышки были красивые русые волосы, только вечно спутанные, потому что Луи, за что-то обидевшись на сестру, выбросил единственный гребень из окна, а мадам Лабонн не озаботилась приобрести новый. Внешне спокойная, Мишель была ужасно боязливой, пугалась чуть повышенного голоса, предполагала упреки там, где их не было, и со страхом ожидала, что в любой момент ее выдадут замуж за чужестранного принца и отправят в дальние края. Я попыталась успокоить ее, сказав, что она для этого слишком мала, но Мишель поморгала печальными глазами цвета морской волны и отрицательно качнула головой.

– Нет, Метта, – возразила она. Мое полное имя, Гильометта, детским язычкам не давалось. – Нашей сестре Изабель было всего восемь, когда ее увезли в Англию.

Когда принцессу Изабель выдавали по доверенности замуж за короля Ричарда Английского, я вместе с толпой зевак глазела, как в сопровождении пышного эскорта девочку везли по улицам Парижа. Крошечная принцесса, будто кукла, наряженная в меха и драгоценности, одиноко сидела в карете. Никому из нас в ликующей толпе не приходило в голову, как девочка напугана. Ее отправляли в чужую страну, к человеку, годящемуся ей в дедушки. Что же случилось с маленькой невестой? Трон короля Ричарда захватил английский лорд Болингброк, а покинутая юная королева по-прежнему томилась где-то за проливом, и будущее ее оставалось неясным. Я осознала тогда, что Мишель и в самом деле есть чего бояться.

Мальчишки дичились меня дольше. Страхи принца Луи возникли из другого источника, но укоренились не менее глубоко. Его тревожил призрак. В начале года старший брат Луи, дофин Карл, внезапно умер, и вся Франция погрузилась в траур. Девятилетнего дофина, в отличие от младших детей, королева обожала: держала рядом с собой при дворе, даровала апартаменты и слуг, бесконечно осыпала подарками и похвалами. Дофина с гордостью выводили к высокопоставленным гостям и провозглашали «славным будущим Франции». Даже моя практичная матушка плакала от умиления вместе с толпами людей, чествующих принца Карла на улицах и молящих небеса пролить дождь благословения на его золотистую головку.

Дофина Карла унесла потовая лихорадка. Вот он ехал по городу на своем пони, а на следующий день скончался в жестокой горячке. Королева Изабо слегла от горя, а король вновь поддался одному из своих дьявольских приступов. В течение последующих месяцев принц Луи, ставший дофином, ожидал, что теперь у него начнется такая же роскошная и привилегированная жизнь, какую вел его брат. Но этого не произошло, и потому каждый раз, когда Луи делали выговор или в чем-то отказывали, он закатывал истерику, бросался на пол и вопил: «Я дофин! Я дофин!» Жан садился рядом и с нескрываемым ликованием смотрел, как Луи визжит и стучит каблуками об пол. Ни разу не видела, чтобы он пытался утешить брата. Даже в раннем детстве Жан был странным и неласковым ребенком.

Мадам Лабонн изобрела особый метод борьбы с истериками Луи. Когда я впервые услышала леденящие кровь крики, то в панике бросилась в зал и оцепенела от ужаса: гувернантка запихнула визжащего мальчика в огромный пустой сундук, закрыла крышку и уселась на нее.

– Мадам, что вы… – запротестовала я.

– Молчи, девчонка! – отрезала она. – Твое дело – кормить младенца! Держи рот закрытым, а лиф – распахнутым, иначе я живо найду тебе замену.

Под ее тощим крупом приглушенные крики Луи быстро превратились в жалобное поскуливание, а я вынуждена была отступить к своей башне. Когда наконец гувернантка его выпустила – я уже испугалась, что мальчик задохнулся, и осторожно выглянула из-за двери, – он, судорожно глотая воздух, метнулся в дальний угол и прижал заплаканное личико к холодной каменной стене. От ужаса он обмочился, но сухой одежды никто ему не предложил. Неудивительно, что от Луи всегда воняло. Гувернантка заметила меня и грозно сдвинула брови, так что я сочла за благо сбежать к себе.

Примерно через месяц после своего рождения Екатерина стала спать дольше, и я впервые отважилась сбегать на конюшню. Человек больше действия, чем слова, Жан-Мишель застенчиво поздоровался и сразу же увел меня по лестнице на сеновал, подальше от глаз остальных конюхов. Лошади в стойлах под нами тихонько пофыркивали и согревали конюшню теплом мощных тел. Хотя поначалу наш разговор был неловок, прошло совсем немного времени, прежде чем мы обменялись страстными поцелуями. О дальнейшем легко догадаться, так что не стану вдаваться в подробности. Мне было пятнадцать, ему – восемнадцать, и, в конце концов, мы были мужем и женой… Жизнь брала свое.

Потом мы еще немного поговорили, стараясь не вспоминать об умершем первенце. Я рассказала Жан-Мишелю, какой холодной и неуютной была жизнь в королевской детской из-за жадности мадам Лабонн. Наступил декабрь, в башенной комнате по ночам я промерзала до костей. Жан-Мишель возмущенно поворчал и в следующий мой приход вручил мне пару вязанок дров.

– Пронеси их незаметно, под шалью. Если разожжешь огонь, когда стемнеет, никто не заметит дыма, – посоветовал он.

Ночью, когда Екатерина проснулась, беспокойно попискивая от голода, я зажгла свечу, вытащила из тюфяка пучок соломы для растопки и развела в камине огонь. Свивальник малышки размотался, полосы мокрой ткани свисали из кроватки. Я стала снимать их, и девочка нетерпеливо засучила ножками. Я приняла мгновенное решение.

Подтащив тюфяк к очагу, я расстелила на нем одеяло и переложила туда Екатерину, поспешно удалив мокрые лоскуты. Ледяной водой из ночного кувшина я обтерла крохотное тельце, надеясь, что никто не услышит ее воплей. Вскоре малышка успокоилась, начала потягиваться и махать ручонками, нежась в потоках тепла. Я с улыбкой наклонилась и стала ворковать с ней, осторожно дуть на шею и животик, щекоча нежную, как персик, кожу. Малышка извивалась и восторженно гулила.

Прошлым летом, сидя среди полевых цветов на берегу реки, я зачарованно наблюдала, как из кокона появлялась бабочка, постепенно расправляя разноцветные крылья. В первые моменты у огня Екатерина напомнила мне ту бабочку. Большие голубые глаза превратились в сверкающие озера, светящиеся жизнью, мягкие льняные волосы, так долго находившиеся в заточении свивальника, распушились и завились. А когда я наклонилась к ней поближе и нежно зашептала ласковые слова на ушко, меня вознаградила широкая беззубая улыбка.

Любовь, которую я не смогла излить на собственного ребенка, казалось, прорвала внутри меня плотину. Мне хотелось кричать от радости, но, помня об ослицах, спящих в соседней комнате, я тихонько подхватила Екатерину на руки, прижала к себе крохотное тельце и закружила в счастливом танце. Я чувствовала, как бьется ее сердечко под моими руками, и девочка, как ни была она мала и беспомощна, словно наложила на меня мощные чары. С этого момента я перестала быть себе хозяйкой. Вглядываясь в освещенное бликами пламени нежное личико очаровательного ангелочка, я сделалась ее рабой.

Когда я вновь завернула ее в одеяло и начала кормить, то испытала совершенно новое чувство. Теперь я видела у своей груди не розовую пиявку, а прелестного херувимчика с нимбом светлых волос. Она положила растопыренную ручонку мне на грудь и сжала ее нежно, словно лаская и благословляя, и во власти этого благословения молоко, текущее из меня, казалось, впитало мое сердце и душу.

3

– Король опять в ублиетке,[3] – сообщил мне Жан-Мишель однажды днем, когда мы были наедине. Ублиеткой называли особое помещение, отведенное для монарха на время его «отсутствий». – Его увели вчера днем. Говорят, выхватил кинжал в совете и начал им размахивать, поэтому пришлось его разоружить и связать.

– Боже правый! Кто-нибудь пострадал? – с тревогой спросила я.

– На этот раз – нет.

– А раньше… случалось?

– Ну, об этом молчат, конечно, но пара камердинеров таинственным образом исчезла из замка.

– Их убили? – ахнула я.

Жан-Мишель развел руками.

– Безумный или нет, он – король. Кто обвинит его в убийстве?

Чем дольше я жила во дворце, тем сильнее меня ошеломляло всемогущество монархии. До сих пор я ни разу не видела короля – по крайней мере, насколько мне это было известно. Мадам Лабонн строго внушила, что, доведись мне столкнуться с кем-то из дворян – если только они со мной не заговорят первыми, – следует отвести глаза и как можно быстрее удалиться. Слугам выдавали одежду из некрашеного сукна, в моем случае – киртл[4] с бурым фартуком и простой чепец из белого льна. Как и остальная дворцовая челядь, я в совершенстве освоила искусство исчезать из поля зрения при малейшем промельке драгоценностей и яркой одежды. Поэтому, даже если бы я встретила короля, мне пришлось бы исчезнуть прежде, чем я смогла бы отличить его от любого другого придворного павлина. О его недуге знали все. Иногда король держался вполне нормально – ел, говорил и правил страной, – а потом вдруг превращался в орущую и дрожащую развалину и пребывал в таком состоянии от недели до нескольких месяцев.

– И что теперь будет? – спросила я.

– Королева переедет во дворец Сен-Антуан, – ответил Жан-Мишель с лукавой усмешкой. – Когда супруга нет рядом, она делит ложе с деверем.

– С герцогом Орлеанским?! – изумилась я. – Да ты что?! Не может быть. Ведь это грех!

– Ах, мадам Невинность, – поддразнил меня Жан-Мишель. – Да и к тому же это – государственная измена, но кто может запретить королеве Изабо? Осмелится ли кто ее арестовать? На время болезни короля она становится регентом.

Я пыталась осознать услышанное. Господь наказывает прелюбодеяние, и жене, возлегающей с братом мужа, уготована геенна огненная.

– А как же огонь преисподней? – засомневалась я. – Ведь он грозит даже королевам и герцогам…

Жан-Мишель пожал плечами.

– Неужто ты до сих пор не поняла, что короли живут по собственным правилам? Они покупают у церкви тысячу индульгенций и получают отпущение грехов абсолютно за все. – Его карие бархатные глаза блеснули. – Ты возмущена, моя маленькая нянька? Мне нравится, когда ты распаляешься. – Он протянул руку, чтобы стянуть чепец, ибо любил, когда мои темные волосы рассыпались по спине, что, как правило, скоро приводило к беспорядку и в прочей одежде.

Я отвела его руку, смягчая отказ печальной улыбкой.

– Нет, Жан-Мишель. Мне пора. Катрин расплачется, если проснется и не увидит меня.

– Катрин, Катрин! – вздохнул он, нахмурившись. – В последнее время я только это от тебя и слышу.

В его возмущенном тоне все же сквозила теплая нотка. Жан-Мишель особой чуткостью не отличался, но, судя по всему, понимал, что я полюбила свою маленькую питомицу так, как любила бы нашего ребенка.

Я поднялась на ноги и отряхнула с юбки сено.

– Завтра приду, – пообещала я, глядя на него с искренним сожалением, потому что задержаться в нашем соломенном убежище хотел бы не он один.

– Однажды придется тебе поведать мадемуазель Катрин, на какие жертвы мы ради нее шли! – бросил он мне вслед.

Как он и предсказывал, королева удалилась в особняк герцога Орлеанского и вместе с ним устроила в городе грандиозное празднование Рождества. Ночь за ночью звуки музыки долетали до нас через окна детской от сияющих огнями галер, что везли дам и кавалеров во дворец Сен-Антуан. Высовывая головы из узких проемов, мы видели вспышки фейерверков и слышали рев неведомых животных, привезенных из зверинца короля для развлечения собравшихся. Жан-Мишель утверждал, что все постоялые дворы Парижа забиты менестрелями и жонглерами, – того, кто своим мастерством поразит королеву, ожидало щедрое вознаграждение.

Для меня так и осталось загадкой, почему королева Изабо не пригласила на праздник детей. Даже не прислала им подарков. Счастливый дух Рождества едва коснулся королевской детской. В день праздника мадам Лабонн достала из запертого сундука их лучшие одежды и повела детей на мессу в часовню королевы. Мне разрешили сидеть на задней скамье, рядом с ослицами. Если бы не месса, дети не узнали бы, что наступило Рождество.

Обед в тот день был хуже обычного – какие-то жирные помои и черствый хлеб. От мерзкой еды дети отказались, но я принесла из родительского дома рождественские пироги, и бедные малютки хоть немного ощутили вкус праздника.

Ко дню Богоявления дворец Сен-Поль словно вымер. Мадам Лабонн ушла праздновать двенадцатую ночь к одному из своих благородных родственников, оставив вместо себя ослиц, а те воспользовались ее отсутствием и тоже слиняли.

– Ты ведь прекрасно справишься и одна, Гильометта? – беззаботно сказали они. – А если вдруг что-нибудь понадобится, обратись к страже.

На следующее утро слуги, приносившие нам еду и воду, не явились. Оставшись одна с четырьмя королевскими детьми, без еды и тепла, я пришла в ужас. Впрочем, часовые по-прежнему стояли на посту, охраняя вход в детскую. Я набралась смелости и спросила, куда все подевались.

– А никому не заплатили, – объяснил стражник. – Распорядитель дворца, вместе с казначеем и его помощниками, уехал с королевой.

– А ты почему еще здесь? – спросила я.

– Королевскую гвардию, хвала Всевышнему, оплачивает коннетабль Франции – а он честный человек.

– В отличие от королевской гувернантки, – пробормотала я. – Мне не платили уже несколько недель.

– Уходи тогда, моя сладенькая. – Ухмылка стражника обнажила ряд почерневших зубов. – Дураки не стоят того, чтобы делать им одолжение.

Но я не могла уйти. Как покинуть четырех детей, у которых нет ни друзей, ни родителей? Я уговорила стражника принести нам хлеба и молока для завтрака, а когда ослицы возвратились, довольные и растрепанные, покормила Екатерину, уложила ее спать и помчалась домой. Там я выпросила у матери корзинку пирогов и пирожных, объяснив, что дети короля голодают в дворцовой башне.

Вскоре вернулась и мадам Лабонн. Доставка еды, хоть и ужасной, возобновилась. Однако никто не приходил за грязным бельем и не приносил чистого, поэтому меня отправили в прачечную узнать, в чем дело. Там не было ни души, только стояли огромные чаны едко пахнущей мочи для выведения пятен и высились заплесневелые груды грязного белья. Резкая вонь щипала глаза. Я углядела стопку чистых салфеток из тонкого льна, стащила их и поскорее убежала.

Теперь я сама ежедневно стирала салфетки и держала ребенка в чистоте. Поскольку чистых свивальников не приносили, мадам Лабонн перестала каждое утро пеленать девочку, поэтому Катрин свободно сучила ножками и размахивала ручонками. Светлые локоны уже выбивались из-под чепчика, который я для нее сшила. Как ни странно, за суровые недели зимы малышка выросла, окрепла и стала пухленькой, как медвежонок.

Старшие дети голодали и мерзли, на них было жалко смотреть. Зато упреков им доставалось в изобилии. Всякий раз, когда вспыхивали ссоры – а это случалось часто, особенно между мальчиками, – мстительная гувернантка изобретала какое-нибудь новое ужасное наказание. Жана крепко привязывали к стулу веревками, а Луи частенько не мог сидеть на исполосованных розгами ягодицах. Его глаза при этом сверкали оскорбленно и гневно, но жаловаться было некому. Вдобавок покои, где держали их отца, безумного короля, находились слишком близко к башне, и детей пугали нечеловеческие вопли, часто доносившиеся из этого мрачного места.

Все считали, что безумие короля вызвано кознями дьявола. Возможно, живя рядом с королем, их влиянию подверглась и мадам Лабонн. Иногда мне чудился шорох дьявольских крыльев за дверью, и я едва дышала, опасаясь вдохнуть адские миазмы.

Жан-Мишель говорил, что в городских тавернах дворцовая челядь за стакан эля рассказывает желающим зловещие байки о черных мессах, на которых чародеи призывают стаи крылатых демонов и посылают их в подземный склеп, где держат безумного монарха. Я часто слышала, как ослицы пугали друг друга, заявляя, что видели бесов. Неудивительно, что детям снились кошмары, а Жан мочился в постель. В качестве наказания мадам Лабонн заставила его спать на соломенном тюфяке, брошенном на пол. Стирать простыни она велела ослицам, но они отлынивали до тех пор, пока вонь не становилась совершенно невыносимой.

Зима выдалась ветреной и снежной. Дети неделями не покидали башню, однако с помощью пирогов моего отца, запасов наших семейных сказок и дров, украденных для нас Жан-Мишелем, мы пережили холодные и мрачные дни. Затем солнце вновь стало появляться на небе, а на Сене растаял лед. Когда начались весенние парады ремесленных гильдий Парижа, а фруктовые деревья в дворцовом саду покрылись цветами, король внезапно обрел разум, и королева Изабо вернулась во дворец Сен-Поль.

– Если она хочет оставаться регентом во время его болезни, она вынуждена жить с королем, когда он здоров, – проницательно рассудил Жан-Мишель, когда я отметила, как быстро она вернулась. – Поверь мне, ей очень хочется остаться регентом.

Конечно, Изабо по-прежнему и близко не подходила к детской, но вместе с королевой вернулись придворные и казначеи, так что мадам Лабонн вновь пришлось платить слугам за еду и необходимые вещи, а не полагаться на посылки из пекарни моего отца. Из не выплаченных за зиму жалований крыса наверняка скопила немалую сумму, так что я собрала всю свою смелость и спросила ее о деньгах, которые мне задолжали.

Мадам Лабонн рассмеялась мне в лицо.

– Четыре марки?! С чего ты взяла? – издевалась она. – Бестолочь, считать не умеешь! Из пяти су в неделю никак не составить четырех марок. Тут и половины этого не набежит.

Несмотря на мои старания, я смогла вытянуть из нее всего одну марку, однако праведный гнев моей матушки вызвал не сам факт наглого надувательства, а то, что гувернантка высмеяла мое умение считать.

– Что ж, спасибо и на этом, – заключила матушка. – Все они одинаковы. Каждый лавочник и ремесленник в городе испытал на себе благородную манеру недоплачивать.

С наступлением теплых деньков дворец стал похож на ярмарочную площадь. Сады заполнились прекрасными дамами в роскошных платьях и напыщенными молодыми кавалерами. Сквозь открытые окна долетали музыка и смех. Придворные балы давались на воздухе под ярко раскрашенными навесами. Нам, дворцовой челяди, это весьма осложняло жизнь, поскольку всякий раз следовало убираться с дороги придворных, спешащих на приемы, в сады или к берегу реки. Путь до конюшен, куда я бегала встречаться с Жан-Мишелем, порой занимал вдвое больше времени, чем обычно, потому что мне то и дело приходилось стоять лицом к стене, пропуская мимо стайку щебечущих дам и господ. По крайней мере, я теперь каждый день гуляла с детьми, хотя мадам Лабонн строго наказала нам ходить только в заброшенный розарий королевы и никуда больше. Разумеется, ведь от детской только туда можно было дойти, ни с кем не встретившись по дороге. Гувернантка справедливо опасалась неудобных вопросов о состоянии детской одежды или – не приведи господь! – неожиданной встречи королевы со своими отпрысками.

С наступлением августовской жары королева отправилась с длинной вереницей барок и галер вверх по Сене, в королевский замок в Мелёне. Вскоре после ее отъезда прошла весть, что она в тяжести, и, ввиду сроков, поползли слухи, что ребенок от герцога Орлеанского, зачатый во время последнего приступа болезни короля. Впрочем, по моим подсчетам, честь отцовства все-таки выпадала королю. Наверное, король пришел к такому же выводу, потому что никто не упоминал о ссорах между ним, его братом и королевой.

Приблизительно в это же время по некоторым признакам я поняла, что тоже затяжелела. По общему убеждению, кормление младенца препятствует зачатию следующего, но для меня примета не подтвердилась. Матушка, конечно, приписала это заботам святой Моники, а Жан-Мишель хвастал перед приятелями-конюхами, что даже кормление принцессы ему не помеха.

Мадам Лабонн ничего не говорила, пока мое состояние не стало очевидно.

– Екатерину пора отнимать от груди, – наконец объявила она. – Ты можешь уйти перед Рождеством.

Вспомнив мрачные дни предыдущего Рождества, я спешно заверила ее, что раз мой ребенок не появится до весны, я смогу задержаться и после Нового года. Мне была невыносима мысль о том, что Екатерина останется на попечении ослиц и мадам Лабонн, однако я понимала, что должна настроить себя на неизбежное расставание. Возможно, если бы не мое собственное дитя, я подстроила бы отнятие от груди Екатерины так, чтобы остаться кормилицей нового ребенка королевы, но малыша из простонародья ни за что не допустят в королевскую детскую и не позволят делить молоко с августейшим младенцем. Наше с Катрин время неумолимо подходило к концу. Вскоре после первого дня рождения она уже делала неуверенные шажки, я начала кормить ее хлебом, размоченным в молоке, а к февралю, когда у королевы родился сын, подготовила, как смогла, к появлению нового братика.

Не задаваясь вопросами об отцовстве последнего отпрыска, король обрадовался еще одному сыну и настоял, чтобы того окрестили Карлом. Очевидно, короля не беспокоил тот факт, что оба предыдущих принца с таким именем умерли во младенчестве. Как и все его братья и сестры, новый Карл выскочил на глазах у всех из королевской утробы, крестился в шелках с жемчугами и был спроважен в детскую, подальше от родительского внимания. Мадам Лабонн, строго блюдя свой интерес, снова наняла в кормилицы женщину низкого рода – безучастную, безвольную и покорную особу. Она не проявляла интереса к старшим детям и вообще ничего не делала, кроме как давала младенцу грудь и шушукалась с ослицами. А я так надеялась, что в детской появится женщина, способная позаботиться о Катрин, когда меня не будет рядом!

Маленькая принцесса уже уверенно топала пухлыми ножками, и я не могла налюбоваться на этот комочек энергии, который, смеясь и лопоча, весь день путался в моих юбках. Я не представляла себе жизни без нее, но выбора не было, и поэтому одним прекрасным весенним днем, выдавив из себя веселый смешок и запечатлев последний поцелуй на нежной щечке, я оставила Катрин с ее любимой игрушкой – одной из моих старых кукол. Выйдя из детской, я совершенно ослепла от слез, и Жан-Мишелю пришлось вести меня до дома.

Месяцем позже у меня появилось утешение. Родилась моя собственная девочка, и она, благодарение Святой Деве, дышала, сосала и орала с немалым воодушевлением. Мы назвали ее Алисией, в честь матери Жан-Мишеля, которая, сама вырастив только мальчишек, безмерно обожала внучку. Конечно, я любила малышку, но, хотя и заботилась о ней так же усердно, как о Екатерине, признаюсь, я никогда не впустила ее в те сокровенные уголки души, где властвовал мой бедный августейший подкидыш.

Наверное, многим я покажусь плохой матерью, однако у Алисии был отец, который души в ней не чаял, и две обожающие ее бабушки. Она не нуждалась во мне так же сильно, как Екатерина. Когда лето закончилось и дни пошли на убыль, я вернулась мыслями к моему выкормышу. Одевая Алисию или укладывая девочку в колыбель, я гадала, кто ухаживает за Катрин. Играют ли с ней, поют ли ей колыбельные? Расчесывают ли ей волосы? Рассказывают ли сказки? Я видела ее личико в снах, слышала ее смех в шуме ветерка, а звук ее неуверенных шажков преследовал меня повсюду.

Никто не понимал меня, кроме милой матушки, благослови ее Господь. Она, ни о чем меня не спрашивая, купила корову и привязала ее на заливном лугу за пекарней. Когда Алисии исполнилось шесть месяцев, я перевела малышку на коровье молоко и вернулась в королевскую детскую.

С пересохшим от волнения ртом я приблизилась к стражникам детской башни. Что, если они не узнают меня, не примут подкупа сдобными пирогами и звонкой монетой? К счастью, мои опасения не подтвердились. Я тихо вошла в знакомую комнату на верхнем этаже башни. Как переменилась моя Катрин! Из упитанной, веселой малышки она превратилась в изможденную девочку с тусклыми глазами, спутанными кудрями и печальным лицом. Увидев меня, она тотчас спрыгнула с лавки в нише у окна, где играла с моей старой куклой, и подбежала ко мне, звонким голоском крича: «Метта! Метта! Моя Метта!»

Сердце у меня так и сжалось. Она влетела в мои объятия и обхватила за шею. Невероятно! Она запомнила мое имя? Но как? Ведь малышка едва лепетала, когда я покинула детскую, и никто другой, конечно же, не стал бы рассказывать ей обо мне. Однако же мое имя легко слетало у нее с языка. Слезы потекли у меня по щекам, я опустилась на лавку и обняла малышку, шепча нежные слова в немытое маленькое ушко.

Из восторженного состояния меня вывел знакомый голос, произнесший с нескрываемым ехидством: «Какое трогательное зрелище!» Мадам Лабонн сидела за конторкой рядом с Мишель. Мое появление, похоже, прервало урок латыни. Гувернантка встала и с обычным неодобрительным выражением на лице подошла к нам.

– Ты потеряла еще одного ребенка, Гильометта? Весьма неосторожно с твоей стороны.

Я встала, улыбнулась Мишель и ласково опустила на пол Екатерину, которая тут же цепко ухватилась за мою юбку. Трудно было сдержать гнев при этом бессердечном вопросе, но я понимала, что придется, если я хочу здесь остаться.

– Нет, мадам, за моей дочерью присматривают бабушки. Ее назвали Алисией. – Я повернулась к Мишель: – Рада, что вы все еще здесь, мадемуазель.

Мы с принцессой обменялись понимающими взглядами. За время моего отсутствия она подросла, хотя, похоже, никто, кроме меня, этого не замечал. Ее лиф трещал по швам, а край юбки не закрывал тонких лодыжек.

– Мы все пока здесь, Метта, – ответила Мишель. – А Луи и Жан теперь занимаются с наставником.

– И ваш урок не должен долее прерываться, – назидательно проговорила мадам Лабонн, продолжая сверлить меня высокомерным взглядом. – Гильометта, посиди с Екатериной, только не шумите. – Она благосклонно указала на оконную нишу, где я играла с детьми в прошлом. – Принцесса, прошу вас, продолжим чтение.

Послушная Мишель обратила взгляд на страницу толстой книги в кожаном переплете, а я взяла Катрин за руку и с радостью удалилась в другой конец комнаты. Там, в глубокой нише в два окна, нас почти не было видно.

Почти, да не совсем. Следующий час мадам Лабонн сидела с непроницаемым лицом, вполуха слушая робкое чтение Мишель и раздумывая над тем, что сулит ей мое появление. Как я узнала позже, одна из ослиц сбежала с любовником, и мое возвращение стало для гувернантки даром небес.

По окончании урока она подошла к нам. Екатерина поспешно спряталась за мои юбки. У меня сжалось сердце.

– Младшим детям требуется нянька, Гильометта. Можешь начать прямо сейчас. Конечно, тебе будут платить меньше, чем кормилице. Три су в неделю. Соглашайся или уходи.

Шанс увидеть даже часть этой суммы был невелик, но меня это не заботило.

– Благодарю, мадам, я согласна. – Я поднялась, почтительно склонила голову и с торжеством сжала крохотную ручонку Екатерины, вцепившуюся в складки моего платья.

Спустя неделю девочка вновь стала тем солнечным смеющимся ребенком, каким была до моего ухода. Мне обрадовались даже Луи и Жан, которые теперь жили отдельно от сестер, на первом этаже башни, и занимались по строгому расписанию под надзором мэтра Леклерка, высокомерного церковника в черной сутане, чей льняной головной убор с отворотами по бокам оставлял открытыми волосатые уши. Наставник учил Луи составлять простые предложения на греческом и латыни, а Жана постоянно наказывал за отсутствие прилежания. Как-то вечером, укладывая мальчиков спать, я заметила красные полосы на ногах и ягодицах Жана и всей душой возненавидела надменного святошу. Зато он, по крайней мере, предоставил детям книги. Конечно, семилетней девочке больше подошли бы стихи или сказки, но тихая и трудолюбивая Мишель вполне удовлетворилась религиозными трактатами, которые мэтр Леклерк приносил из знаменитой королевской библиотеки в Лувре.

Я подозревала, что гувернантка и наставник состоят в родстве. Вдобавок вскоре стало очевидно, что мэтр Леклерк так же рьяно наполняет свои сундуки, как и мадам Лабонн. Признаюсь, я закрыла глаза на их бесчестные делишки и обещала Екатерине, что никогда больше ее не оставлю. Дети нуждались в том, кто встал бы на их сторону, присматривал бы за ними, не позволял мальчикам драться, веселил их и приносил бы медовые угощения из пекарни. Так мы и жили почти два года, будто играя в жмурки. Затем, с внезапностью налетевшего урагана, наши жизни переменились.

4

В последние дни августа 1405 года под душными волнами жары пожухли деревья, а каменные стены дворца излучали дрожащее марево. В надежде поймать вечерний ветерок с реки я повела детей в старый сад у реки, разбитый по приказу матери короля, королевы Жанны, и печально заброшенный после ее смерти. Разросшиеся розовые кусты оплетали полуразрушенные беседки, образуя укромные уголки для воображаемых Екатериной фей и эльфов. Как обычно, когда она играла, маленький Карл, похожий на крохотного шепелявого гномика, следовал за ней по пятам, топая худыми ножками в поношенных башмачках. Екатерина сторонилась остальных братьев, зато Карла любила и всегда утешала, если он плакал.

Мишель, по обыкновению, тихонько присела на скамью под деревом и погрузилась в чтение «Золотой легенды» Иакова Ворагинского, а я, к стыду своему, привалилась спиной к пропеченной солнцем стене и задремала, убаюканная гудением пчел. Луи, маленький проказник, воспользовался моей беспечностью и бросил мне в вырез сорочки что-то извивающееся и шершавое. Меня разбудил укус между грудями. Я завизжала и прыгнула за куст, лихорадочно распуская шнуровку лифа. Мальчишки радостно захохотали. Передернувшись от отвращения, я вытащила из-под сорочки черную мохнатую гусеницу. Пятно от укуса покраснело и чесалось. Я заново завязала шнуровку и только собралась строго отчитать юных принцев, как вдруг их хихиканье оборвалось. Раскрасневшись от гнева, я высунулась из кустов и удивленно уставилась на невероятное зрелище.

Казалось, в запущенный сад слетелись разноцветные бабочки. Стража поспешно распахнула старые ворота редко используемого причала, и оттуда хлынула толпа дам и кавалеров в богатых нарядах. У пристани мягко покачивалась раззолоченная галера, а на реке дрейфовали три барки эскорта, на каждой из которых находилось не менее двадцати арбалетчиков. Дети замерли на месте, разинув рты, точно уличные оборванцы.

Навстречу нам чинной аристократической походкой, сверкая драгоценностями и колыхая тончайшими вуалями, шествовали дамы в роскошных ярких платьях с широкими юбками и метущими землю рукавами. Высокие головные уборы представляли собой сложные архитектурные сооружения – арки, башни и шпили. Не менее нарядные мужчины щеголяли вычурно драпированными шляпами и богато расшитыми камзолами с плоеными воротниками. Башмаки с загнутыми мысами, сверкая россыпью самоцветов, дробно цокали по дорожкам.

Возглавляла процессию самая эффектная пара, занятая оживленной беседой. Я никогда не видела королеву вблизи, но мгновенно поняла, что это она, под руку с деверем, герцогом Орлеанским.

Королева Изабо давно уже утратила стройность – одиннадцать детей и сочные ростбифы сказались на ее фигуре, – но в этот душный полдень, когда все кругом плавилось от жары, она сверкала подобно глыбе льда. Платье из блестящего бледно-голубого шелка, густо расшитое золотой нитью, мерцало при малейшем движении. Обнаженные плечи скрывались под нитями крупного жемчуга и сапфиров, а в волосах подрагивала громадная шляпа из бледных, с радужным отливом перьев, заколотая брошью с бриллиантом размером с утиное яйцо.

Ее кавалер, Людовик Орлеанский, выглядел не менее блистательно: высокий красавец с выступающей челюстью, длинным царственным носом и мерцающими серыми глазами. Его камзол украшали изображения дикобразов, шитые золотой нитью и сверкающим гагатовым бисером; длинные иглы дикобраза на причудливом головном уборе негромко постукивали в такт шагам. Позже я узнала, что дикобраз был символом Людовика Орлеанского. Герцог любил, чтобы все и всюду его узнавали.

Завороженная великолепным зрелищем, я позабыла, что следует немедленно убраться из виду, и теперь мне оставалось лишь опуститься на колени. Екатерина и Карл, крепко вцепившись мне в юбку, спрятались позади меня. Впрочем, волноваться не стоило: королева Изабо не обратила на нас ни малейшего внимания. Она отвела взгляд от герцога и воззрилась на Мишель, которая замерла, прижав книгу к груди, словно щит.

– Принцесса Мишель? – досадливо осведомилась королева глубоким голосом с баварским выговором. – Ты ведь Мишель, верно?

Спрашивает она! Насколько я знала, за девять лет королева видела Мишель всего дважды.

– Подойди ближе, дитя! – Изабо сделала нетерпеливый жест.

Стоя на коленях с опущенной головой, я краем глаза увидела, как потертый край юбки Мишель двинулся вперед. Принцесса с удивительным самообладанием преклонила колени перед матерью.

– Ах, разумеется, ты Мишель. У тебя мои глаза. Это твои братья? – Королева повела рукой в сторону Людовика и Жана и удовлетворенно кивнула в ответ на шепот Мишель: «Да, мадам». – Ну конечно! Чьим еще детям позволено играть в саду королевы Жанны? Но ты ужасно выглядишь! Где твой гребень? А вуаль? И что это за наряд?! Давно пора сменить эти тесные и грязные лохмотья. О чем думает твоя гувернантка? Как она позволила моим детям выходить в таком виде?

Мишель густо покраснела. Ее лицо выражало смесь страха и стыда. Я ждала, что она назовет имя мадам Лабонн, но она только гулко сглотнула и помотала головой. Возможно, девочка понимала, что ее всевластная мать никогда не поверит, что гребень в детской давно лишился почти всех зубцов, у детей нет чистой одежды, гувернантка же, запершись в своих покоях, считает монеты, которые ей удалось не потратить на августейших подопечных.

– Тебя не обучили манерам? – раздраженно спросила королева, не дождавшись ответа. К счастью, гневного взрыва не последовало. Изабо пожала плечами и повернулась к герцогу: – Вот и славно. Юным девушкам молчание пристало. Как по-вашему, мессир, подойдет ли она вашему сыну? Он еще совсем ребенок. Кто знает, возможно, наши птенчики вместе вырастут в прекрасных лебедей!

Людовик Орлеанский наклонился и затянутой в перчатку рукой приподнял подбородок Мишель. Глаза девочки расширились, будто у испуганного котенка. Герцог отпустил ее и улыбнулся:

– Ваша дочь, мадам, – само совершенство. Как и вас, ее невозможно не любить. Разумеется, мой сын ее полюбит.

– Вы льстите нам, мессир! – рассмеялась королева. Чары герцога заставили ее мгновенно позабыть и о недостатках Мишель, и об отсутствующей гувернантке. Изабо махнула большим разрисованным веером. – Мишель, Людовик, Жан, следуйте за мной. Как удачно, что я вас встретила! Слугам не придется разыскивать вас по всему замку. Итак, пришло время покинуть это место. Здесь вам грозит опасность. Новый герцог Бургундский намерен использовать вас для того, чтобы самому править Францией, но у меня, вашей матери и королевы, совершенно иные планы. Вам не нужно ничего брать с собой. Мы немедленно отправляемся в путь.

Ее слова прозвучали громом среди ясного неба. Дети обменялись изумленными взглядами: Мишель – с тревогой, Людовик – с радостным волнением, Жан – с недовольством. Впрочем, возразить никто из них не осмелился.

– Мы едем туда, где герцог Бургундский не сможет принудить вас к нежелательным альянсам. Мы разрушим его планы, а вы подружитесь с детьми вашего дяди, герцога Орлеанского. Дамы!

Королева сделала повелительный жест веером, и две дамы из свиты кинулись перекладывать ее длинный шлейф и пышные юбки, чтобы Изабо смогла развернуться. Она бросила на детей полный сомнения взгляд, склонилась к Орлеанскому и прошептала:

– Стоит ли спасать их от коварства герцога Бургундского? У бедняжек такой жалкий вид…

– Не волнуйтесь, мадам, – с улыбкой произнес Людовик Орлеанский. – Они королевской крови. Еще расцветут. – Он повернулся к Мишель, которая все еще крепко держалась за свою книгу, будто за единственную опору в зыбком, неустойчивом мире. – Герцог Бургундский хочет выдать вас за своего сына, ваше высочество, но, может быть, вы предпочтете выйти за моего?

Было очевидно, что ответ ему не требуется, поскольку процессия уже двинулась обратно к пристани. Герцог немедленно переключил внимание на королеву, не заметив, как Мишель украдкой взглянула на меня. «Что я тебе говорила? – читалось в ее взгляде. – Меня выдадут неизвестно за кого и увезут бог весть куда!» Я осенила себя крестным знамением и прошептала за нее молитву. Бедная маленькая принцесса! Ее худшие страхи сбылись.

– Безопасность дофина важнее всего! – донесся до нас голос королевы. Маленький Луи вспыхнул от радости, услыхав, что его назвали желанным титулом. – Если герцог Бургундский навяжет Людовику свою дочь, то станет править от его имени.

– Совершенно верно, мадам, – признал герцог. – Дофина следует держать подальше от кузена Жана. Он зовет себя Бесстрашным! Что бесстрашного в воровстве детей? Иоанн Бесстрашный, ха! – Герцог Орлеанский тряхнул головой (иглы дикобраза на берете зловеще застучали) и воскликнул: – Не бойтесь, дети мои! Он вас не похитит. Вперед! Поспешим в Шартр!

Больше я ничего не услышала – двое малышей расплакались, видя, что их братья и сестра уходят прочь. Малютки были сбиты с толку и напуганы: в их мирок ворвалась толпа незнакомцев, и старшие дети исчезли за пару минут. Ворота у пристани с грохотом захлопнулись. Музыканты на лодках заиграли веселую мелодию, словно ничего особенного не произошло. Отплывая на устланной подушками галере, королева Изабо ни на миг не задумалась о несчастье, которое оставляла позади.

Однако драмы этого дня еще не закончились. Сидя с Екатериной и Карлом в заросшей беседке и пытаясь их утешить, я поначалу не заметила, как в саду появились какие-то люди и стали бегать среди кустов. Встревоженная возбужденными криками и мужским смехом, я выглянула из-за густой листвы. Прежде сад всегда был в нашем полном распоряжении, и у меня не было ни малейшего желания столкнуться с веселящимися придворными или игривыми любовниками. Я гадала, удастся ли нам сбежать в детскую башню незамеченными.

Увы, не удалось: к нашему укрытию приблизился странный мужчина. Он заметил мою голову и замер. На его изможденном бледном лице мелькнула по-детски восторженная улыбка и тут же сменилась пугающей гримасой отчаяния. Незнакомец с клочковатой каштановой бородой и длинными спутанными космами, беспорядочно свисавшими на плечи, выглядел совершенно нелепо в обители ухоженных вельмож. Его одежда, некогда красивая и модная, была мятой и засаленной, но в поблекшей золотой вышивке потрепанного синего дублета, окаймленного свалявшимся мехом, угадывались геральдические лилии. Внезапно меня осенило, что я стою лицом к лицу с безумным королем! И это в тот же день, когда я столкнулась с королевой и лишилась трех своих подопечных…

Мы оба застыли в потрясенном молчании, но тут Екатерина, чье любопытство никогда не унималось, вышла у меня из-за спины и двинулась по тропинке навстречу мужчине. В дальнем конце сада появились двое крепких мужчин в кожаных дублетах – королевские слуги-надсмотрщики. Я ухватила девочку за руку, однако она вырвалась и уверенно направилась к незнакомцу.

– Добрый день, мсье. Вы во что играете? – мило спросила она. – Можно мне с вами?

Разумеется, она не знала, что это ее отец. Она никогда не встречала ни его, ни свою мать. Впрочем, трехлетняя общительная девочка всегда готова поиграть с новым знакомцем, независимо от обстоятельств.

Безумный король повел себя совершенно невероятным образом. Возможно, он всегда боялся детей – должна же быть причина, по которой он избегал своих отпрысков? Он выбросил руки перед собой, отгораживаясь от Катрин, будто ото льва, готового к прыжку, или от разъяренного быка, – и завопил. Господи, что это был за вопль! Я спешно подхватила маленького Карла на руки и прижала его к себе. Крик метался под сводами раскаленного неба. Широко растянув рот, король обнажил почерневшие зубы и заверещал, как раненая лошадь, высоким пронзительным голосом. Его слова, перемежаемые воплем, сковали меня ледяным ужасом и, должно быть, больно ранили Екатерину, стоявшую от короля в двух шагах.

– Не подходи! Не тронь меня! Я разобью-ю-юсь!

Девочка испуганно отвернулась, бросилась ко мне, уткнула голову в мои юбки и, дрожа от ужаса, разразилась приглушенными рыданиями. К нам подбежали два здоровяка. Один из них вытащил из заплечной котомки мешок, который мигом натянули королю на голову, прижав ему руки к бокам, а затем подняли несчастного и понесли к воротам замка. Король беспомощно дрыгал ногами и орал пуще прежнего.

Третий мужчина, тоже одетый в кожаный дублет с заклепками, появился из ниоткуда и, переведя дыхание, обратился ко мне:

– Прошу прощения, мадам, но он испугался вас больше, чем вы его. Он воображает, что сделан из стекла. Он не причинил бы вреда девочке. Пожалуйста, объясните ей, что это не чудовище. Увы, наш король очень болен.

Не дожидаясь ответа, мужчина тронул пальцами край шлема и помчался за остальными. Прошло немало времени, прежде чем дети перестать хныкать и икать от страха. С бешено бьющимся сердцем я схватила ладошку Екатерины, и мы поспешили в относительное спокойствие нашей башни. Я сказала себе тогда, что снова войти в сад королевы Жанны осмелюсь не скоро.

В детской малыши вцепились в меня, будто в скалу во время прилива. Вряд ли они расслышали третьего охранника, а я не собиралась пугать их еще больше, объясняя, что страшный человек в саду – их отец и король. Ужасные вопли и лицо, сведенное судорогой, наверняка преследовали детей в кошмарах. Впрочем, сейчас их больше тревожило отсутствие Мишель, Людовика и Жана – неотъемлемой части их короткой жизни. Хотя старшие дети и не славились особой добротой или легкостью обращения, с ними можно было играть, ссориться или драться. Сейчас в детской воцарилась непривычная, пугающая тишина.

Екатерина сыпала вопросами. Куда делись остальные? Почему они ушли? Что с ними сталось? Когда вернутся? Правда ли, что знатная дама – ее мать? Почему она с ней не говорила? Придет ли она и за ней?

У меня не было ответов. Я понятия не имела, зачем королева забрала старших детей, что с ними будет, вернутся ли они… Почему Изабо не обратила никакого внимания на двоих младших? Поведение королевы выглядело деспотичным и непростительным, но я подозревала, что за ним скрывались какие-то цель и смысл: недаром же прозвучало имя герцога Бургундского и его хвастливое прозвище Иоанн Бесстрашный, а внезапный разговор о браке смутил Мишель. Я поняла только, что направлялись они в Шартр, – и ничего более. Это меня весьма озадачило. Вдобавок все мы старались не вспоминать о безумце.

Я уложила детей спать и решила сообщить о происшедшем гувернантке и наставнику, но они куда-то пропали. Двери их покоев стояли нараспашку, сундуки и гардеробы опустели. Мадам Лабонн и мессир Леклерк упаковали свои вещи и исчезли. Как выяснилось, сбежали и ослицы вместе со своими немудреными пожитками. Не зная подоплеки, я не могла догадаться о причине внезапного всеобщего бегства. Лишь позже мне открылось, что, унаследовав Бургундию, Фландрию и Артуа по смерти отца, Иоанн Бесстрашный вознамерился завладеть всей Францией и направился в Париж, дабы править от имени безумного короля через его сына и наследника, для чего вознамерился лишить власти королеву и герцога Орлеанского.

Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Пару часов назад я была беззаботной нянькой в пропеченном солнцем саду, а теперь у меня на руках двое королевских отпрысков и ни малейшего понятия, что случилось с остальными. К кому обратиться за советом? Не обвинят ли меня в исчезновении троих старших детей? Кто-нибудь вообще знает, что они не в замке? Как ни странно, чтобы унять свою панику, я притворилась, будто все идет своим чередом, взяла корзинку со штопкой и села у темнеющего окна детской, ожидая дальнейшего развития событий.

Встревоженным малышам не спалось. Они вышли из спальни в мятых ночных сорочках, взявшись за руки, как заблудившиеся в лесу дети из их любимой сказки. На грустно осунувшихся личиках поблескивали огромные испуганные глаза.

– Нам страшно, Метта. Расскажи что-нибудь, – попросила Екатерина.

Сердце у меня сжалось. Отложив штопку, я распахнула объятия, притянула обоих к себе и усадила на колени. Некоторое время мы молча жались друг к другу, глядя в открытое окно на мутный поток Сены, унесший старших детей. Деревья на берегу мрачно темнели в лучах вечернего солнца, а на той стороне реки, на острове Сен-Луи, усталые крестьяне складывали стога после целого дня сбора урожая. Проглотив ком в горле, я начала хорошо знакомый рассказ о святой Маргарите и драконе.

Я только дошла до той части, где святая останавливает огнедышащее чудовище, вознеся крест Господень, как вдруг раздался жуткий хохот, резкий и хриплый. Неизвестно, какие причудливые видения взволновали бедного безумца в его ублиетке. Проникновение ужасающего смеха в наш уютный маленький мирок напугало нас не меньше, чем бубенчик прокаженного в тишине церкви. Дети захныкали и закрыли уши руками. Через минуту Екатерина отняла ладони от головы и спросила:

– Это человек из сада, Метта? Король?

Я помотала головой, придя в отчаяние от мысли, что она разобрала слова третьего охранника.

– Не знаю, малышка, но слушать его мне тоже неприятно. Давай убежим!

Я подхватила их на руки и понесла вниз, в покинутую спальню мадам Лабонн. Огромную кровать окружали бархатные портьеры, которые я плотно сомкнула. Мы тесно прижались друг к другу в мерцающем свете масляной лампы, и я стала придумывать для них историю о том, что мы скрылись от преследования в тайной часовне, где найти нас мог только Господь. Толстая ткань заглушала все звуки снаружи. Дети, хотя и королевской крови, никогда прежде не знали такой роскоши. В тепле и уюте задрапированной кровати, среди пуховых подушек и подбитых мехом одеял, малыши успокоились и больше не вспоминали ни о жутком смехе, ни о безумце.

Сама я, однако, долго не находила успокоения. Дети уснули, лампа зашипела и погасла, а я лежала в душной темноте, широко раскрыв глаза и замирая от страха. Эхо королевского хохота накладывалось на кошмарные образы крылатых демонов, посылаемых в ночь чародеями; о них говорили в тавернах, куда захаживал Жан-Мишель. Мне представлялись стаи злобных чудищ, цеплявших когтями портьеры и распространявших зловонным дыханием миазмы безумия. Убежденная, что их присутствие сведет меня с ума, я зарылась в одеяла, вознося молитвы Пресвятой Деве. Прошел не один час, прежде чем я, наконец, заснула.

5

Ужасы той ночи не шли ни в какое сравнение с кошмаром пробуждения. Я проснулась от громкого лязганья металла. Портьеры отдернулись. У кровати, потрясая обнаженным клинком, стоял воин в доспехах. Мой визг заглушили испуганные вопли детей. Малыши инстинктивно прильнули ко мне, зарываясь в по душки мадам Лабонн. Я не отличаюсь особенной храбростью, но в то мгновение ярость перевесила страх. Я вскочила, шипя, как кошка, чтобы встретиться с нашим убийцей. Жалкий, должно быть, вид – смятые простыни против сверкающей стали.

– Сюда, мессир! – заорал незнакомец, нацелив кинжал мне в горло.

Я отпрянула, запахивая у горла сорочку, и охрипшим голосом воззвала одновременно и к божьей милости, и к неизвестному врагу:

– Господи, спаси и сохрани… Кто вы? Что вам нужно?

– Успокойтесь, мадам, – сказал мужчина. – Его высочество герцог Бургундский желает с вами побеседовать.

Мне не хватило дерзости возразить, что я не готова принять высокородного герцога, да и возможности не представилось, ибо в следующее мгновение устрашающая фигура раздвинула портьеры в изножье кровати движением таким яростным, что тяжелая ткань оборвалась с карниза. Моим глазам предстал его высочество герцог Иоанн Бургундский, облаченный в кроваво-красный бархат. Не удержавшись, я снова вскрикнула.

Закованный по шею в черные с золотом доспехи, он выглядел как сущий демон ночи. Самый запах его отнимал у воздуха жизнь – не естественный запах мужского пота, но сладковатый, приторный запах фруктовой гнили. Лицо его, гармонируя с цветом лат, было темным во всех смыслах: выражение мрачное, темно-серые глаза глубоко посажены, над глазами топорщатся густые черные брови, щеки оттенены многодневной щетиной, крючковатый нос, будто мясницкий топор, навис над мясистым пунцовым ртом.

– Где дофин? – потребовал демон, глядя на крошечные пятки, торчащие из подушек за моей спиной. – Кого ты там прячешь? Взгляни-ка, Дит.

Человек с кинжалом грубо отбросил меня и вытащил Екатерину из укрытия. Храбрая малышка беспомощно запротестовала, забилась, как муха в паутине. Рыцарь разразился проклятиями, швырнул ее на постель и потянулся за Карлом, который немедленно издал душераздирающий вопль.

– Это не дофин, – заключил герцог, с неудовольствием разглядывая мальчика. – Слишком юн. Говорите немедленно, мадам, где дофин? Дит, помоги ей сообразить.

К моему облегчению, кинжал скользнул в ножны. Увы, вслед за этим незнакомец стремительно схватил меня за руку, чуть не выкрутив ее из плеча, выволок из кровати и швырнул на пол к ногам герцога. Не так страшна была боль, как его невозмутимый взгляд. В тот миг он казался воплощением зла. Не верилось, что это чудовище желало добра королевским отпрыскам. В сравнении с ним самая нерадивая мать, коей и была королева, выглядела чрезвычайно заботливой. Поэтому я решила ничего ему не говорить. Да я и не смогла бы – скованный страхом язык не слушался.

– Ну? – Герцог топнул ногой в стальном сапоге с золотым мысом. – Я знаю, кто вы, мадам. Ваша семья со мной не в ладах, так что глупо с вашей стороны испытывать мое терпение.

Тут я сообразила, что герцог принял меня за мадам Лабонн. Это была понятная ошибка, учитывая, что меня нашли в покоях гувернантки, более того, в ее постели, но в данных обстоятельствах подобная путаница грозила смертельной опасностью.

Паника вернула мне голос.

– Я не мадам Лабонн, мессир, – поспешно призналась я. Неудивительно, что гувернантка исчезла. Бог знает, чем ее родственники прогневали герцога Бургундского; я за них отвечать не желала. – Она сбежала. Почему – не знаю. Я весь вечер разыскивала ее и наставника принцев. Похоже, они уехали.

Герцог принялся расхаживать взад-вперед. На мгновение я испугалась, что он мне не поверит, однако что-то в моей речи убедило его в моем низком происхождении.

– Вот как? Уехала? – забормотал он, будто рассуждая вслух. – Неудивительно. Конечно, сбежала. Продажная, алчная тварь, как и все придворные королевы. Ничего, ее отыщут и накажут за то, что она покинула своих подопечных. Впрочем, ее судьба мне безразлична. Меня больше интересует местонахождение дофина. – Герцог небрежно ухватил прядь моих волос и задрал мне голову, принуждая взглянуть на него. – Признавайся, где он!

От резкой боли на глаза навернулись слезы. Казалось, волосы сейчас оторвутся с кожей.

– Не знаю! – проскулила я. – Я младшая нянька. Королева с герцогом Орлеанским забрали дофина, его брата и сестру. Мне неизвестно, куда они поехали.

– Не верю! – зарычал герцог и оттолкнул меня с такой силой, что я врезалась в стальные поножи его спутника. В шее громко хрустнули позвонки. Слезы ужаса хлынули из глаз.

– Не смей! – Екатерина бросилась на закованную в доспех ногу герцога и забарабанила кулачками по сверкающему металлу. Я вскрикнула и поползла вперед, но не смогла его опередить.

Он подхватил девочку и поднес к лицу. Екатерина беспомощно заболтала босыми ножками и потрясенно умолкла, завороженная хищным взором.

– А это еще что за маленькая строптивица? – прошипел герцог, гневно сверкая глазами.

– Пожалейте ребенка! – вскричала я в отчаянии. Герцог с холодным презрением взглянул на меня.

– Сокол никого не щадит, – прорычал он, крючковатым носом почти упираясь в носик принцессы. – Ты сестра дофина? Отвечай, где твой брат!

Екатерина упрямо выпятила подбородок и плотно сжала губы. Жестокое обращение герцога подстегнуло ее строптивый нрав, и я опасалась последствий.

– Ей нет и четырех, мессир, – взмолилась я. – Откуда ей что-то знать? Они с братом совсем малыши, неразумные еще.

– У меня самого есть дети, – усмехнулся герцог, – и я знаю, что они все прекрасно понимают. – Он тряхнул Екатерину так, что ее голова резко мотнулась. – Признавайся, мерзавка, куда они уехали.

– В Шартр! – шепеляво пискнул Карл.

Герцог отшвырнул Екатерину на пол, рядом со мной, и устремил взгляд на Карла. Всхлипывая, я обняла малышку, а расстроенный мальчуган отправил в рот свой большой палец. Иоанн Бургундский досадливо дернул хрупкое запястье, и Карл завопил от боли.

– Тихо! – заорал герцог, толкая мальчика к своему спутнику. – Что он там лепечет, Дит? Пусть повторит!

– Не трогайте его! – закричала я. – Да, да, Шартр! Королева сказала, что они отправляются в Шартр! Мне больше ничего не известно.

Герцог Бургундский стремительно замахнулся и ударил меня по щеке тыльной стороной ладони в шипованной перчатке. В глазах потемнело от боли, в ушах зазвенело. Задохнувшись, я упала на кровать.

– Тупая шлюха! Почему ты сразу об этом не сказала? – взревел герцог и начал отдавать Диту распоряжения: – Вели, чтоб немедленно седлали коней. Королева наверняка заночевала в Мелёне. Ничего страшного, до Шартра они не доберутся. Мы перехватим их в Этампе. Убирайся! Я скоро приду.

У меня все еще кружилась голова, но я поднялась навстречу Карлу, который бросился ко мне в объятия. Щека горела, во рту ощущался вкус крови – от удара я прикусила себе губу.

Серые глаза Иоанна Бургундского злобно сверкнули. Он уставился на меня – не на лицо, а на груди, едва прикрытые тонкой тканью сорочки. Кровь капала с обезображенной ударом щеки и, смешиваясь с по́том, холодным ручейком стекала в ложбинку между ними.

– Это послужит тебе уроком, шлюха. – Он с издевкой осклабился и двинулся ко мне.

Я похолодела под его жадным, сластолюбивым взглядом. Герцог медленно стянул перчатку с ударившей меня руки, снял с шипа полоску моей кожи. Не отрывая глаз от бледной ладони, я сжалась, думая, что он собирается меня изнасиловать. Исходивший от него приторный запах вызывал тошноту.

– Как тебя зовут, шлюха?

Многократно повторенное оскорбительное обращение лишило меня сил и воли. Я хрипло прошептала: «Гильометта» – и тут же об этом пожалела. Зачем я сказала правду? Необычное имя запомнится. Надо было назваться Жанной или Мари, затеряться в толпе.

Герцог протянул ко мне руку и, кривя губы в жестокой улыбке, наслаждался моим растущим страхом. Наконец он коснулся… нет, не груди, как я опасалась. Он притронулся к моей израненной щеке, вымазал пальцы в крови, а потом сунул их в рот и с наслаждением облизал. От отвращения меня едва не стошнило.

– Сладкая кровь, хотя и не благородная, – заключил герцог, причмокнув губами. – Жаль, мне сейчас некогда ею наслаждаться, но я тебя запомню, шлюха по имени Гильометта… – Он снова надел перчатку и деловито произнес: – В замке грядут перемены. Дела короля следует привести в порядок. За королевскими детьми присмотрит моя стража.

Он резко развернулся и вышел. Угроза эхом отдавалась в моей голове. «Я тебя запомню… Гильометта…»

Екатерина с ненавистью смотрела ему вслед.

– Кто это, Метта? – спросила она тонким, дрожащим от гнева голосом.

– Герцог Бургундский, – как можно спокойнее ответила я.

– Он плохой, – с чувством отозвалась девочка. – Я ненавижу его, ненавижу, ненавижу!

Впоследствии я часто думала, что у Екатерины возникло предчувствие насчет герцога. Только спустя много лет она снова встретилась с Иоанном Бургундским, но его образ отныне преследовал ее в кошмарах – как и меня.

* * *

К моему удивлению, большинство дворцовой челяди видело благо в пришествии герцога Бургундского, и, надо сказать, он действительно установил давно необходимый порядок. При виде символа Бургундской династии – креста святого апостола Андрея, – развевающегося на каждой башне и воротах рядом с королевскими флагами, у меня делалось тяжело на душе, но для остальных символ не таил ничего зловещего. Несметное число поваров, лакеев, посудомоек и постельничих были только рады складывать в карманы еженедельную оплату. В детскую даже явился дворцовый приказчик справиться о наших нуждах. Вскоре дети получили новую одежду, две служанки пришли дочиста выскрести полы и лестницы, а вкусную еду и горячую воду стали приносить регулярно. Получили дети и несколько предметов роскоши, включая очаровательную миниатюрную арфу, которую, как выяснилось, несколько месяцев назад прислал Карлу его крестный отец, герцог Беррийский. Похоже, люди герцога Бургундского нашли-таки мадам Лабонн и мессира Леклерка и отобрали у них наворованное добро. Испытав жестокость герцогского гнева на собственной шкуре, я содрогнулась при мысли о том, какое наказание он применил к этой воровской паре.

Детям понравилась новая одежда и вкусные кушанья; вряд ли они связывали их появление с ужасной сценой в покоях гувернантки. Они не заметили, что охрана детской удвоилась и что вооруженные солдаты тенью следовали за нами, когда мы выбирались подышать свежим воздухом. Увы, я стала заключенной и не могла больше навещать ни Жан-Мишеля, ни родителей. Только много дней спустя до меня дошли вести о том, что происходило за стенами дворца.

Трое старших детей так и не достигли Шартра; их выкрали из кортежа королевы и принудили к бракам с детьми герцога Бургундского. Знай я об этом раньше, то, вероятно, подготовилась бы к последующим событиям. Впрочем, мое невежество оказалось благом, ибо, когда Екатерина спросила про сестру и братьев, мне не пришлось говорить ей, что их увезли силой и принудили жить с детьми, которых герцог Бургундский назначил им в супруги. Людовика обручили с дочерью герцога Маргаритой и держали в Лувре с наставниками Бургундского двора, принцессу Мишель увезли в Артуа к единственному сыну герцога, Филиппу, а Жана – в Эно, к племяннице герцога, Жаклин. Королева Изабо и герцог Орлеанский, не желая признать свое поражение, собирали армию, чтобы дать отпор силам врага под стенами Парижа. Короля, чей разум так и не прояснился, по-прежнему держали в ублиетке, а тем временем на французскую землю надвигалась череда гражданских войн.

В течение следующих трех недель я единолично отвечала за Екатерину и ее младшего брата, однако жила в постоянном страхе, ожидая, что вот-вот появится новая гувернантка и захватит власть в детской. Одним сентябрьским утром я уже было поверила, что такой момент настал.

Маленький Карл всегда ел плохо, что неудивительно, учитывая, какой ужасной бурдой его кормили до сих пор. Я пыталась уговорить мальчика доесть новое вкусное угощение – творог с медом, – когда на лестнице зазвучали шаги. Дверь детской распахнулась, на пороге возникла богато одетая дама, за которой следовала дородная женщина в фартуке и чепце. Я вскочила и инстинктивно прикрыла собою детей, которые испуганно замерли.

– Я – Мария де Берри, герцогиня Бурбонская, – объявила вошедшая.

Она не улыбнулась и не поздоровалась, только едва взглянула на меня, обозначая, кому адресованы ее слова. Я отступила и преклонила колени, охваченная дурным предчувствием.

– Его высочество герцог Бургундский просил меня выполнить его распоряжения, касающиеся заботы о королевских детях.

Упоминание герцога Бургундского тревожным колоколом прозвенело у меня в голове.

– Д-да, мадам, – проговорила я с запинкой.

Екатерина услышала ненавистное имя герцога и уловила дрожь в моем голосе. Ее взгляд в панике метнулся от меня к важной гостье.

– Метта! – вскричала она, почуяв опасность. – Прогони их!

Герцогиня Бурбонская плавно скользнула вперед и опустилась на колени у табурета Екатерины. С улыбкой она попыталась успокоить дрожащее дитя.

– Не бойся, малышка, – проворковала дама. – Тебе не сделают ничего плохого. Тебя зовут Екатерина? Знаешь, тебе очень повезло. Тебя отвезут в красивое аббатство, где за тобой присмотрят добрые монахини. Там ты будешь в безопасности.

Екатерину не обманул мягкий голос и нежное прикосновение.

– Нет! Я хочу остаться с Меттой. – Она вихрем спрыгнула с табурета и подбежала ко мне. Карл с перемазанным творогом подбородком бросился следом за ней.

Все еще на коленях, я обняла детей. Слезы брызнули из глаз.

– Простите, мадам, – всхлипнула я, не поднимая на герцогиню взгляда. – В их жизни недавно случилось множество потрясений. Дети с опаской относятся к незнакомым людям.

Мария Бурбонская не обладала большим запасом терпения.

– Это королевские отпрыски, а не простые дети. С ними обращались отвратительно. Пора, наконец, заняться их достойным воспитанием. Я немедленно забираю Карла с собой. Он – крестник моего отца. Карл будет жить в нашем доме и получит образование, приличествующее принцу. Екатерину же необходимо подготовить для путешествия в аббатство Пуасси. Она уезжает завтра утром. – Она властно махнула служанке: – Забери мальчика. Нам пора.

Не успел Карл понять, что происходит, как его подхватила пара крепких рук. Он пронзительно завопил и принялся вырываться, но невозмутимая служанка не обратила внимания на жалкие усилия мальчика.

– Не смейте! Пустите его! – Екатерина подбежала к женщине и безуспешно попыталась высвободить брата. Со слезами страха и отчаяния девочка обернулась ко мне: – Метта, не позволяй его забрать! Помоги!

Чувствуя себя совершенно несчастной, я покачала головой и стиснула руки. Что могла я поделать? Я не могла противостоять мощи Бургундских, Бурбонов и Берри. Перед нами мелькнуло испуганное, перемазанное творогом личико Карла, его протянутые руки. В дверях Мария Бурбонская обернулась и, повысив голос над шумом, сурово продиктовала нам последние указания:

– Я приду за Екатериной завтра в это же время. Подготовь ее к поездке. Подобных сцен повторяться не должно. Они неприятны, вульгарны и неуместны.

– Да, мадам.

Я послушно склонила голову, однако за маской повиновения бурлили непокорные мысли. Может, убежать с Екатериной к родителям, вырастить ее как собственное дитя? Или спрятаться с ней в какой-нибудь дальней деревне? Отвезти ее королеве? Безумные идеи проносились в моей голове, но я знала, что ничего подобного не сделаю. Екатерина – дочь правящего монарха, достояние короны. Ее похищение равносильно государственной измене. Нас выследят, меня казнят – и как это поможет ей или моей семье, не говоря уже обо мне самой?! Отвезти ее к королеве я тоже не могла. Я ведь не знала, где находится королевский кортеж, да если бы и знала – как бы я туда добралась?

Пока же я была благодарна и за то, что нам довелось провести еще один день вместе, что Екатерину не забрали внезапно, не увезли в закрытом паланкине, окруженном стражами герцога Бургундского, глухими к рвущим душу крикам. За несколько часов мне следовало подготовить малышку к разлуке и убедить в том, что все это – к лучшему.

Как объяснить девочке, которой не исполнилось еще и четырех, что ничего плохого не происходит? Мы обе понимали, что это не так. Как произнести слова, которые отвергало мое сердце? Коровы в полях истошно ревут, когда у них отбирают телят. Внутри себя я ощущала такой же громкий, рвущийся наружу вопль – его услышали бы по всему королевству. Однако я должна была помочь Екатерине встретить неизбежное будущее.

Сначала она плакала, затыкала уши и терла глаза кулачками.

– Нет, Метта! Я не хочу от тебя уезжать. Меня никто не заставит. Я останусь здесь, ты вернешь Карла, и мы будем счастливы, как раньше.

Я крепко ее обняла. Катрин дрожала, захлебывалась слезами.

– Нет, Екатерина, – возразила я, терзаясь от душевных мук. – Пойми, ты должна уехать, а мне не позволено оставаться с тобой. В аббатстве тебя научат быть настоящей принцессой.

– Но почему? – с негодованием вскричала она, вырываясь из моих объятий. – Ты – моя няня! Ты должна приглядывать за мной. Ты же любишь меня, Метта!

Боже мой, как тяжело было это слышать! Любила ли я ее? Я ее обожала! Она была неотъемлемой частью меня. Мое сердце разрывалось. И все же я ответила малышке, что, хотя и люблю ее, я должна ее отпустить, ведь она – не моя дочь, а дочь короля и обязана выполнять желания отца.

– Но король безумен, – рыдала она. – Мы ведь видели его в саду! Ему все равно, он даже не знает, кто я такая.

Устами младенца… То была горькая правда. Король и королева любили дофина Карла, золотого мальчика, который давно умер, а выжившие дети не знали родительской заботы.

– О тебе печется сам Всевышний, – ответила я. – Господь любит тебя, а ты едешь в его дом, где его монахини будут присматривать за тобой и заботиться о твоей безопасности.

– А он любит меня так же, как ты? – всхлипнула она, подняв на меня полные слез глаза.

Моя дорогая малышка Катрин! Ее чарующие сапфировые глаза, даже покрасневшие и распухшие от слез, содержали в себе весь смысл моего существования. Эта картина запечатлелась в моей памяти навсегда.

– Ну конечно же! – солгала я. Пусть это звучит кощунственно, но сила моей любви к малышке превосходила любовь Всевышнего. – Он любит и печется обо всех нас. А тебе следует помнить его заповедь о почитании матери и отца. Ты должна их слушать и поступать, как они велят.

– Но та дама сказала, что ее послал герцог Бургундский. А он мне не отец. Я его ненавижу. Разве я обязана поступать, как велит он?

Право же, малютка была чересчур умна и сообразительна для своих лет.

Невольно я коснулась шрама на щеке, оставленного шипованной перчаткой Бургундского, и сглотнула горечь, вызванную проклятым именем.

– Екатерина, ты обязана ему повиноваться, потому что он кузен твоего отца и помогает ему править королевством.

Я чувствовала, как слабеет ее сопротивление. Плечики опустились, нижняя губа задрожала.

– А моя мать? Она тоже хочет, чтобы я уехала? Желания королевы мне были неизвестны. Я знала только то, что она с герцогом Орлеанским собирает армию.

– Королева согласилась бы с королем, – пробормотала я, думая, чем бы отвлечь малышку. – Давай мы с тобой погуляем? Поставим свечу Пресвятой Деве, попросим ее хранить нас с тобой, пока мы не свидимся вновь.

Я надеялась, что стражники не остановят нас, когда мы пойдем в часовню, чтобы обрести там успокоение духа. Помолюсь о чуде, думала я, хотя в сердце знала, что даже святая Мария не способна спасти нас от Марии Бурбонской.

Как я гордилась моей девочкой! Наутро мы попрощались, поплакали, обменялись долгими объятиями и поцелуями, а потом я, зашнуровав на ней новое синее платье, собрала Екатерину в дорогу. Я в последний раз расчесала ее длинные светлые волосы и, пытаясь унять дрожь в руках и не выдать отчаяния, завязала ленты белого льняного чепчика. Герцогиня Бурбонская взяла Екатерину за руку и повела к ожидающему паланкину. Малютка выглядела настоящей принцессой: послушная, милая и чинная. Только два ярких пятна на ее щеках отражали несчастье и волнение, скрытые под внешним спокойствием. По-моему, алмазная твердость ее характера впервые проявилась именно в тот момент.

У двери паланкина герцогиня с милостивой улыбкой обернулась ко мне.

– Тебя зовут Гильометта? – осведомилась она. – Должна признать, что ты хорошо позаботилась о принцессе. Надеюсь, ты понимаешь, что не сможешь научить ее тому, что ей следует знать. Ступай к главному распорядителю дворца и получи то, что тебе причитается. Детскую мы закрываем. Прощай.

Покачивающийся паланкин скрылся из виду. Меня обуяло желание побежать следом и крикнуть: «Не хочу я того, что мне причитается! Не хочу я ваших проклятых денег! Никакая плата не возместит потерю моей дорогой девочки!»

Но я этого не сделала. Я стояла, застыв, как статуя, и молилась о том, чтобы Катрин понимала: моя любовь к ней никогда не угаснет. Я просила небеса, чтобы она вспомнила свою старую няньку Метту, если судьба сведет нас вместе. Мне было девятнадцать лет, а чувствовала я себя девяностолетней старухой.

Часть вторая

Париж, дворец Сен-Поль

Тени Азенкура

1415–1418 годы

6

– У меня хорошие новости, – сказал Жан-Мишель. Мы лежали в постели, и он говорил шепотом, чтобы не разбудить детей, спавших в дальнем углу нашей маленькой комнаты.

– О чем? – сонно спросила я.

С тех пор как я вернулась во дворец Сен-Поль, усталость была моим постоянным спутником. За прошедшие годы случилось много всякого – и хорошего, и плохого, – но теперь мы с Жан-Мишелем жили в королевском дворце. Жизнь наша сильно переменилась.

Более восьми лет мы с детьми обитали в старом родительском доме у Большого моста. Летом, после ухода из королевской детской, я родила мальчика, и, благодарение Господу, он выжил. Мы назвали его Анри-Люк в честь обоих дедушек, но я всегда звала его просто Люком. Жан-Мишель стал возчиком королевских продовольственных обозов, постоянно снующих между Парижем и другими замками, и ему отвели семейную квартирку во дворце. Увы, моя матушка страдала от болей в распухших суставах, и я не могла оставить пекарню. Впрочем, меня это вполне устраивало, поскольку во дворце Сен-Поль безраздельно властвовал герцог Бургундский, а после нашей ужасной встречи я предпочитала держаться от него подальше.

Жизнь была нелегкой. После того как герцог Бургундский увез королевских детей, Париж превратился в жестокий и зловещий город. Местные жители разделились на фракции в соответствии с тем, какие ветви королевской династии они поддерживали, с кем находились в родстве и от чьей благосклонности зависели. В битве за власть герцоги Бургундский и Орлеанский подкупом и лестью добивались поддержки со стороны ремесленных гильдий, церковных сановников и представителей университета. Подобный раскол общества вызвал череду кровавых мятежей и убийств, поджогов и самосудов. В городе царил страх. Безумный король Карл все еще занимал престол, но был не в состоянии удержать своих вассалов в повиновении. Королева, выступая в роли регента, настраивала герцогов друг против друга – ходили слухи, что она допускает в свою постель то одного, то другого.

К счастью, Екатерина, живя в безопасности под кровом аббатства Пуасси, всего этого не знала. Я тосковала по ней безмерно, хотя и понимала, что вряд ли снова с ней встречусь. Я старалась забыть о малышке, однако о ней ежедневно напоминали мои дети. Конечно же, я любила Алисию и Люка, а по мере того, как они подрастали, становилось очевидным, что и они меня любят. Окруженные родительской заботой и лаской, преданные друг другу, дети росли в сплоченной, дружной семье, но для меня они являлись постоянным источником душевной боли, которую я не поверяла никому, зная, что подобного разделения материнской привязанности не поймут и не одобрят.

Недуг окончательно подкосил мою матушку. По утрам она с трудом выбиралась из постели и бо́льшую часть дня проводила у распахнутого окна пекарни, помыкая мной и осуждая каждое мое действие. Ее беспрерывно мучили ужасные боли в опухших суставах, она стала злобной и раздражительной. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на ее придирки, но это удавалось не всегда. Вдобавок выволочки она устраивала только мне, а не мужу или внукам. Позже матушка стала принимать особое лекарство – маковый отвар, который я приносила ей из лавки аптекаря. Снадобье подействовало на нее почти сразу, однако весьма странным образом. Поначалу, радуясь тому, что боль прошла, я не придавала значения безразличному и бессмысленному выражению глаз матушки, а спустя несколько недель обеспокоилась и тайно подменила лекарство сладким сиропом. Мать затрясло, как в лихорадке, и затошнило. Она умоляла, чтобы ей вернули «дыхание ангела», как она называла снадобье. Мне пришлось снова дать ей макового отвара. Однажды вечером она приняла слишком большую дозу – а может, зелье испортилось – и наутро не проснулась.

Мы с отцом тяжело восприняли ее кончину – матушка, сильная, волевая женщина, всегда была нашей опорой, – но возблагодарили Господа, что ее страдания закончились. Ей повезло умереть в собственной постели. В то время жизнь в Париже была полна опасностей. Человека могли запросто убить за ношение шаперона не того цвета или за появление не в том месте. Каждый день на улицах находили трупы с перерезанным горлом или разбитой головой.

Однажды морозной ноябрьской ночью насмерть зарубили самого герцога Орлеанского. Какие-то убийцы в масках напали на него на рю Барбет, что за дворцом Сен-Антуан, возле особняка, в котором герцог был частым гостем. Ходили слухи, что там несколько недель жила королева. Когда королевская гвардия заполонила улицы, разыскивая преступников, пошла молва о том, что герцогу отсекли правую руку. Бургиньоны, сторонники герцога Бургундского, ходившие в синих шаперонах, объявили это свидетельством сговора Людовика Орлеанского с дьяволом, который всегда метит правую руку своих приспешников. Арманьяки, сторонники Орлеанского дома, отличаемые по белым шаперонам, настаивали, что дьявол, замешанный в этом убийстве, носит имя Иоанна Бургундского, – а тот, словно подтверждая обвинение, внезапно покинул королевский двор и сбежал в Артуа. Безвластие привело к тому, что в Париже сложилась чрезвычайно опасная ситуация. Число трупов в канавах неумолимо возрастало.

В тщательно охраняемый особняк на рю Барбет хлеб доставлял знакомый моего отца, тоже пекарь. Он-то и рассказал нам, что дама, которую часто навещал герцог Орлеанский, недавно разрешилась младенцем и едва не умерла родами. После убийства она тоже исчезла, и никто не знал, как и куда. Дом внезапно опустел. Через пару недель королевские глашатаи объявили, что королева Изабо родила еще одного сына, окрещенного Филиппом, однако он вскоре умер.

Мы с отцом носили коричневые шапероны и рты держали на замке. Ценой огромных усилий нам удалось выжить, хотя ежедневно приходилось думать о том, где взять дров для растопки печей. Раньше хворост собирали в лесах под Парижем, но из-за бесчинств разбойников и грабителей занятие это стало чересчур опасным. Армии противоборствующих фракций, двигаясь от селения к селению, присваивали себе все съестное, поэтому с мукой часто случались перебои. К счастью, Жан-Мишелю удавалось «позаимствовать» вязанки дрока и мешки с мукой из грузов, перевозимых по реке в королевский дворец. Увы, мы воровали королевское добро так же бесстыдно, как это делала мадам Лабонн; в те нелегкие времена другого способа продержаться не было.

Отец трудился в пекарне не покладая рук, пока внезапный апоплексический удар не свел его в могилу. Сразу же после смерти отца пекарская гильдия объявила нам, что наша лицензия утратила силу. Протестовать было бесполезно. Печь хлеб разрешалось только членам гильдии, а женщин в гильдию не допускали. Пекарня принадлежала мне, единственной наследнице отца, но заниматься хлебопечением мне запрещалось. Вдобавок в Париже, где царило беззаконие, оставаться с детьми было небезопасно. Поэтому, не имея выбора, я передала дом и пекарню в пользование одному из наших бывших подмастерьев и вместе с Алисией и Люком перебралась во дворец Сен-Поль, к Жан-Мишелю.

Переезд меня не радовал, хотя герцог Бургундский во дворце больше не показывался. Дофину – тому самому принцу Людовику, что бросил мохнатую гусеницу в мой лиф, – исполнилось шестнадцать, и, воспользовавшись советами и поддержкой своего старшего кузена, герцога Анжуйского, он занял свое место в королевском совете. Попытки герцога Бургундского и его когорты захватить Париж удалось отразить, однако не все во дворце шло гладко, потому что королева не желала расстаться с регентством, и ей пришлось делить власть с дофином. Встревоженные гонцы постоянно сновали по Сен-Полю от двора королевы к апартаментам дофина и обратно в тщетных попытках примирить мать с сыном.

Впрочем, не мне их осуждать. Мы с Жан-Мишелем тоже не всегда жили в ладу. После смерти матери я стала хозяйкой собственного дома и помощницей в семейном деле, а теперь вновь получала жалованье служанки и жила в сырой темной комнате без камина и гардероба, с ночными горшками и вонючим отхожим рвом за конюшнями. Я постоянно ворчала по поводу ухудшившихся обстоятельств, поэтому неудивительно, что Жан-Мишель был рад новости, могущей меня развеселить.

– Не о чем, а о ком, – ответил он. – О принцессе Катрин.

Мгновенно проснувшись, я села в кровати.

– Катрин! Что с ней? Скажи мне!

Пока он не назвал ее имя, я и не представляла, как изголодалась по любой весточке о ней.

– Она возвращается в Сен-Поль.

– Когда? – воскликнула я и нетерпеливо тряхнула его за плечо. – Когда, Жан-Мишель?

– Тс-с-с! – Я не видела его в темноте, но поняла, что он приложил к губам палец. – Да успокойся ты, я все тебе расскажу. Боже всемогущий! Она скоро прибудет. Один из секретарей обер-гофмейстера спускался сегодня на конюшни, чтобы распорядиться о подготовке ее путешествия из аббатства Пуасси.

Я, стараясь унять лихорадочное волнение, обдумывала услышанное.

– Интересно, почему она возвращается именно сейчас? Должна быть причина. Боже, Жан-Мишель, ты участвуешь в ее поездке? – Бывали случаи, когда его назначали в верховое сопровождение королевских носилок.

– Нет, что ты! Мне такой почетной работы не поручат. Сопровождать королевскую дочь будет полный эскорт – двадцать рыцарей и две сотни вооруженных всадников. – Жан-Мишель притянул меня к себе. – Мне следует чаще приносить хорошие вести, они тебя воодушевляют, – пробормотал он, уткнувшись носом мне в ухо.

Переполненная сильными чувствами, я ответила взаимностью. А потом, после того как мы разожгли из этой искры костер и с удовольствием его затушили, я еще долго лежала без сна, и мысли в моей голове крутились, как ветряная мельница в ураган.

Несколько недель назад к французскому двору прибыло посольство Англии. Конная процессия, во главе с кардиналом и двумя епископами, прошествовала через весь город. Стяги и штандарты развевались на ветру. За посольством следовало огромное число рыцарей и слуг, рвущихся насладиться красотами и борделями Парижа. Горожане с удивлением глазели на англичан, явившихся с миром, ведь нам постоянно внушали, что английский король собирает войско, чтобы отобрать земли по эту сторону Ла-Манша, которые, как он считал, принадлежали ему по праву, а именно – Нормандию, Пуату, Анжу, Гиень и Гасконь. Странно еще, что он не заявил права на Францию целиком, как это сделал его прадед. Мать моя, убежденная роялистка, рассказывала, как семьдесят лет назад король Эдуард Третий пытался узурпировать французский трон, будучи ближайшим наследником французского короля Карла Четвертого, брата его матери. Впрочем, за тридцать лет до того высшие сановники церкви и государства, блюдя собственные интересы, лишили французских женщин права наследовать землю. Государственные мужи посчитали, что женщинам пристало владеть горшками и сковородками, скотом, домами и звонкой монетой, но ни в коем случае не землей. А раз они землей не владеют, то и сыновьям в наследство ее передать не могут. Назвали это «салическим законом», однако матушка не объяснила мне почему. Не знала, наверное. Как бы там ни было, закон этот аннулировал претензии короля Эдуарда и вместо него возвел на французский престол прадеда Екатерины. С тех пор споры о власти между Францией и Англией не утихали.

Однако нынешний спор был не о том, кому на какой трон садиться. Как выяснилось, высокое английское посольство прибыло с намерениями окончательно уладить вопрос о праве на земли и скрепить сделку, получив французскую жену для короля Англии Генриха Пятого, правнука Эдуарда Третьего. Разумеется, всем было ясно, что возвращение ко двору младшей и единственной незамужней дочери нашего короля к этим планам имеет непосредственное отношение. Я быстро смекнула, что раз уж мою дорогую Катрин решили вернуть в Сен-Поль как будущую невесту короля Англии, то ей понадобится помощь – а кто поможет лучше, чем преданная нянька?

Миновали дни, когда помрачение королевского рассудка вызывало всеобщее замешательство. Король Карл давно превратился в безропотное создание, подобное несмышленому ребенку. Жестокие припадки его больше не мучили. Он стал королем-марионеткой. Ловкие кукловоды заставляли его руку скользить по пергаменту, подписывая эдикты. Дворец кишел любителями наживы, которые искали путей занять любой официальный пост, чтобы оказаться поближе к горшочку с золотом, каковым являлась для них королевская казна. Поэтому жилье оказалось в большом спросе. Право на любое подсобное помещение следовало заработать, и в дворцовом хозяйстве нашлись занятия для всего нашего семейства, даже для восьмилетнего Люка.

Честно говоря, мой сын был счастлив – он обожал собак и, работая в королевской псарне, находился в своей стихии. Он вырос и превратился в худого расторопного парня. Люк не хуже отца управлялся с животными и, подобно мне, обладал упрямой жилкой. Я долго пыталась научить его чтению и письму, но он жаждал стать егерем и не видел смысла учиться грамоте. Алисия выучила буквы легко и быстро, хотя ей было не до чтения – она целыми днями возилась с бельем в гардеробной королевы, с восхода до заката подшивала простыни, скатерти и салфетки. Мне никогда не понять, как она выносила эту однообразную работу, но моя дочь отличалась смиренным и терпеливым нравом, а я утешала себя, что шитье все же лучше, чем та парилка, где выпало работать мне. В пекарню и на кухню, где я могла бы использовать свои умения наилучшим образом, женщины не допускались, и меня определили в пивоварню. Тяжелой работы я не боялась, да и сбраживать ячмень – не сложнее, чем печь хлеб.

В дворцовой жизни худшим для меня было постоянное напоминание о Катрин. Я видела ее лицо в окнах детской башни, слышала ее смех в старом розарии, а ее шаги – на плитках часовни. Лишь новость о ее неминуемом возвращении вывела меня из привычной меланхолии, и на следующий же день я отправилась к обер-гофмейстеру короля.

Как выяснилось, милостью Всевышнего умение убеждать меня не покинуло. Буквально за минуту секретарь, ответственный за подбор штата для свиты Екатерины, устроил мой перевод из дворцовой пивоварни, согласившись, что я идеально подхожу на роль камеристки. Мне предстояло вернуться в знакомые покои, поскольку принцессе выделили те же самые комнаты, в которых она провела первые годы жизни. Мы обе возвращались в детскую башню. Подошвы моих башмаков едва касались земли, когда я спешила на свой новый пост, страшно радуясь скорой встрече с моим ангелом.

Комната второго этажа, некогда бывшая спальней мадам Лабонн, превратилась в салон, где Екатерина и ее компаньонки смогут читать, вышивать и принимать гостей. Кровать с красным пологом давно отсюда исчезла, стены завесили разноцветными шелками и драгоценными шпалерами. Салон уставили табуретами с вышитыми подушками, полированными сундуками и столиками, а громадный камин украсили резной каменной рамой и развели в нем огонь, чтобы прогреть промозглый воздух башни. Именно в тот момент, когда я разжигала камин, дверь неожиданно отворилась. Юная дама, увидев меня, замерла на пороге.

Екатерина! Я пала на колени – не столько из почтительности, сколько потому, что ноги мои подкосились от волнения. Ошеломленная, я не могла оторвать глаз от красавицы, облаченной в васильковое платье. Прекрасное, как у Мадонны, лицо обрамляли локоны светлых волос, забранные в сетку и покрытые белой полупрозрачной вуалью.

– Перестань разглядывать меня, женщина! – фыркнуло прекрасное видение. – Слугам не пристало на меня таращиться!

Вздрогнув как от удара, я опустила глаза. Тысячу раз я воображала себе картины воссоединения с Екатериной, но действительность безмерно огорчила меня. Все выглядело, как должно – роскошное бархатное платье, отороченное мехом, милое овальное личико, голубые глаза и сливочно-белая кожа, – но столь памятный мне нежный нрав исчез без следа. Полная жизни и любви душа ссохлась до колкой заносчивости. С упавшим сердцем я заключила, что моя ласковая девочка превратилась в надменную особу.

– Кто ты? – бросила она. – Как тебя зовут?

– Метта, – прошептала я, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе.

– Метта? Метта! Это не имя. Назови свое полное имя!

Я готовилась простить ей то, что она не помнила меня в лицо, но имя мое она знала с младенчества и вряд ли успела забыть. Однако в голосе Екатерины слышалось лишь холодное пренебрежение. Я боялась увидеть его в глазах принцессы и, не смея поднять взгляд, обратила свой гнев на монашек Пуасси. Как они посмели разрушить нежную душу моей Катрин?!

– Гильометта, – прошептала я и повторила громче: – Гильометта.

Я отважилась на короткий взгляд. Ни проблеска узнавания.

– Так-то лучше. Что ты здесь делаешь, Гильометта? – Девушка начала обходить комнату, придирчиво разглядывая украшения стен и мебель.

– Меня назначили вашей камеристкой, ваше высочество. Я подумала, что вам потребуется огонь после долгого путешествия, – смиренно ответила я.

– На будущее запомни: если ты потребуешься, тебя позовут, – объявила она, щупая толстое вышитое покрывало, словно приценивалась к нему. – Слугам не следует околачиваться без дела в королевских покоях. Помни это. Подожди в передней.

– Да, ваше высочество, – пробормотала я и стремглав выскочила за дверь.

Судя по всему, принцессе не терпелось от меня избавиться.

На дрожащих ногах я спустилась по лестнице, не в силах поверить в то, что произошло. Конечно, я не предполагала, что Екатерина вспомнит меня после столь долгой разлуки – ведь она была совсем крошкой, когда нас разлучили. Однако я не ожидала столь резкого изменения ее характера. Мое сердце сжалось, будто стиснутое гигантской рукой.

Передняя, где мне было приказано ждать, находилась на первом этаже, рядом с главным входом. Здесь, в некогда холодной и голой комнате, в прошлом проходили уроки Луи и Жана. Сейчас сюда принесли жаровню, расставили скамьи, а на дальней стене повесили шпалеру с лесным пейзажем. В узкие окна проникали пыльные сумеречные лучи, рассеивая мглу.

Мрачная обстановка полностью отражала мое настроение. Сердито утирая слезы, я ругала себя за глупость. Мне не следовало рассчитывать на теплую и радостную встречу с августейшей воспитанницей. В Пуасси Екатерину воспитали как настоящую принцессу. В услужение к особам королевской крови поступали знатные, родовитые дворяне, которые считали за честь натянуть чулки своему суверену или хранить ключи от его сундуков. Мне, дочери простого пекаря, следовало оставаться невидимой, исполнять грязные работы только в отсутствие госпожи, а если меня за этим застанут, отвернуться лицом к стене и незаметно удалиться. С моей стороны было невероятной дерзостью ожидать, что принцесса вспомнит свою детскую привязанность, ведь даже взгляд на августейшую особу являлся грубым нарушением заведенного порядка. Да, я лелеяла в душе воспоминания о своей любви к малышке, которую кормила грудью, но Екатерину ничто не обязывало отвечать мне взаимностью. Юная принцесса наверняка желала позабыть о несчастном детстве и с радостью отдаться сверкающему настоящему. Удрученная, я успокоила свои смятенные чувства и предалась созерцанию безрадостного и блеклого будущего.

7

– Метта? Ты ведь Метта, верно?

Я сгорбилась на скамье в дальнем углу передней, настолько погруженная в отчаяние, что даже не подняла голову, когда заскрипела дверь. При звуке нежного голоса я, пораженная до глубины души, вскочила и задрожала всем телом. На пороге застыла фигура, закутанная в плащ с капюшоном, скрывающим лицо.

– Да, ваше высочество, я Метта, – прошептала я, прижав руки к груди. Сердце затрепыхалось, точно зяблик в клетке.

– Ты что, не узнаешь меня, Метта? – с упреком спросила девушка, откидывая капюшон.

– О Господи Всемогущий! Екатерина! – Слезы хлынули из глаз, колени подогнулись.

Она бросилась ко мне, подхватила, и мы вместе упали на скамью.

Мягкий, теплый, едва слышный розовый аромат девичьей кожи, такой родной и знакомый, был для меня ладаном. Как я могла принять за нее другую? Я узнала ее на ощупь, не глядя, – так овца узнает своего ягненка на пастбище или курица – цыплят в курятнике.

– Ты здесь! – певуче проговорила она. – Я знала, знала, что ты будешь здесь! Ах, Метта, я так ждала этого дня!

Мы разомкнули объятия, чтобы как следует рассмотреть друг друга. Изгибы ее губ и бровей были те же, что я видела в своих снах, и даже полумрак комнаты не мог притушить сияния ее голубых глаз. Всматриваясь в их сапфировые глубины, я почувствовала, как меня затопляет любовь.

– Я молилась святому апостолу Иуде, – всхлипывала я, – просила о нашей встрече, но не верила, что это случится.

– Святой Иуда Фаддей, покровитель отчаявшихся, – улыбнулась Екатерина. – Что ж, разумно. Как видишь, сработало. – Она с удивлением покачала головой, пристально вглядываясь в мои черты. – Ты мне тысячу раз снилась, Метта. Другие девочки скучали по матерям, а я скучала по своей Метте. А теперь ты со мной. – Ее руки обвились вокруг моей шеи, мягкие губы коснулись щеки. – Мы не должны больше расставаться!

Ее слова бальзамом пролились на мою душу. В течение долгих лет я тайно хранила в сердце ее образ, а она так же лелеяла мой. Я ее выкормила, мы с ней сроднились, и я ей стала матерью, о которой она мечтала. Я могла бы вечно сидеть в этом темном углу, ощущая ее дыхание на своей щеке, слушая биение наших сердец.

– Ах, вы здесь, принцесса! Нам сказали, что вы прибыли.

В дверном проеме возникли два силуэта. Нашу недолгую идиллию разрушила та, которую я ошибочно приняла за Екатерину. Незнакомка вышла вперед, ужасаясь тому, что принцесса обнимается с прислугой.

– Ваше высочество, простите, что эта дерзкая служанка пристала к вам! Позвольте мне ее прогнать. Она не понимает своего места.

Екатерина, не поворачиваясь к двери, насмешливо округлила глаза, сжала мне руку и подавила смешок – благословенный смешок, эхо которого звучало в моих ушах все эти годы. Затем она встала и повернулась лицом к разгневанной даме. Наряд принцессы отличался суровой простотой: шерстяной капюшон и дорожная накидка скрывали простое темное платье. И все же в ее облике сквозило нечто, заставившее надменную особу в роскошном облачении испуганно отступить.

– Что вы, она прекрасно понимает, где ее место. Ее место рядом со мной, – заявила моя воспитанница. – Ее зовут Гильометта. А вы кто?

Высокомерная девица присела в реверансе – тщательно выверенном и, полагаю, в точности правильной глубины, положенной для поклона дочери короля.

– Прошу прощения, ваше высочество. Я – Бонна д’Арманьяк. Королева назначила меня вашей главной фрейлиной и велела мне проводить вас к ней, как только вы оправитесь от путешествия.

Екатерина с нарочитым изумлением повернулась ко мне.

– Ты слышишь, Метта? Моя мать желает меня видеть. Что ж, все когда-нибудь случается впервые, – с непревзойденным апломбом произнесла она и жестом пригласила войти вторую девушку, неуверенно стоявшую в дверях. – Агнесса, познакомься, это Гильометта, та самая Метта, о которой ты так много от меня слышала. Метта, это моя приятельница Агнесса де Бланьи. Она храбро согласилась сопровождать меня ко двору. Мы с ней дружны с тех самых пор, как четыре года назад она, потеряв мать, приехала в аббатство Пуасси.

Агнесса де Бланьи, так же как и Екатерина, была одета в наряд монастырской воспитанницы – простой киртл и накидку с белой вуалью, – но на Агнессе он выглядел хуже, чем на ее августейшей подруге. Девушка застенчиво улыбнулась в ответ на мою улыбку.

– Ваше высочество, нам пора! – В комнату ворвалась еще одна дама, старше и решительнее прежних. Длинная, отороченная мехом мантия сметала пыль с каменных плит пола. – Ваше придворное облачение готово. Мы поможем вам одеться для встречи с королевой.

Как выяснилось, Екатерину из Пуасси сопровождала та самая герцогиня Бурбонская, которая препроводила туда принцессу почти десять лет назад. Мария де Берри благосклонно кивнула Бонне д’Арманьяк, скользнула по мне невидящим взглядом и увлекла молодых дам в опочивальню Екатерины, которая когда-то была дневной детской, а теперь полностью преобразилась благодаря шелковым подушкам, драпировкам и затканным цветами фламандским шпалерам.

– Не уходи, Метта, – прошептала Екатерина, с явной неохотой оставляя меня.

Ничто не заставило бы меня уйти, но я решила держаться неприметно и спряталась за поворотом винтовой лестницы у входа в опочивальню. Там, не обращая внимания на сквозняки, я терпеливо ждала, согретая осознанием того, что нахожусь всего в нескольких шагах от любви своей жизни.

Когда я увидела ее в следующий раз, я опять ее не узнала. Екатерину облачили в тяжелое, усыпанное драгоценностями платье и длинную мантию, золоченый головной убор венчало облако жесткого тюля. Пышные юбки застревали на узкой лестнице, и дамы, помогая принцессе спуститься, не заметили, что я подглядываю из-за колонны. Екатерине нарумянили щеки и подкрасили губы. Лицо ее стало настороженным, чужим. Мою милую девочку превратили в раскрашенную куклу быстрее, чем священник отслужил бы мессу. Агнесса, в придворном наряде поскромнее, мышкой семенила за Катрин и Бонной. Мне подумалось, что невзрачная подружка принцессы не произведет благоприятного впечатления на королеву Изабо.

Я не сидела сложа руки, дожидаясь возвращения принцессы. По опочивальне словно пронесся ураган. Дорожный наряд Екатерины валялся на полу, крышки сундуков усеивали щетки, гребни и булавки, полированные поверхности забрызганы притираниями и пудрами. Комнату следовало привести в безупречное состояние и подготовить к возвращению Катрин, так и не отдохнувшей с дороги. Я зажгла свечи и наполнила железную грелку тлеющими углями, дабы согреть постель. Королева наверняка успела отужинать и вряд ли предложит Екатерине перекусить, поэтому я смешала поссет из сладкого вина с молоком и поставила его створаживаться у огня, вместе с тарелочкой вафель. Работая, я пыталась вообразить, как встретятся мать с дочерью после долгой разлуки.

Свечи наполовину выгорели, когда на лестнице зазвучали оживленные девичьи голоса, похожие на щебет птиц. Я поспешно поднялась со стула у двери и отступила за угол, в свое укрытие. Значительно увеличившийся эскорт Екатерины проследовал в опочивальню. К счастью, дверь оставили открытой, и из покоев доносился властный голос Бонны д’Арманьяк:

– Если позволите, ваше высочество, Мария и Жанна помогут вам раздеться, пока я уберу ваш наряд и драгоценности…

– Нет, мадемуазель Бонна, не позволю, – вежливо, но непреклонно заявила Екатерина. – Я желаю, чтобы вы пригласили ко мне Гильометту. В помощи остальных я не нуждаюсь.

– Камеристку, ваше высочество? – изумленно воскликнула Бонна. – Как можно доверить прислуге ваше придворное облачение и драгоценности? Это прямая обязанность ваших фрейлин.

– Метта не прислуга, как вы изволили ее назвать. – В обманчиво мягком голосе Екатерины звучала стальная решимость. – Она моя кормилица. Когда я была ребенком, ей доверили мою жизнь, а это гораздо ценнее нарядов и безделушек. Будьте добры, немедленно пригласите Гильометту.

Меня окликнули по имени, и я выждала несколько мгновений, прежде чем ответить. Тем временем Екатерина попыталась умилостивить раздосадованную фрейлину:

– Хотя вы старше и мудрее меня, мадемуазель Бонна, я подозреваю, что и о вас в детстве заботилась кормилица, которой известны все ваши предпочтения…

– Да, – неохотно призналась Бонна д’Арманьяк и неуверенно продолжила: – Но я думала…

– …что моей кормилицы и след простыл? – мягко предположила Екатерина. – Как видите, моя верная Метта здесь…

Я вошла в салон и, склонив голову, почтительно опустилась на колени, старательно избегая гневного взгляда мадемуазель Бонны.

– Вот я и решила, что она, и только она, будет заведовать моей опочивальней, – решительно заявила принцесса.

Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы вспомнить, что ей нет еще и четырнадцати. Я послала тихую молитву благодарности святой Екатерине. Ясно было, что именно она вдохновила это сочетание мягкости и упрямства в своей тезке.

Екатерина подавила зевок и устало сказала юным фрейлинам:

– Я утомилась, а завтра у нас много дел. Королева, похоже, наняла половину мастеров Парижа, чтобы подготовить меня к жизни при дворе. Мне потребуются ваши глубокие познания модных нарядов и дворцового этикета. А теперь я желаю вам доброй ночи и прошу не забывать Агнессу де Бланьи, ведь она станет одной из моих придворных дам.

Меня охватила жалость к робкой Агнессе, которую увлекли за собой четыре фрейлины, воодушевленные возможностью провести целый день за выбором одежды и драгоценностей. Их возбужденная болтовня не стихала даже на лестнице. Бонна д’Арманьяк, осторожно приблизившись к Екатерине, понизила голос до шепота. Я тактично отошла к камину, чтобы подогреть створоженный поссет, но мой острый слух легко уловил суть разговора.

– Ваше высочество, после монастыря вам потребуются не только советчицы в выборе платьев. Двор живет сложной, запутанной жизнью. Ошибиться очень легко. Королева оказала мне огромную честь, поручив помогать вам и наставлять вас, так же, как мой отец помогал и наставлял дофина.

– В этом я ничуть не сомневаюсь, – вздохнула Екатерина, разглядывая Бонну, а потом продолжила с неоспоримой, истинно королевской уверенностью, которой научить невозможно: – Разумеется, я буду благодарна вам, мадемуазель, так же, как дофин благодарен вашему отцу. Но вынуждена напомнить вам то, что королева объявила сегодня вечером при дворе – и о чем вы, по-видимому, забыли. Мне, единственной незамужней дочери короля, по праву принадлежит титул госпожи Франции. Вряд ли вы желаете нарушать протокол, обращаясь ко мне просто «ваше высочество». Желаю вам доброй ночи. Кстати, не забудьте оставить ключи от ларца.

Позже я узнала, что ключи от ларца были равноценны знаку высокого поста Бонны. Прикрепленные к богато изукрашенной цепи-шатлен, они висели на поясе у главной фрейлины. Бонна д’Арманьяк на миг замешкалась, затем отцепила их и бросила на столик.

– Как пожелаете, принцесса. Доброй ночи.

– Доброй ночи, мадемуазель Бонна, – ответила Екатерина без тени улыбки на раскрашенном по придворной моде лице, полускрытом полями роскошного головного убора.

Дочь графа д’Арманьяка проделала один из своих тщательно выверенных реверансов и поспешно вышла, бросив на меня злобный взгляд и не потрудившись закрыть дверь. Повинуясь кивку Екатерины, я направилась к двери. На винтовой лестнице раздались торопливые шаги: должно быть, Бонна задержалась в надежде подслушать, о чем мы будем говорить. С мрачной усмешкой я убедилась, что единственный звук, дошедший до ее ушей, был стук дерева о дерево.

– Значит, мне следует обращаться к вам «госпожа», ваше высочество, – спросила я, совершенно запутавшись.

– Нет, Метта, оба титула мне ни к чему, – хихикнула Екатерина и, подумав, добавила: – Ты звала меня «маленькой госпожой», если я шалила, а ты на меня сердилась.

– Не припомню, чтобы я на вас сердилась, ваше высочество. Вы всегда были послушным ребенком, да и сейчас вы сущее дитя.

Она удивленно приподняла бровь.

– Вы, может быть, не знаете, ваше высочество… – сказала я, подходя к камину, чтобы налить теплый поссет в серебряный кубок. – Пока вас здесь не было, случилось много неприятностей. По приказанию герцога Бургундского фрейлин королевы, в том числе и мадемуазель д’Арманьяк, схватили и отправили в тюрьму Шатле. Говорят, с ними ужасно обращались, а чернь над ними всю дорогу измывалась. Неудивительно, что ваша главная фрейлина не любит людей низкого происхождения, вроде меня.

Екатерина пристально посмотрела на меня и заметила:

– Видишь, Метта, ты уже мне полезна. Кто другой рассказал бы мне об этом?

Я поставила кубок на столик и начала вынимать шпильки, скреплявшие тяжелый головной убор принцессы.

Она досадливо потерла красную отметину там, где обруч впился в чело, затем взяла кубок в ладони и отпила глоточек.

– А теперь я расскажу тебе то, чего ты не знаешь, Метта. Мадемуазель Бонна недавно обручилась с герцогом Орлеанским – с тем самым, за которого должна была выйти Мишель и который женился на нашей старшей сестре Изабель. Я ездила на их свадьбу, когда мне было пять лет. К несчастью, Изабель умерла родами два года спустя. Я молилась за ее душу, но не плакала, потому что почти ее не знала. Королева пришла в ярость, узнав об обручении Бонны. Оказывается, Луи не допускает ко двору свою жену Маргариту, ненавидя ее за то, что она дочь герцога Бургундского. Поэтому, когда Бонна выйдет за Карла Орлеанского, она станет третьей в порядке старшинства после королевы и меня.

Как ни быстро распространяются новости по дворцу, этот слух пока не достиг ушей прислуги. Нынешний герцог Орлеанский был племянником короля, наследником убитого любовника королевы. Военная и политическая поддержка графа д’Арманьяка пошла на пользу Орлеанской ветви рода Валуа, и предстоящий брак послужит укреплению связи родственников Бонны с королевской семьей. С Бонной д’Арманьяк следовало считаться, и я опасалась, что, отдав предпочтение мне, Екатерина необратимо испортила с ней отношения.

Я наклонилась к принцессе, чтобы расстегнуть тяжелый воротник, расшитый драгоценными камнями. Она поставила поссет на столик и, поднеся руку к моей щеке, коснулась пальцами длинного шрама, рассекшего скулу.

– Этот след оставил герцог Бургундский, когда ты бросилась меня защищать, – тихо сказала она. – А Бонна еще смеет сомневаться в твоей порядочности!

– Боже милостивый, неужели вы это помните?! Вы же тогда совсем малюткой были.

– Такое не забывается! – воскликнула она. – Жуткий лик герцога Бургундского до сих пор преследует меня в кошмарах.

– Не бойтесь, – успокоила я ее, хотя меня мучили те же чудовищные видения. – Вы теперь под защитой королевы. Ее величество желает своей младшей дочери самого лучшего.

– В отличие от прежних дней, да, Метта? – невесело усмехнулась Екатерина. – Знаешь, сегодня я не могла вспомнить материнского лица, даже глаз, хотя они поразительного цвета – зелено-голубые, почти бирюзовые. Я опустилась на колени и поцеловала ее руку, как положено, а она подняла меня и поцеловала в щеку.

С жесткой вуали шпильки откалывались с трудом, и Екатерина помогала мне справиться с этой незнакомой задачей.

– Вам, наверное, было не по себе, – сказала я, думая, что матери и дочери следовало бы встретиться наедине, а не разыгрывать долгожданное воссоединение родных на глазах всего двора.

– Да, поначалу, – кивнула Екатерина. – Я не имела представления, чего от меня ждут, но затем поняла, что от меня ничего не требуется. Ей нужно было меня всем показать. Она была очень любезна и велеречива. «Екатерина – самая красивая из моих дочерей, – объявила она. – Она больше всех похожа на меня».

Екатерина с непроницаемым лицом передразнила баварский говор матери, но в глазах принцессы сверкнул озорной блеск.

– Воистину так, ваше высочество, – заметила я, не сдержав улыбки.

– Зал был полон людей, которые ловили каждое ее слово. Затем она предложила мне сесть на табурет рядом с ее троном и поверх моей головы провозгласила: «Мы должны сделать прекрасную дочь Франции еще прекраснее. Я наняла лучших портных, искуснейших ювелиров и самых умелых преподавателей танцев!»

Я слышала голос королевы лишь однажды, однако Екатерина изображала ее настолько точно, что судьбоносный день в розарии вновь встал перед моими глазами.

– Я осведомилась о здоровье короля, – продолжила Екатерина, – но она лишь небрежно сказала, что оно не хуже обычного. Затем я спросила о Луи, и она с некоторым раздражением ответила, что дофин сейчас не при дворе и вернется к рыцарскому турниру, который собираются провести для развлечения английского посольства. Мне приказано явиться в самом соблазнительном виде. Королева сама подберет мне наряд. – Екатерина вздохнула и дрогнувшим голосом спросила: – Что она замышляет, Метта?

– Брак, ваше высочество, что же еще? – Я вынула последнюю шпильку и осторожно отложила в сторону вуаль.

– Да, но с кем? – Екатерина встряхнула густыми, по-младенчески светлыми кудрями.

Я не видела причин медлить с ответом:

– С Генрихом, королем Англии.

Ее брови тревожно сошлись на переносице.

– Не может быть! Он же старый! Вдобавок у него есть жена.

В мягком свете восковых свечей, с распущенными светлыми волосами и кроткими, как у голубки, глазами Екатерина выглядела так прелестно, что сердце мое сжалось. Король ли, герцог ли станет ее супругом, ему, несомненно, очень повезет.

Я начала расшнуровывать ее платье.

– Вы долго пробыли в монастыре, ваше высочество. Старый король Англии умер больше года назад. Новый король Генрих, его сын, молод, галантен и красив – и нуждается в жене.

– Молод, галантен и красив, – эхом откликнулась Екатерина, сбрасывая с плеч пышное придворное одеяние. Я с трудом подняла его с пола и подумала, что тому, кому приходится носить эдакую тяжесть, не позавидуешь. – Молод, говоришь? – печально спросила она, развязывая шнурки камизы.[5] – По-моему, ему лет двадцать шесть. Вдвое старше меня! Разве это молодость?

Тонкая ткань камизы с шелестом сползла на пол. Роскошный бархатный халат лежал наготове, и я помогла Екатерине облачиться, восхищаясь тонкими и гибкими руками, которые я помнила пухленькими и в ямочках. Запахнувшись в халат, она задумчиво погладила шелковистую ткань.

– Ах, какая прелесть! Он такой мягкий и теплый… Монахини сказали бы, что это смущает мою душу, – заметила она.

– А без него вы наверняка смутите душу короля Генриха! – с улыбкой добавила я.

На щеках Екатерины вспыхнул нежный девичий румянец. Какой бы зрелой она сейчас ни выглядела, на самом деле она была сущим ребенком, не ведающим ни о власти своей красоты, ни о силе мужского желания. Мадемуазель Бонна права, Екатерине нужна мудрая и опытная наставница, только вряд ли на эту роль годилась завистливая и чрезмерно самоуверенная дочь д’Арманьяка.

8

Королева, внезапно решившая баловать «самую красивую из своих дочерей», обещала дать Екатерине все, чего та пожелает. Господь, в несказанной его милости, устроил так, что больше всего юной принцессе хотелось быть рядом со мной. Монахини Пуасси научили ее греческому, латыни и уставу святого Доминика, однако же, хотя в строгом расписании уроков, колоколов и молитв не оставалось места для любви и смеха, Екатерина твердо знала, где ей найти то и другое.

Желая, чтобы я всегда находилась поблизости, принцесса выделила мне две комнаты на верхнем этаже башни. Одной из них была та самая маленькая круглая комнатушка, где много лет назад я тайно развела огонь для малютки Катрин, а другой – большая комната, в которой раньше спали ослицы и старшие дети. Там же имелся камин, окно, выходящее на реку, а в выступе внешней стены, к моему большому удовольствию, скрывалось отхожее место. В прошлом этот этаж башни использовался как караульная арбалетчиков, патрулировавших зубчатые стены, и поэтому сюда можно было попасть, пройдя по крепостной стене, а значит, моя семья, когда охрана их узнает в лицо, сможет приходить и уходить, минуя личные покои Екатерины.

– Твои родные должны быть рядом, Метта, – уверенно сказала юная принцесса. – Мне не хотелось бы думать, что я полностью отбираю тебя у детей.

При этих словах моя любовь и уважение к милой Екатерине усилились стократ – ведь обычно никто из королевской семьи или придворных не удосуживался подумать о семейной жизни прислуги.

Отведенное мне помещение предназначалось для фрейлин принцессы, и Бонна д’Арманьяк собиралась поселить сюда своих фавориток. Узнав, что комнаты отдали мне, она заявила обер-гофмейстеру королевы, что я – неподходящая личность для подобного предпочтения и тлетворно влияю на принцессу Екатерину. Я – тлетворно влияю на дочь короля?! Определенно, мое положение при дворе достигло небывалых высот! Это было бы смешно, не будь это опасно. Мне приходилось видеть, что случалось со слугами, задевшими или обидевшими хозяев и господ, и я не хотела окончить свои дни в темнице замка Шатле или стать одной из «загадочно пропавших».

К счастью, сеньор д’Оффемон, старый вельможа, ведавший хозяйством королевы, был слишком хорошо знаком с завистью и интригами придворной жизни и смог умилостивить мадемуазель Бонну, предоставив ее протеже какие-то более роскошные покои, но эпизод этот окончательно испортил отношения между мной и будущей герцогиней Орлеанской.

Когда Екатерина услышала о портновском таланте Алисии, она немедленно распорядилась, чтобы мою дочь перевели в ее растущую свиту. Теперь, вместо того чтобы бесконечно подрубать простыни и камизы королевы, Алисия занималась новым гардеробом принцессы, пришивая модные оторочки к роскошным нарядам, что, понятное дело, пришлось ей по вкусу.

Ах, эти платья! Поистине сказочные, придуманные лучшими портными, из блестящей итальянской парчи, шитого бархата и переливчатого дамаста, края их длинных рукавов были искусно скроены в форме капли и оторочены роскошными русскими мехами. Несмотря на постоянные жалобы о неоплаченных счетах, все мастера Парижа сражались за честь шить для новой любимицы королевы Изабо. Портные, шляпники, чулочники и сапожники, перчаточники и ювелиры стекались в башню принцессы, наполняя переднюю своими товарами, и толклись в коридорах, как на уличном рынке. Постоянно сновали охочие до украшений молодые фрейлины, желающие поближе разглядеть блестящие шелка и вуали, потрогать туфли из мягкого сафьяна и восклицать над изумительными воротничками, ожерельями, брошами и пряжками. Эти дамы решали, кто из ремесленников и торговцев будет допущен лично представить свой товар августейшей клиентке, и, как я вскоре узнала, решения их принимались не только на основе преимуществ товара. Даже мне предложили проложить тропинку к Екатерининой двери, за что посулили серебряную пряжку; я, хоть и начала носить пояс ключницы принцессы, гневно отвергла взятку и обругала наглеца.

Мои доверительные отношения с принцессой стали постоянным источником раздражения для Бонны д’Арманьяк. Стычки между нами случались почти ежедневно. Я старалась держаться поближе к моей девочке, чтобы помочь ей в случае необходимости, подход же фрейлины являлся наставническим – в изобилии снабжая принцессу всевозможными советами и правилами дворцового этикета, Бонна часто предоставляла ей самой выпутываться из неловких ситуаций.

Однажды в салоне собралась галдящая толпа торговцев модным товаром, а Екатерина испуганно сжалась в кресле с балдахином. Все кричали одновременно, наперебой тыча товарами ей в лицо. Для юной девушки, недавно покинувшей чинную тишину монастыря, ситуация стала воистину пугающей. Бедная Катрин с трудом удерживалась от слез. Я мысленно прокляла Бонну и глупых младших фрейлин, которые не смогли устоять перед искушениями, предлагаемыми в коридорах, и оставили принцессу в одиночестве.

– Как вам не стыдно, господа! – возмутилась я, расталкивая торгашей. – Принцесса не станет принимать никаких решений, пока вы тут орете! – Я преклонила колено перед креслом. – Простите, ваше высочество, вам пора на аудиенцию. Вы позволите выпроводить всех из комнаты?

– Да, спасибо, Метта, – прошептала Екатерина, и я выгнала докучливых ремесленников за дверь. Те все еще тщетно пытались кричать что-то про свои товары. Екатерина была явно потрясена, ее руки сжимали подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели. – Какой ужас! – воскликнула она. – Я просто не знала, что делать! Они шли и шли…

Я уж была готова указать ей на то, что ее фрейлины не должны были оставлять ее без поддержки, когда ворвалась запыхавшаяся Бонна. Увидев меня, она мгновенно сменила выражение лица.

– Ах, это ты, – холодно сказала она. – Мастера сказали, что их выгнала какая-то карга в чепце. – Демонстративно повернувшись ко мне спиной, она обратилась к Екатерине более осмотрительным тоном: – Вы так ничего и не выбрали, ваше высочество? Будет трудно одеть вас ко двору как положено, если украшения не выбраны. Надеюсь, вас никто не посмел оскорбить?

Екатерина выпрямилась в кресле и устремила на Бонну сухой и жесткий взгляд.

– В комнате было слишком много людей. Меня не должны были оставлять с ними одну. По счастью, Метта пришла мне на помощь.

Бледные щеки Бонны окрасились румянцем.

– Молю простить меня, ваше высочество. К вам были допущены лишь самые достойные мастера. Вы же понимаете, что ваш гардероб – дело большой срочности.

– Я не желаю, чтобы мне досаждали, – отрезала Екатерина. – Королева полагается на вас, думая, что вы мне поможете. Она не одобрит того, что меня оставили наедине с торговцами, какими бы достойными вы их ни считали.

Бонна с покаянным видом пробормотала извинения. Ее, вероятно, уязвил не сам выговор, а то, что сделан он был в моем присутствии.

Конечно, порой и Бонна бывала на высоте. Екатерину каждый день звали к королеве – на обед, или на бал, или для того, чтобы представить очередному вельможе, посетившему французский двор. Мадемуазель д’Арманьяк считалась экспертом по дворцовому этикету и родословным и перед каждым таким визитом сообщала массу полезных сведений, полученных от отца, изощренного в придворных уловках. Эти уроки участились с приближением Большого турнира – дня, которого Екатерина страшилась.

– Ох, этот турнир! Королева постоянно о нем говорит, – пожаловалась она однажды утром, морщась от громкого голоса портного, отдающего распоряжения Алисии, стоящей на коленях и прикалывающей булавками последние фестоны к великолепному наряду, заказанному для первого появления принцессы на публике.

Платье-упелянд с высокой талией и широченными юбками лишь недавно начали носить женщины французского двора. Королева Изабо велела сшить наряд из золотой парчи, призванной подчеркнуть высокую ценность Екатерины на брачном рынке. Я не особенно разбиралась в моде, но, по-моему, пышное золотое платье затмевало нежную красоту принцессы.

– Королева неустанно напоминает мне, что английские посланники в мельчайших подробностях доложат королю Генриху о моем внешнем виде и поведении и что я должна поддержать честь Франции. Из-за этого я так волнуюсь, что боюсь упасть в обморок или покрыться красными пятнами.

Я услышала последнее замечание, занимаясь уборкой в гардеробной, и захотела немедленно сказать Екатерине, что в целом христианском мире нет принцессы прекраснее ее, но мадемуазель Бонна меня опередила.

– Ваше высочество, королева лишь желает напомнить вам, как много от этого зависит, – заявила она. – Если брак не состоится, не будет соглашения с Англией и неизбежно последует война. Отец говорил мне, что переговоры находятся на критической стадии, а кардинал Лэнгли – очень скользкий тип.

– Не понимаю, почему король Генрих послал кардинала устраивать его женитьбу, – проворчала Екатерина. – Что может знать о женитьбе католический священник, давший обет безбрачия?

Я улыбнулась, услышав рассуждение юной девушки. Придет время, и она узнает о бывших монастырских воспитанницах, ставших любовницами высокопоставленных клириков.

Мадемуазель д’Арманьяк и бровью не повела.

– Кардинал Лэнгли – в первую очередь дипломат и лишь во вторую – священник. Когда дело доходит до королевского брака, невеста всегда является предметом длительных переговоров. – Мне пришло в голову, что Бонна, должно быть, описывает собственный брак. – В подобных обстоятельствах кровь и родословная имеют первостепенное значение.

– Тогда почему же королеву так заботит моя внешность? – фыркнула Екатерина. – Я дочь правящего короля – это все, что им нужно знать.

Бонна покачала головой.

– Женщина, которая очарует своего супруга и господина, сможет влиять на его действия. Ваш брак послужит делу заключения мира между Францией и Англией, а король Генрих, очарованный вами, сделает ваших врагов своими врагами.

Глубокое понимание дипломатических ухищрений было у Бонны в крови. Граф д’Арманьяк сумел добиться места в королевском совете и обеспечил своей дочери брак с племянником короля. Похоже, Бонна унаследовала от отца способность к вероломству и коварству.

Однако ответ Екатерины наглядно демонстрировал, что фрейлине не выиграть соревнования в ясности мысли.

– Да, я понимаю, каким образом это принесет выгоду королеве, – проговорила она, – при условии, что мои враги остаются ее врагами.

Я не видела выражения лица Бонны, но ее молчание звучало достаточно красноречиво. Очень скоро слова Екатерины дойдут до ушей королевы.

* * *

Весь Париж праздновал начало Большого турнира. Он проводился в Покаянный вторник, последний день перед началом Великого поста, когда подобные забавы еще разрешены. Посмотреть на турнир позволялось даже дворцовой челяди и простому люду, поэтому мы с Алисией присоединились к огромной толпе, запрудившей улицы, ведущие к королевскому ристалищу на берегу Сены.

Ристалище располагалось на пустыре возле Лувра, древней крепости французских королей, чьи высокие зубчатые стены и устрашающе неприступный донжон охраняли королевскую казну. Вдоль стены установили ярко раскрашенные шатры, готовые принять особ королевской крови и высокопоставленных вельмож. Перед шатрами простиралась арена – две посыпанные песком дорожки, разделенные крепкой перекладиной. Позади арены стояли огороженные ряды длинных скамеек для простонародья, а за ними бежала река Сена с флотилиями лодок и барок, на которых тоже собирались зрители. В одном конце ристалища стояли герольдские ворота – раскрашенный деревянный барбакан, пестрящий флагами и штандартами и отмечающий вход от рыцарского лагеря, где стояли сотни разноцветных шатров с гербами рыцарей-участников, прибывших из всех уголков Европы в надежде выиграть состояние и помериться ловкостью и силой.

День стоял холодный и ясный. Под чистым голубым небом раздавалось звонкое лошадиное ржание, свист грумов, лязг доспехов и сбруи, звон наковален. Прежде такое огромное скопление людей встречалось мне только в большие церковные праздники. На каждом углу лоточники громко расхваливали свои товары: пряный эль и вино, горячие пирожки, индульгенции, снадобья и дешевые побрякушки. На улицах играли музыканты, не столько выводя мелодии, сколько стараясь перекричать друг друга. Орды студентов и подмастерьев, получивших выходной ради участия в веселье, перенесли свое шумное соперничество на площади, поэтому то тут, то там вспыхивали драки. Мы с Алисией, взявшись за руки, чтобы не потеряться, протиснулись к рядам, отведенным королевским слугам, и отыскали местечко, откуда открывался хороший вид и на арену, и на королевский шатер.

В положенное время громкие фанфары возвестили о появлении королевской семьи, медленно спускавшейся с высокой стены замка по устланной ковром деревянной лестнице, специально возведенной для этой цели. Один за другим король, королева и их знатные гости приветствовали толпу и усаживались на троны и скамьи под расписным балдахином. На крыше королевского шатра развевались геральдические штандарты с изображением личных гербов каждого из сидящих вельмож. Вдоль парапета мерно покачивали бутонами живые лилии, чудесным образом выращенные в середине зимы. Оттуда, где мы сидели, королевское семейство и гости казались роскошными куклами – в собольих мехах и причудливых ярких нарядах, густо усыпанных драгоценными камнями.

Однако же на фоне этих чванных павлинов Екатерина отчетливо выделялась благодаря своей красоте и элегантности. Прекрасное платье золотой парчи, шитое жемчугом, источало нежное свечение среди показного блеска ее родных и близких. Светлые волосы, прихваченные жемчужным обручем, струились по спине и сияли, будто шелковая орифламма.[6] (Бог свидетель, я хорошо их расчесала!) По обычаю французского двора, на торжественных приемах девушкам положено было появляться с непокрытой головой и распущенными волосами. И все же на фоне королевы и придворных дам с вычурными прическами Екатерина выглядела свежей, как наливное яблочко, и вполне готовой к замужеству. Сердце мое то раздувалось от гордости за ее красоту, то сжималось при виде беззащитности принцессы.

– Если этот король не возьмет ее, так следующий – точно, – прошептала я, смахивая непрошеную слезу.

– Она похожа на ангела! – с обожанием воскликнула Алисия. – Нет на свете дамы красивее принцессы Екатерины!

– Ну, будем надеяться, что толстый кардинал того же мнения, – проворчал грубый голос позади нас. – Иначе к сентябрю по Сене, будто дерьмо, приплывут английские войска.

Я обернулась. Говоривший, лысый мужчина с острым лисьим лицом, щетинистым подбородком и осоловелым взглядом, носил синюю с золотом ливрею королевского камердинера и черную шляпу.

– Если они уедут, в том будет виновата не принцесса Екатерина, – вставила я, добавив улыбку, намекающую, что я не чужда дворцовых сплетен и не прочь продолжить разговор.

Он многозначительно подмигнул.

– О да, она-то красотка, никто не спорит. Какой мужчина откажется заполучить ее невинность!.. Что? – запнулся он, заметив мои сурово сдвинутые брови и кивок в сторону Алисии.

Стремясь направить его на менее похотливую тему, я указала на краснолицего священника в малиновой сутане, плотно обтягивающей огромный живот.

– Я так понимаю, слева от принцессы сидит кардинал Лэнгли, – сказала я. – А с другой стороны – король и королева. Мы служим в свите принцессы, но других членов королевской семьи не видим.

– Конечно, это королева, – откликнулся камердинер, пытаясь загладить свою грубость. – Смотри, сколько у нее драгоценностей – в три раза больше, чем у других. И бедняга-король рядом с ней. Отсюда он кажется нормальным, но глуп, как шестилетка. Я-то знаю. Выношу корыто, в котором его купают, а там целая флотилия деревянных корабликов. – Заметив мое недоверчивое выражение, он энергично закивал: – Богом клянусь! Вон та дама рядом с ним – дофина. Странно, что она приехала. Дофин ее терпеть не может, держит взаперти в монастыре. Выпускает, только когда ему совсем уж не отвертеться.

Я с интересом взглянула на упомянутую даму. Маргарита Бургундская, худышка с бледненьким личиком, выглядела старше своих лет, хотя ей не исполнилось еще и двадцати. Багровый бархат ее платья украшали вышитые изображения цветов и дельфинов. Дофин не любил навязанную ему супругу, однако она заявляла о своем статусе весьма вызывающе, объединив геральдического дельфина наследного принца с собственными маргаритками.

– Это дочь герцога Бургундского? – спросила я, надеясь выудить еще какие-нибудь интересные сведения.

– Ага, в том-то и беда, – ответил мужчина, отхлебнув вина из бурдюка, который до этого держал между колен. – Дофин ненавидит ее отца, потому и не желает иметь с ней ничего общего. Возможно, она сама скорее сидела бы в монастыре, чем вышла замуж за Людовика. Наверняка она молит Господа о том дне, когда герцог Бургундский вернется в Париж!

– Говорят, у герцога по-прежнему много сторонников, – осторожно заметила я.

Узкое лицо камердинера расплылось в широкой улыбке.

– Так и есть! По слухам, он добивается расположения англичан, предлагая собственную дочь, Екатерину, в качестве приманки. Эй, смотри, веселье начинается!

Громкие фанфары объявили первое состязание турнира – поединок между дофином и графом Дорсетским, дядей английского короля, возглавлявшим посольство. Оба рыцаря галопом проскакали до королевского шатра, чтобы выказать необходимые знаки уважения. Я помнила принца Луи девятилетним мальчиком и с трудом сдержала удивленный возглас.

Восемнадцатилетний Людовик стал невероятно дородным, точнее – ожиревшим! Я ожидала увидеть подросшего долговязого мальчугана, бросившего гусеницу в вырез моей сорочки, однако же лишения юности, судя по всему, превратили дофина в обжору. Только полуслепой подхалим назвал бы принца красавцем. Черты лица Людовика были едва различимы за пухлыми щеками и несколькими мясистыми подбородками; маленькие злобные глазки тонули в обрюзглой плоти, а волосы, по моде выбритые высоко на затылке, обнажали толстые складки жира на шее. На лице четко выделялся только орлиный нос, присущий всем Валуа, – свидетельство высокородного происхождения юноши. Доспехи делали Людовика похожим на железный бочонок, обтянутый синей с золотом накидкой-сюрко[7] и втиснутый в рыцарское седло с высокой задней лукой. И где только умудрились найти лошадь, способную поднять этот вес?! А уж водрузить принца на коня наверняка пришлось с немалыми усилиями. Даже издалека Людовик выглядел скверно. Если бы он все еще был на моем попечении, я бы прописала ему слабительное и посадила бы на хлеб и воду.

В детстве принц Луи отличался сообразительностью, а принц Жан хорошо владел мечом. Повзрослев, Людовик по-прежнему не выказывал способностей к рыцарским занятиям. К разочарованию толпы, граф Дорсет, мужчина зрелого возраста, сразу же нанес принцу точный удар копьем, который обычного всадника выбил бы из седла, а для дородного наследника Франции оказался легким толчком. Мой болтливый сосед сообщил, что по правилам рыцарского турнира проигравший расплачивается своими доспехами или суммой, равной их стоимости. Неудивительно, что принц Луи, побагровев от ярости, присоединился к своей семье в королевском шатре, чтобы досмотреть турнир.

Следующие несколько часов французские и английские рыцари сходились друг с другом в клубах пыли, блеске стали и мельтешении красок. Я не раз пожалела, что разрешила Алисии присутствовать на этом кошмарном зрелище. Закованных в латы рыцарей одного за другим уносили на носилках; погнутые ударами шлемы наверняка скрывали проломленные черепа. Прямо перед нами рухнул великолепный скакун, с хрустом сломав переднюю ногу. Несчастный конь долго кричал и бился в конвульсиях, а потом грумы добили его мечом и уволокли по песку. Алисия в ужасе уткнулась мне в плечо. Я с тревогой посмотрела на Екатерину, ожидая увидеть похожую реакцию, но неподвижное лицо принцессы хранило жесткое выражение, словно такие отвратительные зрелища случались в аббатстве Пуасси ежедневно.

Грандиозным завершением турнира должна была стать общая схватка. Барьеры убрали, и на открытой арене французские и английские рыцари готовились устроить сражение, после чего герольды присудили бы победу одной из сторон. Я хотела увести Алисию, боясь, что нас ожидает еще одно кровавое зрелище, но когда мы уже собрались уходить, к королевскому помосту подъехал граф Дорсет.

– Если прекрасная дочь Франции одарит меня знаком своей благосклонности, я буду носить его от имени моего племянника короля Генриха, – галантно заявил он.

Зрители взревели, выражая свое одобрение истинно рыцарскому поступку. Екатерина взглянула на королеву. Изабо снисходительно кивнула, но, как только принцесса потянулась к лилии, дофин удержал ее руку.

– Никакой благосклонности для англичан! – поднимаясь, заорал он. – Никакой им благосклонности, пока они вынашивают планы, как вырвать Францию из рук ее законных наследников! – Голос Людовика соответствовал его толщине, слова эхом прокатились по всему ристалищу. – Возвращайтесь к племяннику, Дорсет, и передайте, что его надежда обладать моей сестрой так же тщетна, как его мечты обладать землей моего отца. Пусть вы выиграли поединок, милорд, но, клянусь богом, то была последняя победа Англии над Францией!

Ответ Дорсета потонул в общем шуме. Французские и английские рыцари, которые в ожидании общей схватки обменивались словесными оскорблениями и неприличными жестами, решили обойтись без церемоний и скрестили мечи, не дожидаясь фанфар; мгновенно на арене разразилось сражение, которым герольды не в силах были управлять.

Зрители, распаленные вином, с воодушевлением приняли участие в общей суматохе. Они взобрались на лавки и криком подбадривали дерущихся рыцарей. Я решила поскорее увести Алисию с ристалища.

– Вот тебе брак твоей госпожи! – завопил нам вслед хитролицый камергер. – Если английский Генрих желает нашу принцессу, пусть сам за ней явится!

9

– Да что ты себе позволяешь! – кричала Бонна, яростно наваливаясь всем телом на дверь в спальню Екатерины. – Немедленно впусти меня к принцессе, иначе я отправлюсь к королеве и потребую, чтобы тебя отстранили от службы ее высочеству.

Я женщина дородная, у меня хватило бы сил удерживать дверь и дальше, но от слов старшей фрейлины мне стало не по себе. Ни высокое положение Бонны, ни связи ее семьи не позволяли ей требовать чего-либо у самой королевы, однако небрежное замечание, коварно брошенное в нужный момент, способно вызвать самые нежелательные последствия. Следовало быть осторожнее, иначе к вечеру я оказалась бы в Шатле или, по крайней мере, за стенами дворца. И все-таки я держалась твердо.

– Поверьте, мадемуазель, ради вашей же безопасности я со всем почтением предлагаю вам не входить, – убеждала я далеким от почтительности тоном. Бонне удалось просунуть ногу за порог, и наша беседа велась через узкую щелку. – У принцессы жар, и, пока природа недуга неизвестна, она приказала никого к ней не впускать. За лекарем послали, он скоро придет, а до тех пор ее высочество просит вас и других фрейлин молиться, чтобы недомогание не оказалось серьезным или заразным.

На лице Бонны мелькнуло сомнение, которое быстро сменилось твердой решимостью.

– Все, так дальше продолжаться не может! – выпалила она. – Не до́лжно невежественным поломойкам решать, есть ли у принцессы жар, и тем более брать на себя смелость посылать за лекарем. Эта обязанность принадлежит фрейлинам, назначенным королевой. Я дождусь лекаря, препровожу его к постели ее высочества, после чего сообщу королеве о его выводах. Мне также придется сообщить ей об опасном влиянии простолюдинки на ее высочество.

– Вы вольны поступать, как считаете нужным, мадемуазель, – ответила я, резко надавливая на дверь.

Раздался вскрик боли, и нога в туфле из мягкой кожи скрылась за порогом. Я с облегчением захлопнула дверь и вставила в пазы засова колышек, надежно защищавший от дальнейших поползновений. Я исполнила обещание никого не впускать, данное мною Екатерине, но какой ценой? На сей раз я и впрямь опасалась серьезных последствий.

Это происходило спустя два дня после турнира, вслед за бесславным завершением которого Екатерина оказалась свидетелем скандала между королевой и дофином. Королева Изабо обвинила Людовика в своевольном и прилюдном саботаже англо-французского договора, что погубило надежды Франции на мир и процветание. Королева заявила, что ее сын поставил на карту отношения с Англией из мелочной обиды, вызванной позорным поражением в поединке. Дофин не остался в долгу, обвинив мать в наивности и глупой вере в добрую волю короля Генриха.

– Генрих – настоящий бандит, мадам! – гремел дофин. – Он мечтает создать свою империю и ни перед чем не остановится, лишь бы захватить земли, титулы и богатство. Я не в силах уразуметь, как вы можете даже думать о том, чтобы выдать Екатерину за этого жадного и неблагородного человека! Она нужна ему лишь для того, чтобы подняться на ступеньку к французскому престолу. Вы хотите целовать щеку человека, который заточит моего отца в темницу, унизит мою сестру и лишит меня наследства? Я вовсе не разрушил шансы на мир. Я бросил вызов искателю славы и заявил ему, что мир и покой не продаются. Мы не станем откупаться от его агрессии своими землями, парой голубых глаз и двухмиллионным королевским приданым. Если он воображает себя императором, ему придется за это бороться и, даст бог, умереть!

– Вы наивны, Людовик! – возражала королева. – Король Генрих не разбойник, а воин. Напыщенные слова не заставят его отступить. Напротив, он примет ваш вызов и двинется войной на Францию, а мы не можем полагаться на то, что наши вассалы станут нас защищать. Вы вовсе не взяли под контроль свою судьбу, вы бросили ее волкам на съедение!

Подробности этой перебранки сообщила мне печальная и расстроенная Екатерина, пока я помогала ей освободиться от тяжелого парчового одеяния. Потом она опустилась в кресло и молча смотрела на меня, так долго, что я испугалась, не собирается ли она за что-нибудь меня упрекнуть. Сказала она, однако, прямо противоположное.

– Знаешь, Метта, я тебе доверяю. Из всех моих придворных ты единственная пользуешься моим полным доверием. – Она произнесла это так серьезно и грустно, что я опустилась на колени рядом с ней и поцеловала ее руку.

– Я жизнь за вас отдам, – тихо сказала я. – А если это послужит вам во благо, я готова оставить вас, хотя для меня это и невыносимо.

– Не дай бог, – вздохнула она. – Он не настолько жесток, чтобы нас опять разлучить.

Несмотря на ее кажущуюся зрелость, принцесса все еще обладала необходимой юности потребностью в утешении и инстинктивным оптимизмом ребенка. Увы, мой горький жизненный опыт не позволял мне надеяться на помощь Всевышнего.

Екатерина встала, взяла меня за руку и повернула к очагу, где стояло ее кресло с балдахином.

– Садись, Метта. – Она ласково подтолкнула меня к креслу, а сама уселась на табурет. – Я поведаю тебе мои мысли, а ты скажешь мне, что об этом думаешь.

Я смутилась, представив себе, что заявила бы Бонна, если бы увидела зад простолюдинки на королевских подушках. Впрочем, как только Екатерина заговорила, я выкинула из головы случайные мысли.

– То, что я скажу, не должно выйти за эти стены, – осторожно начала принцесса, – ибо мои слова сочтут изменой. Видишь ли, чем дольше я живу при дворе, тем меньше доверяю матери.

Я непроизвольно вскрикнула. Екатерина подняла руку, предотвращая мои возражения.

– Метта, прошу, не говори того, что я могу услышать и от других. Да, я молода и, возможно, не в полной мере понимаю смысл ее слов и поступков. Однако я не глупа. Хотя я могла бы привести много примеров ее нечестности, достаточно будет и одного. Она заявляет, что ненавидит герцога Бургундии за участие в убийстве герцога Орлеанского, но это только слова. На самом деле королева ненавидит графа д’Арманьяка, которым якобы восхищается, хотя их обоюдная враждебность заметна всем. Вдобавок между ней и Людовиком нет теплых чувств. Публично она заверяет, что поддерживает орлеанистов, но тайно сговаривается с герцогом Бургундским. Это не имело бы большого значения, если бы она сохраняла верность королю, однако и это не так. Она сидит рядом с ним на официальных приемах, но в остальное время его избегает. Ей лишь нужно, чтобы он оставался жив, ведь, только будучи королевой, она может править как регент. Когда отец умрет, королем станет Людовик, и ей придется уйти в сторону. Она желает проложить для герцога Бургундского дорожку к месту рядом с королем. Почему? Потому что бургундцы держат Жана под контролем. В союзе с герцогом Бургундским королева сможет и дальше править Францией через сына, которого она отправила в изгнание десять лет назад.

– Но только в том случае, если дофин Людовик умрет! – воскликнула я.

– Тсс! – Екатерина приложила палец к моим губам. – Вот именно. Поэтому мне так нужна твоя помощь. Я хочу поговорить с Луи украдкой, чтобы мать об этом не узнала. Я напишу ему записку, попрошу прийти сюда тайно. Ты передашь дофину мое послание, Метта? Он пройдет по крепостной стене, и мы встретимся с ним в твоей комнате. Чтобы нам не помешали, объявим остальным, что я никого не принимаю, потому что у меня жар. Тебе придется не впускать фрейлин, они доносят все королеве.

– Особенно мадемуазель Бонна, – пробормотала я. – Ее удержать непросто. Она и так уже меня ненавидит.

Екатерина виновато взглянула на меня.

– Знаю. Она на тебя пожалуется, но не волнуйся, Метта. Если тебя прогонят, я притворюсь больной и не выздоровею, пока ты ко мне не вернешься. – Я сомневалась, что эта уловка удастся, но принцесса взволнованно схватила меня за руки, опережая возражения: – Мне необходимо увидеться с Луи! Он совершенно одинок, зажат между нашей матерью, которая желает ему зла, и д’Арманьяком, клянущимся в верности, но преследующим лишь собственные интересы, и прикован к жене – дочери своего заклятого врага. Он должен понять, что я на его стороне.

Я слушала ее в полной растерянности. Такие дела были выше моего понимания.

– А как насчет ваших собственных интересов? – спросила я. – Ведь дофин лишил вас шанса стать королевой Англии…

– Ах, я ему за это благодарна, – вздохнула Екатерина. – Брак поставил бы меня в безвыходное положение. Понимаешь, это вопрос доверия. Я знаю, что должна выйти за того, кого для меня выберут. Но кто выбирает? Отец слишком слаб, а матери я не доверяю. Я скорее доверилась бы воле брата.

Я сказала, что готова умереть за нее, и, похоже, так и будет, если план не заладится. Но отказаться я не могла – моей девочке требовалась помощь.

Захлопнув дверь перед носом Бонны, я целую вечность ждала в спальне Екатерины, пытаясь отвлечь себя хозяйственными делами: протерла туалетный столик, истолкла глину для чистки платьев и заменила душистые травы в гардеробной. Работая, я представляла, как Луи и Катрин беседуют в комнате наверху, где для дофина я поставила у огня самое широкое кресло, а Бонна д’Арманьяк расхаживает по салону в ожидании лекаря, который не приедет – ведь за ним никто не посылал. Я боялась, что Бонна потеряет терпение и вот-вот постучит в дверь, но, к моему удивлению, никто не являлся.

Наконец Екатерина спустилась, озабоченно нахмурив лоб. Рассказа о встрече с дофином не последовало.

– Мне нужно помолиться, Метта, – сказала принцесса, проходя к молитвенному столику. – Пожалуйста, покарауль дверь еще немного.

Теперь, когда Екатерина вернулась в свои покои, я решила, что надо сбегать вниз и проверить, как там Бонна, – молчание фрейлины было более зловещим знаком, чем гнев. На лестнице я встретила пажа с лотарингским крестом на ливрее – символом Арманьяка.

– Послание для принцессы Екатерины, – заявил он.

Я протянула руку за письмом. Сердце громко застучало: похоже, Бонна уже приняла меры.

– Ее высочеству нездоровится, – сказала я. – Позвольте, я передам.

Он достал запечатанное письмо из поясной сумки и, вручив его мне, стал спускаться. Мне захотелось уничтожить письмо, но благоразумие возобладало: если Бонна успела мне навредить, то Екатерина должна об этом немедленно узнать. Когда я вернулась в опочивальню, принцесса, осенив себя крестным знамением, поднялась с молитвенной скамьи. С образа на нас благосклонно смотрела Пресвятая Дева, не раскрывая поверенных ей тайн. Впрочем, нахмуренный лоб Екатерины не разгладился, с каким бы прошением она ни обращалась к святой.

Я молча протянула Екатерине письмо. Она сломала печать и развернула свиток, в котором содержалось всего несколько строк. Пока принцесса читала, мне слышалась поступь тяжелых сапог стражников, идущих меня арестовать.

Наконец Екатерина подняла голову и удивленно взглянула на меня.

– Это от отца Бонны, – сказала она, складывая пергамент. – Ввиду провала английского договора д’Арманьяк и Орлеанский решили, что брак между Бонной и герцогом должен быть заключен как можно скорее. Он выражает глубокое сожаление, что супружеские обязанности не позволят его дочери оставаться у меня на службе, но надеется, что я пойму и пожелаю ей всего наилучшего. – Екатерина мягко положила руку мне на плечо. – Так что не волнуйся, Метта, мадемуазель д’Арманьяк больше не является моей фрейлиной.

Чувство облегчения было недолгим. Мне пришло в голову, что в этой новости имеются и плохие стороны.

– Зато она станет герцогиней Орлеанской, влиятельной и опасной особой, – нерешительно возразила я.

– Ей будет не до нас, – рассмеялась Екатерина. – А пока ее здесь нет, давай сядем, и я расскажу о своей встрече с Луи.

Я подбросила дров в камин, и мы сели у очага. Екатерина устроилась в кресле под балдахином, а я – на табурете. Снаружи выл ветер, проливной дождь стучал по ставням, а свет горящих свечей и огня в камине окутал нас мерцающим теплым коконом.

– Спасибо, что приготовила для нас вино и сладости, Метта, – начала Екатерина с улыбкой. – Ты хорошо знаешь путь к сердцу Луи.

– Он всегда набрасывался на пирожные, которые я приносила из пекарни отца, – улыбнулась я в ответ. – В детстве он вечно был голодным.

– В этом он не изменился. Съел до крошки все, что ты оставила. – Екатерина поморщилась. – Удивительно, как он жаден до еды!

– Плохо для его здоровья, – заметила я. – В нем слишком много черной желчи.

– Правда? Какая жалость! Ему необходимо следить за собой. Слишком долго Франция страдала от недужного монарха.

Екатерина умолкла, обдумывая печальную истинность сказанного.

– Ваше высочество, простите мне любопытство, но о чем вы молились, когда вернулись? – тихо проговорила я. – Вы казались такой огорченной…

Она потрясла головой, словно отгоняя непрошеные мысли.

– Я чувствовала, что совершенно запуталась. Знаешь, с молитвой все становится немного яснее.

– Да, – подтвердила я, хоть и не припоминала, чтобы молитвы мне помогли. – И стало?

– Нет. Не совсем. – В глазах принцессы стояли слезы. – Ох, Метта, мне так одиноко!

Я порывисто взяла ее руки в свои. Глаза щипало от слез. Впрочем, я не стала настаивать, чтобы она мне доверилась, а попыталась ее подбодрить:

– Я скрашу ваше одиночество.

Она порывисто сжала мне пальцы, затем откинулась в кресле.

– Видишь ли, мне необходимо принять важное решение, Метта. Я попробую объяснить тебе, в чем дело.

Я согласно кивнула и указала на образ.

– Ваше высочество, я буду так же молчалива, как Пресвятая Дева.

Екатерина с мягкой укоризной подняла бровь.

– Иногда ты бываешь слишком непочтительна, Метта, – с оттенком неудовольствия сказала она. Мне хотелось напомнить ей, что я не имела счастья получить монастырское воспитание, но вместо этого я напустила на себя сокрушенный и кающийся вид. – Я не была счастлива в монастыре, – заметила принцесса, будто читая мои мысли. – Но я благодарна монахиням за то, что они научили меня отличать праведное от неправедного. Жаль, никто не сделал того же для матери и брата. – Я удивленно взглянула на нее, и Екатерина торопливо продолжила: – Это правда. Они друг друга стоят. По крайней мере, я так думаю. В Луи я пока не разобралась. Он не стал со мной откровенничать, но мне не следует его судить, пока не пойму, в чем дело. Я молилась, чтобы мне указали причину.

Полено в очаге рассыпалось снопами искр.

– Понимаешь, Луи сказал, что не допустил моего брака с королем Генрихом из-за того, что не желает видеть меня связанной с безбожным развратником. До него дошли слухи из Англии о том, что Генрих ведет развратную жизнь. Луи якобы хотел спасти меня от стыда и унижения. Ну, разумеется, я горячо его поблагодарила, но спросила также, не имеет ли к этому отношения требование Генрихом земли и денег. Луи разозлился и заявил, что это пустяки. Когда я выразила обеспокоенность тем, что отказ от договора может спровоцировать вторжение англичан, он рассмеялся: мол, Генрих не посмеет вторгнуться во Францию, а если посмеет, его прогонят обратно до моря. «Англия – ничтожная страна, и Генрих – недоразумение, а не король, – заявил мой брат. – Его отец был узурпатором, и сын будет за это расплачиваться. Я не отдал бы ему теннисный мячик, не говоря уже – мою сестру в жены!» Я не верила своим ушам, Метта. Я ведь сама слышала, как Луи сказал матери, что саботировал договор нарочно, мол, Генрих жаден до власти и хочет на мне жениться только для того, чтобы претендовать на французский престол. Тогда брат ни словом не обмолвился о спасении меня из лап развратника, его волновало только сохранение собственного наследства. Нет, я его ни в чем не виню, но почему он так непоследователен?

– Вы сообщили ему о своих подозрениях насчет королевы? – спросила я.

– Нет, я не была столь прямолинейна, – вздохнула Екатерина. – Впрочем, я официально выразила свою преданность ему как наследнику Франции. Он растрогался, когда я встала на колени и поцеловала ему руку. Он сказал, что я, женщина, обязана подчиняться матери, но просил помнить, что он всегда будет на страже моих интересов. Думаю, у него есть свои опасения насчет королевы. Он ей не доверяет, хотя очевидно, что он не доверяет вообще никому. Какая путаница! Похоже, у всех есть свои тайные замыслы, и все планы так или иначе связаны со мной. Я сама чувствую себя как теннисный мячик, упомянутый Людовиком, – неизвестно, где я окажусь от удара кого-нибудь из игроков.

– Где бы вы ни оказались, ваше высочество, я первой откликнусь на ваш зов, – сочувственно кивнула я.

Екатерина обняла меня и нежно поцеловала в щеку.

– Ох, Метта, ты мне ближе, чем все мои родные! Надеюсь, ты останешься со мной, куда бы я ни отправилась. Знаешь, мне хочется взглянуть на Англию. Если честно, я начинаю верить, что любой брак, даже за королем-недоразумением, будет лучше жизни среди вероломных Валуа!

10

Свадьба Бонны д’Арманьяк и Карла Орлеанского состоялась сразу же после Пасхи и стала главным событием весны. Жених, хоть и не унаследовавший обаяния покойного отца, был юношей чувствительным и серьезным, весьма увлеченным поэзией и музыкой. Сам граф д’Арманьяк, человек честолюбивый, активный и сведущий в политике, желал возглавить фракцию орлеанистов. Когда герцог Орлеанский привез ново испеченную герцогиню во дворец Сен-Антуан и к ним присоединились ее родители, все четверо приступили к обустройству эффектного и пышного двора, куда вскоре потянулись вельможи из дворца Сен-Поль.

Тем временем Екатерина приходила в отчаяние от собственного бессилия.

– Если бы королева и дофин перестали ссориться друг с другом, они смогли бы действовать сообща во благо страны! – воскликнула она однажды, вернувшись после бесплодного визита в покои брата. – Они с матерью опять поругались, и Луи умчался в Мелён, призвав туда остальных принцев крови. Разумеется, мать пришла в ярость и в отместку решила вернуть ко двору Маргариту – а от меня ожидает, что я буду любезна и мила с дофиной. Но если я буду ласкова с Маргаритой, Луи обвинит меня в предательстве, так что нам остается одно: доставай склянки с лекарствами, притворюсь больной.

Будь Екатерина вольна покидать дворец, она отправилась бы в Мелён вслед за братом, но без позволения матери принцесса не смела и лошадь из конюшни вывести. Поэтому, верная своему слову, она не выходила из спальни, отказываясь впускать даже духовника и дозволяя посещение лишь мне.

Весть об этом дошла до ушей королевы. На следующий день явился королевский лекарь, мэтр д’Эрсей, облаченный в черную мантию. Екатерина хотела отказать в приеме и ему, но все же, поддавшись моим уговорам, нанесла на лицо свинцовые белила и с изможденным видом улеглась в кровать под балдахином. Визит, к счастью, был недолгим. Самоотверженно понюхав и попробовав на вкус мочу пациентки, мэтр д’Эрсей с благопристойного расстояния задал принцессе несколько вопросов и удалился, заверив нас, что у нее острый приступ расстройства пищеварения, вызванный, вероятно, употреблением незрелых плодов. Для столь важного ученого мужа он прискорбно мало ведал о том, что едва зазеленевшие деревья еще не скоро принесут плоды, зато его отчет позволил Екатерине провести несколько дней вдали от двора.

Внезапно королева объявила о своем намерении присоединиться к дофину в Мелёне и настояла, чтобы дофина отправилась с ней. Изабо, по-видимому, надеялась добиться примирения. Однако Луи этого не желал. Едва королевскую барку заметили у пристани Мелёна, дофин и остальные принцы оседлали коней и поскакали в Париж. Екатерина, в отсутствие королевы удивившая двор мгновенным выздоровлением, была поражена, когда ее брат, с ног до головы забрызганный грязью, внезапно ворвался в ее салон.

– Вина мне! – раздраженно воскликнул дофин с порога.

От неожиданности все, кто был в салоне принцессы, разбежались по углам. Судя по всему, Людовик пребывал в скверном расположении духа, и в его присутствии комната вдруг стала очень тесной. Дофин схватил серебряный кувшин со столика у стены, сделал мощный глоток и презрительно сплюнул.

– Тьфу! Лошадиная моча! Тащите хорошего рейнского и что-нибудь поесть. Я весь день провел в седле.

Екатерина дала мне знак выполнить его приказ. Луи откинул капюшон, стянул перчатки для верховой езды и заорал на испуганных фрейлин:

– Вон отсюда! Я хочу остаться с сестрой наедине!

В королевском погребе я набрала кувшин рейнского вина и отправилась на кухню, где выложила на большое блюдо гору булочек. Нагруженная яствами, я вернулась в салон. Екатерина смиренно стояла у горящего камина, а дофин расхаживал по комнате и орал во всю глотку. Впрочем, при моем появлении он резко остановился и недовольно взглянул на меня.

– При Метте можешь говорить свободно, – поспешно сказала Екатерина. – Это мой старейший и самый верный друг. И твой, кстати, тоже. Ты узнаешь ее, Луи?

Дофин выхватил у меня кувшин и принялся пить, глядя на меня своими поросячьими глазами. Опомнившись, я почтительно опустилась на колени, радуясь возможности не смотреть на то, как струйки вина текут по многочисленным подбородкам дофина. Наконец он причмокнул губами и небрежно вытер рот тыльной стороной ладони.

– У нас была нянька по имени Метта, – сказал он, опуская кувшин.

– Да, это она и есть, – кивнула Екатерина.

Однако Луи уже заметил булочки.

– О, еда! Подыхаю от голода!

Он отобрал у меня блюдо и плюхнулся в высокое кресло, пролив вино на шелковые подушки. Чулки, обтягивающие толстые ляжки, были заляпаны грязью и пачкали парчовую обивку кресла. Я подавила печальный вздох и придвинула столик поближе к дофину. Луи водрузил блюдо на столешницу и схватил булочку, не сводя с меня пристального взгляда. Я покраснела и поспешно опустила голову.

– А я помню тебя, Метта! – заговорил он с набитым ртом. – Ты приносила нам пироги и пирожные – единственное, что спасало нас от голода. Так теперь ты доверенная служанка моей сестры? Прекрасно! Только сейчас тебе здесь не место. Оставь нас.

За спиной дофина Екатерина кивнула в направлении гардеробной – алькова, спрятанного за тяжелой портьерой, – и подняла глаза к потолку. Из этого немого представления я поняла, что принцесса опасается непредсказуемого нрава братца и желает, чтобы я была рядом. За занавесом я прижалась к внутренней стенке, стараясь не думать о том, что сделает со мной дофин, поймай он меня за подслушиванием.

– Луи, у меня мало времени, – сказала Екатерина. – Я иду на мессу с королем.

– Почему ты не поехала с королевой в Мелён? – спросил он.

– Мне нездоровилось. Она взяла твою жену для компании.

– Тьфу! – смачно сплюнул Луи. – Они стоят друг друга. Служат одному и тому же делу.

– И что это за дело? – спросила Екатерина.

– Они на стороне бургундцев, неужели не ясно? – проворчал Луи. – Ты уже наверняка заметила, что наша мать – двуликий Янус. Она украдкой отправляет деньги из королевской казны герцогу Бургундскому. Мои люди сейчас разыскивают сокровища, которые мать припрятала в ожидании приезда герцога. Она строит заговор, чтобы вернуть его ко двору, потому что думает, что он устранит меня и разделит с ней власть. Как бы не так! Он превосходит ее коварством. Нет, у нее ничего не выйдет. Я решил упредить их обоих – и всех этих интриганов, принцев крови. Пока они в Мелёне, я намерен распустить совет и объявить свое единоличное регентство. Скоро выйдут эдикты за именем короля, приказывающие всем принцам удалиться в имения. Королеве я велю оставаться в Мелёне, а жену отправлю в монастырь Сен-Жермен-ан-Ле. Я разделю их всех, чтобы положить конец бесконечным заговорам. Пора мне самому управлять страной.

Наступила продолжительная тишина. Под тяжелой поступью дофина заскрипели деревянные половицы. Я задрожала от страха, но Людовик развернулся и зашагал обратно.

– Почему ты молчишь, Катрин? – грозно вопросил он. – Сомневаешься в моих мотивах или в моих способностях?

– Ни в том, ни в другом, – поспешила она заверить. – Но подчинятся ли принцы? Ведь Анжу, Берри и Бурбоны могут объединить усилия и двинуться на Париж…

– Не посмеют, ибо знают, что я имею право повелевать! – властно заявил Луи. – Я – дофин! Кроме того, эти позеры-принцы не способны оставаться друг с другом в согласии достаточно долго, чтобы поднять флаг, не то что армию. Коннетабль д'Альбре командует королевской гвардией и верен трону, то есть мне. Отныне ни один из наших вассалов не войдет в Париж и не приблизится к королю без его или моего разрешения. Пусть едут в свои заброшенные поместья и вершат свои дела там. Ты согласна со мной?

– Да, Луи, я тебя полностью поддерживаю, – ответила Екатерина слабым голосом.

Я съежилась за портьерой. У бедняжки Катрин не было выбора, ведь в ее возрасте сам дофин еще сидел за книгами под присмотром наставников.

– Рад слышать, – одобрительно заявил Людовик. – Итак, ты остаешься со мной, в Париже, и не поедешь к королеве, даже если она велит тебе к ней явиться.

Я в отчаянии сжала руками голову. Бедная моя девочка! Она всего три месяца назад покинула монастырь и уже стала пешкой в борьбе за власть между братом, матерью, дядей и кузенами!

* * *

Враждующие принцы поступили, как им было велено. Возможно, они устали от бесконечных споров – я бы на их месте устала. Герцог Бургундский уже находился во Фландрии, но герцог Орлеанский увез новую герцогиню и ее родителей в свой замок в Блуа, герцог Беррийский отправился в Бурж, герцог Бурбонский – в Бурбон, герцог Анжуйский – в Анжер. Менее родовитые дворяне последовали примеру своих повелителей; с ними отправились их семьи и слуги. Жан-Мишель рассказывал, что вести по дорогам обозы с продуктами из королевских поместий стало кошмаром, потому что все дороги из Парижа забиты колоннами всадников, карет и повозок, идущих во встречном направлении.

В отсутствие королевы Екатерина заметно повеселела. Почти все фрейлины уехали со своими семьями, осталась только Агнесса и две дочери баронета. Принцессе больше не требовалось высиживать долгие часы дворцовых аудиенций, и она занимала себя, чем хотела. В окрестностях Парижа наступило относительное спокойствие. Екатерина, с позволения дофина, стала брать лошадей и эскорт для загородных поездок. Она любила скакать верхом, но в первый день мая настояла, чтобы Жан-Мишель отвез принцессу в сопровождении Алисии, Люка и меня на прогулку в Венсеннский лес.

– Сегодня Майский праздник, Метта, – напомнила мне Екатерина. – Устрой нам пикник!

За восточной стеной Парижа начинался густой лес, где любил охотиться король, когда его не мучил недуг. Замок Венсенн, расположенный в этом лесу, служил королевской охотничьей резиденцией. Охота была единственным доступным королю развлечением, хотя смотритель королевской конюшни теперь сажал его на пони, а не на резвого скакуна, как в молодости. Мы гуляли по роще вековых дубов, где синие колокольчики ковром устилали поляны. В обществе своих близких я чувствовала себя, будто в раю. Стояла прекрасная весенняя погода. В полдень мы устроились в тенечке на берегу ручья и отобедали жареным каплуном и сладостями. Екатерина и ее фрейлины сняли туфли и чулки и босиком, будто крестьянки, носились по сочной зеленой траве, приподняв шелковые юбки. Выбившись из сил, принцесса присела рядом со мной на ствол поваленного дерева. Алисия с Люком, хохоча, брызгались водой на отмели.

– А как ты в юности проводила Майский праздник, Метта? – спросила Екатерина.

– Вы испортите платье, – запротестовала я. Складки роскошного бледно-желтого шелка покрыли зеленые пятна мха.

– Ну и что?! – Принцесса небрежно пожала плечами. – Расскажи!

Я, конечно же, уступила.

– На рассвете мы взбирались на Монмартр и умывались росой. Говорят, если поцеловать парня с первомайской росой на губах, он станет твоим навеки.

– Жаль, что солнце уже высушило росу, иначе мы могли бы это проверить! – шаловливо воскликнула Екатерина, подмигивая неуклюжему Люку. Мой сын смущенно покраснел. Ошарашенный присутствием принцессы, за весь день он не осмелился произнести ни слова.

Эта поездка ознаменовала начало новой, опасной близости между Екатериной и моей семьей. От самой принцессы опасности ждать не приходилось – нет, рядом с ней было только отрадно, – однако многие иначе расценивали подобную дружбу: слишком велика была разница в нашем происхождении и положении. Сидеть рядом с Екатериной и делить с ней еду являлось нарушением строгого дворцового этикета. Знатные господа ревностно следили за его соблюдением, и в их глазах подобная бесцеремонность заслуживала сурового наказания. Я утешалась лишь тем, что никого из вельмож поблизости не было.

Несколько дней спустя, нарядив Екатерину в роскошное платье для ужина с дофином, я отправилась домой и послала Алисию узнать, свободны ли Жан-Мишель и Люк для семейной трапезы. Порой нам удавалось выкроить для этого часок-другой. Чуть раньше я попросила на кухне короля горшочек гороха и хороший кусок бекона и теперь поставила их на огонь. Весело переговариваясь, мы рассаживались у огня, когда тихо скрипнула дверь, и, к нашему огромному удивлению, вошла Екатерина. Ее богатый наряд резко контрастировал с простотой нашей башенной комнаты.

Принцесса нерешительно замерла у двери.

– Я услышала, как вы разговариваете и смеетесь, и подумала, что могла бы немного посидеть вместе с вами…

Жан-Мишель вскочил, стянул худ[8] с головы и стал неловко переминаться с ноги на ногу, не зная, как вести себя в присутствии августейшей гостьи. Я поспешила предложить Екатерине его освободившееся кресло.

– Нет, что вы, я не хочу отнимать место у вашего отца, – сказала Екатерина, улыбаясь Алисии и Люку, смущенно поднявшимся со скамьи. – Я сяду с тобой, Алисия, если местечко найдется. Вы потеснитесь?

Она присела на краешек скамьи, но пышная вышитая юбка почти не оставила места для третьего. Люк, всегда готовый услужить принцессе, переместился со своей миской на пол, откуда уставился на Катрин, зачарованный блеском золота и драгоценных камней, украшавших ее шею и лоб.

– Как вкусно пахнет! – сказала она, вдыхая пар, поднимающийся от котелка над огнем. – Метта, у тебя нет лишней ложки?

– Возьмите, ваше высочество. – Я протянула ей собственную миску. – Я ее еще не касалась.

– Спасибо, – сказала она, принимая миску обеими руками. – Не хочется лишать вас ужина, но тут на всех хватит. Я страшно голодна.

Взяв мою роговую ложку, она начала есть маленькими, деликатными глоточками, затем остановилась, чтобы попросить Жан-Мишеля и меня вновь занять свои места.

– Простите, я не хотела доставлять вам неудобство, – умоляла она.

Я опустилась на табурет, но Жан-Мишель не смел сидеть в присутствии особы королевской крови.

Я терялась в догадках о причине столь внезапного посещения.

– Надеюсь, вам не пришлось меня дожидаться, ваше высочество, – осторожно осведомилась я, наливая эль из кувшина в деревянную чашку и передавая ее принцессе. – Вина у нас, к сожалению, нет. Поскольку вы ужинали с дофином, я предположила, что не понадоблюсь вам еще несколько часов.

Екатерина приняла эль с благодарной улыбкой и пожала плечами.

– Я пришла в покои дофина в обычное время, но ужин не подают, пока не готов дофин, а это зависит от того, когда он соизволит встать с постели. Сегодня же он решил не вставать до темноты. Я устала ждать и ушла. Вот почему я голодна. Мне жаль его придворных, им часами приходится дожидаться еды, а затем их могут продержать за столом до поздней ночи, пока подается блюдо за блюдом. Дофин настаивает на длительных банкетах каждый день, и у него, конечно же, имеется вино. Еще он пьет какое-то жуткое пойло, которое делают в Нормандии из яблок. Не знаю, как оно называется, но пахнет омерзительно.

– К-хм… – Жан-Мишель боязливо кашлянул, но страсть делиться знаниями пересилила застенчивость. – Я пробовал его в руанских тавернах. Его называют аквавитом, водой жизни. Правда, на следующий день чувствуешь себя так, словно выпил воды смерти.

– Возможно, именно поэтому мой брат остается в постели столь долго, – с милой гримаской заявила Екатерина. – Он слишком много пьет. Утверждает, что способен управлять Францией в одиночку, но не представляю, когда он занимается делами, если спит до заката.

– К-хм… – снова кашлянул Жан-Мишель и, набравшись смелости, решился, наконец, занять свое место. – Его высочество рассылает гонцов глубокой ночью. Мы держим лошадей наготове, чтобы предоставить их в любое время. Гонцы прибывают постоянно. Послания, которые доставляют среди ночи, будут прочитаны, но курьеру, прибывшему в полдень, приходится ждать до полуночи.

– Он превращает ночь в день, – кивнула Екатерина. – Будем надеяться, что он сможет обернуть и страну к лучшему, как обещает. Жан-Мишель, что об этом думают твои приятели-возчики?

Мой муж залился краской смущения.

– Что ж, ваше высочество…

– Да разве болтовня кучки олухов чего-нибудь стоит, ваше высочество? – поспешно вмешалась я, предупреждая прямолинейный ответ мужа. – В наши дни каждый, кто управляет телегой, считает, что и страной сумеет управлять!

Жан-Мишель бросил на меня обиженный взгляд.

– Если хотите правду, все думают, что война неизбежна, – выпалил он.

– С кем? – спросила Екатерина. – С англичанами?

– Да, ваше высочество, – решительно кивнул Жан-Мишель. – Вчера прискакал вестник из Булони и поведал, что в Английском проливе замечены караваны судов, идущие в Англию. Король Генрих купил их на верфях Зеландии. Нетрудно догадаться, зачем.

– Тогда почему Луи отослал принцев? Ведь он будет в них нуждаться, когда захочет поднять армию.

Видя лестный интерес Екатерины, Жан-Мишель стал весьма красноречив:

– Некоторые утверждают, что он слеп к английской угрозе и считает короля Генриха собакой, которая лает, да не кусает. Дофин решил, что король Генрих не осмелится противостоять мощи Франции, а поэтому на Англию можно не обращать внимания, опасность военного вторжения рассеется сама по себе.

Екатерина напряженно подалась вперед.

– Если так думают некоторые, что же думают остальные?

Муж облизал губы, не решаясь отвечать правдиво, но затем поддался порыву.

– Похоже, дофин больше опасается безжалостного честолюбия герцога Бургундского и надеется заключить союз с королем Генрихом. На этой неделе двор покинули важные вельможи – секретарь короля и его духовник, архиепископ Буржский. Они не из тех, кто оставляет свои посты без веской причины. Я помогал снаряжать их обоз; они направлялись в Англию.

– Да, об этом я не знала. – Екатерина нахмурилась и взглянула на меня. – Неудивительно, что дофин настаивает на моем пребывании в Париже. В отсутствие невесты брачный союз не заключить. – Она отпила глоток эля и с вызовом вздернула подбородок. – Что ж, если я так важна для планов брата, мог бы вылезти из постели и накормить меня ужином!

Если бы не сплетни конюхов, пересказанные моим мужем, Екатерина никогда не узнала бы, что ей опять суждено стать приманкой в дипломатических переговорах. Впрочем, несколько недель спустя Жан-Мишель сообщил, что тайное посольство вернулось ни с чем, так же тихо, как и убыло.

С приходом летней жары в Париже постепенно нарастало недовольство, однако за городскими стенами шаткое перемирие между двумя главными соперниками принесло свои плоды. Избавленные от армий орлеанистов и бургиньонов, постоянно рыскавших по Иль-де-Франс в поисках продовольствия, крестьяне вырастили хороший урожай. Жан-Мишель рассказывал о полях золотистой пшеницы и садах, стонущих под тяжестью фруктов. Впервые за долгое время я перестала беспокоиться, когда он уезжал за продовольствием.

К осени, когда урожай собрали в амбары, пошел слух, что король Генрих с двенадцатитысячной армией пересек Ла-Манш на своих новых кораблях и встал в устье Сены. Крепость порта Гарфлёр окружили войска с аркебузами и осадными орудиями. Екатерина узнала об этом из отчета герольда, за ужином в покоях дофина. Вместо немедленного призыва к оружию Людовик велел принести еще один бочонок аквавита и громко хлопал в ладоши, слушая песенку шута о стае английских обезьян.

– Луи говорит, что Гарфлёр хорошо вооружен, обеспечен продовольствием и легко выдержит любой штурм, – рассказывала принцесса, когда я помогала ей переодеться ко сну. – Он считает осаду развлечением и пообещал двадцать экю тому, кто привезет самый забавный рассказ о ней. Мой драгоценный братец утверждает, что англичан ведет развратный бабуин, которому все это скоро надоест и он отправится восвояси. – Екатерина гневно топнула ногой. – А ведь всего несколько недель назад Луи посылал к королю Генриху архиепископа – заключать мир и договариваться о свадьбе!

* * *

Сентябрь принес резкое изменение в погоде. Дождь лил целыми днями. Вопреки самодовольному хвастовству дофина англичане взяли Гарфлёр.

– Аквавит, вода жизни! – восклицала Екатерина в отчаянии. – Ее следует переименовать в «воду безумия».

Находясь под влиянием этого напитка, Луи проигнорировал сообщения о том, что кровавый понос, который разорил английскую армию, уничтожил и защитников осажденного порта. Голодающие солдаты французского гарнизона, изможденные и обескураженные отсутствием королевской поддержки, сдались на милость победителей.

Париж захлопнул ворота, как только поползли слухи, что английские корабли идут вверх по Сене. Герольды и гонцы поскакали во всех направлениях, неся вассалам королевский призыв к оружию. В Париже царило смятение. Гражданских ополченцев вооружили, и дофин с коннетаблем д'Альбре повели спешно собранные силы из города в сторону Пикардии, к месту сбора войск. Я постоянно беспокоилась о Жан-Мишеле, потому что королевские возчики доставляли армии оружие и провиант через земли, по которым английский король вел свои войска походом, называемым солдатами «шевоше»,[9] грабя селения и сея хаос.

Как всегда в трудные времена, расцвела торговля индульгенциями, реликвиями и амулетами. В одну из наших редких вылазок в центр Парижа мы с Алисией купили для Жан-Мишеля медальон святого Христофора, надеясь, что покровитель путешественников и странников убережет его от опасностей в пути. Медальон был сделан не из драгоценного металла, но мы выбрали его, потому что в отливке был небольшой изъян: казалось, что святой Христофор улыбается. За ужином Люк сказал, что святой похож на Жан-Мишеля. Я решила, что блеск цепочки на шее привлечет воров, поэтому во время краткого ночного отдыха мужа зашила медальон в подкладку его кожаного дублета, выбрав местечко поближе к сердцу.

– Конечно, теперь мы обязаны напасть на английские войска! – раздраженно восклицала Екатерина. – Нельзя позволять англичанам безнаказанно опустошать Нормандию. В ближайшее время мы наверняка услышим о начале военных действий.

Мы все были разочарованы отсутствием новостей, ибо во дворце не осталось никого из знатных вельмож, к которым могли явиться герольды. Королева по-прежнему находилась в Мелёне, а в начале октября короля усадили на пони и увезли в Руан, представлять королевскую власть в военном совете. В салоне Екатерины говорили только о рыцарях да о сражениях. Королевских возчиков, приезжавших во дворец, расспрашивали обо всем, что они видели. Однажды октябрьским вечером Жан-Мишель, уставший и промокший насквозь, вернулся домой. Едва он переоделся в сухую одежду, как весть о его прибытии дошла до Екатерины, и та послала к нам Агнессу де Бланьи.

– Принцесса предлагает вам местечко у огня и легкий ужин. Ей, как и всем нам, очень хочется услышать новости, – умоляла она Жан-Мишеля.

Герцогиню Бонну хватил бы удар от одной только мысли о конюхе, входящем в личный салон Екатерины. Но Бонна находилась в Блуа, а Екатерина не обращала внимания на дворцовый этикет. Жан-Мишель, привыкший соблюдать правила поведения, долго не решался принять приглашение. Наконец он все-таки зашел в салон, дивясь на богатую обстановку, украдкой обтер обшарпанные носки башмаков о шоссы[10] и неловко присел на краешек табурета у камина. Екатерина не без умысла велела мне налить ему большую чашу вина. Жан-Мишель наполовину осушил ее содержимое, закусил пирогом с олениной. Хмельной напиток и сытная еда заставили моего мужа забыть о смущении, и он уверенно начал рассказ.

– Меня прислали за королевскими штандартами, – поведал Жан-Мишель. – Дофин беспокоится, что бойцы, которые совсем недавно воюют вместе, не смогут разобрать, кто друг, а кто враг. Он распорядился, чтобы на штандарт каждого командира французской армии добавили французскую лилию.

– Точно ли будет битва? – нетерпеливо перебила Екатерина. – Как велики силы дофина?

Жан-Мишель почесал в затылке.

– Не могу сказать, ваше высочество. Хоть я и езжу от лагеря к лагерю, всех не вижу. Вдобавок, когда я привез стрелы в лагерь д'Альбре, туда как раз примчался герольд Артуа. Он предупредил коннетабля, что, если тот передвинет войска ближе к фламандской границе, герцог Бургундский расценит это как акт агрессии против его владений и отреагирует соответствующим образом. Армия герцога, готовая к бою, стоит между войсками дофина и англичанами, и еще неизвестно, к какой стороне он примкнет.

– Герцог Бургундский, как обычно, верен самому себе, – язвительно заключила Екатерина. Она, как и я, все еще вздрагивала при одном только упоминании этого имени, хотя дьявол-герцог не ступал в Париж уже более семи лет. – А как велика английская армия, Жан-Мишель?

– Англичане оставили гарнизон в Гарфлёре и отправили несколько тысяч больных и раненых обратно в Англию. По слухам, с королем Генрихом осталось около восьми тысяч человек, – ответил Жан-Мишель и допил остатки вина. – Против французской армии это ничто.

– Возможно, Генрих полагает, что дофин не сумеет собрать воедино всю мощь Франции, – сказала Екатерина. – Видит бог, мы все в этом сомневаемся!

– Говорят, англичане надеялись сделать быстрый бросок к Кале, грабя селения по пути, но коннетабль перекрыл мосты на реке Сомме. Теперь, если только герцог Бургундский не переметнется на сторону Англии, короля Генриха поймают, как ли́са в капкан. Наши солдаты уверены, что ко дню святого Криспина его либо убьют, либо в плен возьмут.

Екатерину очень заинтересовало это предсказание.

– Возможно, пленного привезут в Париж, – проговорила она медленно, – и мы увидим короля Генриха. Подумать только, его прочили мне в мужья! Говорят, он красив, но суров. Интересно, он когда-нибудь улыбается? Метта, налей Жан-Мишелю еще вина, – велела принцесса и добавила: – А когда дофин поведет войска в бой?

С некоторым трепетом я налила еще вина. Чаша была большая, а напиток – крепче, чем привык Жан-Мишель. Мой муж раскраснелся, язык у него начал заплетаться.

– Не раньше, чем я привезу королевские штандарты, – величественно заявил он и сделал большой глоток. – Один оруженосец сказал мне, что по правилам рыцарства королю Генриху было разрешено пересечь Сомму, чтобы обе стороны встретились в Пикардии, на твердой земле. Хотя после проливных дождей… твердая земля…

Екатерина возмущенно фыркнула.

– Ему позволили пересечь Сомму? Но это война, а не рыцарский турнир! Надо было воспользоваться преимуществом и напасть на англичан, когда они пересекали реку.

– О, с преимуществом у нас полный порядок, – усмехнулся Жан-Мишель. Вся его почтительность растворилась в винных парах. – У короля Генриха всего пять сотен рыцарей. Большинство его людей – простые лучники, у них даже сапог нет. Именно поэтому мы зовем их обезьянами, ведь они сражаются босиком, и кожаная куртка – единственный их доспех. Они станут кормом для собак после первой же нашей кавалерийской атаки. Резня, вот что там будет! Равнины Пикардии пропитаются английской кровью!

Рассказ становился слишком грубым, и мне пришлось вежливо напомнить Жан-Мишелю, что ему рано вставать. Мой муж неохотно отвесил поклон и попрощался с Екатериной, а я отвела его наверх, уложила в постель и вернулась в салон.

Присутствующие оживленно переговаривались. Щеки Екатерины порозовели, глаза возбужденно сверкали. Я украдкой бросила взгляд на бутыль, но вина в ней оставалось столько же, сколько было до моего ухода. Рассказ Жан-Мишеля о предстоящих сражениях, по-видимому, затронул в принцессе воинственную жилку.

– Как бы я хотела увидеть битву! – воскликнула она. – Представьте себе это зрелище: французские рыцари выстроились ряд за рядом, их броня сверкает, лошади бьют копытами, герольды носятся между командирами, а над ними развеваются орифламмы!

Увы, романтические фантазии не имеют ничего общего с кровавой действительностью боя. По правде говоря, я и сама знала только то, что во время войны поднимаются цены на еду, однако не верила ни в скачущих коней, ни в реющие стяги, рисуемые воображением Екатерины. Сразу же после отъезда мужа я зажгла свечу перед образом святого Христофора, чтобы укрепить силу медальона. Путешествуя по делам короля, Жан-Мишель и прежде рисковал нарваться на грабителей, но никогда еще он не отправлялся на поле битвы.

11

На протяжении многих лет последние дни октября давались мне тяжело. Безусловно, в годовщину рождения и смерти моего первенца я горевала по нему, и каждый день рождения Екатерины, пока она была у монахинь Пуасси, повергал меня в еще большее уныние. В день, когда ей исполнилось четырнадцать, я радовалась тому, что могу праздновать вместе с ней.

Оглядываясь на события того памятного дня, кажется невероятным, что принцессе исполнялось только четырнадцать. Я вспоминала себя в том же возрасте, когда считала себя такой взрослой и готовой к романтике острых ощущений, которой требовал мой горячий нрав. Теперь-то я, конечно, понимала, что была еще почти ребенком, когда поддалась зову юношеской страсти, ответив на горячие поцелуи и нетерпеливые объятия Жан-Мишеля. Напротив, Екатерина до недавнего времени жила под бдительным оком целомудренных монахинь, а теперь страдала от запретов и строгих правил, регулирующих жизнь принцессы. Королевский двор следил за каждым шагом Екатерины. С самого своего возвращения в Сен-Поль она находилась в центре политических планов и кризисов, так что ей не довелось насладиться ни детскими играми, ни невинными забавами юности. Даже пококетничать было не с кем, потому что все молодые кавалеры и пажи отправились на войну. Я очень надеялась, что в этот день рождения Катрин сможет предаться беззаботному веселью.

Пир проходил в зале королевского особняка, украшенном разноцветными лентами и гирляндами из осенних листьев. Королеве Изабо отправили приглашение, но гонец привез ответ, что приехать она не сможет. У родной матери не нашлось ни теплых слов, ни подарка в день рождения дочери. Впрочем, мою возлюбленную госпожу это нисколько не удивило.

– Она мной недовольна, – равнодушно заметила Екатерина. – Я не бросилась к ней в Мелён, поэтому она считает, что я встала на сторону Луи. Вряд ли он сообщил ей, что не позволяет мне покидать Париж.

Похоже, Екатерина была рада отсутствию королевы и верила рассказам Луи о причастности матери к делам герцога Бургундского.

Королевских поваров и бо́льшую часть дворцовых припасов отослали к войскам, поэтому праздничное меню было сравнительно простым. Однако главное блюдо получилось воистину великолепным. Никто не заметил, что в королевском парке стало на одного павлина меньше; жареный и повторно покрытый перьями, он превратился в роскошное угощение. Поскольку ни один праздничный стол не обходился без искусно изготовленного марципана, я обратилась к отцовскому приятелю-кондитеру, и он сотворил для Екатерины великолепный десерт. В ее честь менестрель написал и исполнил балладу, где говорилось о юной принцессе, прославившейся красотой и благонравием, которая отвергла дюжину благородных женихов ради любви скромного оруженосца, оказавшегося переодетым принцем. Катрин пришла в восторг от песни и наградила юного красавца певца туго набитым кошельком. Юноша отвесил принцессе изящный поклон и сверкнул белоснежными зубами. Екатерина украдкой переглянулась с фрейлинами, скрыв девичий смешок за ладошкой.

Знатные гости на торжестве отсутствовали, поэтому нашлось место для прислуги, пусть и в дальнем конце стола. Я сидела рядом со своими детьми и с удовольствием смотрела на молочную дочь, блиставшую юной девичьей красой. В известной балладе, которую до сих пор поют трубадуры, говорится о том, как королева Изабо, в бытность свою безвестной баварской принцессой, привела семнадцатилетнего короля Франции в такой восторг, что тот потребовал устроить свадьбу через неделю после их знакомства. Глядя на Катрин, легко можно было представить себе повторение той истории.

На праздник Екатерина надела бледно-голубое платье, шитое серебром. Головным убором служил причудливый конус из золотой сетки, недавно вошедший в моду у придворных дам. Вуаль, украшенная крошечными хрустальными звездами, сверкала, как морские брызги в солнечном свете. За день до праздника я осторожно выщипала Катрин волосы надо лбом, чтобы подчеркнуть нежный овал лица и высокие скулы. Когда похвалы балладе стихли, процессия ливрейных пажей, слишком юных, чтобы идти воевать, внесла удивительной красоты лакомство, изображавшее колесо святой Екатерины – что же еще? – стоящее в языках марципанового пламени.

Однако прежде чем сладкий шедевр завершил обход зала, гул разговоров внезапно стих. Под резной каменной аркой входа появился королевский гонец в грязной кольчуге и обтрепанном сюрко. Он устало приблизился к королевскому столу, преклонил колени и, дождавшись наступления полной тишины, заговорил осипшим от истощения голосом:

– Его светлость принц Людовик, дофин Вьеннский и герцог Гиеньский, шлет приветствие любимой сестре Екатерине, дочери короля Франции. Мне велено оповестить вас о том, что два дня назад, в день святого Криспина, подданные Франции вступили в бой с англичанами в месте под названием Азенкур.

Лицо Екатерины побледнело, сжатые руки взлетели к груди, но принцесса не вымолвила ни слова. Шум за столом утих.

– С прискорбием сообщаю о катастрофическом поражении Франции, – произнес герольд выспренне, дрожащим от волнения голосом. – Многие знатные лорды погибли, многие изранены. Вы должны подготовиться к большой скорби и долгому трауру.

Гонец замолчал.

Екатерина медленно встала, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки.

– Вы – герольд Монжуа, мессир? – спросила она. – Увы, мне трудно определить, герб на вашем сюрко разорван. Я признательна вам за исполнение ужасного долга. Мы благодарим бога за спасение жизни дофина. А можете ли вы назвать имена погибших?

– К сожалению, я не знаю, ваше высочество, – сокрушенно отозвался гонец. – Список готовится, но понадобится не одна неделя. Убитых очень много… – Его голос сорвался. Изможденный герольд с трудом устоял на ногах.

– Мессир, я вижу, вы устали. – Екатерина жестом подозвала к себе лакеев. – Накормите его и отведите отдохнуть. – Она вновь повернулась к герольду: – Когда вы оправитесь, мессир, я хотела бы услышать подробности этих страшных событий.

Он молча кивнул. Слуги подхватили его под руки и вывели из зала. Присутствующие горестно зашептались, но стоило Екатерине заговорить, как шум моментально утих.

– Мы не можем долее предаваться веселью. Праздник окончен. Нам следует помолиться за Францию и за души погибших. Бог да помилует всех нас.

Я безотчетно прижала к себе Алисию и Люка. Принцесса направилась к выходу. Ее праздничный наряд, украшенный серебряными бубенцами, внезапно показался трагически легкомысленным.

– А как же отец? – испуганно спросил Люк. – Вдруг он тоже участвовал в сражении?

– Откуда нам знать? – ответила я слабым голосом, снедаемая тем же страхом. – Как сказала принцесса, остается только молиться.

Тихо переговариваясь, гости покинули пиршественный зал и угрюмо двинулись к огромным дверям. Внезапно ливрейный паж тронул меня за локоть, и я вздрогнула от неожиданности.

– Ты нужна принцессе, – прошептал он. – Мне приказано проводить тебя к ней.

Я в замешательстве огляделась, охваченная непреодолимым желанием молиться с моими испуганными детьми о безопасности Жан-Мишеля, но, как и прежде, преданность Екатерине одержала верх. Я неохотно кивнула и взяла за руки Алисию и Люка.

– Ступайте в церковь и молитесь за отца, потом ждите меня в нашей комнате. Я приду, как только смогу.

Паж провел меня к внушительным двойным дверям в личные покои королевы. При нашем приближении два ливрейных стража распахнули створку, однако паж остановился у порога, озадаченно наморщив лоб.

– Принцесса сказала, что дофину необходимо утешение. Ты знаешь, что принести, – вполголоса произнес он.

Мне стало ясно, что принц Людовик находится во дворце, не может или не желает появляться на публике и что его мучает голод и жажда – как всегда в тяжелые времена.

– Неси пироги и окорок с праздничного стола, – велела я пажу. – Ах да, и побольше рейнского из погреба королевы. Где дофин?

– С принцессой. Проходи.

Мы прошли по коридору к резной двери, из-за которой доносились монотонные причитания дофина:

– Ох, почему меня там не было?! Господь всемогущий, почему?!

– Немедленно принеси вино, – сказала я пажу. – Скорей! Анжуйское. Бургундского он пить не станет. Беги!

Фрейлины Екатерины стояли у двери, ломая руки и перешептываясь.

– Дофин нас отослал, – встревоженно поведала мне Агнесса де Бланьи. – Принцесса Екатерина осталась с ним наедине, а он в ужасном состоянии. Что делать?

– Ничего, – решительно ответила я. – Если дофин вас прогнал, тут уж ничего не поделаешь. Я сама отнесу ему еду и вино.

Вопли Луи смолкли.

– Почему тебя там не было? – еле слышно спросила Екатерина. – Ты генерал-капитан Франции. Кто возглавил армию?

– Коннетабль! – вскричал Людовик. – Он обещал решительную победу. Уверил меня, что мое присутствие необязательно для разгрома горстки англичан. Ха!

– А теперь он что говорит? Как он объясняет поражение столь многих таким малым числом? – презрительно осведомилась Екатерина.

– Ничего он не говорит! Его убили! – с мукой в голосе вскричал дофин. – В первой же атаке. Коннетабля втоптали в грязь вместе с тысячами французских рыцарей. Я прискакал на поле боя, как только пришло известие. Ужасное зрелище! – В бессильном отчаянии Людовик затопал ногами.

– Луи, присядь, отдохни, – взмолилась Екатерина. – Ты измучен до предела.

– До отдыха ли, когда цвет Франции гниет на вспаханном поле! – От яростного топота содрогнулись толстые дубовые половицы. – Род Бар уничтожен – погиб и герцог, и оба его сына. Убиты Алансон, Брабант, Невер…

– Братья герцога Бургундского! – ахнула Екатерина. – Боже мой! А сам герцог?

– Его не было, – буркнул дофин. – Он находился всего в нескольких милях от поля боя, обещал прийти, но так и не явился.

– Вот неожиданность! Хорош Иоанн Бесстрашный! – презрительно воскликнула принцесса. – А Карл Орлеанский?

– Взят в плен, как и Бурбон, и многие другие. По крайней мере, они живы, их выкупят. Половину французских пленных по приказу Генриха Английского предали мечу – вопреки законам рыцарства! Почему он это сделал? Мы ведь позволили ему пересечь Сомму! Он просто чудовище… Господи, сколько народу погибло… Жаль, что я не погиб вместе с ними!

В этом вопле слышался голос робкого испуганного мальчугана, которого в дни деспотичного правления мадам Лабонн наказывали, запирая в сундук. Судьба оказалась жестока к Луи – он остался все тем же боязливым ребенком.

– Слава богу, что ты уцелел! – воскликнула Екатерина. – Франция нуждается в тебе больше, чем когда бы то ни было.

Тут у дверей возник паж с бутылью вина и блюдом закусок с покинутого пиршественного стола. Я забрала у него снедь и велела фрейлинам открыть мне дверь, полная решимости защитить Катрин от непредсказуемого нрава Людовика.

Луи обернулся на шум, готовый излить свою ярость на незваного посетителя, но взгляд его упал на содержимое блюда.

– Ах, еда! – воскликнул он, схватил кусок мясного пирога и вгрызся в него.

– Пресвятая Богородица! Тебе самому не противно? – поразилась Екатерина.

– Да как ты смеешь?! – Людовик фыркнул, плюясь крошками. – Я должен поесть! Как еще мне заполнить эту сосущую пустоту внутри? Тебе, Катрин, этого не понять. – Он с издевкой ухмыльнулся, продолжая жевать. – Ты не осознаешь, что вина за этот разгром и за эти смерти лежит на тебе!

– На мне? – переспросила Катрин, с удивлением глядя на брата. – Боже милостивый! Почему?

– Потому что ты ведьма! Ты его приворожила! – прокричал Луи, хватая кубок с вином.

Комната освещалась лишь догорающим в камине огнем и светом единственной свечи на буфете. Я сдержала возглас изумления, поставила еду и вино рядом со свечой и, крадучись, отступила в темный угол. Гневная вспышка дофина напомнила мне о том, что он – сын безумного. Похоже, Катрин тоже опасалась, что ее брат лишился рассудка. О моем присутствии он явно забыл.

– Ты имеешь представление о том, что красота делает с мужчинами? – проговорил Луи, жадно прихлебывая вино. – Нечестивый распутник Генрих Монмут вторгся во Францию, отчаянно вожделея твоей девственной плоти, – и десять тысяч французов лишились жизней… у твоих ног!

– Десять тысяч… Боже мой… – прошептала побледневшая Катрин.

Я решила, что дофин в своем отчаянии преувеличил число погибших.

– Это ужасно. Однако ты ошибаешься, Луи! – храбро продолжила Екатерина. – Король Генрих вожделеет не меня, а Францию. Я – не земля, которую он хочет, я жертвенный агнец, привязанный к этой земле. Ты не принял участия в сражении и остался в живых, чтобы вывести нас из этого хаоса. Без тебя власть приберет к рукам его пройдошество герцог Бургундский! Его мотивы избежать сражения очевидны! Он бережет свое войско, чтобы двинуться на Париж.

– Что ж! – Луи удивленно взглянул на Екатерину. Ярость на его лице сменилась невольным уважением. – Похоже, ты не просто хорошенькая ведьмочка, – протянул он. – Но кое-чего ты все-таки не знаешь. Наша очаровательная матушка уже послала за герцогом Бургундским, обещая ему триумфальную встречу в Париже и место у своей правой руки. Мои люди перехватили ее посланника, и я приказал запереть все городские ворота.

Услышав это, Екатерина испуганно перекрестилась.

– Святая Мария! Я никогда не пойму нашу мать! Но кто будет охранять вход в город? – спросила она. – Если коннетабль убит и армия рассеяна, какие силы ты призовешь, чтобы удерживать Париж?

– Я послал за графом д’Арманьяком. Он уже на пути из Гаскони.

– Так, значит, он тоже пропустил сражение? – раздраженно фыркнула Екатерина. – Ему нельзя доверять, Луи. Во всяком случае, не больше, чем герцогу Бургундскому.

– У меня нет выбора, – пробормотал дофин, осушая свой кубок. – Мне нужны люди. У д’Арманьяка они есть. Король нуждается в защите, и д’Арманьяк ее мне предоставит. Приходится выбирать между разбойником и дьяволом. По-моему, разбойник предпочтительнее.

– А ты уверен, что он придет? – скептически спросила Екатерина. – Он не привел свое войско в Пикардию на битву с англичанами. По-твоему, он приведет солдат в Париж, чтобы остановить герцога Бургундского?

– Да, потому что я обещал в награду сделать его коннетаблем Франции, – ответил Луи.

– Что ж, это заставит его поторопиться. А как насчет короля Генриха? Разве английская армия не двинется на Париж?

– Тут нам повезло. – Дофин подлил себе вина и негодующе воскликнул: – У чертова Монмута так мало людей, что ему остается только одно – спешно отступать к Кале. Боже милостивый, как ему удалось выиграть битву?

– А где наш король? – встревоженно спросила Екатерина, оставив без внимания восклицание принца. – Лишь бы отец не попал в лапы герцога Бургундского!

– Его паланкин двигался за мной, с эскортом из пятисот бойцов. Они вот-вот прибудут во дворец. О сражении король не знает. Известие о нашем поражении разобьет ему сердце.

– Несомненно, – мрачно отозвалась Катрин. – Мое сердце оно разбило.

* * *

Мне еще долго не удавалось вернуться к своим детям, помолиться с ними и утешить. Дофин допил вино и наконец-то удалился, а Екатерина, стойко державшаяся в присутствии брата, утратила напускную храбрость и разрыдалась, заливая слезами лиф праздничного платья.

– Я… н-не хотела плакать… п-перед б-братом… – всхлипывала она, горестно скорчившись на табурете. – Но… ох, Метта… сколько с-смертей! Десять тысяч! Какой ужас! Зачем все это? Мне так больно, словно клинком проткнули…

Я позвала фрейлин, и мы проводили рыдающую принцессу в опочивальню. Но, как выяснилось, не одно лишь горе вызвало боль. Екатерина отказалась от ужина и посетила скорбную мессу в королевской часовне, а затем позволила мне помочь ей переодеться ко сну. Мы сняли платье и обе сразу заметили кровь на сорочке.

– Пресвятая Богородица! – прошептала она, в ужасе глядя на кровавые пятна. – Метта! Должно быть, меня изнутри грызут демоны! Луи сказал, что я – причина войны. Это мне наказание!

– Нет, нет, ваше высочество! – Я порывисто обняла принцессу, ругая себя за то, что не предупредила ее о неизбежном этапе взросления. Мне не следовало упускать из виду, что ни монашки, ни ее мать сделать этого не могли. – Вы становитесь женщиной. Все женщины страдают от кровотечений с каждым циклом луны. Это проклятие Евы.

– Проклятие Евы? Так я околдована?

– Нет, ваше высочество, нет! Я объясню, но сначала принесу салфетку, чтобы не запачкать простыни.

Принеся означенный предмет, я рассказала, как сумела, о божьем наказании для Евы за то, что та дала Адаму откусить от плода Древа познания. Но даже в своем отчаянии по поводу бойни при Азенкуре принцесса усомнилась в правдивости библейской легенды.

– Неужели это правда? Бог наложил проклятие на женщин с тем, чтобы они расплачивались за грех Евы?

– Так толкует церковь, – кивнула я.

– Монахини нас этому не учили, – недоверчиво заметила принцесса. – Разве Пресвятая Дева страдала от проклятия Евы?

– Полагаю, да. Может быть, лучше спросить священника? Я знаю только то, что рассказывала мне моя мать.

– Почему все женщины должны расплачиваться за проступок Евы? Бог не может быть так несправедлив!

Я опасалась развивать эту тему. Екатерина не первая подвергала сомнению учение Церкви, однако за такие слова нас могли обвинить в ереси.

– Полагаю, не следует так говорить о Вседержителе, – осторожно сказала я. – И проклятие не является постоянным. Оно наступает только раз в месяц и длится несколько дней.

– И оно должно было начаться сегодня! – Катрин задрожала и закрыла глаза, прижав руки к животу. – Франция кровоточит – и я тоже. Бог проклял нас обеих.

* * *

На следующее утро в салон Екатерины пришел герольд Монжуа. Стены комнаты задрапировали темными тканями, окна закрыли ставнями. Принцесса с фрейлинами сидели в полутьме, словно монахини, одетые в темные платья и черные вуали. Королевский капеллан мерно читал отрывок из Книги Иова о грехе и страданиях, но с приходом герольда поспешно закрыл Библию. Гонец где-то нашел черный сюрко и шоссы и явился свежевыбритый и с непокрытой головой, преклонив колено на входе. Отдохнув после отчаянной скачки, он теперь выглядел моложе, чем в предыдущий день. Дочери баронета не остались безразличными к присутствию красивого мужчины и украдкой переглянулись.

Завершив формальности приветствия, Екатерина предложила герольду сесть и поведать собственными словами все, что он знает о бедственном сражении, которое повергло Францию в глубокий траур. Монжуа печально рассказал о сражении, хотя, по обычаю герольдов, излишне драматизировал подробности.

– Коннетабль д'Альбре расположил французские силы на краю пологой долины, окруженной густыми лесами, – начал он. – На противоположном конце долины английский король собрал свою так называемую армию, ничтожно маленькое войско – тысяч пять или шесть против наших тридцати тысяч. Воистину – Давид против Голиафа.

Агнесса и фрейлины, которые, в отличие от меня и Катрин, не слышали отчаянных воплей дофина о потерях Франции, изумленно ахнули.

– Если вы не знаете сельской местности Пикардии, ваше высочество, – вдохновенно продолжил герольд, – позвольте мне поведать вам, что это край пышных зеленых лесов и многочисленных холмов. Мы, французы, расположились на самом высоком из них, рядом с крепостью Азенкур. Представьте – тридцать отрядов конных рыцарей, скакуны в роскошной сбруе стоят плотными рядами, словно стежки на шпалере. Над ними трепещут на ветру штандарты и развевается алая орифламма.

Герольд полностью завладел вниманием дам, ведь девушки обожают истории о галантных рыцарях и доблестных сражениях. Воображение фрейлин разыгралось, подстегнутое яркой картиной, нарисованной Монжуа, хотя они уже знали ужасающий результат. Герольд заразился их волнением и добавил красочности в свои описания.

– К счастью, ночью дождь перестал. Англичане собрались внизу, менее чем в миле от нас. Все они были пешие. Поначалу мы решили, что у них нет конницы, но оказалось, что несколько сотен всадников прятались в лесу. Пехотинцы, вооруженные луками, не имели доспехов, за исключением двух отрядов пеших рыцарей и их оруженосцев, стоявших по обоим флангам. Перед одним из отрядов вздымался огромный штандарт, дерзко украшенный геральдическими символами Англии и Франции – львами и лилиями. Рядом с ним виднелась фигура английского короля, который надел на свой шлем корону, как бы говоря: «Вот он я! Попробуйте меня взять!» И должен сказать, ваше высочество, что восемнадцать лучших французских рыцарей поклялись это совершить.

– Вы уверены, что это был он? – прервала герольда Екатерина. – Я слышала, короли стараются запутать врага двойниками, одетыми в их одежды и даже корону.

Монжуа запнулся, возмущенный тем, что его слова подвергли сомнению, однако смолчал, побоявшись обидеть дочь короля.

– Уверяю вас, ваше высочество, то был Генрих Английский. За день до сражения я передавал ему послание от его высочества дофина.

Екатерина подалась вперед, очевидно охваченная любопытством, несмотря на все усилия изобразить беспристрастное спокойствие.

– Так вы говорили с королем Генрихом! Умоляю, расскажите, как он выглядел. Был ли он беспокоен? Угрюм? Охвачен страхом?

– Вовсе нет, ваше высочество, – ответил герольд. – Мне надлежало передать предложение дофина сдаться – чтобы быть потом выкупленным – и тем самым уберечь от гибели свою армию. Но Генрих Английский улыбнулся и заявил, что его дело правое, а потому бог ему поможет, и что божья воля будет исполнена. Затем он велел мне передать эти слова дофину. Он выглядел спокойным и собранным, хотя его люди, босые и без укрытия, насквозь промокли под холодным дождем. Однако же никто из бойцов не сбежал с поля боя.

– Разумеется, им некуда было идти и нечего терять, – заметила Екатерина.

– На следующее утро, когда наши войска готовились к битве, коннетабль уверенно заявил, что сражения не будет, потому что английский король сдастся, едва завидев мощь хозяев французских земель. После этого дофин уехал, приказав графу д'Альбре взять сына узурпатора в плен и заковать в цепи.

Екатерина закусила губу, вспоминая, как дофин горько сожалел о своем отсутствии на поле Азенкура. Монжуа продолжил свое повествование, а я задумалась о работе герольдов. Они не участвовали в сражениях, а передавали приказы, наблюдали за ходом битвы и записывали имена погибших – разумеется, только высокородных, внесенных в списки рыцарей, кому было позволено носить доспехи. Меня по-прежнему тревожила участь мужа. Я не знала даже, жив он или погиб. Вряд ли его имя появится в каком-нибудь списке. Тем временем повествование герольда неумолимо приближалось к страшной развязке. Фрейлины слушали, затаив дыхание.

– Медленно тянулись часы, но ничего не происходило. Нашим бойцам раздали хлеб и пиво, а коннетабль заметил, что англичане лишены продовольствия и будут голодать, поэтому им оставалось либо атаковать, либо сдаться. Наконец из английских рядов выступил рыцарь и направился в нашу сторону. Увы, в руках он держал не белый флаг, а жезл, которым салютовал каждому английскому отряду. Внезапно рыцарь подбросил жезл в воздух, отдав сигнал к началу боя. Англичане воинственно закричали и загикали, однако не двинулись с места. Наша кавалерия, устав дожидаться схватки, первой бросилась в атаку. Огромный отряд всадников, грохоча доспехами, поскакал вниз по густо поросшему деревьями склону. Английские пехотинцы дружно повернулись к нам спиной и побежали. Солдаты вокруг меня захохотали, издеваясь над бегущим неприятелем, и вскидывали руки с двумя оттопыренными пальцами – бойцам дали приказ отрубать указательный и средний пальцы английских лучников. Однако англичане отбежали недалеко, и нашим взорам открылся лес остро отточенных копий, вбитых в землю под таким углом, чтобы пропороть брюхо скачущей лошади. Затем, по сигналу, лучники начали стрелять. Небо потемнело от стрел, градом сыпавших по наступающей коннице. Наш первый отряд оказался в смертельной ловушке: они не могли ни остановиться, ни повернуть назад, ибо, не видя того, что происходит впереди, их галопом настигал следующий отряд, а вплотную за ним следовал третий. Им не было другого пути, кроме как вперед, под градом стрел, на стену ощетинившихся копий. В считаные минуты цветущая зеленая долина превратилась в болото под копытами десяти тысяч лошадей. С английской стороны долины неслись предсмертные крики раненых лошадей, горы трупов росли на глазах.

Голос герольда сорвался. Монжуа прикрыл глаза дрожащей рукой, словно надеялся смахнуть кошмарное видение. Сдерживая слезы, Екатерина спешно подала мне знак поднести ему кубок с вином.

– Я знаю, мессир, что вам больно вспоминать об этом, – сочувственно сказала принцесса. – Мне очень важно понять, что именно произошло во время ужасного сражения. Если бы королева находилась здесь, она просила бы того же.

Герольд отхлебнул из кубка, откашлялся и кивнул.

– Ваше высочество, умоляю, простите мне мою слабость. Я готов.

Однако умение вести складную речь покинуло герольда, и повествование продолжилось рваными фразами.

– Английские лучники выпускали по пятнадцать стрел в минуту, и острые наконечники насквозь пробивали стальные пластины. Многие из наших рыцарей были убиты или ранены. Тяжелые доспехи не позволяли выбитым из седла всадникам подняться, и поверженные воины барахтались в грязи. Раненые кони, оставшиеся без седоков, в панике метались по полю и затаптывали упавших. Рыцари корчились на земле, а на них падали следующие. Горы тел достигли высоты человеческого роста. Английские лучники прекратили стрельбу и кинулись добивать павших кинжалами и булавами. Англичане, в легких кожаных куртках и босиком, ловко передвигались по грязи и трупам. Английский король спешился и сражался вместе со своими бойцами. Наши рыцари беспрестанно нападали на него, однако он отбивал все атаки и не подпустил французов к своему раненому брату, герцогу Глостерскому, до тех пор пока оруженосцы не оттащили герцога в безопасное место. Ваше высочество, английский король владеет мечом не хуже ангела мщения. Он – грозный противник.

– Но чуждый законам рыцарства, как поведал дофин, – возмущенно заметила Екатерина. – Ведь он приказал убить пленных!

– Некоторые из тех, кто сдался, были преданы мечу, – печально согласился глашатай. – Герцог Брабантский опоздал к началу сражения, и французские пленные, невзирая на данное слово, попытались снова броситься в бой. Король Генрих сообразил, что огромное количество пленных представляет угрозу для его малочисленной армии. Увы, обстоятельства вынудили его пренебречь правилами рыцарского кодекса.

– Когда будут известны имена погибших? – хриплым от волнения голосом спросила Агнесса де Бланьи. – Мое поместье находится недалеко от Азенкура. Мой отец наверняка отправился сражаться за Францию.

– Мадемуазель, боюсь, мне нечего ответить на ваш вопрос. Скажу только, что список будет длинным… очень длинным. – Герольд Монжуа поставил опустевший кубок на стол. – Я должен вернуться на поле боя, – добавил он, низко поклонившись Екатерине. – Королевским герольдам еще многое предстоит сделать.

Принцесса печально кивнула и, помня об августейшей обязанности награждать за верную службу, взяла со стола золотой кубок, украшенный драгоценными камнями.

– Этот кубок – ваш, мессир Монжуа. Благодарим вас за исполнение вашего нелегкого долга. Мы не забудем вашего рассказа о битве при Азенкуре. Сражение закончилось, но беды наши, боюсь, только начинаются.

12

Граф д’Арманьяк во главе неистового гасконского воинства галопом ворвался в Париж за несколько часов до появления герцога Бургундского с его фламандскими головорезами. По приказу дофина ворота за графом захлопнули, и герцог Бургундский в бессильной ярости остался за городскими стенами. Мы с Катрин, хотя и не имели оснований доверять д’Арманьяку, возносили к небу благодарственные молитвы, поскольку время не умерило нашего страха перед черным герцогом.

Королевский двор, весь Париж и вся Франция пребывали в состоянии глубокого потрясения. Вскоре герольды доставили пятьдесят свитков пергамента – списки погибших при Азенкуре. Имена начали зачитывать сразу после утренней молитвы Святому Духу и закончили лишь к полуденному богослужению. Ни одна дворянская семья не избежала потери. Бедная Агнесса, измученная неизвестностью, узнала о смерти отца самым бессердечным способом – его имя бесстрастно прозвучало из уст младшего королевского герольда. Агнесса поняла, что отныне она – сирота. Мы, оцепенело внимавшие незнакомым именам и титулам, не поняли, кто такой Персиваль, сир де Бланьи, но Екатерина, вызвав заминку в церемонии, внезапно покинула свое место на королевском помосте и бросилась к Агнессе, которая, закрыв лицо руками, прижалась к стене зала.

Я охотно вызвалась отвести плачущую Агнессу в дворцовую часовню для утешения и молитвы, ведь об участи слуг и простолюдинов упоминать никто не собирался. По всей стране тысячи людей молились о чуде и ждали новостей о мужьях, отцах, братьях и сыновьях, последовавших за господами и хозяевами в Пикардию, навстречу неведомой судьбе. Жан-Мишель будто исчез из нашего мира. Каждый день я приходила на конюшню справляться о нем, но мне не сообщали ничего утешительного. Многие королевские возчики до сих пор не вернулись, а отставшие от обозов возвращались во дворец по непролазным лесам и раскисшим от дождей дорогам и рассказывали пугающие истории о столкновениях с кровожадными разбойниками.

Недели через две после битвы Люк прибежал ко мне и рассказал, что из Пикардии только что вернулся обоз с вестями о Жан-Мишеле.

– Отец ранен! – рыдал Люк. – В н-него попала с-стрела, он в каком-то м-монастыре… Матушка, я поеду к нему!

Я обняла сына, обезумевшего от горя, и содрогнулась при мысли, что могу потерять и его.

– Мой храбрец! Я знаю, ты любишь отца, но тебе пока рано отправляться в опасный путь. Идем, поищем Алисию, и ты отведешь нас к человеку, который принес эту весть.

Известия о моем муже доставил один из приятелей Жан-Мишеля, здоровяк из Бретани по имени Ив. Мы слушали его с замиранием сердца.

– Мы отвозили в Аббевиль раненых, когда на нас напали грабители и ранили Жан-Мишеля в бедро выстрелом из арбалета. Нам удалось отбиться, но рана вскоре нагноилась, и к тому времени, как мы добрались до Аббевиля, Жан-Мишель уже бредил. Вы не беспокойтесь, он крепкий парень. Многие из раненых умерли в дороге, а он – держался. Монахи лечить умеют, поэтому мы решили оставить Жан-Мишеля у них. Боюсь, правда, что вам долго придется ждать от него вестей. Сейчас возвращаться слишком опасно. Солдаты герцога Бургундского рыщут по всей Пикардии, а в лесах кишат разбойники. Да и д’Арманьяк, который охраняет Париж, может не впустить обратно тех, кто отсюда выходит. Порой и королевским обозам трудно въехать в город.

Слушать дальше сил не осталось. Я ослабевшим голосом поблагодарила Ива и ушла, не разбирая дороги. Мы с детьми отправились в знакомое убежище на сеновале, надеясь немного утешиться в этом душистом мирке. Хотя мы с Жан-Мишелем не всегда сходились во взглядах, я очень любила мужа. Может, он и неотесанный, особенно по сравнению с ливрейными пажами и вышколенными слугами, с которыми я сталкивалась в королевских апартаментах, но он честный и отважный, как лев. При виде мужа мое сердце билось сильнее. Он обожал и меня, и детей, а это – большая редкость в наши жестокие и безбожные времена. Стиснув зубы, я не давала воли слезам, обещая себе, что заплачу только тогда, когда наверняка узнаю о его участи.

Однако у детей нет подобного мужества. Они плакали навзрыд, а я пыталась утешить их собственной верой в то, что Жан-Мишель жив и скоро к нам вернется. Увы, моим словам не хватало убедительности. Потеря десяти тысяч бойцов на поле Азенкура едва ли взволновала меня; я не испытывала никакого ужаса при мысли о гибели доблестных рыцарей. Для меня имела значение только жизнь неприметного возчика, чья судьба висела на волоске. На том самом сеновале, где были зачаты мои сын и дочь, я обняла детей и молилась, чтобы Господь смилостивился и послал сил их отцу. Я не высказывала своих сомнений, но в сокровенных мыслях не могла отрицать правды. Ив сказал, что рана нагноилась, а гниющая плоть часто приводила к смерти.

Дни шли, а новостей все не было, и я принялась наводить справки о том, как добраться до Аббевиля. Ив сообщил мне, что в ближайшее время продуктовые обозы из дворца не пойдут и, даже если я не погибну в пути, мне все равно не получить разрешения войти в монастырь.

– Женщин туда не пускают, – уверенно сказал возчик, – а дорога сейчас не щадит ни мужчин, ни женщин. Лесных разбойников прозвали живодерами. Даже если у тебя нечего украсть, они сдирают кожу со спины и продают ее скорнякам. Поверь, Жан-Мишелю в Аббевиле ничего не угрожает, а тебе лучше остаться в Париже. Когда твой муж выздоровеет, он сам найдет дорогу домой.

Добрый человек, он сказал «когда», однако глаза его говорили «если».

Дворец Сен-Поль стал местом печали и уныния для всех, кроме короля. Уже многие месяцы погруженный в иллюзорное детство, король Карл оставался в блаженном неведении о катастрофическом поражении Франции и ничуть не беспокоился о политике, играя со своими стражниками в прятки. В иных обстоятельствах было бы забавно смотреть, как мускулистые мужчины выглядывают из-за колонн или прячутся под кустами, пока король, заливаясь смехом, бегает за ними. Впрочем, никто не улыбался, ибо королевский недуг считался изначальной и главной причиной всех бед Франции. Екатерина до сих пор вспоминала ужасающую встречу с отцом, когда он воображал себя сделанным из стекла и боялся, что маленькая девочка его разобьет. Тем не менее принцесса ходила с королем на мессу, намереваясь добиться хотя бы подобия дружбы с ним и надеясь, что в свои лучшие дни он вспомнит о дочерней любви и верности.

Как дофин и обещал, граф Бернар д’Арманьяк стал коннетаблем Франции и почти единолично правил страной, постепенно собирая вокруг себя орлеанистов во дворце Сен-Антуан. Сам Людовик безвылазно сидел в своих покоях во дворце Сен-Поль, уклоняясь от государственных дел. Всякий раз, когда Екатерина приходила к нему, он пребывал либо в пьяном угаре, либо в забытьи, окруженный собутыльниками.

– Трезвым остается лишь один секретарь, – рассказывала мне принцесса. – Луи, должно быть, привез его из Пикардии. Его зовут Танги дю Шатель, он одевается как адвокат, но при этом носит шпагу. Он ни на шаг не отходит от Людовика, все время говорит мне, что брату нездоровится, хотя, по-моему, его нарочно спаивают нормандским пойлом. – Екатерина перекрестилась. – Матерь божья! Пьяный дофин на ногах не стоит, где ему удержать в руках бразды правления! Королева в любой момент вернется и снова начнет плести свои интриги.

* * *

Так и случилось. Королева и Маргарита Бургундская вернулись в Париж, а Людовик, став совершенным затворником, отказался посещать королевский совет или встречаться с его членами и тем более – с королевой.

Екатерина, разумеется, до пьянства не опустилась, однако пребывала в столь же глубоком отчаянии, как и брат. Агнесса де Бланьи неутешно оплакивала смерть отца, и подруги вели себя как монахини, а не как четырнадцатилетние девушки. Они проводили долгие часы за молитвой и отказывались от любых развлечений, предпочитая сидеть с пыльными книгами, присланными из библиотеки Лувра. Я почти желала, чтобы королева Изабо призвала Екатерину ко двору, как прежде случалось ежедневно, но «самая красивая из королевских дочерей» по-прежнему находилась в немилости.

– Королева предпочитает дочь герцога Бургундского собственной дочери, – уныло заметила Екатерина. – О чем это говорит?

Увы, подбодрить я ее не могла, пребывая в подавленном состоянии духа из-за Жан-Мишеля. Меня глубоко задело то, что Екатерина, зная о бедственном положении моего мужа, не предложила мне слов утешения. Она выразила надежду, что он еще жив, но ничем не показала, что приняла близко к сердцу мои переживания. Мы по-прежнему обменивались обыденными замечаниями, я добросовестно исполняла свои обязанности, однако, несмотря на мое первоначальное расположение к Агнессе, душа моя изнывала от уколов ревности. Агнесса де Бланьи оказалась в центре сострадательного внимания Екатерины еще и потому, что известием о смерти отца беды фрейлины не ограничились. Агнесса получила письмо от поверенного второй жены отца – мачехи, с которой девушка никогда не встречалась.

– Агнесса лишилась наследства! – с негодованием поведала мне Екатерина. – Новая жена отца недавно родила сына, и все имущество отошло ему. Адвокат сообщил Агнессе, что отныне в поместье Бланьи ее никто не ждет, а деньги, отведенные на приданое, пришлось выплатить аббатству Пуасси за ее воспитание. Бедняжка Агнесса в одночасье и осиротела, и обнищала. У нее осталось только жалованье фрейлины, которое она получает из королевской казны. Как это несправедливо!

Из разговоров фрейлин принцессы я знала, что история Агнессы не была редкостью. Девушка благородного происхождения, оставшаяся без поддержки семьи и без приданого, могла обеспечить себе существование, либо выйдя замуж, либо став чьей-нибудь любовницей. Однако даже менее родовитые дворяне не желали брать в жены бесприданницу, а в любовницы невзрачная скромница не годилась. Впрочем, Агнесса все же имела некоторое преимущество перед многими из подруг по несчастью.

– У нее есть ваша дружба, ваше высочество, – обиженно заметила я. – Если не объявится безумный жених, не имеющий никакого интереса к приданому, вы можете смело предполагать, что получили компаньонку на всю жизнь.

Отповедь, прозвучавшая из уст Екатерины, была составлена в тех выражениях, которые принцесса, должно быть, слышала от аббатисы Пуатье.

– Негоже тебе столь не по-христиански относиться к людям, Метта, – сурово произнесла она. – Я желаю помочь Агнессе и точно знаю, к кому нам следует обратиться. А сейчас мне необходимо навестить брата. Сопровождать меня будешь ты.

Миновав многочисленные дворы и постройки, мы достигли главного входа в покои дофина и обнаружили двери накрепко запертыми. Привратник, заслышав громкий стук, крикнул через маленькое зарешеченное отверстие:

– Входить никому не дозволено. Дофину нездоровится.

– Визит сестры его подбодрит. – Екатерина повысила голос, чтобы ее услышали через толстую дверь. – А если вам запрещено открывать, вызовите ко мне мэтра Танги дю Шателя.

Имя, похоже, оказало некоторое влияние, ибо лицо привратника исчезло. Впрочем, мы еще долго ждали у двери, пока не услышали звук отодвигаемых засовов и отворачиваемых болтов. Тяжелая, обитая железом дверь медленно отворилась, явив нашему взору высокого мужчину, одетого в черное. Как я поняла, это был секретарь. Его внешность совпадала с описанием Екатерины: таинственный тип с крутым лбом и широкими плечами, выправкой солдата и испачканными чернилами пальцами писца.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, ваше высочество, – проговорил он, склоняясь в глубоком поклоне. – Исполняя повеление дофина, мы не допускаем посетителей, но в вашем случае…

Екатерина величественно шагнула за порог.

– Я слышала, что брату нездоровится, мессир. Пожалуйста, проводите меня к нему.

Просьба была высказана тоном приказа. В тот день я впервые увидела, что Катрин умеет вести себя так же властно, как и королева Изабо.

– Его высочеству нездоровится, – вежливо возразил мэтр Танги. – Он в постели…

– В таком случае мы ему поможем, – заявила Екатерина. – Служанка, что пришла со мной, искусна в лечении.

Я с трудом скрыла изумление, услышав такую неожиданную характеристику, и смущенно склонила голову в молчаливом подтверждении лжи.

– Хорошо, ваше высочество, – согласился дю Шатель. Наверное, он был рад возможности разделить ответственность за благополучие дофина с особой королевской крови, пусть даже очень юной и не обладающей никаким влиянием. – Я отведу вас к нему. Однако должен предупредить: если вы упомянете королеву или дофину, он велит вам уйти. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы прошли в коридор, обитый деревянными панелями, и поднялись на два пролета по внушительной каменной лестнице. Чем выше мы поднимались, тем сильнее ощущали затхлую, кислую вонь.

– Я предупреждал вас, что моему господину нездоровится… – пробормотал мэтр Танги, заметив, что Екатерина прижала рукав платья к носу.

Мы приблизились к двери спальни. Завидев нас, стражники у входа вытянулись в струнку.

– Дочь короля пришла повидать моего господина, – сообщил дю Шатель камердинеру, поднявшемуся с табурета.

– Пожалуйста, немедленно доложите его высочеству, что я здесь, – потребовала Екатерина. Ее голос приглушала ткань рукава. – Кто-нибудь за ним присматривает?

– Да, разумеется, принцесса. В некотором роде, – ответил секретарь, пренебрежительно вздернув бровь.

Из покоев дофина внезапно выскочила растрепанная молодая женщина, испуганно запахивая мятый халат, склонилась в реверансе перед Екатериной, что-то неразборчиво пробормотала и юркнула в ближайший коридор. Катрин бросила на меня вопросительный взгляд. Я повела бровью. Людовик не скрывал своих любовниц, но прежде они не смели являть себя ближайшим родственникам дофина.

Снова появился мэтр Танги и, отвесив церемонный поклон Екатерине, объявил:

– Его высочество ждет вас, принцесса.

В положении его высочества ничего высокого не было. Он лежал в груде помятых и запятнанных одеял на широкой кровати с малиновым пологом. Камердинер с несчастным выражением лица держал у кровати серебряный тазик, содержимое которого и являлось источником вони. Блюдо с объедками небрежно стояло среди одеял, а вмятина в перине указывала на недавнее присутствие в постели второго человека. Похоже, высокородная любовница брезгливостью не отличалась и вряд ли имела какое-либо представление об уходе за больным. Людовик, одетый в грязную сорочку, опирался на подушки. На его одутловатом, пожелтевшем лице застыла болезненная гримаса.

– Мне плохо, сестра, – хрипло пожаловался он. – Надеюсь, у тебя важное дело.

– Самое важное – это твое здоровье, Луи, – с искренней заботой ответила Екатерина. – Какой недуг тебя мучает? Что говорит лекарь?

– Тьфу! Лекари? Они хуже гадалок, – фыркнул Людовик и поудобнее устроился на подушках. – В моем недуге повинен Азенкур. – Он заметил переполненный таз, брезгливо скривился и махнул стоящему на коленях слуге. – Унеси эту гадость, болван! Принцессе не стоит на такое смотреть.

Слуга поспешно удалился, унося таз, где среди рвотных масс багровели сгустки крови. Вопреки заявлению Екатерины я не искусна в лечении, но даже мне стало ясно, что Луи мучает не похмелье, а какой-то страшный недуг.

– Вряд ли Азенкур вызывает кровавую рвоту, – заметила Катрин, такая же зоркая, как и я. – Может быть, стоит употреблять поменьше… «воды жизни»? – смело добавила она.

Луи издал слабый смешок.

– Напротив, сестра, это мое главное лекарство. – Он схватился за простыни, укрывающие его живот. – Оно притупляет боль здесь, где меня грызут демоны. Но, полагаю, ты пришла не для того, чтобы обсуждать мою хворь. В чем дело? Дай угадаю… Что-то связанное с нашей матерью, славной королевой? – Его губы скривились в издевательской усмешке.

Екатерина достала из рукава письмо, присланное Агнессе.

– Нет. Я не виделась с королевой.

– Хорошо. Рад слышать, – удовлетворенно сказал Луи. – Нам всем следовало бы видеть ее пореже. Так что у тебя за дело?

– Вот мое дело. – Екатерина вручила ему письмо. – Жертвами Азенкура стали не только мужчины.

В комнате царил полумрак. Дофин повернул свиток так, чтобы на него падал свет от висящего на стене светильника, быстро прочитал короткое послание и, кривясь от боли, передал его Танги дю Шателю.

– Ох, демоны опять! Разберись, Танги, – простонал Людовик. – А теперь оставьте меня. И позовите камердинера… Скорей!

Мэтр Танги схватил письмо и торопливо выпроводил нас из опочивальни, крикнув распоряжение камердинеру, который мялся за дверью с чистым тазиком в руках.

– К его высочеству! Быстро!

– Бедный Луи, – вздохнула Катрин. – Он так плохо выглядит… Как думаешь, Метта, что с ним?

– Да, давайте спросим мнение вашей знахарки, принцесса, – прервал мэтр Танги, подойдя к нам сзади. – Что вы думаете, добрая женщина?

Я замялась. Ничего не имела против того, чтобы меня называли доброй женщиной, но титул знахарки таил в себе опасность: умение исцелять болезни считалось колдовством.

– Дофин прав, – нерешительно начала я. – Что-то гложет его внутренности. Но это не демоны. В нем слишком много черной желчи, она отравляет. Возможно, повинна «вода жизни», – добавила я без тени осуждения.

– А может, существует еще какая-то причина? – осведомился мэтр Танги. – Еду и питье тщательно проверяют, прежде чем подать их дофину.

– По-вашему, кто-то желает его отравить? – Екатерина остановилась на верхней ступеньке лестницы и встревоженно обернулась к секретарю: – Зачем?

– Всегда найдутся злодеи, желающие причинить вред великим людям, – заметил дю Шатель и обратился ко мне: – Нет ли у вас какого-нибудь испытанного средства, добрая женщина?

На меня возлагают ответственность за здоровье дофина?

– Я нянька, мессир, – сказала я. – Мне ведомы лишь детские недуги. Когда в ребенке слишком много черной желчи, следует исключить красные и зеленые кушанья и кормить только белыми, пока желтушность не исчезнет. То, что его высочество называет своим лекарством, таковым не является.

– Да… – разочарованно вздохнул мэтр дю Шатель. – Ребенку запретить легко, а вот мужчине, особенно принцу… Однако я передам дофину ваши слова. Его высочество уважает ваше мнение.

Я не верила своим ушам: мальчуган, который подкинул гусеницу мне в лиф, уважает мое мнение?!

– Прошу вас, мессир, прочтите письмо, – напомнила Екатерина секретарю. – Его прислали моей фрейлине, мадемуазель де Бланьи. Вы юрист, вам должно быть известно, достоверны ли сведения, изложенные в послании?

Мэтр Танги быстро ознакомился с письмом, аккуратно сложил его и передал Екатерине.

– Изложенные здесь сведения юридически верны, ваше высочество. Земли не могут быть унаследованы женщиной, хотя иногда могут переходить через нее к ее сыну, если нет прямого наследника мужского пола. Здесь наследник имеется. Далее, если деньги, завещанные дочери в приданое, были выплачены монастырю, как в данном случае, то сверх того ей ничего не полагается. Возможно, упомянутое в письме аббатство позволит вашей фрейлине вернуться к ним, когда ее работа у вас будет завершена. На большее она надеяться не вправе. Возможно, было бы лучше, если бы она никогда не покидала монастырских стен.

– Если таков закон, то он несправедлив! – негодующе воскликнула Екатерина. – Вы согласны, мессир?

– Боюсь, мое согласие ничего не изменит, ваше высочество. – Танги виновато поклонился. – Я не рекомендовал бы этого делать, но если ваша фрейлина желает оспорить изложенное в письме, буду рад предложить поверенного. Моей же главной заботой в настоящее время является здоровье дофина.

Он сформулировал отказ в самых вежливых выражениях. Екатерина вспыхнула, резко отвернулась и спустилась по ступенькам лестницы, объятая горьким разочарованием. Принцесса, особа королевской крови остро ощущала свою беспомощность.

Несправедливость положения Агнессы затронула в моей душе чувствительную струнку. Женщинам следует быть осторожными и не протестовать против приоритета мужчин, потому что церковь считает это ересью, но, честно говоря, такое проявление божьей воли было выше моего понимания. Я находила отвратительным и несправедливым, что девушку могли лишить наследства из-за рождения брата, о существовании которого она даже не подозревала, и что мать мальчика на законных основаниях вправе отказать падчерице в приданом, оставив ее в нищете. По крайней мере, я получала ренту с пекарни отца, даже если и не могла сама печь в ней хлеб.

Когда мы вернулись в покои принцессы, нам сообщили, что герцогиня Орлеанская просит немедленной аудиенции. Я предпочла бы избежать встречи с Бонной д’Арманьяк, однако Екатерина попросила меня задержаться.

– Ты знаешь ее, Метта, и ты всегда поддерживала меня в ее присутствии. Агнесса слишком расстроена, от нее помощи не будет. Ты ведь не оставишь меня?

Я села в дальнем углу салона, надеясь, что у Бонны есть дела поважнее, чем сведение старых счетов. Она прибыла, закутанная в траурные вуали и полностью сосредоточенная на Екатерине, к ногам которой немедленно бросилась, минуя формальное приветствие.

– Ваше высочество! – умоляюще воскликнула она, прижав руки к груди. – Только вы можете спасти моего господина. Прошу вас, помогите. – Красота юной герцогини была скрыта завесой вуалей, но сердце мое тревожно забилось при первых же звуках знакомого пронзительного голоса.

– Конечно, я помогу вам, если сумею, – ответила Екатерина. – Нет нужды умолять. Поднимитесь с колен, мадам. Садитесь. Скажите, что я могу для вас сделать?

Шелестя черными шелками, Бонна устроилась на обитом тканью табурете рядом с принцессой.

– Вам наверняка известно, что мой супруг в плену у англичан, – объявила герцогиня. – Он стал жертвой ужасных событий в день святого Криспина.

– Ах, разумеется! – оборвала ее Катрин. – Я глубоко скорблю обо всех погибших в битве при Азенкуре, но ведь герцог находится в добром здравии.

Бонна осенила себя крестным знамением и тонкими бледными пальцами смяла шелковый платок.

– Благодарение Господу, раны моего мужа не опасны, однако он далеко не крепкого сложения. Неизвестно, как плен отразится на его здоровье! – воскликнула Бонна. – Герцога заключили в Тауэр. Это страшная крепость, где многие умерли в заключении.

– Тауэр – это королевский дворец, где часто проживает сам король Англии, – осторожно заметила Екатерина. – Неужели вашего мужа содержат в условиях, не подобающих его высокому положению?

Щеки Бонны окрасились гневным румянцем.

– Именно так, ваше высочество! Переговоры о выкупе ведутся для всех высокородных пленников, но посланники из Блуа так и не добились аудиенции у Генриха Монмута. Им было заявлено, что герцога Орлеанского не выдадут до тех пор, пока Франция не согласится уступить Англии Гиень и Нормандию.

– Мне жаль это слышать, – встревоженно заметила Екатерина. – Ваш супруг, разумеется, очень важный пленник. Возможно, со временем король Генрих смягчится.

Бонна подняла вуаль и промокнула глаза платочком.

– В этом-то все и дело, ваше высочество, – всхлипнула она. – Времени у нас нет. К началу лета я ожидаю ребенка. Если вы мне не поможете, то наследник герцога Орлеанского никогда не увидит отца.

Бонна, как обычно, была неколебимо уверена в том, что непременно произведет на свет сына, и ожидала, что судьба подчинится ее воле даже в таком деле.

– Мои поздравления! – Екатерина просияла улыбкой. – Появление младенца наверняка смягчит тяготы разлуки. Господь милостив, он очень быстро благословил ваш брак.

– Да, но вы понимаете, что мне срочно нужна ваша помощь! – раздраженно воскликнула Бонна. – Ваша личная просьба заставит Монмута передумать. В конце концов, он выступил против мощи Франции, чтобы провозгласить вас своей невестой.

Лучше бы Бонна этого не говорила.

– Почему же он этого не сделал? – мрачно осведомилась Екатерина. – Трофеи принадлежат победителю, так ведь? – Она откинулась на спинку кресла и смиренно сложила руки на коленях. – Однако король Генрих вернулся в Англию, дабы собрать силы для нового вторжения. Отсюда следует, что французские земли более значимы для него, чем моя особа.

В мгновение ока дружелюбный настрой собеседниц сменился воинственным.

Бонна застыла в напряженном молчании.

– Тем не менее всему миру известно, что он жаждет видеть вас своей невестой, – проговорила герцогиня с натужной улыбкой. – Если вы обратитесь к Генриху Английскому с просьбой об освобождении моего супруга, он ее непременно удовлетворит.

– Вы ошибаетесь, – задумчиво произнесла Екатерина. – Но боюсь, мы никогда не узнаем его ответа. Лишь королевам позволено просить снисхождения у королей. Дофин очень ясно выразил свое отношение к требованиям англичан, и, как ни прискорбно, я не стану направлять никаких прошений королю Генриху.

Потрясенная отказом, Бонна упала на колени, выронила платок и вцепилась в подол платья Екатерины.

– Ведь мы подруги, ваше высочество! – со слезами в голосе вскричала герцогиня. – Я помогала вам, когда вы впервые прибыли ко двору. Ради всего святого, не откажите мне в небольшой милости!

– Это слишком великая милость, – невозмутимо ответила принцесса. – Даже если бы гонцы вашего отца смогли доставить в Англию письмо, содержащее подобную просьбу, я не стала бы писать. Между Францией и Англией идет война. Моя переписка с королем Генрихом означала бы сговор с врагом. Это было бы нарушением преданности моему отцу, королю, и моему брату, дофину, и это повредило бы делу сохранения короны и единства французских земель.

Бонна внезапно разжала пальцы и осела на пол.

– Вы напрасно злитесь, герцогиня, – продолжила Екатерина. – Я и рада бы вам помочь, но это не вопрос личных предпочтений, а дело государственной важности.

Герцогиня Орлеанская с трудом пришла в себя. Екатерина наклонилась, подняла платок и протянула ей.

– Я искренне рада за вас, Бонна. Надеюсь, новость о ребенке дойдет до герцога и подбодрит его. Будем надеяться, что король Генрих окажется великодушным рыцарем и освободит вашего супруга в недалеком будущем.

Бонна выхватила платок и резко встала, отвергнув участливую заботу Екатерины.

– Не забывайте, что король Иоанн, ваш предок, долгие годы провел в плену у англичан, – заявила герцогиня, смахнув слезы. – Кто знает, суждено ли моему сыну увидеть отца. Надеюсь, вы не будете сожалеть о своем решении, ваше высочество, – гневно бросила она, присев в неловком реверансе.

На пути к выходу Бонна заметила меня среди траурных драпировок.

– Ах, вы по-прежнему держите в друзьях чернь, ваше высочество, – ехидно заметила она. – Интересно, знает ли об этом королева?

Небрежно заданный вопрос достиг своей цели.

Екатерина встретилась со мной взглядом и печально пожала плечами, что мало утешило меня, ведь в прошлом я лишь чудом избежала последствий гнева Бонны. Теперь, когда принцесса не пользовалась расположением королевы, герцогиня Орлеанская наверняка добьется моего увольнения в отместку за отказ Екатерины исполнить ее просьбу.

13

Дождь не прекращался всю осень, и дороги вокруг дворца совершенно размыло. На следующее утро после визита Бонны Екатерина отправилась в королевскую часовню, куда ежедневно ходила вместе с королем к мессе. Я ждала снаружи в пристройке, чтобы по окончании службы надеть принцессе деревянные башмаки для защиты изящных туфелек от грязи. В тот день Екатерина вышла из церкви, оживленно беседуя с улыбающимся королем, одетым в черный меховой упелянд с великолепным золотым воротником вокруг плеч. На голове короля красовался тюрбан, конец которого был сложен гребнем на макушке. Величественный образ Карла разрушала игрушка-бильбоке, которой он развлекался во время службы. Он игриво дергал дочь за руку, будто расшалившийся мальчуган. За королем следовал скромно одетый человек – опекун, внимательно следящий за любым изменением в поведении подопечного.

Наконец король отправился в свои покои, а Екатерина взволнованно бросилась ко мне.

– Метта, отец со мной разговаривал! – Она раскраснелась, глаза ее сияли. – Он спросил меня, где я живу, играю ли в бильбоке, и сказал, что ему нравится моя брошь. – К своей бобровой шапочке принцесса прикрепила эмалевую брошь в форме щита, украшенную эмалевой геральдической лилией. Катрин недоуменно сморщила лоб. – Правда, он не знал, кто я… И даже когда я представилась, все равно назвал меня Одеттой. Странно все это…

Я едва слышно вздохнула, закрепляя деревянные башмаки на сафьяновых туфельках принцессы. Почти все во дворце знали о любовнице короля, Одетте Шамдивер, в течение последних восьми лет остававшейся похвально верной и благоразумной, несмотря на резкие изменения ума и характера своего коронованного возлюбленного. По слухам, она даже родила ему дочь. К счастью, Екатерина не подозревала об этих отношениях.

Внезапно к нам подошел королевский паж с письмом, отмеченным печатью королевы. Принцесса сразу же открыла и прочла послание.

– Мне приказано предстать перед королевой после ужина, – сказала Екатерина, складывая пергамент. – Я должна прийти вместе с кормилицей. Ах, Метта, ты встретишься с королевой!

От удивления я едва удержалась на ногах. Еще совсем недавно я надеялась на то, что Изабо призовет дочь к себе и аудиенция отвлечет Екатерину от ее печалей, но теперь пришла в ужас. Зачем меня призвали ко двору? Неужели граф Бернар д’Арманьяк обрел такую власть, что королеве Изабо, как бы она ни поддерживала герцога Бургундского, пришлось прислушаться к жалобам его дочери, герцогини Орлеанской?

– Я… для меня это большая честь, ваше высочество, – пролепетала я, стискивая дрожащие руки. – Указана ли в письме причина такой… э-э… привилегии?

– Нет, об этом ничего не говорится, – тихо ответила Екатерина, украдкой озираясь – не слышат ли нас придворные, выходящие из часовни. – Наверное, королева решила, что настало время познакомиться с женщиной, которая воспитала ее младшую дочь. – Катрин тронула грубую домотканую холстину моего платья. – Жаль, что прислуге не выдали траурной одежды, – отметила она. – Неразумно появляться при дворе в таком виде. Надо подыскать тебе подходящее одеяние в моем гардеробе. – За десять месяцев, проведенных во дворце, Екатерина усвоила, что внешность определяет все.

Подобрать для меня наряд оказалось нелегко – я была гораздо крупнее худышки Катрин. Среди нарядов принцессы нашлось скромное черное платье, в котором Алисия наспех распустила швы. Я едва дышала от охватившей меня паники. Единственным предметом одежды, выданным слугам на время траура, был черный чепец, закрывающий голову и шею. Белый льняной вимпл[11] поверх чепца и пояс с тяжелой железной цепью ключницы сделали меня похожей на доминиканскую монахиню, а не на кормилицу. Впрочем, чувствовала я себя ужасно: к постоянной тревоге за мужа примешивалось четкое осознание того, что по велению королевы меня могли разлучить с Екатериной.

От башни Екатерины путь ко дворцу королевы лежал через крытую аркаду и вверх по лестнице в задней части еще одной башни. Неуклюжие деревянные башмаки не понадобились. Мы вошли через дверь позади тронного возвышения, что избавило нас от прохода по всей длине зала под пристальными взглядами придворных. Трапеза уже завершилась, блюда и подносы унесли. Высокородные вельможи и священнослужители стояли группами, тихо переговариваясь. С верхней галереи, где расположились музыканты, доносилась негромкая музыка. Во время траура не давали балы и представления, которыми славился двор королевы Изабо, поэтому все обрадовались такому развлечению, как прибытие госпожи Франции. Все разговоры внезапно стихли, но тут же возобновились: наше появление предоставило новую пищу для обсуждений. Мы с фрейлинами принцессы преклонили колени – я держалась за спинами придворных дам, – а принцесса приблизилась к трону, чтобы выразить почтение матери.

Украдкой оглядев собравшихся вельмож, я прониклась благодарностью к Екатерине за то, что она заставила меня надеть траурное одеяние. В черное облачились все, даже пажи и королевские камердинеры, которые в обычных обстоятельствах щеголяли бы в ярко-синих, шитых золотом ливреях. Толпа придворных походила на стаю ворон, а посреди них на троне под черным навесом с серебряными кистями восседала королева. Ее грудь и шею украшали роскошные сверкающие ожерелья из бриллиантов и гагата, а на голове высилось поразительное двурогое сооружение из золотой сетки и мерцающей черной кисеи. Королева не предложила Екатерине присесть рядом с троном, где на одном из табуретов устроилась Маргарита Бургундская, одетая в наряд поскромнее и головной убор поменьше.

– Слишком долго мы были лишены вашего общества, Екатерина. – Голос королевы Изабо разнесся под сводами тронного зала. За тридцать лет, проведенных при французском дворе, она не утратила характерного баварского выговора. – Болезнь и трагедия разделили нас, но родственники должны поддерживать друг друга во времена тяжких испытаний. Свидетельством тому – верность и преданность дофины, нашей дорогой дочери. – Две рогатые леди обменялись понимающими взглядами, что ясно говорило о нынешнем предмете королевских предпочтений.

Екатерина почтительно склонила голову.

– Вы совершенно правы, ваше величество. Мы рады вашему возвращению в Сен-Поль. Надеюсь, ваше здоровье улучшилось.

– Немного, спасибо. Но мне больно! – скорбно провозгласила королева. – Мне больно думать о Франции и обо всех семьях, потерявших кормильцев! Я молюсь за них! – Она набожно сложила руки, затем продолжила, с обескураживающей скоростью сменив предмет разговора: – Вчера меня посетила герцогиня Орлеанская. Насколько мне известно, вы тоже ее принимали.

– Да, ваше величество, – кивнула Екатерина, повысив голос, чтобы ее слышали. – Судьба герцога Орлеанского доставляет его супруге невыносимые страдания, но Бонна носит под сердцем дитя, и эта счастливая весть, несомненно, доставит радость высокопоставленному пленнику.

– Она просила вас ходатайствовать перед королем Англии по поводу освобождения герцога, не так ли? Кстати, ваши фрейлины могут подняться, – небрежно промолвила королева, окинув нас испытующим взглядом. Я ощутила его, словно укол кинжала.

– Она действительно просила меня заступиться за мужа, ваше величество, но я не имела возможности ответить согласием. – Екатерина вздернула подбородок, словно ожидала порицания.

– Знаю и одобряю, – с поразительным спокойствием заметила королева. – Франция не должна выступать в роли просительницы у Англии. И все же отказ короля Генриха освободить за выкуп нашего племянника герцога Орлеанского свидетельствует о прискорбном отсутствии королевского достоинства. Генриху не мешало бы понять, что выигранная битва не гарантирует ему трофеев, ради которых он начал войну.

Очевидно, королева решила напомнить Екатерине, что она и есть один из тех неполученных трофеев.

– Вы правы, ваше величество, – согласилась принцесса. – Я сочувствую несчастной герцогине, но боюсь, что мой отказ ее прогневил.

– Истинно так. Мы все слышали об этом! – мрачно воскликнула ее мать. – Ты привела свою кормилицу?

Придворные удивленно переглянулись, но мы с Екатериной ожидали этого вопроса.

– Да, мадам. Вы позволите ее представить?

Королева благосклонно кивнула. Екатерина с улыбкой поманила меня к себе. С тихой молитвой я подошла к возвышению.

– Ваше величество, позвольте представить вам госпожу Гильометту Ланьер, – чинно произнесла Екатерина. В ее устах мое имя прозвучало с величавым благородством, недостижимым для дочери простого пекаря.

Я спрятала в рукава огрубевшие от работы пальцы и опустилась на колени перед троном. По залу волной прокатился удивленный шепот. Щеки королевы, густо покрытые белилами, напоминали алебастр. Изабо устремила на меня проницательные ярко-бирюзовые глаза.

– Ты очень молода, – наконец заявила она. – Должно быть, в королевскую детскую тебя взяли совсем девчонкой.

Я облизала пересохшие губы и застыла под тяжелым взглядом Изабо, не в силах выдавить ни словечка.

– Ей было пятнадцать, ваше величество, – ответила за меня Екатерина. – Она тогда похоронила мертворожденного сына, но эта печальная утрата обернулась для меня удачей.

– Для нее тоже, – сухо заметила королева и обратилась ко мне: – Помнится, герцогиня Бурбонская весьма лестно о тебе отзывалась. – Она жестом повелела мне подняться, подозвала к трону и еле слышно проговорила: – По словам герцогини, ты проявила способности и преданность, удивительные для твоего низкого происхождения. Жаль, что тогда я уделила этому мало внимания… – Гортанный выговор королевы не вязался с тихим доверительным тоном. Затем она снова повысила голос и сделала крутой поворот в теме разговора: – Как я поняла, недавно вы с моей дочерью навещали дофина, госпожа Ланьер. Нам и дофине, крайне обеспокоенной здоровьем супруга, крайне интересно твое мнение о его состоянии!

Я беспокойно сглотнула и бросила взгляд на Маргариту Бургундскую, сидящую в чопорном молчании. Что сказать покинутой дофине о ее муже? Как поведать королеве Франции, что ее сына либо отравили, либо в неполные девятнадцать лет он довел себя до смертельного недуга неумеренным обжорством? И откуда королева Изабо узнала, что мы с Катрин посетили Людовика? Вряд ли ей доложил Танги дю Шатель. Должно быть, ее люди шпионят повсюду. Я лихорадочно искала ответ, который не привел бы к тому, что стража выведет меня из зала, и решила повторить то же самое, что говорила мэтру Танги.

– Я знакома лишь с болезнями детей, ваше величество. У меня нет опыта в лечении взрослых, но, похоже, дофин чрезвычайно огорчен событиями последних недель.

Мой ответ королеве не понравился. Она сурово насупилась; впрочем, ее неудовольствие вызвал Людовик, а не я. Изабо развела руками, унизанными перстнями и браслетами, и почти прокричала с возмущением:

– Мы все огорчены, однако сейчас нам следует думать о Франции, а не о себе! – Она возмущенно всплеснула руками, унизанными сверкающими украшениями. – Мы не должны позволять личным чувствам править нами.

Я опустила голову, вспомнив о пышных рождественских праздниках королевы с Людовиком Орлеанским, в то время как ее дети голодали, а король томился в каменном мешке. «Кем личные чувства правили тогда?» – задавалась я вопросом, скрывая предательские мысли за опущенными веками.

– Ты заботилась также и о принце Карле, не так ли? – спросила королева. – Мы убедили герцога Анжуйского поделиться с нами своими мудрыми советами. Он переедет в Париж вместе с семьей и привезет с собой нашего сына.

Испытывая неимоверное облегчение от того, что меня пока не обвинили ни в дерзости, ни в измене, я едва осознавала смысл услышанного. Екатерина встретила эту новость с нескрываемым волнением. До сих пор ее непоколебимая верность дофину затмевала глубокую привязанность к младшему брату, шепелявому спутнику ее младенчества.

– Карл приезжает в Париж? – заметно оживилась принцесса. – Ах, это замечательно, ваше величество!

Увы, мать не разделяла восторгов Екатерины.

– Странно, что вы его помните. Вы были так молоды, когда расстались, – поджав губы, промолвила королева и обратилась ко мне: – Помнится, в детстве Карл не совсем четко выговаривал слова. Так ли это, госпожа Ланьер?

Меня словно окатили холодной водой. Похоже, я слишком рано почувствовала облегчение. Не обвинят ли меня теперь в шепелявости принца Карла?

– Да, ваше величество, в его речи замечали незначительный изъян, но принц наверняка перерос этот младенческий недостаток, – ответила я, скрестив спрятанные в рукаве пальцы.

– Очень на то надеемся. – Королева внезапно махнула рукой, давая понять, что отпускает меня.

Я обрадованно попятилась, а королева приказала принести для Екатерины кресло. Возможно, моя принцесса вернулась в фавор.

* * *

Я никогда не понимала, почему Катрин так любила младшего брата. Полагаю, она привыкла чувствовать себя ответственной за него. В детской она всегда защищала Карла от беспощадных издевательств его старших братьев. Принц Карл рос робким и обидчивым ребенком. Разумеется, я жалела его, как и всех брошенных королевских детей, однако к двенадцати годам он превратился в раздражительного и подозрительного юнца, которому трудно угодить и которого слишком легко обидеть. Впрочем, Екатерина этого не замечала.

Карл уже два года был помолвлен с девятилетней Марией Анжуйской. Этот союз устроил дофин в пику тем брачным узам, к которым герцог Бургундский вынудил его самого, его сестру Мишель и брата Жана. Людовик считал свой брак с Маргаритой Бургундской несчастьем всей жизни. Однажды он признался Екатерине, что ему никогда не стать отцом наследника – он не желает ложиться в постель с дочерью заклятого врага. Вдобавок дофину претила мысль о потомках герцога Бургундского на престоле Франции.

– По-моему, враждебное отношение Людовика к герцогу вызвано не только ненавистным брачным союзом, – заметила однажды Екатерина. – Он никогда не говорит о двух годах, проведенных в Лувре под присмотром герцога Бургундского. Подозреваю, что наставники Людовика использовали весьма суровые методы наказания.

В том, что касалось брачных союзов, Карлу повезло больше. После обручения он покинул своего крестного отца, герцога Беррийского, освободившись от навязчивой стариковской опеки, и уехал в Анжер, где жил и учился вместе с будущей женой и ее братьями – любящими и умными детьми, умело взращенными их матерью, Иоландой Арагонской.

На следующий день после возвращения в Париж, несмотря на декабрьскую стужу, принц Карл пришел на мессу в королевской часовне. К чести принца, он преклонил колена перед отцом, хотя король испуганно отпрянул и захныкал. Екатерина заверила брата, что король всегда так ведет себя при встрече с незнакомцами, и пригласила Карла на завтрак в свои покои.

– Нам будет прислуживать Метта, – пояснила Екатерина. – Помнишь, здесь когда-то была наша детская?

Карл раздраженно скинул с плеч подбитый мехом плащ и уселся в кресло, которое я торопливо подвинула к столу.

– Нет, не помню, – отрезал принц, не обращая на меня внимания. – И не желаю вспоминать ни о жутком холоде, ни о постоянной рези в пустом желудке.

К счастью, Карл не превратился в обжору. Он вообще был мало похож на Катрин и Луи. Хилый и робкий двенадцатилетний подросток не обладал ни изяществом Екатерины, ни самодовольством Людовика. Шепелявость его пропала, но он по-прежнему картавил. Животным он доверял больше, чем людям, и привел в покои Екатерины двух огромных белых гончих, Хлодвига и Хлодовальда. Хорошо обученные псы в холке достигали плеча своего хозяина. Впрочем, я с трудом подавила раздражение, глядя на клочья белой шерсти на траурных драпировках и грязные следы лап на дубовых половицах.

Брат и сестра не виделись с малых лет, поэтому неудивительно, что начали разговор они довольно скованно.

Я подала Карлу миску с теплой водой, чтобы он ополоснул руки.

– Как ты добрался от Анжера? – спросила Екатерина. – Говорят, леса полны разбойников.

– Мы их не встретили, – ответил Карл. – Да они и не решились бы напасть на мой эскорт из ста рыцарей. А провести в дороге целую неделю довольно утомительно. – Он вытер руки о предложенное мной полотенце. – Знаешь, меня больше интересует, что происходит здесь, в Париже. Ты видела Людовика? Он болен?

Я подошла с миской и полотенцем к креслу Екатерины, и она кивнула, погружая в воду пальцы.

– Да, ему нездоровится. Я с ним виделась всего несколько дней назад. Он утверждает, что демоны грызут его внутренности в наказание за Азенкур. По-моему, во всем виновата его любовь к хмельным напиткам.

Я поставила на стол закуски и стала наливать вино.

– Или же это яд, – спокойно заметил Карл.

– Нет, что ты! – воскликнула Екатерина. – Когда мы с Меттой были у дофина, мэтр Танги объяснил, что всю еду и питье дофина пробуют, прежде чем подавать. Правда, Метта?

– Да, ваше высочество, – подтвердила я. – Мэтр Танги считает, что яд обязательно обнаружили бы.

– Так что еда не может быть отравлена, – настойчиво повторила Катрин.

– Яд не обязательно добавлять в кушанья или напитки, – возразил Карл. – Им можно пропитать одежду, простыни или даже поленья, чтобы они давали ядовитый дым.

– Ты начитался Плиния! – рассмеялась Екатерина. – Луи обожает аквавит, ужасное нормандское пойло. Оно его и отравляет. Вот и все.

На щеках Карла вспыхнул возмущенный румянец.

– Все мужчины много пьют, Екатерина, – веско заявил он, отхлебнул вина из кубка и укоризненно взглянул на меня, сообразив, что оно разбавлено водой. – Мой дядя Берри за любой трапезой пьет по три кувшина крепчайшего вина и дожил до глубокой старости. Нет, я не верю, что тот напиток вызвал болезнь Людовика.

– Ну а кто тогда желает отравить Луи? И зачем? – спросила Екатерина.

– Ты упомянула мэтра Танги? – осведомился Карл, не отвечая на вопрос сестры.

– Да. Это новый секретарь Людовика. После Азенкура приехал с ним из Пикардии. Его зовут Танги дю Шатель.

– Видишь ли, полное его имя – Танги, сеньор дю Шатель, – заносчиво пояснил Карл. – Весьма родовитый дворянин, преданный вассал герцога Орлеанского, а не просто скромный секретарь. Мой дядя, герцог Анжуйский, собирал прошлой весной совет, и я видел твоего мэтра Танги в свите герцога Орлеанского. Я хорошо его запомнил, потому что он похож на ворону – всегда в черном и носатый!

Екатерина озабоченно сдвинула брови.

– По-твоему, Танги пытается отравить дофина?

– Нет, что ты! Он просто доносит во дворец Сен-Антуан обо всем, что делает Людовик. И если уж шпион орлеанистов живет под боком у дофина, то человек бургиньонов может быть кем угодно в окружении Луи – камердинером или даже… Кстати, говорят, у Людовика есть любовница.

Екатерина откинулась на спинку кресла и с любопытством посмотрела на брата.

– Ты только что приехал, а уже так много знаешь о том, что происходит в Париже!

– Я учусь у герцогини Анжуйской. – Карл равнодушно пожал плечами. – Она необычайно умна и содержит целую армию шпионов. Графу д’Арманьяку следует просить совета у нее, а не у ее мужа. Тебе, сестрица, не помешает с ней познакомиться.

– Увы, меня учат только нудные священники и слащавые преподаватели танцев. Ну и королева, конечно. Погоди, ты еще ее увидишь!

– Нам велено почитать и мать, и отца, однако герцогиня Иоланда трактует эту заповедь по-своему. Я точно знаю, что она думает о королеве, и вполне разделяю ее мнение.

У Екатерины не было возможности узнать, каково это мнение, потому что в дверях появился взволнованный паж. Хлодвиг и Хлодовальд мгновенно очнулись от дремоты и зарычали, готовясь к прыжку, но Карл единым словом остановил их.

– К вам мэтр дю Шатель, ваше высочество, – выпалил паж.

Секретарь дофина тут же вошел в покои, коротко поклонился и велел пажу удалиться, затем плотно прикрыл дверь.

– Ваши высочества, я принес вам страшное известие, – негромко и скорбно произнес Танги дю Шатель. – Его высочество дофин умер.

– Боже правый! – Екатерина вздрогнула, побледнела и осенила себя крестным знамением. Я поспешно подала ей кубок с вином.

– От чего он умер, мессир? – невозмутимо спросил Карл.

Дю Шатель покачал головой.

– Кто знает, ваше высочество… Ему давно нездоровилось.

– Я слышал. Его не отравили?

– Увы, я не определю это без лекаря.

– Вы не вызывали лекаря? – ужаснулась Катрин. – Почему?

– Потому что как только я обнаружил, что его высочество скончался, то немедленно запечатал покои дофина и направился сюда, – ответил секретарь. – Начальник дворцовой стражи сообщил мне, что его высочество принц Карл присутствовал на мессе и находится сейчас у дочери короля. Я желал непременно сообщить вам о смерти вашего брата прежде, чем об этом будет официально объявлено. Это даст вам время подготовиться.

– Подготовиться? – озадаченно переспросила Катрин. – Что вы имеете в виду?

Мэтр Танги подошел к столу.

– С вашего позволения, я присяду.

Екатерина ошеломленно кивнула. Я подтащила к столу табурет и, наполнив кубок вином, предложила мэтру Танги.

– Независимо от причины, смерть вашего брата в корне изменила расстановку сил, – пояснил дю Шатель. – Хотя вы еще очень молоды, вы наверняка понимаете, что грядут перемены. Вам следует тщательно выбрать, кому доверять, поскольку вас обязательно попытаются использовать в личных интересах.

– А почему мы должны доверять вам? – встревоженно прервала его опечаленная Катрин.

– Прекрасный вопрос, ваше высочество, – одобрительно кивнул дю Шатель. – Позвольте мне вкратце объяснить вам, в чем дело. В юности я присягнул в верности герцогу Орлеанскому. Когда ваш дядя Людовик погиб от рук убийц, я поклялся, что это преступление не останется безнаказанным. Дофин разделял мое желание и был нашей надеждой на будущее Франции. – Внезапно мэтр Танги преклонил колена перед принцем Карлом. – Теперь же все наши надежды возложены на вас, ваше высочество. Вы еще не дофин, но ваш брат, принц Иоанн, слишком долго находился под влиянием герцога Бургундского, и пока мой господин герцог Орлеанский остается в английском плену, я хочу присягнуть на верность вам. – Он порывисто схватил руку Карла и прижал ее к губам. – Я ваш вассал телом и духом до тех пор, пока вы преследуете интересы Франции и выступаете против власти герцога Бургундского.

Карл ошеломленно взглянул на дю Шателя и позволил ему поцеловать свою руку.

Понимая, что мне здесь не место, я отступила в угол, но мэтр Танги повернулся, вперил в меня пронзительный взгляд и произнес:

– Добрая женщина, вы свидетель моей присяги. Я сделаю все, что в моей власти, для защиты принца Карла и принцессы Екатерины.

– Как же нам быть? – нетерпеливо спросил Карл. – О смерти Луи необходимо оповестить королеву…

– Разумеется, ваше высочество. – Дю Шатель встал и торжественно поклонился обоим. – Примите мои соболезнования в связи со смертью брата. Я призову королевских лекарей и вызову герольда Монжуа. Ему надлежит сообщать скорбные известия подобного рода.

* * *

О кончине дофина объявили только через два дня. Причиной смерти назвали внезапный приступ горячки. В соборе Нотр-Дам подготовились для пышной похоронной мессы, и траурная процессия проводила гроб к королевской усыпальнице в аббатстве Сен-Дени. Екатерина сопровождала короля и королеву на протяжении всей церемонии, под ветром и ледяным дождем, и вернулась дрожащая и с красными глазами. Как выяснилось, оплакивала она не только брата.

– Бонна тоже умерла, – вздохнула Катрин, сбрасывая с плеч промокшую меховую мантию. – Она должна была присутствовать на похоронах, но гонец сообщил, что она скончалась этой ночью. Как страшно… Сколько смертей и горя…

Она опустилась в кресло и протянула руки к огню, будто прося утешения у пляшущего пламени. Агнесса опустилась на табурет рядом с ней, шепча молитву.

– Как это произошло, ваше высочество? – спросила я, потрясенная почти до слез. Мы с Бонной не ладили, но смерти я ей не желала.

По слухам, посреди ночи у Бонны случился выкидыш. Она умоляла о помощи, однако сильное кровотечение остановить не удалось. Кончина несчастной Бонны была так же трагична и бессмысленна, как гибель воинов при Азенкуре.

14

Если, подобно монаху-летописцу, мне надлежало составить полную и подробную историческую хронику тех времен, я записывала бы все основные события каждого года в том порядке, в котором они имели место. Но я пишу историю жизни Екатерины, а необычная судьба принцессы тесно сплелась с моей. В последующие два года с нами не происходило никаких примечательных событий. В свите Екатерины появлялись и исчезали новые фрейлины, и лишь Агнесса де Бланьи присутствовала неизменно – честная и верная, тихая и покладистая, благочестивая и невзрачная. Общее прошлое связывало девушек подобием родственного чувства, и они дополняли друг друга, как свет и тень, жара и прохлада, благородный олень и робкий агнец. Они вместе читали и вышивали, присутствовали на аудиенциях, ходили на мессу, ездили верхом в парке, учились ястребиной охоте, а иногда, по приглашению принца Карла, охотились с ним в Венсеннском лесу.

Екатерина и Карл стали неразлучны. Когда истек срок траура по дофину и жертвам Азенкура, ко двору съехались молодые люди из благородных дворянских семей, прежде времени поднявшиеся до высоких рангов. И у принцессы, и у принца сложился свой круг. Возобновились балы и представления, при дворе царило приподнятое, легкомысленное настроение, хотя о браке Екатерины больше не говорили, а любовных интрижек она не заводила. Жизнь привилегированной особы королевской крови управлялась строгим придворным этикетом, церковными правилами и общественными приличиями. Оглядываясь назад, должна сказать, что Екатерина дожидалась своего часа. Впрочем, мы все чего-то ожидали.

Д’Арманьяк надежно удерживал городские ворота и контролировал гвардию, в Париже воцарилось относительное спокойствие, зато в стране наступило смутное время. За Ла-Маншем король Генрих собирал новую армию, готовясь вторгнуться в Нормандию, а герцог Бургундский, как и ожидали, вел свое войско через Пикардию на Париж. Когда ему не удалось пробить себе путь к месту подле короля, он взял реванш, заняв Компьен и захватив несколько королевских замков. Все эти жестокие, бессмысленные действия сказались на жизни простого люда – страдали разграбленные города, опустошенные деревни, изнасилованные женщины… Крестьяне не могли ни пахать, ни сеять, ни собрать урожай. К зиме во Франции начался голод.

Зима выдалась необычайно холодная. Воды Сены сковал лед, что сделало невозможным судоходство и поставки продовольствия в Париж из восточных областей страны. Неимоверные цены на еду привели к многочисленным хлебным бунтам. Мы жили в постоянном ожидании вторжения англичан или бургиньонов. Бунты подавили, ворота удержали, но в городе закипало недовольство осадным положением и комендантским часом. Граф д’Арманьяк, неизменный соперник королевы, захватил власть в королевском совете, ослабленном недостатком влиятельных и опытных вельмож.

Принц Иоанн, после смерти Людовика официально объявленный новым дофином, упрямо отказывался покинуть поместье жены в Эно и вернуться в Париж, несмотря на обещания обеспечить ему безопасный путь. Впрочем, он согласился приехать в Компьен, королевскую цитадель в Пикардии, захваченную герцогом Бургундским. В попытке заманить сына на французскую землю королева доехала до Санлиса, где встретилась с женой дофина, Якобой Баварской, графиней Эно, и ее матерью, сестрой герцога Бургундского. По-видимому, герцог держал нового дофина крепкой хваткой.

Карл с большой неохотой сопровождал королеву в Санлис.

– Жан совершенно не доверяет нашей матери, – шепнул он Екатерине за завтраком, вскоре после возвращения из неудачной поездки. – Пока мы были в Санлисе, я тайно посылал Танги в Компьен, с моей клятвой верности Жану, но тот отказался с нами встречаться, заявив, что не желает вести переговоры с распутницей.

Екатерина отвела взгляд, услышав такое описание матери.

– Мэтр Танги не говорил, как вообще Жан? – помолчав, спросила она.

– Дю Шатель назвал его жестоким, – лаконично ответил Карл.

– Ах, я о другом! В добром ли он здравии? Счастлив ли?

– Это мне неведомо. – Карл равнодушно пожал плечами. – Я видел его жену, Якобу. Она красива и принесет ему обширные владения, жаловаться ему не на что.

Екатерина сердито взглянула на брата, недовольная подобной узостью взгляда.

– Не тебе завидовать, Карл! – воскликнула она. – Ты только что получил герцогство Берри. Неплохой подарок ко дню рождения!

За год до четырнадцатилетия Карла старый герцог Беррийский скончался. Поскольку из всех его детей в живых остались лишь дочери, королевский совет одобрил передачу его титулов и владений крестнику, принцу Карлу.

– Верно, – самодовольно заявил Карл. – Наконец-то хоть какое-то вознаграждение за унылое детство, проведенное с брюзгливым стариком!

Незадолго до Пасхи пришло неожиданное известие о смерти дофина Иоанна. Герольд Эно сообщил королеве, что лекари не сумели исцелить гнилостное воспаление в ухе. От страшной боли бедняга лишился рассудка, а потом нарыв отправил дофина к Создателю. Бедный мальчик! Ему было всего восемнадцать. Наверняка юный проказник, гроза детской, мечтал о более славном конце. Ходили слухи, что его отравили орлеанисты за преданность герцогу Бургундскому, но внезапная кончина всегда вызывает подобные сплетни. Потом я вспомнила Танги, прочувствованно клявшегося в верности Карлу в день смерти дофина Людовика, и задалась вопросом, не имел ли отношения к кончине Жана тайный визит секретаря в Компьен. Впрочем, с Екатериной я этого не обсуждала – некоторые подозрения разумнее держать при себе.

Итак, желание Танги дю Шателя сбылось: принца Карла должным порядком провозгласили дофином. Затем королевский совет назначил его губернатором Парижа. Странно, конечно, что от подростка ожидали управления голодающим городом, раздираемым политическими фракциями и находящимся под угрозой вторжения двух враждебных армий, однако Карл действовал уверенно, внимая мудрым советам мэтра Танги.

Череда неожиданных смертей преследовала королевскую семью. Герцога Анжуйского хватил апоплексический удар, и королева Изабо осталась без друзей в совете. Граф д’Арманьяк, пользуясь возможностью избавиться от bête noir,[12] издал указ, подписанный королем, обвиняющий королеву в измене и прелюбодейной связи с худородным рыцарем по имени Луи Бурдон. Следствия не проводилось. Незадачливого мессира Луи арестовали, сунули в мешок и утопили в Сене, а королеву насильно усадили в карету и под охраной увезли в королевскую крепость Тур, что в ста лигах от Парижа.

Даже совершенным глупцам было ясно, что король не в состоянии ни выдвигать обвинения, ни вершить суд, ни понимать смысл подписанных им указов, однако никто из придворных не желал встать на сторону королевы и выступить против коварного д’Арманьяка. Изабо отказался помочь даже родной сын.

– Указ подписан королем, а я всего лишь дофин, – равнодушно произнес принц Карл в ответ на просьбы сестры вмешаться.

– Ах, Метта! – рассерженно воскликнула Катрин. – Карл говорит, что ничем ей не обязан. Раз она с детства им не интересовалась, он ничего для нее делать не станет. Представляешь? Она же его мать! Вдобавок обвинение лживо! Королева никогда не встречалась с этим Бурдоном. Титулы и церемонии для нее важнее всего. Ни с кем ниже графа она и говорить не станет. А несчастному даже не позволили оправдаться!.. А что с ней сделают в Туре? Ведь ее совершенно некому защитить! Выходит, пока д’Арманьяк изображает из себя монарха, нам всем грозит страшная опасность.

– Ваше высочество, совсем недавно вы опасались, что королева вернет в Париж герцога Бургундского, – напомнила я ей. – По крайней мере, теперь мы от этого избавлены.

– Вот потому Карл и не вмешивается. Хорошо, что Танги привил ему страх перед герцогом, однако мы бессильны перед теми, в чьих руках королевская печать и шпага коннетабля. Ох, Метта, если бы отец не был так болен! Если бы Луи не умер! Королева, может, и не лучшая правительница, но она в здравом уме и сильна. Именно поэтому д’Арманьяк хочет от нее избавиться, и именно поэтому необходимо ее вернуть.

Я никогда не предполагала, что наступит день, когда Екатерина встанет на защиту матери, но вот поди ж ты… Осознание шаткости своего положения приводит к неожиданным альянсам.

Дела в моей семье обстояли неважно. О судьбе Жан-Мишеля вестей по-прежнему не было. Я наведывалась на конюшню, справлялась о новостях. Однажды королевский шпион, знавший о моей беде, после вылазки в Пикардию остановился в монастыре Аббевиля. Монахи рассказали ему, что к весне Жан-Мишель достаточно оправился от раны и, хромая, ушел к Руану, где намеревался сесть на барку до Парижа. Его уговаривали подождать королевского обоза или присоединиться к вооруженной группе путников, но он уверял, что отлично доберется и сам. Больше никто его не видел. Я знала о разбойниках на дорогах и страшилась худшего. Отчаявшись, я позволила себе оплакивать мужа, хотя и укоряла его призрак за самонадеянность. Возможно, Жан-Мишель полагал, что хромой бродяга не привлечет к себе интереса живодеров, – и смертельно ошибся. Бедный, дорогой, упрямый Жан-Мишель! Однако же во мне теплилась крохотная искра надежды, и я не желала смириться с участью вдовицы. Алисия с Люком тоже верили, что в один прекрасный день отец вернется. В войну, когда города и селения стоят под осадой или заняты новой властью, передвигаться по стране сложно. Может быть, Жан-Мишелю помешали добраться до дома бунты или мятежи, которые постоянно вспыхивали в разных областях Франции.

В отличие от братьев и сестер, заключивших брачные союзы еще детьми, Екатерина праздновала свое шестнадцатилетие в одиночестве, хотя свободной от уз назвать ее было нельзя. Париж находился в осадном положении, так что о браке не было и речи, тем более – о браке с королем Генрихом, который с завидным упорством брал штурмом нормандские крепости.

Однако же затишье в наших жизнях подходило к концу, и первую весточку об этом принесла моя Алисия. Она все еще была бабушкиной любимицей и часто посещала кожевенную лавку Ланьеров. Однажды девочка вернулась необычно обеспокоенная.

– Гильдии вооружаются, – сказала она мне. – Дядья только об этом и говорят. У них под худами нашит крест святого Андрея.

В свои пятнадцать лет Алисия была ласковой, но весьма сообразительной. Держалась она неприметно, и о ее присутствии часто забывали, так что она слышала то, что не предназначалось для ее ушей.

– Символ герцога Бургундского! – испуганно выдохнула я. – Они готовятся к его возвращению!

– Да, – согласно закивала Алисия. – Поднимаются не только гильдии. Говорят, университет тоже переметнулся на сторону Бургундского. Ходят слухи, что герцог освободил королеву из заключения в Туре.

– Не может быть! – пролепетала я и торопливо перекрестилась.

Мы старались говорить тихо, опасаясь, что кто-нибудь подслушает, хотя и заперлись в нашей комнате, где редко бывали чужие.

– Матерь Божья, спаси, сохрани и защити! – воскликнула я. – Что будет с Екатериной? Она желала, чтобы мать вернулась, но не под знаменами герцога Бургундского!

– В городе говорят, что королева притворилась больной, а турский кастелян испугался, что она умрет, и позволил отнести ее в паланкине к чудотворному источнику. Должно быть, она тайно переписывалась с герцогом, который привел к роднику огромный отряд, отбил королеву и увез в Мелён. – Алисия озабоченно наморщила лоб. – Гильдии намерены открыть ворота Парижа для королевы и герцога. Представляешь?

* * *

Екатерина поделилась тревожными слухами с принцем Карлом. Несмотря на различия их характеров, дружба между братом и сестрой сохранялась, и они часто вместе завтракали после мессы.

– Похоже, королева окончательно связала судьбу с герцогом Бургундским, – заметила Катрин, когда они с Карлом мыли руки. – Он спас ее из Тура. Это правда?

Как обычно, прислуживала им я, но все кушанья опробовал теперь виночерпий дофина, молчаливый парень, взятый на службу по настоянию дю Шателя. На столе стояло блюдо моченых слив, и с каждого плода был срезан кусочек.

– Да, правда, – кивнул Карл, подцепляя сливу острием золотого ножа. – Наша любимая мать живет под защитой двоюродного брата, который убил нашего дядю. – Он поднял взгляд на Екатерину. – Да уж, мы происходим из прекрасной семьи, а наши родители – прекрасные люди! Безумец и изменница. Я часто думаю, на кого я больше похож. А ты?

Екатерина оставила вопрос без ответа и встала на защиту матери:

– По-моему, д’Арманьяк вынудил ее так поступить. У нее просто не было иного выхода.

– Могла бы броситься с башни. В Туре их предостаточно, – холодно ответил Карл.

Принц носил траур по тестю, герцогу Анжуйскому, и худая мальчишеская фигура в кресле с высокой спинкой напоминала ворона на печной трубе. Как только Карлу исполнилось пятнадцать лет, он женился на Марии Анжуйской. Они жили вместе, но не делили брачного ложа, поскольку супруге принца не исполнилось и четырнадцати. Худосочный дофин и сам вряд ли достиг необходимой зрелости, и голос его не являл никаких признаков возмужания.

– Наложив на себя руки, мать предала бы себя адскому огню! Как ты можешь говорить такое? – возмутилась Катрин. – По-твоему, если герцог Бургундский займет место рядом с королем, мне тоже следует лишить себя жизни?

Карл обмакнул плод в миску со сливками. Коровы паслись на лугах Сен-Поля, и сливки были одним из роскошных кушаний, по-прежнему доступных при дворе.

– Нет, хотя ты пожалеешь, что этого не сделала, – мрачно ответил он. – Под его властью у меня нет будущего. Королева меня недолюбливает, особенно после того, как мы вернули в казну золото, припрятанное в ее городском особняке.

– Какое золото? – изумилась Катрин. – Когда?

– Вскоре после того, как ее доставили в Тур. Она утверждает, что это ее личные средства, но нам известно, что деньги украдены для подкупа гильдий, которые должны были впустить войска герцога Бургундского в город.

– Ну, мясники и так готовы его впустить. Что ты будешь делать, если они откроют ворота?

– Спасаться бегством. – Он проглотил лакомство, положил ладонь на руку сестры и серьезно добавил: – Присмотришь за моими псами?

– Ты посоветовал мне броситься с башни, – раздраженно заметила Екатерина. – Вряд ли у меня получится и то и другое.

– Я и так знаю, что ты не наложишь на себя руки, – улыбнулся брат. – Ты слишком упряма и слишком набожна. Повторяю, ты об этом пожалеешь.

Когда дофин ушел, Екатерина спросила моего мнения об этом разговоре.

– Будь честна, Метта, потому что я знаю – ты не очень любишь Карла.

– Что вы, ваше высочество, – поспешно возразила я. – Я ему не особо доверяю, потому что он мало о вас заботится. В детстве вы защищали и утешали его, а теперь, когда вам неоткуда больше ждать защиты, его заботят только псы!

– Он не помнит детства, – вздохнула Катрин. – Да, он дофин, но все еще ребенок. Мы с ним можем положиться лишь друг на друга. Все наши братья и сестры или умерли, или живут в новых семьях. В случае опасности Карл меня не подведет.

Я опустила голову, скрывая сомнение в глазах.

– Что ж, ваше высочество, будь по-вашему… Однако он не предлагал вам бежать.

Екатерина по-прежнему отказывалась осуждать брата.

– Понимаешь, я не хочу быть ему помехой. Если Карл останется в Париже, его жизнь будет в опасности. Он – последний дофин. Убрав его с пути, герцог Бургундский провозгласит себя наследником. Бедный Карл, ему противостоит слишком сильный противник.

– Как и вам, ваше высочество, – напомнила я, касаясь шрама на щеке. – Вы забыли жестокость черного герцога? Граф д’Арманьяк вас не трогал, а вот герцог Бургундский в покое не оставит.

– Герцог Бургундский страшил меня в детстве, но сейчас я взрослая женщина, – заявила Екатерина, вздернув подбородок. – К тому же королева меня защитит. Мне нечего бояться.

Хотя принцесса изрекала смелые слова, в ее взгляде все же мелькнула тень сомнения.

* * *

Пасха миновала, однако ничего так и не случилось. В городе стояла пугающая тишина. Не проходили обычные весенние шествия, когда члены гильдий, танцуя и распевая гимны, несли по улицам изображения своих святых покровителей. Даже студенты, в Майский праздник обычно буянившие на улицах, продолжали послушно корпеть над книгами. Зато в конце месяца, в день святого Германа, монахи и студенты отложили в сторону перья, мастера и подмастерья побросали инструменты и отправились вслед за статуей покровителя Парижа до ратуши Отель-де-Виль, где священники долго и громко просили святого защитить город от раздоров и тирании. Было слишком очевидно, чья тирания имелась в виду, поскольку с зубчатой стены Шатле вымуштрованные арбалетчики д’Арманьяка направляли стрелы на собравшуюся толпу. К счастью, стрелять они не стали.

Мужчины семейства Ланьер – отец и три брата Жан-Мишеля – собрались на тайную сходку. Алисия поспешила в лавку за новостями и не возвращалась до темноты. Колокол аббатства целестинцев прозвонил к повечерию, и я отчаянно забеспокоилась.

– Не стоило волноваться, матушка, – упрекнула меня дочь, входя в освещенную луной комнату. – Дед проводил меня до дворцовых ворот. Но прощаясь, он прошептал: «На ночь запирайте двери покрепче, Миньона». Странно все это. Что он имел в виду?

Кровь застыла у меня в жилах. Назвав любимую внучку Миньоной, дед пытался предупредить меня о грозящей опасности единственным доступным ему способом. Я взяла Алисию за руку и потянула за собой по винтовой лестнице в салон принцессы.

– Не знаю, что он имел в виду, – пробормотала я мрачно, – но принцессу следует известить об этом немедленно.

Екатерина и ее фрейлины беззаботно смеялись над какой-то шуткой.

– Мне пока еще рано готовиться ко сну, Гильометта, – раздраженно заявила принцесса, которая всегда называла меня полным именем, чтобы выказать неудовольствие. – Я позову тебя, если ты мне понадобишься.

Мы с Алисией присели в церемонном реверансе.

– Простите, ваше высочество, нам необходимо с вами поговорить. Алисия принесла неотложные новости.

Отчаянье в моем голосе сказало Катрин больше любых слов. Она немедленно поднялась и велела фрейлинам оставить нас наедине.

– В чем дело, Метта? Что случилось? – встревоженно спросила она.

Алисия рассказала ей о совете деда.

– Значит, сегодня ночью что-то произойдет, – испуганно выдохнула побледневшая Екатерина. – Но что?

– Неизвестно, – ответила я. – На всякий случай надо запереть все двери и молить Господа о милосердии.

– Нет, – нетерпеливо отмахнулась Екатерина. – Прежде всего следует предупредить короля и дофина. Я пойду к королю. Он, конечно, не поймет, в чем дело, но его опекун примет меры предосторожности. Метта, а ты отправляйся к Карлу!

– Конечно, ваше высочество. Уже иду.

Алисия двинулась за мной.

– Если дофина нет в его покоях, мне придется его разыскивать, – остановила я дочь. – Нет смысла рисковать нам обеим.

Екатерина со мной согласилась.

– Действительно! Пусть Алисия остается с фрейлинами, и все мы пойдем в покои короля. Что бы ни случилось, мой отец будет в безопасности.

Алисия непокорно мотнула головой, однако я поцеловала ее в щеку и велела подчиняться принцессе.

– Благодарю вас, ваше высочество, – прошептала я. – Да хранит вас Господь!

– И тебя, Метта, – искренне ответила Катрин. – Если тебя остановят, скажи, что идешь по моему поручению. Упоминать дофина не стоит.

Я выбрала маршрут, которым часто пользовались Жан-Мишель и Люк, – через дверь на верхнем этаже башни и вдоль стены до входа на кухню, где ступеньки вели вниз к задней части особняка дофина, теперь ставшего пристанищем принца Карла и Марии Анжуйской, их помощников и слуг. Меня никто не остановил, потому что часовые на стене меня знали и легко узнавали в темноте по чепцу и фартуку. Между зубцами стены в свете яркой луны поблескивали воды Сены. Сияющий майский вечер был тихим и мирным. Спокойствие нарушалось только размеренными шагами часовых. Я бежала по стене, испуганно думая, что поднимаю ложную тревогу.

15

Едва я прошла через арочный проем кухонных ворот, стало ясно, что тревога была самой настоящей. Тишину ночи внезапно нарушили хриплые крики и тяжелые глухие удары. Звуки эхом неслись над крышами. По камням стенного прохода застучали шипованные сапоги дозорных, бегущих к проездной башне. Все изменилось так быстро, как скисает в грозу молоко. Чувство надвигающейся опасности сковало мне грудь.

С колотящимся сердцем я неслась по мощеному двору королевского особняка, в дальнем конце которого находился вход в сводчатую крипту дома дофина. Окованная железом дверь стояла нараспашку. Стражник развалился на лавке, не обращая внимания на тревожные звуки.

– Запри дверь! – приказала я. – И вели страже у передней двери сделать то же самое. Дворцовые ворота пытаются взять штурмом.

Мой настойчивый тон убедил стражника, который узнал во мне кормилицу принцессы и счел необходимым принять меры предосторожности, даже если предупреждение исходило от прислуги. Он немедленно вставил тяжелый деревянный засов в металлические скобы по обе стороны двери. Подобрав юбки, я помчалась вверх по винтовой лестнице, ведущей в покои верхнего этажа.

С обеих сторон сводчатого коридора виднелись двери и арочные проемы. Я замешкалась, пытаясь сообразить, куда следовать дальше. Факелы на стенах тускло мерцали, отбрасывая глубокие тени, от которых мороз шел по коже. Внутреннее чутье подсказывало, что нельзя тратить время на тщетные поиски, поэтому я избрала самый быстрый способ.

– Опасность! – завопила я во весь голос. – Ваше высочество дофин! Опасность!

В коридоре раздался топот множества ног. Из одной арки выскочил запыхавшийся Танги дю Шатель, а из другой выбежали люди в ливреях и наставили на меня шпаги. Мэтр Танги немедленно осадил воинственных стражников, вложил в ножны устрашающего вида кинжал и схватил меня за локоть.

– А, мадам Ланьер! – быстро проговорил он, разглядев меня в тусклом свете. – Что случилось? Расскажете на ходу.

Он крепко стиснул мне руку и с головокружительной скоростью потащил меня за собой по широкой лестнице.

– Мессир, гильдии открыли город для людей герцога Бургундского, – тяжело дыша, говорила я. – Судя по шуму снаружи, они уже у дворцовых ворот. Мой свекор – член гильдии мясников, он предупредил внучку, что ночью начнутся беспорядки. Принцесса Екатерина пошла к королю и велела мне предупредить дофина.

– Разумное решение! – воскликнул мэтр Танги и затащил меня в комнату, где нас приветствовали рычащие псы.

– Назад, Хлодвиг! Место, Хлодовальд! Мэтр Танги, что происходит? – встревоженно спросил принц Карл, соскакивая с великолепной кровати под балдахином. Лицо его было пепельно-серым, но голос прозвучал на удивление мощно. Рычащие псы угомонились. Мое сердце колотилось громко и часто.

Танги поднял крышку огромного кованого сундука, извлек кожаный кошель и тщательно пристегнул его к своему дублету.

– Люди герцога Бургундского у ворот, ваше высочество, – объяснил он принцу. – Нам следует немедленно уходить.

Он заметался по опочивальне, собирая необходимое – меч, пояс, сапоги и подбитый мехом плащ.

– Я в ночной сорочке! – запротестовал Карл. – Дайте мне одеться!

– Нет, ваше высочество, придется уходить без промедления. Лучше остаться голым, но свободным, чем одетым и в цепях.

К его чести, Карл не стал спорить.

– Если враг у ворот, как нам скрыться? – сохраняя спокойствие, осведомился принц.

– По крышам, – ответил его наставник. – Мне известен тайный путь, которым можно добраться до дворца Сен-Антуан. Начальник дворцовой стражи – наш верный друг. – Танги замер в дверях, нетерпеливыми жестами подгоняя дофина. – Проходите, ваше высочество. Скорей! Я покажу дорогу.

В дверях Карл с болью посмотрел на своих гончих и перевел взгляд на меня.

– Метта, умоляю, присмотри за Хлодвигом и Хлодовальдом. Я пришлю за ними при первой же возможности. Отведи их к своему сыну. Пожалуйста, Метта!

Меня просит о помощи принц королевской крови!.. Таким я и запомнила дофина – испуганный встрепанный юнец в развевающейся ночной сорочке, полный отчаяния взгляд, тонкие ноги и узкие ступни, мертвенно белеющие в мерцании факелов… Потом он исчез.

Я растерянно смотрела на небрежно брошенные символы жизни принца: складной алтарь с резным золоченым крестом, куча книг в кожаных переплетах с золотыми застежками, арфа, инкрустированная самоцветами и слоновой костью… и самая великая ценность – два белых пса, длинноносые и поджарые, неожиданно вверенные на мое попечение. Они сидели неподвижно, как геральдические звери на гербе, и разглядывали меня так, будто намеревались сожрать.

Звук схватки приближался. Похоже, сражение шло у самого входа в особняк дофина. Повстанцы проникли в главные ворота. Мои мысли в тревоге обратились к Екатерине и Алисии. В безопасности ли они? Вряд ли люди герцога Бургундского сжалятся над беззащитными невинными девушками… При этой мысли меня замутило от страха.

Боясь встревожить гончих, я оглядела опочивальню. На крюке у очага в свете догорающих углей поблескивали украшенные драгоценными камнями поводки. Я осторожно подошла к камину. Псы, огорченные неожиданным исчезновением хозяина, стали робкими и послушными. Я без труда закрепила поводки на роскошных ошейниках и мягко потянула псов; они покорно последовали за мной.

Я возвращалась тем же путем, каким пришла. Огромные белые псы трусили рядом, подталкивая меня носами под локти. С главной лестницы донесся звук мощных ударов: захватчики пытались высадить парадную дверь. Гончие оставались спокойны, но я встревоженно ускорила шаг, не желая, чтобы меня обнаружили в непосредственной близости к опочивальне дофина. Стражник покинул свой пост у входа, однако мне удалось в одиночку снять тяжелый брус и открыть дверь. Запирать ее не было смысла, поскольку дофин уже ретировался. Выводя собак через узкий дверной проем, я ехидно ухмыльнулась: бургиньоны бились у парадного входа, хотя задние двери распахнуты настежь. К своему стыду, я совсем забыла о юной Марии Анжуйской, которая наверняка проснулась, до смерти напуганная грохотом и криками. Впрочем, о ней забыл и августейший супруг, убегая по зубчатым стенам и крышам Сен-Поля. Беспокоился он только о судьбе своих псов.

В галерее, тянувшейся вдоль задней стены здания, было пусто и тихо. Лунный свет, падая между колоннами, серебристыми полосами ложился на черный пол. Ободренная присутствием псов, я позволила им вести меня, молясь о том, чтобы найти Катрин и Алисию живыми и невредимыми в безопасности королевских покоев.

Мы не прошли по галерее и десятка шагов, когда псы вдруг замерли, вздыбив шерсть на загривках, и сердито зарычали. Впереди из черных теней выступили две грузные фигуры. Лица неизвестных скрывали темные капюшоны, на широких клинках зловеще поблескивал лунный свет. У меня кровь заледенела в жилах. Я испуганно вскрикнула и застыла, не в силах оторвать взгляд от кошмарных предметов, в назначении которых ошибиться было невозможно: эти тесаки единым махом разрубали плоть и кость. Мне навстречу двинулись мясники – члены гильдии, которая всего пять лет назад сеяла страх на улицах Парижа.

– Вот зрелище, способное разжечь аппетит мужчины, – прохрипел безликий здоровяк. – Ну что, телочка, заждалась быка?

В переполненной пивной или на оживленной улице непристойная речь, возможно, заслуживает сердитой гримасы и строгой отповеди, но ночью в безлюдном месте это чревато нехорошими последствиями.

Второй незнакомец расхохотался во все горло. В пугающем смехе звучали издевка, грубая сила и откровенная похоть.

Страх обжег меня потоком расплавленного металла. Волоски на руках вздыбились, по коже пробежали мурашки. Почувствовав опасность, гончие зарычали, яростно обнажили клыки и сорвались с поводков. На мгновение я решила, что они станут моими спасителями, – и напрасно.

Мясники, совершенно не испугавшись двух разозленных псов, взревели от восторга и привычно взмахнули тесаками. Рык обернулся воем, перешел в скулеж и тут же оборвался. Воцарилось пугающее молчание. Псы безжизненно рухнули на каменные плиты. Кровь из глубоких ран запятнала белую шерсть и собралась черными лужами, поблескивающими в лунном свете. Потрясенная варварской жестокостью, я оцепенела, хватая ртом воздух, как вытащенная из реки рыба.

Мясник повыше двинулся ко мне. Я съежилась, ожидая еще одного рубящего удара, который отправит меня в вечность, как несчастных псов дофина. Громила с усмешкой уставился на меня, схватил за юбку и спокойно вытер об нее окровавленный, острый, как бритва, клинок, который мгновенно рассек грубую холстину. Я попятилась, как загнанная косуля.

Увы, сбежать мне не удалось. Я стояла, оцепенев от страха. Голова кружилась, перед глазами с ужасной отчетливостью пронеслись сцены, которые я представляла всякий раз, слушая рассказы о разграбленных деревнях и изнасилованных крестьянках. Теперь насилие возникло передо мной во всей отвратительной реальности.

Мясник откинул худ с головы, открыв мясистые бородатые щеки, нос картошкой и гриву сальных волос.

– Мы надеялись на королевское мясцо, но придется покататься на рабочей лошадке, – с издевкой прохрипел он.

Он грубо стащил с меня чепец и придвинул лицо к моему. Его дыхание воняло отхожей канавой. Я с отвращением отпрянула, вжалась в холодные камни стены и обрела голос, издав два громких вопля. Насильник отбросил тесак и зажал мне рот грязными руками.

– Заткнись, сука! – выдохнул злодей, с силой вжимая мне голову в стену.

Искры посыпались у меня из глаз.

– Держи ее, Гуго. Я буду первым.

Второй мясник отложил свой секач и встал рядом с верзилой.

– Уложи ее на пол, – бросил тот. – Больше удовольствия.

Он пнул меня тяжелым сапогом по коленям. Ноги мои мгновенно подкосились, и меня тут же прижали к каменным плитам. Я тщетно размахивала руками, пытаясь ударить мерзавца. Второй насильник задрал на мне шерстяные юбки, обмотал ими мою голову и руки и придавил к полу мускулистыми коленями. Толстая ткань плотно закрыла мне лицо, не позволяя ни кричать, ни дышать. В голове помутнело, перед глазами все плыло. Отбиваться не было сил.

Не знаю, как долго длилась моя унизительная пытка – несколько мгновений или несколько часов. Тело мое будто разделили надвое: голова и плечи застыли, неподвижно прижатые к полу. Я лихорадочно втягивала воздух через плотную ткань и пыталась отключиться от того, что происходит с нижней половиной.

Чувство было такое, словно низ живота крушат тараном или орудуют огромным пестиком в ступе, колотя и измельчая плоть. Женское тело не в силах выдержать такого натиска. Я боялась, что моя утроба прорвет кожу живота и вывалится наружу, будто пронзенная копьем. Нутро содрогалось от непрерывной боли. Насильственные выпады сопровождало натужное фырканье и восторженные хриплые крики, будто я была не беспомощной женщиной, а грозным, но поверженным противником, которого добивали дубинками.

Я едва не теряла сознание, изнывая от стыда и боли. Наконец тяжелая туша одного насильника сползла с меня; на ноги удовлетворенно поднялся и второй мерзавец.

– Прикончи ее, – равнодушно заметил один из них.

В груди жгло огнем. Толстая грубая ткань юбок, зажимавшая мне нос и рот, наконец-то подалась, и я жадно вдыхала воздух, не понимая смысла произнесенных слов. Насильник подобрал свой тесак, чиркнул клинком о каменные плиты. Сталь отозвалась тонким звоном. Внезапно я сообразила, что происходит, с усилием приподнялась, дрожащими руками откинула юбки с лица и откатилась в сторону.

Смертельного удара не последовало. Мои мучители испуганно бросились прочь. В противоположном конце коридора послышались уверенные шаги.

Ко мне приблизились несколько человек. Я видела только их сапоги на освещенном участке пола и не смела поднять голову, чтобы посмотреть, кто это. Не в силах вынести презрительных и насмешливых взглядов, я забилась в угол, боясь, что снова подвергнусь насилию, и мечтая лишь втиснуться в щель между камнями. Сильная боль дополнялась жгучим отвращением к себе.

– Что здесь происходит? – властно осведомился неизвестный, привыкший отдавать приказы, а не изрыгать ругательства. – Вы, трое! Задержите негодяев!

Три пары кожаных сапог исчезли из моего поля зрения. Передо мной остались две пары латных сапог – судя по всему, рыцарь и его оруженосец. Впрочем, я не могла в этом удостовериться.

– Позвольте вам помочь, – произнес тот же голос.

Неизвестный протянул руку, предлагая помочь мне подняться. Я отшатнулась и, опираясь о грубый камень стены, медленно встала. Ноги дрожали, колени подгибались. Я страшилась взглянуть на нежданного спасителя и видела только желтый шеврон на его жиппоне[13] и заклепки на стальных налокотниках.

– Кто ты? – сочувственно спросил рыцарь. – Что здесь произошло?

Я покачала головой. Даже под пытками я не смогла бы найти слов, чтобы описать мое недавнее испытание.

Спутник рыцаря подобрал мой смятый чепец, который в моем ошеломленном уме представлялся последним клочком благопристойности. Я с благодарностью схватила его и натянула на голову. Это небольшое усилие чуть не отправило меня в обморок. Ноги не слушались, мерзкая жижа стекала по внутренней стороне бедер. В груди жгло и ныло.

– Кто ты? – нетерпеливо повторил рыцарь. – Как тебя зовут?

Я осторожно помотала головой, запоздало вспомнив об осторожности. Нет, я не стану больше доверять мужчине.

– Ты работаешь во дворце? Прислуга? Кому ты служишь?

Я молчала. Теперь, когда крошечная мера моей силы возвращалась, я отчаянно желала быть отсюда подальше. Незнакомец вел себя по-рыцарски, но от бургиньонов ничего хорошего ждать не приходилось.

– Мы ищем дофина, – медленно произнес рыцарь, будто обращаясь к неразумному ребенку. – Ты знаешь, где он?

Его спутник заметил убитых псов.

– Посмотрите, мессир, – белые гончие. Я слышал, дофин держит пару чистопородных борзых.

Надо бежать. Обнаружив меня в непосредственной близости от любимцев принца, захватчики решат, что я осведомлена о местонахождении хозяина. Я напряглась, готовясь броситься прочь.

– Это псы дофина? Где их хозяин? Что тебе известно? Говори!

Голос рыцаря зазвенел в ушах, и я затрясла головой, желая избавить себя от допроса и опровергнуть подозрения. Внезапно терпение мое иссякло, и я поняла, что больше не выдержу. Я прижала руки к лицу, повернулась и вслепую побрела по коридору, с трудом передвигая ноги. За спиной лязгнули доспехи: оруженосец бросился следом за мной.

– Пусть идет, – остановил его рыцарь. – Над ней надругались, и она лишилась рассудка. Ничего вразумительного мы от нее не добьемся, лишь время потеряем.

Я хотела убежать и от бургундского рыцаря, и от самой себя, но не могла и брела, спотыкаясь о неровные плиты, пока не очутилась на кухонном дворе.

Вместе с сознанием вернулась боль – физическая и душевная. Все тело дрожало, плоть между ног жгло огнем. На глаза мне попалась огромная каменная цистерна, куда собирали дождевую воду для пополнения кухонных бочек. Скуля от боли, я проковыляла по двору и, не раздумывая, перевалилась через край цистерны, опустив ноги в темную, благословенную глубину. Юбки всплыли на поверхность, и холодная вода принесла мгновенное облегчение. Я стояла по пояс в воде до тех пор, пока холод не остудил мою оскверненную плоть, а тело совершенно не онемело. К сожалению, это не отогнало жутких воспоминаний. Ужас, унижение и отвращение к себе превратились в водоворот гнева и всепоглощающей ненависти. Имена насильников остались мне неизвестны, но моя ненависть обратилась не на них, а на другого – на человека, который выжег свое имя в моей памяти в тот день, когда обезобразил шрамом мое лицо. Только он в ответе за причиненное нам зло. Его зовут Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундии.

16

Собравшаяся в тронном зале толпа зевак громко приветствовала своих правителей, поднявшихся на возвышение. Я молча стояла среди них, чувствуя, как внутри все сжимается: в последний раз я видела герцога-дьявола пятнадцать лет назад, в тот день, когда его бронированный кулак располосовал мне щеку. На сей раз герцог вместо доспехов надел великолепный черный упелянд, окаймленный соболями и расшитый странными символами, красноречиво заявлявшими о его хвастливой амбиции, – изображениями плотницкого рубанка. Судя по всему, герцог Бургундский намеревался обстругать мир по собственному вкусу.

Толпа исступленно скандировала боевой клич бургиньонов: «За Иоанна Бесстрашного!» – а герцог приветственно воздел руку, словно победивший в сражении генерал. Высокий тюрбан прибавлял ему роста. Король, вошедший в зал чуть впереди герцога, выглядел смешным коротышкой. Золотая корона сидела на его голове набекрень, а синее облачение с горностаевой отделкой нелепо болталось на усохшем теле. Герцог почтительно придерживал короля под локоть, не позволяя слабоумному монарху отойти в сторону от своего нового покровителя. Вслед за этой странной парой вошла королева, такая же яркая и сверкающая, как и всегда. Екатерина, изящная, но призрачно-бледная, гнулась под тяжестью придворного наряда, как ивовая веточка под ветром.

Наконец все заняли свои места. Торжествующие улыбки королевы и герцога затмили сияние золотых блюд, стоящих на тонкой дамастовой скатерти. Король, усаженный на трон с высокой спинкой, дергался, как кролик, попавший в силки. Екатерина сидела слева от герцога, в дальнем конце стола, где красовался новый распорядитель королевского двора с серебряным жезлом в руках, отдавая распоряжения о ходе торжества. На подобные пиршества во дворец допускали парижан, чтобы простолюдины могли полюбоваться, как обедает их монарх, или, как в данном случае, засвидетельствовать появление нового правителя.

Мы с Алисией стояли в толпе. Люди отчаянно толкались, выбирая местечко получше, и приветствовали новоявленного героя восторженными выкриками. Иоанн Бесстрашный, объявивший себя регентом Франции, олицетворял для обывателей надежду на восстановление порядка и конец голоду и беззаконию.

Герцог склонился к Екатерине и что-то произнес. Лицо принцессы вспыхнуло ярким румянцем, но от гнева или от смущения – я определить не могла. Герцог Бургундский сидел с непроницаемым видом.

«Спокойнее, моя девочка, спокойнее», – мысленно внушала я Катрин.

Я научилась скрывать свои чувства, хотя внутри все содрогалось от ненависти и отвращения. С тех пор как бургундские банды ворвались в дворцовые ворота, я до совершенства отточила искусство обмана и ухитрилась спрятать даже раны, нанесенные мне насильниками. Для меня это был единственный способ выжить и не лишиться рассудка. Как ни печально, в нашем лицемерном обществе поруганная честь женщины не вызывает ничего, кроме презрения и порицания. Да, мне не повезло, но я выжила и не хотела ловить на себе пренебрежительные взгляды. Мой секрет никто не узнает, пока его храню только я. В любом случае рассказ о нем высвободил бы ужасных демонов, которые угрожали завладеть мною всякий раз, когда приходили воспоминания. Я боялась, что если начну говорить, то отдамся им полностью, как наш безумный король. К счастью, спустя всего несколько дней после нападения меня благословило проклятие Евы; ребенок от безымянного насильника стал бы невыносимой обузой.

А тогда, доведя измученное тело до онемения в ледяной воде кухонной цистерны, я добрела до своей комнаты, нанесла на раны мазь из ведьминого ореха[14] и переоделась в сухую одежду. Затем, испугавшись звуков погрома в комнатах Екатерины этажом ниже, я выскочила на стену, молясь, чтобы там никого не оказалось, и заставила себя преодолеть опасности лестниц и коридора, пока не достигла королевских покоев. Как выяснилось, Катрин, Алисия и перепуганные фрейлины нашли убежище на ступеньках тронного возвышения. Король гордо восседал на троне в короне и мантии и недоуменно разглядывал присутствующих. Символы монаршей власти придавали безумному королю должное величие. Командир бургиньонов почтительно выставил стражников у входа в зал, чтобы защитить короля и его дочь от сброда и выказать королевской семье должное почтение.

– Слава богу, ты цела! – обрадованно воскликнула Алисия и крепко обняла меня, не заметив, как я вздрогнула от боли. – Что происходит?

– Ничего страшного, – солгала я. – Ваше высочество, в ваши покои забрались грабители. Я услышала шум, но не стала спускаться.

– И правильно сделала! – прошептала Катрин. – Да вознаградит тебя Всевышний за твою храбрость, Метта. А как мое поручение?

Я коротко кивнула и была вознаграждена пожатием руки и торжествующей улыбкой. Именно тогда я и решила упрятать воспоминания о жутком насилии в самый дальний уголок разума, рядом со слабой надеждой, что в один прекрасный день Жан-Мишель вернется ко мне. Позже, глубокой ночью, в холодном поту я очнулась от кошмара, дрожа и задыхаясь, и только тогда до меня дошло, что мне никогда не вытравить из памяти эти ужасные воспоминания… и никогда не дождаться возвращения мужа.

На следующий день Люк украдкой пробрался в нашу башенную комнату. Впрочем, больше всего сына волновала участь его четвероногих подопечных.

– Разбойники ворвались на псарню, размахивая тесаками, но собак не тронули, только забрали драгоценные поводки и ошейники, – рассказывал он. – Самое страшное, что куда-то пропали гончие дофина.

У меня не было никакого намерения уведомлять сына о судьбе гончих. Это вызвало бы слишком много вопросов, на которые я не хотела отвечать.

– Говорят, дофин сумел бежать из Парижа. Наверняка он взял псов с собой, – сказала я и поспешно осведомилась: – А как ты сам, Люк? Ты язык понапрасну не распускаешь? Не забывай, сейчас не время спорить или высказывать свое мнение. Выполняй свою работу и молчи.

– Матушка, я же не дитя неразумное! – негодующе воскликнул сын.

– Люк, пойми, времена сейчас трудные. Мы все должны быть очень осторожны, – продолжала я, внутренне укрепляясь в решении сохранять свой обет молчания, потому что двенадцатилетнему мальчику не стоит знать об изнасиловании его матери.

Мои слова оказались весьма своевременны, поскольку в течение следующих недель убийства не прекращались. Те, кто осмеливался выступить против бургиньонов, расплачивались за неповиновение жизнью. Граф д’Арманьяк пытался бежать из Парижа, но пал жертвой предательства своего слуги. Вместе с королевским распорядителем двора, канцлером и секретарем графа провели в цепях до импровизированного эшафота у ратуши и повесили без суда и следствия на глазах у глумящейся толпы. Три месяца спустя их тела все еще болтались на виселице – изуродованные и исклеванные воронами. Графиню д’Ар маньяк тоже арестовали, допросили и под стражей отправили в Лувр. После того как беспорядки утихли, казни прекратились, а улицы очистили от трупов, герцог Бургундский с королевой устроили торжественное шествие по городу. На следующий день на каждой рыночной площади герольды объявили об их совместном регентстве.

Теперь, когда король и королева находились под контролем Бургундского, Екатерина оказалась во власти человека, которого опасались называть «дьяволом-герцогом» даже в собственных спальнях. С торжественного пиршества она вернулась бледной и встревоженной, однако не стала посвящать меня в то, что сказал ей герцог. Впрочем, было очевидно, что мимолетная встреча с коварным и вероломным интриганом подорвала уверенность принцессы в себе.

Все фрейлины Екатерины, назначенные д’Арманьяком, исчезли: многих арестовали, некоторым счастливицам удалось сбежать из Парижа вместе с семьями. С принцессой осталась лишь верная Агнесса де Бланьи, не имевшая никаких связей и не представлявшая угрозы для герцога и его сторонников. Покои Екатерины теперь охраняли новые стражники, весьма неприятные типы. Они каждый раз спрашивали, куда и зачем мы идем, а также без стеснения следили за нами и доносили обо всем людям герцога Бургундского.

Принцесса очень надеялась получить весточку от брата. До нас дошли слухи, что дофин с Танги дю Шателем хотели вернуть Париж, прорвавшись через ворота Сен-Антуан, но попытка оказалась безуспешной.

Новые регенты издали указ, лишающий Карла титула дофина и объявляющий принца преступником, изменником и бастардом.

После того как указ был оглашен на королевской аудиенции, разгневанная принцесса вернулась к себе в опочивальню, на ходу выдергивая шпильки из прически и яростно их расшвыривая, словно стремилась поскорее избавиться от всякой связи с придворными и новыми правителями.

– Королева сошла с ума! – воскликнула Екатерина. – Раз уж она объявила бастардом собственного сына, то саму себя признала изменницей и прелюбодейкой! Без сомнения, Бургундский скоро провозгласит себя наследником французской короны. Какое счастье, что Карлу удалось бежать! Благодарю Господа и его ангелов, что вы с Алисией предупредили нас вовремя. По крайней мере, хоть один член нашей семьи не попал под пяту дьявола.

– Осторожнее, ваше высочество, – предупредила я, торопливо закрывая двери. – Уши повсюду!

– Ладно, Метта, я постараюсь говорить тише, – согласилась Екатерина и понизила голос до еле слышного шепота. – Позволь рассказать тебе о коварстве и вероломстве двора. Мой брат предан. Королева и герцог Бургундский возобновили мирные переговоры с королем Генрихом Английским в надежде на то, что он уничтожит Карла. А меня выставили в качестве приманки! – гневно воскликнула она, утерла подступившие слезы и на удивление спокойно пояснила: – Мне придется снова позировать для портрета! Художник прибудет завтра.

– Неужели, ваше высочество? – пробормотала я и взяла гребень, обменявшись озадаченным взглядом с Алисией, которая подбирала разбросанные по полу шпильки.

Екатерина села за туалетный столик. Я принялась осторожно расчесывать длинные золотистые пряди, что всегда успокаивало принцессу.

– Если я выйду за Генриха замуж, мне удастся на него повлиять… – Екатерина поднесла к лицу зеркальце и вгляделась в свое отражение. – Вдобавок брак с Генрихом – единственный способ избежать похотливого дьявола. Если меня предлагают в качестве будущей королевы Англии, то герцог Бургундский не осмелится портить товар.

От последнего замечания принцессы у меня перехватило дыхание. Прекрасное, величественное лицо, отраженное в зеркале, ничем не напоминало облик юной четырнадцатилетней девушки. В некогда наивном взгляде светился проницательный ум. Я вспомнила, что уже несколько недель не видела улыбки Екатерины, и поняла, что она утаивает от меня не меньше того, что я скрываю от нее.

– Ваше высочество, неужели он осмелился… – встревоженно начала я.

– Нет, но его каждый взгляд исполнен омерзительного презрения к женщинам. Марию Анжуйскую насильно приводят на ужин к герцогу – она так его боится, что ничего не ест. Разумеется, Карл не мог взять ее с собой, но что с ней теперь будет? Сегодня бедняжка умоляла королеву отпустить ее в Бурж, к супругу, но герцог Бургундский заявил, что папа римский аннулирует ее брачный союз с бастардом, так как супруги не вступили в семейные отношения, а герцог подыщет ей настоящего мужчину для постельных утех. И королева все это терпит!

* * *

Всем, что касалось портрета Екатерины, руководил герцог Бургундский, портрет которого годом раньше писал тот же художник, мэтр Анри Бельшоз. Несмотря на августовскую жару, герцог потребовал, чтобы Екатерину изобразили в полном комплекте королевских регалий – в тяжелой золотой короне и горностаевой мантии. Подчеркивая необходимость спешки, он также настоял на том, чтобы сеансы длились с утра и до вечера, что чрезвычайно утомляло принцессу. В результате с портрета смотрела величавая красавица, выглядевшая значительно старше шестнадцатилетней Екатерины. Картину сначала выставили на обозрение в тронном зале, а через несколько дней епископ Бове увез ее к королю Генриху, который все еще осаждал Руан, главную цель в завоевании Нормандии.

– Как удобно, что он всего в пятидесяти лигах отсюда, – с горькой иронией заметила Екатерина. – Мою свадьбу устраивают под грохот английских пушек, рушащих стены одного из самых красивых городов моего отца.

Однако стены Руана выстояли, а заключить мирный договор и брачный союз не вышло. Король Генрих настаивал, чтобы против подписи короля Карла стояла подпись дофина Карла, публично заявив, что герцог Бургундский «не вправе распоряжаться французским наследством».

Принцесса выпроводила из своих покоев бургундских фрейлин, сделав вид, что собирается в опочивальню, а затем вызвала Агнессу и отправилась ко мне в комнату, куда не приходила уже несколько месяцев. Визит Катрин застал нас с Алисией врасплох – мы ужинали у очага. Принцесса уступила Агнессе свое место на скамье рядом с Алисией, сама же позволила мне устроить ее в старом кресле Жан-Мишеля и отказалась от предложенного ей вина.

– Герольд начал читать ответ короля Генриха на предложение договора, и в тронном зале воцарилась напряженная тишина, – негромко заговорила Катрин. – Я не знала, смеяться мне или плакать, особенно когда дело дошло до заявления короля Генриха о незаконности подписи Бургундского. У герцога так побагровело лицо, будто его вот-вот хватит удар. Очевидно, мой портрет не возымел никакого действия. Король Генрих намерен силой оружия взять то, что считает своим. Герцог объявил, что двор переезжает в Понтуаз – якобы для того, чтобы избежать чумы, свирепствующей в Париже. Но я не слышала ни о какой чуме. А ты, Метта?

– И я не слыхала, хотя в городе постоянно ходят слухи о всевозможных эпидемиях. Понтуаз, конечно, ближе к Руану, но если герцог намеревался атаковать англичан, зачем ему тащить за собой весь двор?

– Затем, что он не намерен атаковать англичан – он, как обычно, затеял вероломную игру, – ответила принцесса. – Герцог Бургундский хочет стравить своих противников с выгодой для себя. Угадай, кто будет невинным агнцем, привязанным меж двух воющих волков? – Она умолкла, глядя в огонь, затем продолжила свою повесть о придворных кознях: – Сегодня королева сообщила, что Карл ведет свои собственные мирные переговоры и тоже предложил мою руку королю Генриху. Что ж, и правильно сделал! Лучше, чтобы меня предлагал врагу мой брат, нежели герцог Бургундский. Моя интриганка-мать решила, что предотвратить нежелательное развитие событий может только она, вернув Карла ко двору. Марию Анжуйскую отпустят к супругу, чтобы она убедила его прибыть к отцу. Похоже, королева вообразила, что мы заживем вместе большой и счастливой семьей – она сама, герцог-дьявол, Карл, король Генрих и я. Порой не поймешь, кто из моих родителей в большей степени сумасшедший! Карл скорее бросится на меч, чем сделает шаг навстречу герцогу Бургундскому.

Екатерина, остро ощущая собственную беспомощность посреди этой запутанной интриги, начала писать письма к брату. Я узнала об этом многие годы спустя, хотя несколько раз видела, как принцесса прячет сложенные бумаги в тайник дорожного алтаря и запирает его серебряным ключиком, который всегда висел у нее на шее, скрытый под сорочкой. Все придворные курьеры служили Бургундскому, а за фрейлинами и слугами принцессы внимательно следили, поэтому у Катрин не было возможности отправлять письма преступнику, изменнику и бастарду, каковым объявил ее брата новый регентский совет.

От королевской принцессы Екатерины Валуа, дочери Франции,

дорогому и горячо любимому брату Карлу,

дофину Вьеннскому

Я решила записывать все, что мне известно о событиях, последовавших за вашим отъездом из дворца Сен-Поль, чтобы, когда вы по праву обретете свое наследство, каковым является престол и корона Франции, в полной мере смогли оценить преступления и зверства, совершенные Иоанном, герцогом Бургундским, а также его соратниками и сообщниками по отношению к королю, королевскому двору и народу Парижа.

Среди них – казнь через повешение главных министров короля, в том числе коннетабля д’Арманьяка, главного распорядителя двора и других высокопоставленных сановников, служивших королевской семье.

Наша мать, королева, подписала указ об объявлении вас незаконнорожденным и лишении вас дофинства, хотя подобное позорное заявление делает ее саму изменницей и прелюбодейкой. Нам было сказано, что королева полностью поддерживает власть дьявола-герцога ввиду того, что вы не пришли к ней на помощь, когда ее заключили в Турскую крепость по обвинению в измене. Ужасно видеть, как рушатся кровные узы, и я надеюсь и молю Всевышнего, что подобное никогда не произойдет между нами.

Мне стало известно, что ваши советники предложили Генриху Английскому скрепить мирный договор брачными узами между мною и им. Я охотно соглашусь с условиями такой договоренности, если она одновременно послужит и удалению герцога Бургундского от короля, и восстановлению вас в законном положении дофина и регента Франции.

Я благодарю Бога, что Марии позволили поехать к вам, но знайте, что она безмерно страдала в руках герцога. Между тем для меня унижение продолжается. Герцог не имеет никакого почтения к христианской морали и, должна признаться, постоянно изводит меня непристойными намеками.

Неизвестно, когда мне удастся – и удастся ли вообще – отправить это и последующие письма, но пусть они станут хроникой ужасных обстоятельств, ныне окружающих нас.

Ваша любящая сестра,

Екатерина

Писано в Париже, во дворце Сен-Поль,

в понедельник,

двадцать пятый день июля 1418 года

Часть третья

Из замка Понтуаз в Труа

Кровавое правление герцога Бургундского

1418–1420 годы

17

За тридцать два года жизни мне ни разу не доводилось ночевать вне стен Парижа, зато в течение следующих двух с половиной лет мы – Екатерина и ее маленькая свита – превратились в настоящих кочевников. Несмотря на некоторый трепет перед путешествием в неизвестность, я радовалась возможности покинуть Париж и оставить позади страх, склоки и опасность, царившие на его улицах.

Понтуаз – одна из множества королевских крепостей, построенных для защиты подступов к столице, – стоит на дороге в Руан, среди лесов и полей провинции Вексен. В хорошую погоду всадник домчится до него за несколько часов, однако перемещение королевского двора – дело совершенно иное. Наш утомительный путь занял два дня. Мы с Алисией ехали на телеге, нагруженной сундуками с бельем и одеждой, а за нами тянулись подводы с перинами и одеялами, занавесами и всевозможными предметами обстановки, в том числе молитвенным столиком и драгоценным дорожным алтарем Екатерины с образом Богородицы с младенцем. Огромную кровать принцессы, разобранную на части, везли на отдельной телеге.

– Неужто в Понтуазе нет мебели? – спросила я писца королевского хозяйства, пристально следившего за сборами.

– Подходящей для принцессы – нет, – бросил он, не отрывая пера от длинной полосы пергамента, куда записывалось название каждого предмета. – А вы готовьтесь привыкать к кочевой жизни. Его светлость герцог Бургундский считает, что королевской семье полезно посмотреть страну за пределами Парижа.

Притом что сам герцог всегда будет рядом, уныло подумала я. Глядя на то, как слуга составляет опись, я решила сделать то же самое, когда телеги в Понтуазе разгрузят. Если что-то в пути потеряется, лучше мне узнать об этом первой.

Несколькими днями ранее Екатерина вместе с матерью уехала из Парижа на королевской барке. С ними отправились также Агнесса и четыре новые бургундские фрейлины, которых Катрин тайно окрестила «фландрскими кобылами». По пути они собирались остановиться в аббатстве Пуасси, где некогда воспитывались Катрин и Агнесса. Мария, старшая сестра Екатерины, прожившая там уже двадцать лет, должна была вскоре стать настоятельницей аббатства. Мужчины на подобные церемонии не допускались, поэтому герцог Бургундский сопровождал короля до Понтуаза на отдельной барке.

Грохоча и раскачиваясь, повозки оставили Париж позади. Чем дальше мы отъезжали, тем больше я радовалась, что Екатерина не путешествует с нами. Я надеялась, что с барки она не увидит того, что видели мы, – лигу за лигой заросших сорняками полей, сгоревших дотла деревень и почерневших от пожаров садов. Мы ехали словно по чистилищу. В течение многих лет до нас доходили слухи о том, как постоянные войны терзают Иль-де-Франс, сея разруху и хаос. Ныне же мы своими глазами видели ужасное опустошение – одну безлюдную деревню за другой с брошенными лачугами вокруг разоренных церквей.

На второй день наш путь проходил через густой лес. Телеги трясло на ухабах узкой неровной дороги, пропеченной августовским солнцем. Мы с Алисией, измученные ударами о борта повозки, решили спуститься и пойти пешком. В тени деревьев было гораздо прохладнее. Вдобавок прогулка предоставила возможность поговорить без лишних ушей.

Люк остался присматривать за королевскими гончими на дворцовой псарне, и Алисию не оставляла тревога за брата.

– В душе он сторонник дофина, – вздохнула она. – Впрочем, он понимает, что должен держать рот на замке.

– Не знала, что он имеет какие-либо привязанности… кроме нас, конечно, – удивилась я.

– Я тебе больше скажу: как только принцесса выйдет замуж, Люк присоединится к дофину, а не отправится с нами. Он считает, что одно дело, когда брак принцессы с королем Генрихом устраивает дофин, однако если брак с врагом Франции устроит герцог Бургундский, это будет изменой.

Я задумалась и с опаской спросила:

– А ты, Алисия? Не передумаешь?

Дочь повернулась ко мне с улыбкой, осветившей ее карие глаза, так похожие на отцовские. У меня к горлу подступил комок.

– Нет, матушка. Я останусь с тобой – и с принцессой, конечно. Люк же пойдет своей дорогой.

Я натянуто улыбнулась и потрепала дочь по плечу, вспомнив себя в ее возрасте – беременной, безрассудной, не думающей о будущем. Дочь была гораздо умнее и осмотрительнее меня.

– Поживем – увидим. Надеюсь, однажды ты встретишь мужчину, который захочет, чтобы ты пошла его дорогой.

– Возможно, – сказала она. – Во всяком случае, у меня будет выбор, не то что у принцессы, которую вручают жениху, как призовую кобылу. Ни за что не согласилась бы оказаться на ее месте… Не нужны мне ни тонкие шелка, ни драгоценности, ни богатый вельможа.

Я рассмеялась и шутливо сдвинула чепец ей на лицо.

– Ох, Алисия, – поддразнила я, – моя маленькая строптивица с собственным мнением! Ни один король не смог бы с тобою управиться!

Когда мы добрались до Понтуаза, солнце факелом горело на горизонте, высвечивая четкие очертания замка, что стоял на высоком скалистом берегу реки Уазы. Мы пересекли каменный мост и проехали через богатый город, надежно спрятанный за крепкими стенами, примечательный рынками и множеством каменных церквей. Наш возчик сказал мне, что город-крепость с древних времен охраняет переправу через реку.

– Замок построен на руинах прежней крепости, – добавил он. – Говорят, на развалинах строить ненадежно, но выглядит внушительно.

По-моему, замок выглядел пугающим. Монументальные башни серого камня отбрасывали длинные черные тени. У подъемного моста мы с Алисией удивленно переглянулись: на зубчатых стенах стояли готовые к бою лучники, а строения за крепостными валами сильно отличались от широких дворов и элегантных зданий дворца Сен-Поль. Впрочем, едва я увидела, где будет жить Катрин, как мое удивление сменилось гневом. К стене парадного зала примыкало двухэтажное каменное здание. Комнаты в нем оказались маленькими, сырыми и неуютными – голые стены и мало окон. Вдобавок отсутствовали помещения для фрейлин и слуг. Оставлять принцессу в одиночестве в окружении неотесанных солдат гарнизона я не собиралась и немедленно отправилась требовать другого помещения.

Спросив несколько раз дорогу, я отыскала кабинет распорядителя крепости на первом этаже главной привратной башни. В комнате, заваленной гроссбухами и грудами бумаг, за конторками сидели писцы с чернилами и перьями. Два ученика складывали свитки пергамента в сундук, обитый кованым железом. Судя по богатству одежды, лишь один из присутствующих в комнате был благородного происхождения. Он выглядел не старше двадцати лет, но на красивом, четко очерченном лице с ярко-голубыми глазами читалось решительное и властное выражение. Подойдя к нему, я присела в реверансе и подождала, когда он заговорит.

– Вам что-нибудь нужно? – спросил он деловито, но не без доброжелательности.

– Если позволите, да, мессир, – кивнула я. – Я камеристка принцессы и только что осмотрела отведенные ей покои. Прошу меня простить, но они нам не подходят.

Молодой человек опустил письмо, которое читал, и удивленно приподнял бровь.

– Это почему же?

– Прежде чем я объясню, мне хотелось бы узнать, с кем я имею честь говорить, – спросила я, раздраженная насмешкой, скрытой за внешней любезностью.

К моему удивлению, он отвесил мне глубокий поклон, сделав рукой с письмом преувеличенный взмах.

– Ги де Мюсси, к вашим услугам, мадам. Верный оруженосец герцога Бургундского, в настоящее время – первый помощник распорядителя дома королевской семьи.

Я никогда прежде о нем не слышала, но в свите герцога было много людей, недавно получивших новые назначения, а потому державшихся напыщенно и чванливо. Этот юноша выгодно от них отличался, и я решила, что самым мудрым подходом к нему станет сила убеждения.

– Видите ли, господин де Мюсси, покои, отведенные принцессе Екатерине, недостаточно велики. Там только две комнаты и гардеробная, что оскорбительно мало для принцессы королевской крови.

– Сколько же гардеробных ей нужно? – спросил оруженосец, едва заметно улыбнувшись. – Простите, я неправильно выразился. Позвольте мне объяснить. Его светлость приказал разместить королевскую семью в пределах внутренних стен крепости – ради безопасности их величеств и высочеств. К сожалению, помещений не хватает. Даже королю и королеве комнат выделено не больше, чем принцессе. Но не волнуйтесь, свите и прислуге отведены комнаты в другой части замка. Спать в парадном зале со стражниками вам не придется.

Я с негодованием выпрямилась.

– Меня беспокоит не собственная безопасность, мессир, а безопасность дочери короля. В крепости рыцари и солдаты живут бок о бок с теми, кому они служат, однако знатная красавица должна быть надежно защищена от любой… м-м… неприятности.

Юноша склонил голову и пристально посмотрел на меня, показывая, что он понял мою мысль.

– Герцог поручил мне лично заняться обеспечением безопасности ее высочества, – без малейшей насмешки произнес он. – Мне вменили в обязанность постоянно находиться рядом с принцессой. Пройдемте со мной, и вы сами убедитесь, что покои, отведенные фрейлинам, расположены неподалеку от покоев принцессы и тоже хорошо защищены.

Замок Понтуаз был выстроен как оборонительная крепость – главный зал и донжон располагались в пределах внутренней стены, а прочие здания и хозяйственные постройки теснились между внутренней и внешней стенами. Ги де Мюсси вполголоса отдал краткие распоряжения одному из писцов и провел меня через двор к основательному каменному зданию у ворот подземного хода, который обеспечивал единственный доступ к центральной части крепости. Когда особы королевской крови посещали замок, то им отводили покои в донжоне, а в этом здании жил коннетабль замка. Ги де Мюсси сообщил мне, что на верхнем этаже он приказал разместить фрейлин принцессы.

– Слуги коннетабля будут находиться рядом, если потребуется помощь и защита, – добавил он.

– А что случится, если внутренние ворота закроют, а решетку внешних стен опустят? – обеспокоенно спросила я. – Фрейлины попадут в беду!

– Внутренние ворота закрывают, если замок подвергается нападению, – улыбнулся де Мюсси, блеснув ровными белыми зубами. – Это маловероятно, но в таком случае будет объявлена тревога. У фрейлин хватит времени на то, чтобы укрыться в крепости. Сударыня, вас отвести в башню или вы помните дорогу?

Я поняла намек, поблагодарила его за помощь и уверила, что сумею добраться до башни самостоятельно. Он гордо расправил плечи и решительной походкой зашагал прочь. Я проводила его взглядом, пытаясь представить, как отнесется к нему Екатерина. Очень скоро это выяснилось: к новым покоям принцессу сопровождал именно Ги де Мюсси.

Похоже, он рассказал ей о нехватке помещений в крепости, потому что, переступив порог, Екатерина не выказала удивления, молча опустилась в кресло и стала рассеянно обмахиваться веером.

– Господин де Мюсси, есть ли здесь дворик или сад, где можно спастись от жары? – наконец спросила она. – Для нас это будет благом.

Молодой человек на мгновение задумался.

– Здесь есть сад, ваше высочество, но он отведен королеве. Если желаете, я узнаю, позволит ли…

Екатерина с улыбкой прервала его и сложила веер.

– Нет, что вы! Не ставьте себя в неловкое положение перед королевой. Я сама ее попрошу. А еще лучше съездить на прогулку в лес или на реку… Разумеется, если вы согласны предоставить мне эскорт.

Ги де Мюсси поклонился.

– С вашего позволения, ваше высочество, я сам буду сопровождать вас. У реки прекрасные тенистые места, но прежде мне следует выяснить у коннетабля, нет ли в округе беспорядков. У нас здесь мирно, однако существует опасность вторжения.

– Правда? – заинтересованно спросила Екатерина. – Вы говорите о вторжении англичан или сторонников моего брата? Или сейчас мирно, потому что опасность вторжения исходила от бургиньонов?

Молодой человек слегка покраснел.

– Ваше высочество изволит подтрунивать надо мной, – заметил он. – Вы позволите при случае отплатить вам тем же?

Екатерина поднесла сложенный веер к губам, словно обдумывая ответ.

– Пожалуй, мессиру придется принять это решение самому, – ответила она вкрадчивым тоном. – Полагаю, человек действия не побоится пойти на некоторый риск.

Беседа меня позабавила. Катрин никогда раньше не флиртовала, хотя мне редко доводилось присутствовать при ее общении со знатными сверстниками.

Фрейлины пришли доложить, что довольны своими покоями в доме коннетабля. Девушки, взволнованные присутствием большого количества мужчин, оживленно переговаривались, обмахиваясь веерами. Впрочем, «фландрским кобылам» вряд ли удастся очаровать мессира де Мюсси, если рядом находится Екатерина.

Вечером, готовясь ко сну в новой опочивальне, Катрин рассказала мне о возведении сестры в сан настоятельницы аббатства Пуасси.

– Церемония посвящения довольно простая, но очень трогательная, – заключила она. – Знаешь, Мария многого добилась, и я ею безмерно восхищаюсь. Она – живое свидетельство того, что не только мужчины обладают умом и тягой к знаниям. Всевышний в равной мере наделил разумом и мужчин, и женщин. Однако же, когда я пытаюсь говорить о серьезных книгах, а не о рыцарских романах, то мужчины приходят в замешательство, считая, что женщинам неинтересны труды Аристотеля.

– А многие ли мужчины знакомы с его трудами? – заметила я, гадая про себя, кто такой этот Аристотель. – Возможно, в обществе образованных женщин мужчины чувствуют себя недостаточно умными.

Екатерина задумчиво почистила зубы веточкой розмарина с распушенным концом и озабоченно спросила:

– Интересно, Ги де Мюсси читал Аристотеля?

– А почему вы упомянули именно его, ваше высочество? – с невинным любопытством осведомилась я.

– Он очень привлекательный! – воскликнула Катрин, слегка розовея.

– И прекрасно об этом знает, – лукаво заметила я. – А если бы он читал Аристотеля, он понравился бы вам больше? Или меньше?

– Не знаю, – рассмеялась она. – Пожалуй, что больше. Но только при условии, что он готов обсуждать со мной его труды, а не разъяснять. Ах, Метта, почему ты улыбаешься?

– Потому что рада видеть вас счастливой, – вздохнула я. – По-моему, вы не горите желанием обсуждать Аристотеля с мессиром де Мюсси, зато твердо намерены вскружить ему голову.

– Я?! Ничего подобного! – воскликнула Катрин. – Он слишком высокого мнения о себе и наверняка шпионит на герцога. – Она встала и подошла к кровати. – А даже если и так, что с того?

– Ничего, – улыбнулась я.

– Голову вскружить?! Да что ты в этом понимаешь, старая карга! – Катрин сбросила с себя одежду и голой забралась в постель.

С каменным лицом я наклонилась поправить подушки. Помедлив, Екатерина нежно коснулась моей щеки, будто прося прощения.

– Спокойной ночи, ваше высочество, – сказала я, лукаво улыбаясь, и задернула полог вокруг кровати. – Да пошлет вам Господь сладкие сны.

– Спокойной ночи, Метта, да благословит Господь ямочки на твоих щеках. Кстати, это ты засунула соломенную подстилку за бельевой сундук?

– М-м… – замялась я, не желая пускаться в долгие объяснения. – Видите ли, ваши фрейлины слишком далеко, поэтому мы с Алисией решили спать снаружи, у двери вашей комнаты. На подстилке.

Принцесса задумчиво посмотрела на меня и покачала головой.

– Нет, Метта. Спать снаружи небезопасно. Положи его в изножье кровати, там места предостаточно. – Она скрылась за пологом и скинула мне две подушки. – Вот, возьми. Так вам будет удобнее.

18

Между Екатериной и Ги де Мюсси быстро завязалась романтическая дружба, переходящая в невинное заигрывание. По утрам, в окружении фрейлин и стражников, молодые люди неторопливо прогуливались у реки. Вскоре к ним присоединились бургундские оруженосцы и рыцари. Молодые люди веселились, устраивали пикники на речном берегу под стенами замка, а когда по Вексену прокатились летние грозы, затеяли танцы в парадном зале, где придворные музыканты играли зажигательную музыку вместо чинных сальтарелл,[15] излюбленных королевой. Королеве Изабо приходилось присутствовать на долгих заседаниях регентского совета, поэтому аудиенции она устраивала только два или три раза в неделю. В остальные дни Екатерина приглашала кавалеров в свой салон, где они декламировали стихи или исполняли песни под аккомпанемент лютни или арфы. Принцесса начала учиться музыке после того, как вернулась из монастыря, поэтому мастерством пока не блистала, но Ги де Мюсси играл превосходно, а Екатерина нежным голоском исполняла модные песенки и баллады.

Я не принимала участия в этих развлечениях, зато бесстыдно подслушивала. Крохотный уютный салон прекрасно подходил для задушевных бесед, смеха и бесхитростного кокетства, особенно между Екатериной и Ги. Если мессир Мюсси делал это по приказу герцога Бургундского, то играл свою роль блистательно. Впрочем, Катрин его всячески поощряла, и их дружба переросла в нечто большее, чем поддразнивания и флирт. Однажды они вернулись с прогулки раньше остальных и украдкой обменялись поцелуем на лестнице, не замечая никого вокруг. Я не стала выдавать своего присутствия, однако по пылким объятьям молодых людей поняла, что поцелуй был не первым.

Признаюсь, меня это слегка встревожило. Хотя мне и нравилось, что Катрин наслаждается невинным флиртом, я совершенно не подозревала, что он превратится в нечто более значительное. Строгий уклад жизни во дворце Сен-Поль не оставлял возможностей для тайных поцелуев принцессе, всегда окруженной фрейлинами; вдобавок прежде Катрин находила удовольствие в обществе брата, а не придворных кавалеров. Но теперь Екатерине исполнилось семнадцать. Если бы два года назад она вышла замуж за короля Генриха, то уже познала бы таинства плотской любви и, возможно, даже произвела бы на свет наследника. Неудивительно, что она ответила на естественные желания молодости, но не следует ли мне вмешаться и остеречь принцессу?

Ритуал пробуждения и отхода ко сну Екатерины все еще оставался на моем попечении, и она ясно дала понять «фландрским кобылам», что их присутствие в опочивальне не требуется. Таким образом, у меня была возможность коснуться деликатной темы. Впрочем, я откладывала разговор, думая, что стремительно вспыхнувшее увлечение так же быстро угаснет. Если Ги де Мюсси вошел в доверие принцессы, чтобы шпионить за ней, то вероломный герцог Бургундский наверняка догадывался о возможности возникновения привязанности между молодыми людьми и даже поощрял ее. В этом случае юный красавец имел бы строгий приказ не покушаться на целомудрие принцессы; впрочем, возможности уединиться у них не было. Вероятно, Катрин сама догадается о коварных замыслах и положит конец заигрываниям, поэтому вмешиваться мне не придется. В общем, я снисходительно отнеслась к невинной влюбленности принцессы и не видела в этом ничего плохого.

Однажды, после целого дня веселья и развлечений, мы с Агнессой готовили принцессу ко сну. Екатерина взяла серебряную шкатулку с туалетного столика и достала сложенный пополам лист бумаги.

– Мне преподнесли оду, посвященную моей лебединой шее, – смущенно объяснила она. – Это не «Роман о розе», но написал поэму человек шпаги, а не пера. По-моему, я его приворожила.

Мы с Агнессой переглянулись. Фрейлина взяла листок, исписанный красивым ровным почерком.

– Наверное, он велел секретарю переписать поэму набело, – с лукавой улыбкой заметила Агнесса, пробежав глазами оду. – Здесь нет ни клякс, ни помарок, которыми обычно грешат восторженные любовники.

– Да, страсти здесь маловато, – неохотно признала Катрин. – Он военный и приучен мыслить стратегически. Однако же это не умаляет силы его чувства.

Я закончила расшнуровывать платье принцессы и мельком глянула на послание, состоявшее из выспренних фраз, связанных изящными рифмами.

– Слащавые стихи – еще не повод доверять человеку, особенно бургундцу, – заметила я. – Ваше высочество, прошу вас, ведите себя осмотрительно.

Екатерина приняла мои слова за чрезмерную опеку и обиженно ответила:

– Ох, Метта, ты меня недооцениваешь! Я не доверяю ему ни на грош, да и сам он вряд ли считает меня наивной девчонкой. Ты же знаешь, что о любви принцессы мечтает каждый оруженосец!

– Конечно, ваше высочество, – согласилась я. – Но они не рассчитывают, что их мечта когда-нибудь осуществится.

– Ха! – насмешливо фыркнула Катрин. – Много же ты понимаешь! Придворные кавалеры уверены, что для этого у них хватает и красоты, и остроумия. Ги де Мюсси, по крайней мере, понимает, что наш флирт – всего лишь невинное развлечение…

– Для герцога Бургундского, – проворчала я, унося в гардеробную пышный наряд принцессы.

Екатерина забрала листок у Агнессы, аккуратно сложила его и громко сказала мне:

– Ги говорит, что герцог намерен перевести двор в Бове, когда запасы еды здесь закончатся. Но сначала король поохотится в Вексенском лесу, так что его собак в ближайшее время привезут в Понтуаз. Наверняка вместе с псарями приедет и твой Люк.

– Прекрасная новость, ваше высочество! Алисия будет рада повидаться с братом, – просияла я, выходя из гардеробной.

Катрин вздохнула.

– Как и я – со своим, – грустно заметила она. – Я часто думаю, увидимся ли мы хоть когда-нибудь.

Откровенность Екатерины по поводу ее заигрываний с Ги де Мюсси немного меня успокоила: невинная привязанность не затронула сердца принцессы. Но оказалось, что мою беззаботность разделяют не все.

В отношениях между Екатериной и ее матерью произошел явный сдвиг. Во дворце Сен-Поль королева ни разу не посещала покоев принцессы, ибо хранила непоколебимое убеждение, что королеве Франции пристало давать аудиенции, а не наносить визиты. Однако под властью герцога Бургундского жизнь королевы Изабо переменилась. Ей больше не прислуживали избранные знатные дамы, готовые исполнить любые ее прихоти и капризы, поскольку герцог не одобрял большой свиты, объявив фрейлин мотовками и распутницами. С королевой осталась лишь верная баварская служанка, а всех остальных сменили чопорные фламандские и бургундские дворянки, жены вассалов герцога Бургундского. Королева, раздраженная постоянными веселыми приемами в салоне Екатерины, решила явиться к дочери без предупреждения. Я несла вино и сладости для послеобеденного угощения и едва не столкнулась с Изабо на лестнице.

Королева очень изменилась. Она не обрюзгла, как ее сын Луи, но значительно раздалась в ширину. Светлое шелковое платье с огромной юбкой делало ее похожей на корабль под парусами… точнее, на пиратский галеон, нагруженный сокровищами, поскольку ее голову, руки и грудь усыпали драгоценные украшения. Королевский паж распахнул перед ней дверь. Екатерина находилась в обществе своих фрейлин, и королева Изабо разочарованно скривила губы.

– Ах, я думала, вы принимаете гостей, дочь моя, – проговорила она, тяжело дыша после подъема по лестнице.

Фрейлины немедленно вскочили и опустились на колени, взволнованные неожиданным визитом. Екатерина предложила матери свое кресло с балдахином.

– Мы рады вас видеть, ваше величество. Я думала, вы заняты государственными делами. Нам сказали, что аудиенции сегодня не будет.

Королева Изабо устроилась на подушках кресла и принялась обмахиваться веером.

– Я нарочно объявила всем, что занята важными делами. – Она самодовольно улыбнулась ярко накрашенными губами. – Совету мешают заседать музыка и смех, доносящиеся из ваших покоев, вот я и решила сама выяснить, что происходит. Надеюсь, вы предоставите мне должные объяснения.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я вошла в салон и поставила на стол вино и печенье, затем тихонько прошмыгнула в гардеробную и достала золотые кубки из особого сундука. Королева не стала бы пить из чаши, сделанной из простого металла!

– Ваше величество, иногда мы приглашаем в салон рыцарей герцога, – осторожно начала Екатерина. – Мы говорим о литературе, читаем стихи или поем. Вы с его величеством королем в первые годы после свадьбы любили такие развлечения. Ваш двор называли Двором куртуазной любви.

– Глупая девчонка! – воскликнула королева. – Вы не понимаете, о чем говорите. Мы были женаты, а вы – незамужняя девица и останетесь ею, если погубите свою репутацию неприличными заигрываниями с оруженосцем. – Она с отвращением скривилась, будто от противного привкуса во рту. – Человеку низкого происхождения не понять, что Двор куртуазной любви – совершенно невинное развлечение, – разгневанно добавила она. – Куртуазная любовь означает любовь платоническую и никак не связана с тайными поцелуями на лестницах или мерзкими стишками, содержащими грязные намеки.

Екатерина ахнула и отшатнулась. Откуда королева узнала о поцелуях и о витиеватой поэме, воспевающей белоснежную шею принцессы? Агнесса, единственная, посвященная в эту тайну, изумилась не меньше моего. Неужели кто-то еще заметил поцелуй и прочел оду? Нет, это невозможно. И тут я сообразила, что непосредственным участником обоих событий был сам мессир де Мюсси! Значит, именно он сообщил герцогу Бургундскому обо всех интимных подробностях, а герцог поделился ими с королевой. Похоже, в голове Екатерины пронеслись такие же мысли, и принцесса утратила дар речи.

– Пожалуй, вам лучше присесть, Екатерина, – небрежно заметила королева, указывая на табурет. – Вы едва стоите на ногах.

Принцесса неловко села, а я торопливо налила вино в два драгоценных кубка и осторожно приблизилась к креслу королевы. Изабо взяла кубок с подноса. Недовольная гримаса на ее лице сменилась выражением приятного предвкушения.

– Надеюсь, это белое вино с виноградников герцога Бургундского в верховьях Луары, – сказала она. – Оно такое легкое и вкусное.

Екатерина, собравшись с силами, взяла второй кубок и тихо произнесла:

– Мы пьем то, что выдают нам из винного подвала, ваше величество. Если желаете, Метта разбавит его родниковой водой.

– Вино его светлости я разбавлять не стала бы, но в этом случае, пожалуй, так и сделаю, – отозвалась королева, заключив, что наше вино прибыло не с бургундского виноградника.

Я ошеломленно уставилась на нее, удивленная внезапной сменой гнева на милость, однако тут же опомнилась, опустила взгляд к кувшину и налила воды в королевский кубок. Изабо взяла медовую вафлю с предложенного мною блюда. Екатерина перехватила взгляд Агнессы и закатила глаза.

– Говорят, вы выезжаете на прогулки верхом, – сказала ее мать. – Красивы ли здешние места?

Я подала напитки остальным фрейлинам, а Екатерина обстоятельно описала матери прелести лесов и пастбищ по берегам Уазы.

– Почему бы вам не устроить прогулку на барке, ваше величество?

– Возможно, я так и сделаю, при условии, что нам не встретятся заброшенные деревни и невспаханные поля. Герцог говорит, что в запустении виноваты разбойники. Во владениях герцога все ухожено. Раз уж мы выехали за пределы Парижа, мне бы хотелось посетить Шампань, и герцог пообещал, что мы туда съездим, как только милый Карл вернется в лоно семьи, – рассеянно заметила королева.

– И… к-когда ожидается его возвращение? – ошеломленно спросила Екатерина.

Слова матери как громом поразили принцессу, и хрупкое печенье хрустнуло в ее напряженных пальцах.

– Через неделю, – равнодушно ответила королева. – Переговоры идут весьма успешно. Мы очень рады, что Карл и герцог сообща избавят Францию от проклятых англичан.

– Карл встречался с герцогом? – недоверчиво осведомилась Катрин. – Герцог не выезжал из Понтуаза!

– О нет, переговоры проводит не он, – пояснила королева, снисходительно улыбнувшись дочери. – Это делается иначе. Посланники и поверенные обеих сторон долго составляли соглашение, а теперь его осталось лишь подписать, и Карл к нам вернется. К счастью, этот документ не содержит никаких упоминаний о браке между вами и развратником Генрихом Монмутом. Мы подыщем для вас другого супруга.

Екатерина опустила глаза и смахнула крошки печенья с платья.

– Значит, ваше величество, о браке между мной и королем Генрихом речи больше нет? – тихо и напряженно спросила она.

– У вас, дочь моя, больше шансов выйти замуж за вашего возлюбленного оруженосца, чем за Монмута, – поджав губы, объявила Изабо.

Екатерина вспыхнула и гордо вздернула подбородок.

– Ваше величество, общество Ги де Мюсси навязано мне герцогом Бургундским, который лично приставил ко мне своего оруженосца. Если вам претит такое положение дел, обсудите это с герцогом.

– Вы слишком заносчивы, дочь моя, – удивленно ответила королева. – По-моему, в невинных заигрываниях нет ничего плохого. Герцог Бургундский весьма щепетилен в подобных вопросах.

– А по-моему, у герцога Бургундского есть дела поважнее, чем волноваться о моем времяпровождении, – вздохнула Екатерина. – Особенно теперь, когда я больше не играю никакой роли в его великих замыслах захвата власти над Францией.

– Вы ошибаетесь относительно намерений герцога, – укоризненно заявила королева, озадаченно наморщив лоб. – Его главной заботой является спокойствие во Франции и примирение вашего брата с королем. Герцог неоднократно говорил об этом в совете и собственноручно написал послание Карлу, заверяя его в том же. Конечно, мой сын очень молод и не знает, кому доверять. До сих пор он полагался на остатки той фракции, что поддерживала д’Арманьяка, но, благодарение господу, этот дьявол сейчас гниет в аду, а его светлость герцог Бургундский в скором времени сможет наставлять Карла, как лучше править Францией, изгнать англичан и вернуть в страну мир и процветание.

Завершив прочувствованную речь, королева допила вино, с удовлетворенным видом сложила веер и оглядела сидящих вокруг фрейлин.

– Что ж, ваше величество, – с ледяной вежливостью проговорила Екатерина, – если мое понимание намерений его светлости ошибочно, мне придется изменить свою точку зрения, но я не стану этого делать, пока не увижу, как мой брат преклонит колена перед королем и обнимет вас и герцога Бургундского.

– Вам недолго ждать осталось, – снисходительно улыбаясь, проворковала королева. – Счастливый день очень близок.

* * *

В ту ночь я проснулась с ощущением, что в опочивальню Екатерины кто-то вошел. В комнате стояла непроницаемая темнота.

– Кто здесь? – прошептала я.

С тревожно бьющимся сердцем я потянулась за шалью. На тюфяке рядом со мной шевельнулась Алисия. Послышался звук осторожных шагов, а затем – глухой стук закрываемой двери. Неизвестный вышел из опочивальни так же тихо, как и прокрался в нее.

Екатерина соскочила с кровати и торопливо завязала пояс халата.

– Что случилось, Метта?

– Не знаю, ваше высочество, – прошептала я, накидывая шаль на плечи. – Не разглядела. В опочивальню кто-то заходил.

– Не может быть! – удивилась она. – У дверей стоит стража.

– Со стражниками легко договориться, – ответила я. – Но я спрошу у них, не входил ли сюда кто-нибудь.

– Только надень что-нибудь еще, кроме шали и сорочки. – Екатерина скинула халат и дала его мне. – Вот, возьми. Я пойду спать.

Она забралась под одеяло, а я завернулась в роскошный бархатный халат и на ощупь направилась к двери. На стене тускло мерцал светильник. По винтовой лестнице я осторожно спустилась на пролет, откуда открывался выход на первый этаж. Ступени вели ниже, в подвал. Еще один светильник горел у главного входа, где в караульной у двери играли в карты стражники. Они удивились моему появлению и заверили меня, что получили строгий приказ никого не допускать в покои принцессы.

Я вернулась в опочивальню и отодвинула полог кровати.

– Должно быть, мне померещилось, ваше высочество, – вздохнула я, возвращая Екатерине халат. – Стража никого не пропускала. Простите, что потревожила ваш сон.

Прежде чем улечься, я подперла табуретом дверь опочивальни, чтобы услышать, если кто-нибудь попытается проникнуть внутрь. Никаких доказательств у меня не было, но сюда кто-то заходил.

От королевской принцессы

Екатерины Валуа,

дочери Франции,

возлюбленному моему брату Карлу,

дофину Вьеннскому

Вчера я услышала из уст королевы, что вы и герцог Бургундский собираетесь подписать соглашение о вашем возвращении ко двору. Ежели это так, то умоляю, не делайте этого! Не подпускайте к себе герцога Бургундского, его обещаниям нельзя верить. Вы избрали в наставники Танги дю Шателя и тем самым проявили себя мудрым не по годам. Я твердо верю, что он не нарушит присяги, которую принес вам в страшный день смерти нашего брата Людовика.

Теперь у меня есть доказательства, что шпионы герцога находятся в непосредственной близости ко мне, среди моего доверенного окружения. Лишь в собственной опочивальне я чувствую себя свободной от его тлетворного влияния и опасаюсь, что он найдет способ вторгнуться даже в эту обитель. Я каждый день молюсь Пресвятой Богородице, чтобы она уберегла меня от его коварных намерений. Он отозвал все посольства из Англии. Теперь, когда мое целомудрие больше не служит приманкой для короля Генриха, дьявол-герцог волен презреть все кодексы чести и лишить меня невинности, о чем он постоянно и непристойно намекает. Кто сможет меня защитить? Чтобы спастись из этой гнусной ловушки, я готова немедленно выйти замуж – за Генриха Английского или за кого угодно.

Королева не в состоянии защитить мою честь, потому что герцог Бургундский совершенно ее пленил. У меня нет защитника, брат мой! Как бы мне хотелось вскочить на коня и примчаться к вам! Увы, я даже не могу с вами связаться. Заклинаю вас ни при каких обстоятельствах не приезжать ко мне. Я благодарна Господу за то, что вы наслаждаетесь свободой, и ежедневно молю Всевышнего, чтобы он даровал мне такую же милость. Не растрачивайте ее попусту!

Ваша любящая сестра Екатерина

Писано в замке Понтуаз

в пятницу,

девятнадцатый день августа 1418 года

19

Дни шли за днями, принц Карл так и не приехал в Понтуаз. Екатерина, стремясь развеяться, продолжала прогулки в обществе Ги де Мюсси и его спутников, но приемов при Дворе куртуазной любви больше не устраивала и на лестнице поцелуями ни с кем не обменивалась. Пелена спала с глаз принцессы. Катрин поняла, чем на самом деле были ее невинные заигрывания, и мое сердце разрывалось, глядя на нее. Робкие ростки девичьей страсти увяли под палящим осенним солнцем.

Внезапная жара подействовала и на короля. Однажды, перед утренней мессой, он огласил внутренний двор замка громкими воплями, требуя, чтобы к нему не приближались. Нашим глазам предстала печальная картина: бедняга с непокрытой головой замер посреди двора. Седые космы торчали во все стороны, тощие бледные ноги виднелись из-под сорочки. Королевские камердинеры выскочили следом за ним, но король зашелся в отчаянном крике и замахал руками, никого к себе не подпуская. Похоже, его приводила в ужас мысль, что кто-нибудь к нему прикоснется.

– Господи, я помню… – прошептала Екатерина, округлив глаза от страха, и поспешно зажала рот рукой. Давным-давно, когда принцессе было всего три года, в заброшенном розарии Сен-Поля таким же жарким утром мы столкнулись с королем, охваченным внезапным приступом безумия.

– Ему кажется, что он стеклянный, – как можно спокойнее сказала я. – Сейчас его нельзя волновать, он и так напуган до смерти.

Опекуны короля растерялись. Бургундцы, сменившие прежних слуг короля, совершенно не понимали, как относиться к таким проявлениям королевского недуга, и не решались применить к монарху физическую силу.

– Ваше высочество, надо найти что-нибудь мягкое, – предложила я. – Алисия может сходить за покрывалом…

– Да, да, – кивнула Катрин. – Алисия, принеси покрывало или одеяло. Я попробую как-нибудь его успокоить…

Екатерина осторожно двинулась к королю. Карл вопил во все горло и медленно поворачивался, глядя налитыми кровью глазами на любопытных придворных, собравшихся во дворе. Едва он заметил, что к нему приближаются, как вскинул руки, скрючил пальцы, выпятил подбородок и оскалил зубы, будто дикий зверь. Голос короля перешел в отчаянный визг. Принцесса шаг за шагом придвигалась все ближе к несчастному, разговаривая с ним тихо и ласково:

– Ваше величество, я ваша дочь, Екатерина. Я не желаю вам вреда. Я до вас не дотронусь. Прошу вас, не кричите. Вы всех испугали. Они не знают, что делать, а я знаю. Я знаю, что вы сделаны из стекла и разобьетесь, если до вас дотронуться. Не волнуйтесь, я буду очень осторожна. Вы слышите меня, отец? Вы меня помните? Я – Катрин. Мы каждый день вместе ходим в церковь, слушаем мессу и молимся. А давайте сейчас помолимся? Давайте вместе преклоним колена и попросим Матерь Божию, чтобы она защитила вас и не позволила вам разбиться…

Екатерина замерла в нескольких шагах от короля. Он перестал вопить и прислушался к голосу дочери. Она медленно опустилась на колени, набожным жестом прижала руки к груди и начала негромко читать молитву. Неожиданно король встал на колени и стал вторить дочери. Это было невероятно трогательное зрелище: растрепанный седовласый старик и девушка под вуалью вместе стоят на коленях и произносят слова молитвы. Постепенно толпа во дворе увеличивалась. Один за другим обитатели замка начали повторять знакомые слова, эхом отдававшиеся от серых стен замка.

Я решила, что будет лучше, если моя миловидная крошка-дочь сама отнесет королю пуховое одеяло, которое не повредило бы самому тонкому стеклышку. Алисия с Екатериной медленно развернули одеяло и осторожно накинули его на плечи короля. Бедняга даже не шевельнулся, только губы его продолжали бормотать молитву.

Я обратилась к старшему королевскому камергеру, который с нескрываемым восхищением наблюдал за тем, как Екатерина обращалась с отцом.

– Вам нужно побольше одеял, – объяснила я. – Король думает, что он стеклянный и что разобьется при малейшем прикосновении.

– А откуда принцесса знает, что делать? – удивился он.

– Ее высочество любит отца, и он это знает, – сказала я.

– Удивительно, – пробормотал камергер, качая головой. – Просто чудо.

Король без возражений поднялся и послушно направился вместе с Алисией и Екатериной к ступенькам. Его камергеры устремились вслед за странной троицей.

– Мы пойдем в часовню, – тихо сказала им Екатерина. – Пока он будет там, приготовьте безопасное помещение и задрапируйте его помягче. Только выберите комнату, которая хорошо проветривается. В жару болезнь мучает его сильнее.

Внезапно тишину во дворе нарушили громкие хлопки. В дверях часовни возник герцог Бургундский. Он вышел на крыльцо и резко постукивал молитвенником по ладони, затянутой в кожаную перчатку. Испуганный шумом, король остановился.

– Поздравляю, ваше высочество. – Герцог изогнул губы в усмешке. – Кажется, вы знаете, как усмирять демонов. Пожалуй, нам следует отправить вас ловить единорога.

Король снова издал душераздирающий вопль. Затем все произошло очень быстро. Следуя повелительному жесту герцога, опекуны короля спеленали несчастного одеялом и понесли его в главную башню. Король вырывался и визжал. Герцог Бургундский отвесил ему церемонный поклон.

– Храни вас бог, отец, – чуть не плача, проговорила Екатерина. – Я буду молить Всевышнего, чтобы он защитил вас от демонов.

Она повернулась и бегом бросилась вниз по лестнице. В тот день на мессу принцесса не ходила.

* * *

Во второй половине дня через привратную башню крепости потянулась длинная череда телег и фургонов, собачьи своры и егеря верхом на лошадях в сопровождении вооруженного эскорта. По замку быстро разнесся слух о том, что из Парижа прибыли королевские гончие и ястребы для осенней охоты. Я поспешила на псарню, надеясь, что с ними приехал и Люк. В дальнем углу наружной стены находился деревянный сарайчик, где размещалась замковая псарня. Прежде там всегда было тихо, но теперь двор заполнился возбужденным лаем десятков собак. Люк помогал егерям разместить псов по выделенным для них вольерам – один для гончих, один для терьеров и один для коренастых пегих аланов. Увидев меня, сын обрадовался, однако, беседуя со мной, то и дело бросал тревожные взгляды на старшего егеря, сурового небритого мужчину с бургундским символом на кожаной куртке. Егерь неодобрительно посмотрел на меня поверх ивового плетня, разделявшего вольеры.

– Матушка, я накормлю собак и приду, – сказал Люк.

– Приходи в покои принцессы, – шепнула я, отталкивая от себя пару дружелюбных терьеров и успокаивающе улыбаясь старшему егерю. – Я попрошу стражников, чтобы тебя пропустили.

Хотя поведение Люка меня немного обеспокоило, я утешила себя тем, что выясню позже, почему он держался так скованно и осторожно. Неподалеку от покоев принцессы меня остановил королевский паж, который часто доставлял сообщения Екатерине. Возможно, мне следовало бы сразу насторожиться – прежде он никогда не появлялся в сопровождении двух вооруженных стражников, – но его приятная улыбка обманула меня.

– Вам приказано явиться к распорядителю замка, сударыня, – сказал он. – Я вас туда провожу.

Я решила, что меня хочет видеть Ги де Мюсси.

– Зачем я ему понадобилась? – спросила я пажа, направляясь за ним к привратной башне.

– Он не сказал. Просто отправил за вами.

– Со стражей? – уточнила я, встревоженная тем, что стражники идут следом за нами. – Должно быть, что-то важное?

Паж не ответил, только ускорил шаг, и мы продолжили путь в тишине.

В кабинете распорядителя находился дворянин постарше, с сединой в рыжих волосах и бороде. Его одежду украшал символ герцога Бургундского – крест святого Андрея, – а хмурое выражение лица ничего хорошего не предвещало.

– Среди имущества принцессы Екатерины, привезенного из дворца Сен-Поль, обнаружена недостача, – сурово заявил он. – Ты несешь ответственность за ее мебель и драгоценности. Как ты объяснишь пропажу золотого кубка, украшенного самоцветами?

Я ошарашенно посмотрела на него. Приехав в Понтуаз, я сделала собственную опись и была совершенно уверена, что ни одна вещь, погруженная на телеги в Париже, не пропала в дороге.

– У принцессы два кубка, украшенных драгоценными камнями, мессир, – осторожно начала я. – Которого из них не хватает?

Рыжебородый дворянин развернул пергамент, в котором я узнала лист описи, виденный мною в руках писца замка Сен-Поль при погрузке телег для путешествия в Понтуаз.

– Недостающим является кубок чеканного золота со вставками из оникса и берилла, – зачитал он с пергамента и колюче взглянул на меня из-под мохнатых бровей.

– Никуда он не пропал! – запротестовала я. – Я несколько дней назад подавала в нем вино королеве.

– А после этого кубок видели? – грозно спросил он.

– Нет, потому что я сразу же заперла его в железный сундук, где хранятся ценности. Принцесса достает золотые кубки только для важных гостей, а содержимое запертого сундука ежедневно проверять незачем.

– Ты – ключница? – Он взглянул на тяжелую железную цепь, прикрепленную к моему поясу под фартуком. – Ключи хранятся только у тебя?

– Такие же ключи есть у распорядителя замка! – воскликнула я.

– А где вы держите сундук для ценностей? – сурово продолжал бургундец. С каждым вопросом угроза в его голосе звучала все отчетливее.

– В гардеробной, рядом со спальней принцессы…

И тут меня осенило. В ночь после визита королевы в опочивальню Екатерины пробрался вор, открыл сундук в гардеробной, забрал кубок и защелкнул замок – а затем быстро и бесшумно вышел. Меня разбудил лязг металла.

– Распорядитель замка поговорит с тобой после того, как королевские стражники обыщут твою спальню, – усмехнулся бургундец. – Тебе придется подождать.

Он кивнул двум стражникам у двери, которые многозначительно взялись за рукояти кинжалов и приблизились к нам. Меня подтолкнули к винтовой лестнице в углу кабинета. С гулко бьющимся сердцем я поднялась по ступеням и оказалась в крохотной комнатушке с лавкой и деревянной бадьей. Один из стражников грубо впихнул меня внутрь, дверь захлопнулась, и снаружи задвинули засов.

Мне не дали возможности оправдаться, хотя сказать мне было нечего, кроме того, что я стала жертвой коварного подлога, устроенного по приказу герцога Бургундского. Именно поэтому сердце у меня колотилось от страха.

Впрочем, времени на раздумья у меня было предостаточно. Света не принесли, и с наступлением ночи в комнатке стало темно, только через крошечное отверстие в стене проникало слабое мерцание звезд да тусклый луч светильника на лестнице просачивался через дверную щель. Зазвонил колокол к повечерию. Когда звон утих, я постучала в дверь, но быстро поняла, что в этом нет никакого смысла. В деревянной бадье стоял кувшин с водой. Я сообразила, что мое заключение тщательно подготовили. Мне оставили воду, чтобы утолить жажду, и ведро, чтобы справить нужду, а значит, мне предстояло провести здесь всю ночь, а может, и больше.

В отчаянии я повалилась на лавку и решила обдумать все как следует. Рыжебородый бургундец сказал, что мою спальню обыскивают. Стражникам быстро станет ясно, что своей комнаты у меня нет. Я спала в покоях Екатерины, а мои вещи хранились в небольшом деревянном сундуке в гардеробной принцессы. К этому сундуку имелся только один ключ, который висел у меня на поясе. Разумеется, сундук взломают, обнаружат в нем «пропавший» кубок, после чего обвинят меня в краже. Того, кто ограбил королевскую семью, ожидало одно: петля палача.

Несмотря на теплую ночь, меня охватил озноб. Напрасно я ломала голову, пытаясь найти неопровержимые доказательства того, что кубка я не брала. Конечно, Екатерина поручится за мою честность, но в нынешних условиях она так же бессильна повлиять на разбирательство, как и я. Герцогу Бургундскому зачем-то понадобилось убрать меня с дороги. Обвинить меня в краже для него проще, чем отправиться на охоту. Он отдал приказ – и его исполнили.

Больше всего меня волновала участь Алисии и Люка. Узнают ли они, где я, пойдут ли меня искать? Я надеялась, что нет, потому что не хотела, чтобы их тоже коснулось чудовищное обвинение. Боже правый, а вдруг моим детям придется смотреть на казнь матери? Вдобавок их объявят воровским отродьем, они лишатся работы и будут отданы на произвол судьбы. К полуночи я навоображала самые ужасные последствия для них обоих и прикусила кулак, чтобы не разрыдаться в голос.

И все же меня не оставляли мысли о случившемся. Теперь я понимала, что именно произошло, как и по чьему повелению. Надо было уяснить, зачем это было сделано. Почему герцог Бургундский так со мной поступил? Возможно ли, что все эти годы он помнил няньку из королевской детской? Конечно, нет. С тех пор мы с ним не встречались, да он бы меня и не узнал. С какой стати великий вельможа, правящий жизнями тысяч людей, помнил бы какую-то няньку, обезображенную ударом его латной перчатки четырнадцать лет назад? В мыслях герцога это происшествие не оставило следа. Нет, он решил устранить меня для исполнения своих коварных замыслов. Но каких?

Я редко взываю к защите Всевышнего, однако тогда я упала на колени и начала молить Господа, Пресвятую Богородицу и всех святых, ибо внезапно поняла, чем помешала дьяволу-герцогу. Я умоляла их о чуде, хотя знала, что моя догадка верна. То, чего я так боялась, наверняка свершилось, и я не в силах была этому помешать.

20

На рассвете ухмыляющийся стражник вытолкнул меня на лестницу и вывел из кабинета распорядителя замка.

– Почему меня освободили? – спросила я, спеша покинуть привратную башню.

– Откуда я знаю! – буркнул он. – Лучше не спрашивай, а возблагодари Господа за то, что на твоей шее не затянули петлю.

Я вошла в покои принцессы. Алисия, скорчившаяся в углу коридора, тут же вскочила и бросилась ко мне, рыдая от облегчения.

– Ах, матушка, я думала, ты умерла! – всхлипывала она. – Стражники отвели меня в караульную и не выпускали. Они сказали, что утром тебя повесят за воровство, а меня вышвырнут за ворота замка. Что случилось? Тебя обвинили в краже?

– Да, но почему-то освободили, – ответила я. – Ты видела Люка?

– Нет. А разве он здесь?

– Вчера вечером привезли собак, готовятся к охоте, – пояснила я. – Ох, хорошо, что он не приходил. Похоже, никто не знает, что он в Понтуазе. Сбегай-ка на псарню и поговори с ним украдкой, без лишних глаз. Передай ему, что попозже я сама зайду его навестить, и возвращайся побыстрее. А сейчас мне нужно к принцессе.

Я застала Екатерину в одиночестве, но не в постели, а на моем тюфяке. Она завернулась в одну из своих простыней, будто в саван. Я тихонько окликнула ее. Екатерина бросилась ко мне и обняла меня так крепко, что я едва не задохнулась.

– Ах, Метта, ты здесь – и свободна! Он сказал, что не причинит тебе вреда, если я подчинюсь. Господи, я так боялась, что он передумает!

Лицо Екатерины опухло от слез. Я гладила ее спутанные волосы, шептала ласковые слова, не спрашивая, что случилось, зная, что она расскажет мне, когда сможет, – но сердцем уже все понимала.

Когда Катрин успокоилась, я усадила ее в кресло.

– Оставайтесь здесь, ваше высочество. Я скажу, что вы нездоровы, и приготовлю вам ванну. Искупаетесь – и вам сразу станет легче.

Она долго смотрела на меня потускневшими сапфировыми глазами.

– Ты все поняла? Да, Метта? Ты знаешь, что он сделал? Он велел мне никому не рассказывать, но я боюсь, он поймет, что ты знаешь.

Я поднесла палец к губам и покачала головой.

– Не будем пока об этом. Сейчас самое главное – ванна. Ваше высочество, я вас ненадолго оставлю и схожу за водой, ладно?

От Екатерины Французской

Карлу, дофину Вьеннскому

Ах, мой возлюбленный брат!

Выводя на бумаге свое и ваше имя, я не в силах удержаться от слез, думая о том, как обесчещены мы оба действиями одного человека – служителя зла, Иоанна Бургундского, зовущего себя Бесстрашным. Мы с вами – дети Франции, сын и дочь короля, отпрыски рода Валуа, как и сам он, и все же он смотрит на нас, будто на червей, пресмыкающихся по земле. Он сделал вас бастардом, а меня – шлюхой. Он – сын Вельзевула, неподвластный даже адскому огню. Против всех христианских заветов, внушающих нам благословить врага своего, я заявляю, что ненавижу и презираю Иоанна Бургундского сильнее, чем ненавижу и презираю тех, кто распял Господа нашего Иисуса Христа.

Я не могу описать того, что Бургундский сделал со мной, ибо во мне еще достаточно осталось целомудрия, и подобные слова мне неведомы. Достаточно будет сказать, что я, вероятно, по-прежнему девственница, в точной природе этого термина, но даже если и так, в моей душе уничтожены всякие остатки чистоты. Он угрожает тюрьмой и даже смертью моим самым близким друзьям и помощникам, если я ему не покорюсь, и я вынуждена мириться с постоянной угрозой и принуждением до тех пор, пока герцог Бургундский занимает свой пост подле короля.

Я не смею предаться отчаянию только ради нашего отца, который сейчас мучительно страдает от своего ужасного недуга.

Вы однажды сказали, что я не наложу на себя руки, ибо слишком упряма и набожна, и что я об этом еще пожалею. Увы, этот день настал.

Прошу, молитесь за меня,

Ваша оскверненная сестра,

Екатерина

Писано в замке Понтуаз,

в ранние часы вторника,

тридцатого дня сентября 1418 года

В те черные дни всем нам довелось испытать бессильное отчаяние под властью злодея. Пока двор оставался в Понтуазе, герцог Бургундский часто приходил в покои Екатерины, и всякий раз она заранее предупреждала меня, чтобы я уходила из опочивальни.

– Я боюсь, что он тебя увидит, Метта. Он без колебаний уничтожит любого, кто представляет малейшую угрозу для его положения.

Герцог предупреждал Екатерину о своем намерении во время ужина, отрезая лучший кусок от порции мяса и передавая его принцессе. В первый раз я решила, что это принятый среди знати знак уважения к приглашенным на трапезу. Однако когда паж преклонил колено рядом со стулом Екатерины и предложил ей подношение герцога, ее лицо стало белее, чем хлеб с королевского стола. Позже она со слезами на глазах объяснила мне истинное значение подобного поступка.

Некоторое время я не могла понять, как герцог попадает в опочивальню Екатерины, минуя караульных у входа, но вскорости загадка разрешилась. Лестница, которая вела в салон и опочивальню, спускалась в сводчатое подземелье, где хранились запасы на случай осады – мешки с мукой и бочонки засоленного мяса и рыбы. Я взяла фонарь и обследовала темные закоулки подвала. В самом дальнем углу обнаружились отодвинутые от стены бочки, а за ними – замшелая дверь с недавно смазанными петлями. Я вспомнила, как возчик рассказывал нам, что замок Понтуаз построен на развалинах древней крепости, и сообразила, что и вор, укравший злосчастный кубок, и сам герцог пользовались подземным ходом между цитаделью и покоями принцессы. Очевидно, герцог давно вынашивал свои коварные замыслы и не случайно выбрал для Екатерины это жилье. Вероятно, он очень разгневался, обнаружив, что мы с Алисией спим в опочивальне принцессы, и разработал план нашего устранения.

Когда Екатерина возвращалась из пиршественного зала с потухшим взглядом и мрачным лицом, я объясняла Алисии, что принцесса ожидает визита, и мы с дочерью удалялись в гардеробную на чердаке. Там, при свечах, приводя в порядок роскошные одеяния принцессы, я старалась не думать о том, что происходит в ее опочивальне. Так как наше присутствие больше не защищало Екатерину, я предположила, что нам с Алисией лучше подыскать себе другое пристанище, но принцесса и слышать об этом не хотела.

– Нет, Метта, не оставляй меня, – умоляла она. – Ты мне очень нужна. Как только он уйдет, я выставлю за дверь свечу, и вы сможете вернуться.

В опочивальне принцессы герцог не задерживался – похоже, он получал извращенное удовлетворение от утверждения своего превосходства. Во время его визитов Екатерина молчала и, потупив взор, безропотно и бездумно исполняла его приказания. Для того, чтобы не сойти с ума от позора и унижения, она отказывалась верить в присутствие своего мучителя, превращая оскорбительные надругательства и насилие в иллюзию. Во мне Катрин находила отдушину. При герцоге она умудрялась сохранять присутствие духа, но со мной боль выплескивалась из бедняжки, как вино из проломленной бочки.

– Мне приходится выслушивать его гнусные, гадкие слова, терпеть его мерзкие деяния, – захлебывалась слезами Катрин. – Он говорит, что удовлетворяет мои тайные потребности! Какая непревзойденная наглость! Какое тщеславие! От его прикосновений мне хочется кричать, подобно отцу, что я сделана из стекла, что я разобьюсь. Но я молчу, я отказываюсь доставлять ему такое удовольствие. Когда он уходит, меня тошнит, будто моя плоть желает очиститься от его скверны. Он отравляет мне мысли, он преследует меня повсюду, даже мое тело больше мне неподвластно. Я непрестанно молюсь Деве Марии, чтобы она указала мне способ избавиться от дьявола, однако Пресвятая Богородица не дает мне ответа.

– Ваше высочество, вы терпите его домогательства только потому, что он угрожает расправиться с нами – с Агнессой, Алисией и со мной. Если мы оставим службу при вас, вы сможете ему воспротивиться, – осторожно предложила я.

– Нет, Метта! – с ужасом воскликнула Екатерина. – Я этого не вынесу! Мне нужны вы все. Нас уже разлучали однажды, когда я была слишком мала. Больше я этого не допущу.

Я не решилась ей возражать, однако же меня снедала гнетущая вина: ведь только тревога за мою жизнь заставила Екатерину поддаться принуждению герцога и сносить его надругательства. Впрочем, вероломный злодей и без меня нашел бы способ добраться до моей милой девочки.

21

В начале октября на смену жаре пришла долгожданная прохлада. Страх разбиться на мелкие осколки временно оставил короля, и Карл вновь начал выходить из своих покоев, играл на свежем воздухе или предавался любимому развлечению – охоте. Королевская охота проводилась по три или четыре раза в неделю, и Люк был так занят, что мы с Алисией его почти не видели. Однажды меня пригласил к себе распорядитель охоты, тот самый, который сурово смотрел на меня в день приезда. Оказалось, он предложил Люку поступить к нему в ученичество, для чего требовалось родительское согласие. Я не знала, желает ли сын на целых пять лет присоединиться к королевской псовой охоте, но он восторженно закивал, и я не стала возражать. Ему сразу же выдали ливрею королевского охотничьего, к счастью, украшенную королевской лилией, а не ненавистным косым крестом бургиньонов. Новый наряд – колет из вываренной кожи, прочные сапоги, зеленая котта и худ – очень шел Люку. У меня к горлу подкатил ком. Я гордилась сыном и жалела, что Жан-Мишель его не видит. Нескладный угловатый мальчишка превратился в крепкого умелого парня, который ловко управлялся с собаками и соколами. Алисия как-то говорила о его желании перейти на сторону дофина, но сам он за весь охотничий сезон ни разу об этом не обмолвился.

Присутствие в замке целой армии людей, обслуживающих охоту, скоро сказалось на продовольственных запасах. Когда зерновые амбары и сады Понтуаза почти опустели, герцог Бургундский распорядился, чтобы придворные собирались в дорогу.

Рождество мы провели во дворце епископа в Бове. Рождение младенца Христа отметили роскошной службой в величественном соборе Святого Петра, где свод нефа взлетает на головокружительную высоту. Екатерина проводила долгие часы в этом храме и верила, что именно здесь Господь услышал ее молитвы, ибо нечестивые посещения герцога прекратились. Втайне я считала, что прекратились они благодаря отсутствию секретных ходов в епископском дворце, однако в Бове Всевышний ответил и на мои молитвы.

Одним промозглым днем, когда низкий и густой туман не позволил устроить охоту, сын позвал меня на конюшню, где нас ждал один из егерей епископа, Гуго.

– Епископ часто охотится, и в здешнем лесу Гуго кое-что нашел, – объяснил Люк и встревоженно добавил: – Матушка, тебе обязательно надо посмотреть на его находку.

Мое сердце гулко забилось.

Егерь, высокий и широкоплечий здоровяк, носил куртку из вываренной кожи с красным львом – гербом епископа – на груди. В руках Гуго держал еще одну кожаную куртку.

– Матушка, это отцовская! – воскликнул Люк. – Погляди, ты ведь помнишь?!

У меня задрожали колени. Куртка была очень похожа на ту, которую носили дворцовые возчики. На груди виднелась выцветшая королевская лилия. Я невольно протянула руку, но не могла заставить себя к ней прикоснуться.

– Где ты нашел эту куртку? – еле слышно спросила я.

Гуго покраснел и что-то смущенно пробормотал.

– Ты говорил, что снял ее с покойника, – напряженно произнес Люк.

– Да, – потупился егерь. – Мы гнали кабана, а гончая нашла труп под кустами в чаще. Похоже, он там спрятался, да так и помер. Дикие звери его обглодали, остался один скелет и одежда… волосы темно-русые…

Я побледнела, вышла из конюшни и без сил опустилась на ступеньку. Во рту у меня пересохло, в горле застрял ком.

– Ты нашел что-нибудь в куртке? – с трудом хрипела я. – Хоть что-нибудь?

– В карманах ничего не было. Похоже, его обворовали.

– Нет, вор взял бы и куртку, – возразил Люк и добавил осуждающе: – Ты же взял.

– Я взял ее из-за королевского символа, – обиженно ответил егерь. – Вору, может, помешали, а может, его ранили в драке. А со мной люди были, кто хочешь подтвердит, что с телом мы обошлись уважительно, не обобрали, взяли только куртку и сапоги. А потом похоронили и прочитали молитву. Вы говорите, что знаете, чья это куртка? А доказать сможете? Если нет, то я отнесу ее к распорядителю королевской охоты, меня еще и наградят.

– Погоди, – остановила его я. – Я зашила в подкладку медальон святого Христофора. Дай посмотреть.

Куртка отсырела и покрылась плесенью, но подкладка уцелела. Я ощупала кожу вокруг левой подмышки, и сердце мое екнуло: пальцы отыскали жесткую пластину.

– Дай мне нож, – попросила я дрожащим голосом.

Люк, хмуро закусив губу, протянул мне охотничий нож. Я осторожно распорола шов и извлекла на свет блестящий медальон.

– Вот, тут изъян в отливке, святой будто улыбается. – Я протянула сыну медальон, и Люк с трудом сдержал рыдания. – Это куртка моего мужа, Жан-Мишеля. Он был ранен после Азенкура, провел несколько месяцев в Аббевильском монастыре и ушел оттуда один, направляясь к Руану. Так и пропал без вести, вот уже два года. А где вы его нашли?

– В Нёшательском лесу, на дороге от Аббевиля к Руану. – Егерь со вздохом перекрестился.

– Спасибо, – кивнула я. – Вот оно как… Я позабочусь, чтобы вас наградили.

– Куртку я заберу! – воскликнул Люк. – И обязательно схожу на могилу отца.

– Вот в следующий раз выедем на охоту, я тебя туда отведу, – согласился Гуго. – А куртка твоя по праву. Но сначала надо сходить к распорядителю охоты и сообщить о смерти королевского слуги.

– Наконец-то мы сможем помолиться за упокой души бедного Жан-Мишеля, – печально улыбнулась я. – Гуго, ты сделал для нас доброе дело.

Я крепко прижала Люка к себе, но он вырвался из моих объятий и отвернулся, чтобы скрыть слезы.

Люк отыскал могилу Жан-Мишеля и зарыл там медальон святого Христофора.

– Отец похоронен в очень красивом месте, вам бы понравилось, – рассказал он нам с Алисией. – Могилу вырыли под большим дубом, глубоко, чтобы звери не добрались. Я прочел заупокойную молитву, только не по латыни, а так, как матушка учила.

Я ласково улыбнулась, ощутив прилив нежности к сыну.

– Вот и славно. Молитву отец услышит и поймет. Ему есть чем гордиться, вон какого сына вырастил. И хоть лежит он в неосвященной земле, место ему понравилось бы. Все сделано по правилам.

В середине января пришло сокрушительное известие о том, что англичане взяли Руан. Пережив шесть месяцев осады и не дождавшись помощи ни от дофина, ни от герцога Бургундского, охваченный болезнями город сдался. Нормандия окончательно отошла во власть Англии. Толпы беженцев стекались в Понтуаз, спасаясь от английских солдат, отмечающих победу насилием и грабежами. Король Генрих оставил руанский гарнизон и повел свою армию вверх по Сене, захватывая по пути города и замки, пока не остановился в Манте – в дневном переходе от Понтуаза и всего в двух днях пути от Парижа.

– Боже милостивый, я в отчаянии! – вскричала Катрин, вернувшись к себе в опочивальню. – Думаешь, герцог Бургундский бросит войско, чтобы противостоять Генриху и не дать ему осадить Париж? Как бы не так! Он теперь утверждает, что горит желанием защитить короля от англичан, и поэтому все мы должны переехать в Труа, подальше от опасности! – Она раздраженно стукнула кулаком по столу. – Так что собирай сундуки, Метта, мы бежим в Труа. Кстати, это далеко? Напомни мне проверить по карте. Господи, спаси нас и сохрани! Если хоть кто-нибудь не выступит против Генриха, то еще до Пасхи он будет коронован в Париже!

Екатерина показала мне карту, позаимствованную в библиотеке епископа, и вместе мы отметили дорогу от Бове до города Труа, знаменитого своими ярмарками и разбогатевшего за столетия торговли. Наш путь лежал на юго-восток, оставляя Париж далеко в стороне, а останавливаться мы должны были во владениях, все еще верных короне, в том числе в королевском аббатстве Сен-Дени, в Венсеннском замке – месте рождения Карла – и в Бри-Комт-Робер, собственном замке дьявола-герцога. А кто знал тайные ходы этого замка лучше хозяина?

– Там я не смогу чувствовать себя в безопасности, как здесь, в Бове или в королевских имениях Сен-Дени и Венсенне… – со страхом призналась Екатерина и тут же, желая подавить растущую панику, сменила тему: – Королева в бешенстве, потому что Мелён… – Екатерина указала тщательно нарисованную башенку у излучины Сены, – …потому что он захвачен армией Карла. – В ее глазах стояли слезы. – Вероятно, Карл сейчас там, так близко… А я не могу с ним встретиться!

От Екатерины Французской

Карлу, дофину Вьеннскому

Возлюбленный брат мой!

В эту ночь мы останавливаемся в замке герцога Бургундского Бри-Комт-Робер, менее чем в дне пути от Мелёна. Я уверена, что вы здесь, так близко, но я не могу приехать к вам, чтобы заручиться вашей помощью.

Ах, почему Господь заставляет меня терпеть эту непереносимую муку!

Дьявол-герцог снова явился ко мне в опочивальню; проник подобно черному призраку, в своем самом зловещем виде, просочился мерзким сгустком грязи, хотя у дверей стоит стража. Скольким он угрожал, скольких вынудил смотреть в другую сторону? Почему не вмешивается моя мать? Наверняка она не знает, что происходит, потому что поет дифирамбы герцогу и сажает его о свою правую руку, на то место, которое должен занимать наш отец.

Мне неведомо, какие дьявольские козни замышляют герцог и королева, но гонцы все еще приезжают и уезжают из Нормандии, несмотря на английскую оккупацию. Ведут ли они переговоры с королем Генрихом? А вы, Карл? Почему никто не соберет армию и не вышвырнет врага из Франции? Неужели вы так испугались победителя Азенкура?

Я часто задумываюсь, каков он, этот Генрих. Луи называл его распутником, но даже если в этом есть хоть доля правды, Генрих, как и любой другой, отверг бы меня, если бы знал, как надо мной надругались. Я не могу думать о Генрихе как о враге, пока мой настоящий враг находится рядом со мной и сделал меня своей шлюхой. Я изо всех сил стараюсь вернуть свою веру в Бога, ведь Вельзевул украл мою истинную сущность.

Навечно ваша любящая сестра,

Екатерина

Писано в замке Бри-Комт-Робер,

в рассветный час среды восьмого дня

февраля 1419 года

В Бри-Комт-Робер Екатерина трижды отсылала Агнессу и нас с Алисией из своих покоев. Мы с дочерью мерзли на холодном чердаке, где хранились дорожные сундуки, молясь о чуде, которое спасло бы принцессу от жестокого насильника. Тогда же Екатерина написала еще одно из своих посланий, о чем свидетельствовали брызги чернил на столе в ее спальне и черные пятна на пальцах, которые пришлось долго оттирать. Она так и не призналась мне, о чем и кому писала. Мне хотелось предложить ей какой-нибудь способ доставить эти письма, но доверить передачу можно было только Люку, а я не желала подвергать сына опасности.

В замке бургундского дьявола мы испытывали множество неудобств, связанных со скудным обслуживанием. Нам отказывали даже в горячей воде для омовений, и Екатерине приходилось умываться ледяной водой из колодца. Как ни странно, принцесса стойко сносила трудности и не жаловалась.

– Это как покаяние, Метта, – призналась она. – Меня испытывают, как Христа в пустыне, и я молю лишь об одном – чтобы Господь в его милосердии освободил меня от страданий. Если бы я не верила в это, я сошла бы с ума, как отец.

Однако, сохраняя разум, Екатерина начала терять красоту. Она исхудала, у нее стали выпадать волосы, и с каждым взмахом гребня я проклинала герцога Бургундского.

Из разговоров на конюшне Люк узнал, что обмен посланиями с англичанами начал приносить плоды. Король Генрих пожелал вступить в переговоры с королевским советом и предложил прислать в Труа на празднование Пасхи своего доверенного генерала, графа Уорика. Королевский кортеж провел в Бри-Комт-Робер две недели, а потом двор снова двинулся в путь, и желание королевы наконец осуществилось: Изабо увидела пышные пастбища и ухоженные виноградники Шампани.

Холмистая долина, расположенная в верховьях Сены, сильно отличалась от низовья реки, где солдатские сапоги и лошадиные копыта вытаптывали из полей жизнь, а из людей – радость. Здесь же весеннее солнце освещало зеленые поля, тучные стада и дородных крестьян, занятых пахотой и посевом. В зажиточных деревнях радовали глаз добротные бревенчатые дома, звенели наковальни в кузнях и беззаботно смеялись дети, в долинах цвели ухоженные сады и зеленели прекрасные луга, каменные церкви венчали освинцованные крыши. Наверное, рай выглядит так же, как эти напоенные водами долины, где пашни обещают новый урожай, а в садах набухают зеленые почки, где приход весны знаменует начало сезона тепла и изобилия, а не сезона военных действий.

22

Труа, небольшой город на берегу Сены, неуловимо напомнил мне Париж, только без соперничающих гильдий и разбойничьих банд. Гуляя по узким улочкам, легко было представить, что это Париж тех времен, когда кровавое правление герцога-дьявола еще не наполнило город злобой и страхом. В отличие от Парижа, вольготно раскинувшегося по обоим берегам Сены, Труа скромно расположился на западном берегу, аккуратно вписавшись в излучину реки. Из многочисленных ворот крепостной стены города во всех направлениях расходились торговые пути. Быстрые воды реки весьма изобретательно отвели в город по искусно прорытым каналам, и тяжелые грузы доставляли на барках, входящих через шлюзы в крепостной стене. Лошадиные упряжки и ручные тележки угрожали здесь прохожим так же, как запряженные волами повозки на парижских улицах. По каналам же сплавляли отбросы и нечистоты, из-за чего в городе воняло, будто в отхожем месте. По счастью, апрельские ливни, которых не избежал в дороге королевский кортеж, уже смыли большую часть зимней грязи и освежили каналы.

В самом центре города, у одного из каналов, располагался дворец графа Шампанского, построенный в давние времена. Роскошная каменная лестница в конце длинного парадного зала вела в королевские покои. До сих пор принцессу селили в тесных и неудобных комнатах, поэтому я приятно удивилась просторным помещениям, отведенным Екатерине в огромном дворце. Как и прежде, ее фрейлинам определили жилье в отдельном здании, но, к нашему невероятному облегчению, выяснилось, что в Труа у герцога Бургундского имеется своя резиденция, где он и будет жить.

– Более того, из Дижона приехала его супруга, чтобы должным образом принять английское посольство, – объявила Екатерина с торжествующим видом. – Ах, Пресвятая Дева ответила на мои молитвы!

К Екатерине вернулся аппетит, а за ним – интерес к жизни. В пост к королевскому столу подавали скудные яства – овощные похлебки, каши, хлеб и рыбу, – которые предназначались для усмирения плоти, а не для восстановления сил. Желая хоть как-то поправить худобу моей госпожи, я ежедневно ходила на рынок за лакомствами. Повесив корзину на руку, я с удовольствием прогуливалась по улицам, наблюдая, как город просыпается от зимней спячки. С приближением великого праздника Пасхи торговцы амулетами ставили лотки на соборной площади, предлагая иконы, святые мощи, индульгенции и всевозможные чудотворные зелья. Разносчики бродили по улицам, нараспев расхваливая свои товары, и голоса эхом разносились среди красивых деревянных домов с двускатными крышами и кровлей из разноцветной черепицы. Ставни, ночью защищавшие лавки на первом этаже, днем служили уличными лотками для всевозможной снеди и хозяйственной утвари. В воровском Париже подобные заманчивые товары растащили бы в мгновение ока.

Хотя герцог Бургундский и отправил графу Уорику послание с обещанием беспрепятственного проезда до Труа, обеспечило оно только защиту в королевских и бургундских владениях. Близ Мелёна, где стоял гарнизон принца Карла, посольский кортеж из двухсот английских рыцарей и оруженосцев попал в засаду, устроенную отрядом дофинистов. Посольство легко отбилось, и во время пиршества, устроенного в Труа герцогом и герцогиней Бургундскими, граф Уорик веселил гостей красочным описанием происшествия. Екатерина, сидевшая по правую руку от графа, выслушала его рассказ и вернулась, исполненная негодования на сторонников принца Карла.

– Они смеялись над Карлом! – сердито восклицала принцесса, пока мы с Агнессой помогали ей снять придворное облачение. – Похоже, его самого в Мелёне не было. Он бы прислушался к советам Танги дю Шателя и никогда не согласился на такое опрометчивое нападение. Поражение было неизбежно! Глупо отправлять пятьдесят человек против двухсот. Граф Уорик злорадно описывал, как послал свой арьергард в тыл дофинистов, которые не успели даже мечи вытащить. Десять человек убиты, остальные бежали. Для Карла это тяжелая потеря.

Впрочем, негодование принцессы было недолгим, ибо Ричард де Бошан, граф Уорик, произвел на нее сильное впечатление. В ее описании он представал настоящим рыцарем – из тех, о ком Кретьен де Труа писал свой роман о Камелоте и дворе короля Артура: истинный норманн, высокий и широкоплечий, с гордой осанкой, русыми волосами и пронзительным ястребиным взглядом.

– Ах, как он танцует! – восторженно проговорила Екатерина. – Во всяком случае, ноги мне он не отдавил. А главное его умение – вести приятную беседу. Он свободно говорит на латыни и греческом, а также английском и французском – как и король Генрих. Из вежливости я, конечно, поинтересовалась, каков король Генрих, и граф сказал мне, что он – bermensch. Я спросила его, что это значит, и он ответил, что так по-немецки называют сверхчеловека. Так что он и немецкий знает! Когда я спросила, красив ли его король, граф засмеялся и сказал, что не может судить об этом, и предложил мне лучше спросить, хороший ли он вождь. Я так и сделала, и тогда он ответил: «Хороший вождь создает последователей, великий – создает вождей. Генрих же – великий вождь». Поэтому теперь я даже побаиваюсь Генриха Английского… Наверняка граф Уорик намеревался напугать и меня, и всех остальных. Хорошая тактика, не правда ли? По-моему, лучше бояться великого вождя, чем такого подлого дьявола, как Иоанн Бургундский.

Агнесса укоризненно приложила палец к губам, и принцесса вернулась к рассказу о прочих развлечениях королевского пиршества.

* * *

С началом Пасхи улицы Труа украсились зелеными ветвями и переполнились паломниками, следующими за статуями и мощами святых. Юноши и девушки, разбившись на пары, пели и танцевали на улицах и площадях. С комком в горле я наблюдала, как Алисия отправлялась на встречу со своим ухажером, портным по имени Жак. Однажды мы с Алисией отправились на рынок, и я невольно стала тайным свидетелем их первой встречи. О том, что дочь готовится к любовному свиданию, я догадалась по тщательности, с которой Алисия мастерила розетку из кружев и цветных лент, чтобы прикрепить ее к лифу воскресного платья. Из дворца Алисия вышла вместе с другими служанками, но я подозревала, что при первой же возможности она ускользнет от них, и прошептала короткую молитву святой Агнессе, прося покровительницу юных дев защитить мою дочь и подарить ей счастливый день.

После мессы в соборе королевская семья собиралась на пасхальный обед в ратушу, куда был приглашен и граф Уорик. Оставалось только гадать, что расскажет граф своему королю о принцессе, которую предлагают ему в жены. Несмотря на спешную подгонку, сделанную Алисией, красивый зелено-красный упелянд Екатерины чересчур свободно сидел на ее исхудавшей фигуре. Такая худоба не пристала невесте короля, который наверняка задумывался о наследнике. Во мнении же Екатерины о графе сомневаться не приходилось. Она вернулась с пиршества в приподнятом настроении и не скрывала, что совершенно очарована английским посланником.

– Я сегодня снова танцевала с графом Уориком! – радостно восклицала она, грациозно кружась вокруг меня. – Он – само совершенство! Граф даже описал мне наряды английских придворных и признался, что они следуют французскому стилю, хотя и с опозданием в несколько лет. Английские мужчины еще не начали носить бубенцы на одежде, хотя сам граф их приобрел и надел на сегодняшнее пиршество – причем оказался первым человеком, который не выглядел с ними глупо!

– А вы танцевали только с графом Уориком? – спросила я, приподняв бровь.

– Нет, что ты! Иначе сплетни пойдут… – Катрин скорчила гримаску. – Мне пришлось танцевать сальтареллу с герцогом Бургундским, а затем вероломный Ги де Мюсси имел наглость пригласить меня на балладу. Представляешь?

Похоже, баллада была для Екатерины символом любви и возвышенных отношений. Ясно, что подлому мессиру Ги никогда не дождаться прощения!

– Не собираешься ли ты завтра в город, Метта? – внезапно спросила принцесса и объявила о своем намерении отправиться вместе со мной. – В Труа меня никто не узнает, особенно если я попрошу у Алисии наряд служанки. Мы прогуляемся по городу, заглянем в лавки к торговцам и на рынок…

– Я бы с удовольствием, ваше высочество, но вряд ли королева одобрит подобную вылазку, – ответила я.

Екатерина на мгновение задумалась.

– Ты права, – вздохнула она. – Что ж, придется сослаться на головную боль. Королева все еще отслеживает мои регулы?

Я смущенно потупилась. Королева Изабо приказала мне ежемесячно приносить свидетельства того, что принцесса страдает от «проклятия Евы», поскольку ее способность к деторождению играла важную роль в ходе переговоров о мире, заключаемом под залог брака.

– Не волнуйся, Метта, я знаю, что тебя заставили, – печально усмехнулась Екатерина. – Мне это очень кстати. Я скажусь больной и останусь в своих покоях. Мы с тобой проскользнем вниз по лестнице для слуг и выйдем на улицу через черный ход. Агнесса займет чем-нибудь остальных фрейлин, и никто ничего не заметит.

Екатерина надела скромное платье из некрашеной шерсти и фартук из небеленого льна и покрыла голову чепцом с широкой оборкой, сразу превратившись из знатной дамы в неприметную служанку.

Я не стала идти с ней под руку, как с Алисией, но во всем остальном мы выглядели как мать с дочерью, вышедшие на рынок. Мы покинули дворец через черный ход, пересекли канал и направились в сторону торговых лавочек и палаток, теснившихся вокруг городского рынка. Катрин пришла в восторг, сообразив, что на нее не обращают внимания. Прохожие приветливо улыбались и кивали нам, а принцесса улыбалась и кивала в ответ, словно была простолюдинкой из толпы.

На рю дю Шаперон мы любовались искусными творениями шляпников, на рю де Орфевр следили за работой мастера ювелирных дел, который ловко обращался с тончайшей, почти невесомой золотой пластиной. Рю де Пен была моим любимым местом, потому что витающий здесь запах свежеиспеченного хлеба возвращал меня в безоблачные дни детства, когда парижане жили в мире и согласии, и напоминал о родительском доме. Я рассказала об этом принцессе, и мы немного постояли у пекарни.

На рыночной площади из церкви Сен-Жан вышла свадебная процессия. Юные жених и невеста, окруженные многочисленными родственниками, с торжественными лицами стояли на ступенях церкви рядом со священником. На площади собралась огромная толпа: нищие, ожидающие традиционной милостыни от молодоженов, музыканты, готовые заиграть веселую мелодию, и нарядные конюхи, которые держали лошадей, украшенных лентами и разноцветными перьями.

Проходя мимо лавки на рю л’Эгюий, где работал портной по имени Жак, я указала принцессе на ухажера моей Алисии – он как раз пришивал черный шелковый кант к коричневому бархатному рукаву. Скорость и тщательность его работы впечатлили Екатерину не меньше, чем в свое время Алисию.

– Он такой серьезный и сосредоточенный! И не скажешь, что влюблен, – лукаво заметила Катрин. – Может, зайдем познакомиться, Метта?

Екатерина очень хотела войти в лавку и что-нибудь заказать. Пришлось напомнить ей, что служанка не может позволить себе даже лоскут коричневого бархата. На следующий день принцесса вызвала Жака во дворец, и вскоре портной с рю л’Эгюий приступил к шитью нового роскошного наряда. Алисия, естественно, вызвалась ему помогать. Она все еще не признавалась в своих отношениях с Жаком и ничего не рассказывала о своем избраннике, но я никогда не видела свою дочь счастливее и веселее. Ее глаза излучали теплый свет, а на губах постоянно играла улыбка. Весенним блеском глаз и порозовевшими щечками радовала меня и Екатерина; к ней вернулась ее красота, а фигура приобрела женственные очертания.

Словно для того, чтобы отпраздновать это новое цветение, принцесса получила дар от короля Генриха – хрупкое венецианское зеркало, которое преподнес ей граф Уорик после очередного пиршества в парадном зале. Доверенный короля не скупился на похвалы, и Екатерина приняла подарок, густо покраснев от смущения и удовольствия.

– Ваше высочество, я точно знаю, какие чувства испытал бы король Генрих при виде вашей красоты, – начал граф, галантно опускаясь перед принцессой на колено. – Его сердце забилось бы от волнения, а королевская кровь вскипела бы в жилах от мысли о восхитительной возможности назвать вас своей королевой.

Люк с Алисией сдавленно захихикали. Мы сидели в конце длинного стола, отведенного для свиты принцессы. Строго говоря, Люку следовало ужинать с дворцовой челядью на кухне, но иногда церемониймейстер позволял мне приводить сына в парадный зал. Я поручилась за поведение Люка, однако хихиканье во время выступления почетного королевского гостя хорошими манерами не назовешь, и мне пришлось пнуть сына под столом.

– Король Генрих просит красивейшую из всех принцесс христианского мира принять это зеркало в дар и выражает надежду, что всякий раз, глядя на свое отражение, ее высочество ощутит и восхищение дарителя, и его желание увидеть собственными глазами то, что видит это скромное стекло. – Граф поднялся, снял с головы зеленый шаперон, склонился в глубоком поклоне и с искренней улыбкой продолжил речь: – Однако, не имея чести встретиться с вами, ваше высочество, мой государь не знает, как это знаю я, что зеркалу никогда не удастся отразить вашу истинную красоту, которая есть красота ума, а поэтому не видима ни человеческому глазу, ни венецианскому стеклу. Когда я вернусь к королю, я постараюсь наилучшим образом описать и зрелость вашего ума, и тонкость ваших чувств, и нежность вашей души, хотя, боюсь, слов простого солдата не хватит, чтобы воздать им должное.

Щеки Екатерины, внимавшей сладким речам красавца графа, залились ярким румянцем, что выдавало ее молодость и неискушенность.

– Вы недооцениваете свое красноречие, милорд Уорик, – мягко возразила она. – Прошу вас передать его величеству, вашему господину и королю, мою благодарность за щедрый дар. Глядясь в это зеркало, я буду размышлять о мире, о котором мы все молимся и который, мы надеемся, скоро воцарится между нашими странами. И я также благодарю лично вас, милорд, за то, что вы так любезно дали мне понять, как преданы вы и другие вассалы своему сюзерену и как высоко его цените.

Зеркало немедленно установили в салоне Екатерины, и принцесса долго не могла избавиться от посетителей, желавших полюбоваться своим отражением. Пришла даже королева – и сразу же выразила желание приобрести такое же для своих покоев. Позже, когда поток посетителей иссяк, я украдкой взглянула в зеркало и пришла в ужас, увидев толстую грудастую матрону. Ведь я по-прежнему считала себя легконогой и розовощекой девицей, отражение которой видела в лужах Монмартра, когда дразнила мальчишек на шумных игрищах Майского праздника. Не представляю, зачем королеве понадобилось иметь перед глазами это жестокое напоминание об уходящих годах. Вероятно, она попросту была слепа к угасанию своей красоты.

В последний день апреля писцы и юристы отложили в сторону перья, составив формальное перемирие, которое подписали герцог Бургундский и граф Уорик. Английский посланник тут же уехал, чтобы воссоединиться со своим государем в Манте. Перед отъездом он склонился к руке Екатерины и, одарив ее сияющей улыбкой, прошептал:

– До скорой встречи, ваше высочество.

23

– Надеюсь, король Генрих так же очарователен, как его посланник, – призналась мне Екатерина в тот вечер. – Хотя Ричард Уорик годится мне в отцы, я совершенно покорена его речами и улыбками! Увы, сегодня мне сообщили еще одну новость. Скоро состоится встреча для обсуждения условий мирного договора, и меня должны представить Генриху.

– Это замечательно! – воскликнула я. – Наконец-то вы встретитесь с английским королем! Вы часто говорили, что брак с Генрихом – единственный способ сбежать от герцога Бургундского.

– Да, но меня тревожат возможные условия договора. – Екатерина взволнованно стиснула руки. – На встрече герцог будет отстаивать интересы Бургундии, а Генрих печется об интересах Англии. Кто же будет служить интересам Франции? Что останется от нее, когда закончат раздел ее земель? А какова будет участь Карла?

– Пусть об этом беспокоится Танги дю Шатель, – сказала я. – У вашего брата много советников, заботящихся о его интересах, а у вас, ваше высочество, есть только вы сами.

– И еще ты, Метта, – вздохнула Екатерина. – Кстати, вскоре мы с тобой вновь отправимся в путь, потому что встреча с королем Генрихом состоится через месяц в Мелёне. Мы поедем той же дорогой, почти до Понтуаза.

Известие о предстоящем путешествии меня не обрадовало – слишком хорошо я помнила тряску в повозке по разбитым дорогам. Алисию новость огорчила сильнее. Я думала, что дочь, наконец, признается в своих отношениях с Жаком, но она промолчала и при первой возможности ускользнула из дворца. Пришло время облачать принцессу в придворное одеяние, а Алисия так и не вернулась.

– Метта, я на твою дочь не сержусь, и ты ее не ругай, – невозмутимо приказала принцесса.

– Вы слишком добры, ваше высочество, – возразила я. – Она пренебрегает своими обязанностями.

– Слишком скоро у нее не останется ничего, кроме обязанностей, – заметила Екатерина. – На сборы нам дали три дня.

От Екатерины Французской

Карлу, дофину Вьеннскому

Приветствую вас, мой дражайший брат!

Как все опять изменилось… Мне сообщили, что королева и герцог Бургундский в своем бесстыдном альянсе добились заключения мира между Францией и Англией. Меня в очередной раз предлагают в супруги королю Генриху! Я рада, что вы не прочли моих предыдущих посланий, ибо тогда не удалось бы сохранить в тайне знание, как я пострадала от дьявола-герцога. Однако я горячо молюсь о том, чтобы предстоящая мирная конференция положила конец моим мукам и я достигла того, что положено мне по праву рождения, а именно стать королевой и женой, которая не брезгует исполнением священных супружеских обязанностей и не отшатывается от мужа в страхе и отвращении.

И все же, как добиться мира между Англией и Францией, не уничтожив полностью ваше законное право наследовать французский престол? Какую власть король Генрих получит над нашими землями? Насколько вероломно поведет себя герцог Бургундский с целью расширить свои феодальные владения? Что останется от Франции? Надеюсь, что вы не окажетесь под пятой герцога Бургундского и сами изберете свою судьбу. Я также на деюсь, что вы не станете винить меня за то, что я покорилась своей участи. Увы, у меня нет иного выбора. В противном случае мне грозит безумие.

Независимо от того, как все обернется, остаюсь вашей преданной и верной сестрой,

Екатерина

Писано в Труа, в графском дворце,

в понедельник, второй день мая 1419 года

Покидая Труа, Алисия, к ее чести, не бурчала и ни на что не жаловалась. Впрочем, у нее не было иного выхода, поскольку королевский двор уезжал, и она не могла оставаться здесь одна, без родных и друзей – не считая Жака. Люку тоже пришлось собираться в дорогу, потому что охота – главное развлечение короля, а все, что доставляло удовольствие Карлу, облегчало жизнь его опекунам и слугам. В Труа он вел себя спокойно и мирно, пугающие приступы недуга больше не повторялись, но никто не мог предсказать, как повлияет на короля возвращение в Понтуаз.

Королева Изабо решила нанести Екатерине визит именно в тот день, когда портной Жак принес законченное платье. Фрейлины с чрезвычайной осторожностью вынесли зеркало из опочивальни принцессы, и Екатерина попросила Жака подождать, пока она примерит новый наряд.

– Вы должны увидеть его в зеркале, мастер Жак, – уверяла она. – Говорят, что только в посеребренном венецианском стекле заметны мельчайшие подробности творения мастера.

– Разумеется, ваше высочество, – изумленно согласился Жак, разглядывая свое отражение. – Для меня будет большой честью подождать.

Алисия с Агнессой помогли Екатерине надеть новое платье. Портной ухватился за редкостную возможность шить для принцессы и создал не обычный упелянд с высокой талией по придворной моде, а нечто совсем иное. Екатерина выбрала для платья темно-бирюзовую парчу с золотой нитью, а для высокого воротника и изнанки рукавов – атлас сливочного цвета. Из этих тканей Жак сотворил необычный наряд, плотно обтягивающий талию, с пышной юбкой, расходящейся впереди клином и открывающей так называемый петтикот – нижнюю юбку из плотного кремового шелка, густо расшитого золотыми цветами и листьями. Подобного одеяния французский королевский двор еще не видел. Наконец принцесса вышла в салон и долго вертелась перед зеркалом, желая разглядеть платье со всех сторон.

– Ваше высочество, я создал этот наряд на основе модели, представленной мастерам гильдии по окончании моего ученичества, – поспешно пояснил Жак. – Его тогда назвали необычным.

– Потрясающее творение! – просияв, воскликнула Екатерина. – Настоящий шедевр. Я буду им дорожить. Мастер Жак, у вас настоящий талант, и я объявлю об этом при дворе.

– О чем это вы собираетесь объявить, дочь моя? Боже милостивый, что на вас надето?! – прозвучал раздраженный голос с характерным баварским выговором.

Восторженный шепот фрейлин мгновенно утих. Они обернулись к двери и поспешно опустились на колени. В сопровождении двух фрейлин королева Изабо вошла в комнату. Повинуясь жесту матери, разрумянившаяся Екатерина поднялась с колен.

– Ах, ваше величество, как мы рады вашему визиту! Не соблаговолите ли присесть? – тихо сказала она, указывая на собственное кресло.

Фрейлины приподняли длинный шлейф усыпанного рубинами и изумрудами платья, и королева опустилась на мягкое сиденье. Мы затаили дыхание, испугавшись, что ее невероятно высокий головной убор зацепится за балдахин и упадет. Головные уборы королевы в последнее время становились все выше и выше, возможно, как с иронией предположила ее дочь, чтобы отвлекать взгляды от лица с растущей сеткой морщин.

– Садитесь, – благосклонно произнесла королева. – Все, кроме вас, Екатерина. Вам я не позволю сесть, пока вы не объясните, почему так необычно одеты. Надеюсь, вы не собираетесь появляться при дворе в этом наряде!

– Нет, если на то не будет одобрения вашего величества, – с запинкой ответила Катрин. – Однако, ваше величество, вы же не станете возражать против такого красивого платья?

– Оно слишком странное! – воскликнула королева. – Больше похоже на спальную робу, чем на придворное платье. Что на вас нашло?

Екатерина, вспомнив причудливые одеяния самой королевы, решила оправдать Жака и не стала выбирать осторожных выражений.

– По-моему, наряд восхитителен. Я твердо намерена его носить, пусть и не в вашем присутствии, раз уж вы до такой степени его не одобряете. Однако я уверена, что вскоре при дворе появится с десяток подобных. Ваше величество, позвольте представить вам портного, который создал это замечательное одеяние, – мастер Жак из Труа.

По знаку принцессы Жак выступил вперед и, пунцовый от благоговения и смущения, преклонил колена перед креслом королевы. Изабо мельком взглянула на него и тут же махнула ему отойти.

– Портной из Труа?! Это все объясняет. Убирайся! Уродливые провинциальные наряды погубят репутацию моего двора.

Огорченный Жак отступил и попятился из комнаты. Алисия выскользнула следом, так незаметно, как умеет только прислуга. Королева не обратила на них ни малейшего внимания. Я украдкой вздохнула.

– Боюсь, вашему двору придется ходить в обносках, ваше величество, потому что вряд ли мы скоро вернемся к парижским портным, – процедила Екатерина.

– Вы ошибаетесь, дочь моя. Наш господин герцог Бургундский заявляет, что, как только мирный договор и брачный контракт будут подписаны, мы триумфально вступим в Париж и устроим вашу с королем Генрихом свадьбу. – Она окинула собравшихся величественным взглядом. – И, уверяю вас, невеста не будет одета в платье, сшитое каким-то ничтожеством из Труа!

* * *

Поездка в Понтуаз, предпринятая в благоуханные майские дни, прошла гораздо быстрее и легче, чем наше первое туда путешествие. Принц Карл, по всей вероятности, строго приказал своим войскам не препятствовать движению кортежа родителей, поэтому мы ни разу не встретили его отрядов, а со стороны разбойников явилось бы крайним безрассудством напасть на эскорт из шестисот хорошо вооруженных бойцов, так что в дороге не случилось ничего неожиданного. По дороге король несколько раз выезжал на охоту, что обеспечило поваров изрядным запасом дичи. Люк громко возмущался – правда, только в кругу семьи, – что не следует выезжать на охоту, когда зверье вскармливает потомство, но ему быстро дали понять, что никто не смеет указывать королю, пусть и безумному, когда ему можно охотиться.

К радости Екатерины, дела заставили семейство герцога Бургундского спешно уехать в Дижон, и герцогу пришлось передать обязанности главы королевского эскорта одному из придворных вельмож. Не стесненная присутствием вероломного дьявола, Екатерина стала необычно приветлива с матерью, часами беседовала с ней в карете, и эта уловка благоприятно отразилась на размещении принцессы в замке Понтуаз. Она убедила королеву в необходимости наставлений перед встречей с королем Генрихом и настояла на том, чтобы в отсутствие герцога ей отвели его прежние покои во внутренней крепости.

– Ваше величество, – заявила принцесса матери, – будет уместнее, если вся королевская семья разместится в покоях, соседствующих друг с другом, а когда герцог вернется, то займет то помещение, которое прежде занимала я. Ему там будет удобнее.

Хотя Катрин и доверительно общалась со мной, мы всегда избегали упоминать о том, что жажда власти и самоублажения привела похотливого дьявола к извращению, которое многие сочли бы чудовищнее содомии, – он наверняка делил ложе не только с принцессой, но и с ее матерью. Мы обе подозревали худшее, поэтому прохладные отношения Екатерины с матерью оставались весьма натянутыми, необратимо испорченными ее несчастливым детством, а с недавних пор – гнусной привычкой Бургундского презентовать им обе им лакомые кусочки во время трапезы. Принцесса наивно обвиняла мать в преступной распущенности, предполагая, что королева поступает так по собственной воле, однако я в этом сомневалась.

Королева очень изменилась. Исчезла величественная дама, непоколебимо уверенная в своей красоте и всемогуществе, что чинно явилась в сад дворца Сен-Поль и невозмутимо увела с собой Мишель, Луи и Жана. С годами Изабо стала капризной и раздражительной; она осознавала, что власть от нее ускользает, и отчаянно пыталась сохранить свое привилегированное положение. Герцог Бургундский был для нее последней надеждой вернуть блеск былого великолепия и удержать в руках бразды правления государством. Оставаться на троне она могла только при поддержке герцога, который за это требовал от нее безропотного исполнения любых своих прихотей.

И все же королева заявила, что предложенное размещение вполне приемлемо, и благосклонно отнеслась к потеплению в отношениях с дочерью. Возможно, Изабо надеялась найти в принцессе союзника против грозного противника. К тому времени, как герцог Бургундский прибыл в Понтуаз, все уже привыкли к новому расположению покоев королевской семьи, и ему пришлось с этим смириться.

Десять дней прошли в лихорадочной подготовке Екатерины к встрече с королем Генрихом. Королева с брезгливым высокомерием отклонила услуги провинциальных портняжек, считая мастеров Понтуаза недостойными изготовить одежду принцессе для столь важного события. Главной королевской швее и моей Алисии поручили перешить платье из драгоценной золотой парчи, в котором Екатерина присутствовала на печально известном турнире четыре года назад. Я думала, что тонкие черты лица принцессы потеряются на фоне яркой золотой ткани, однако прошедшие годы придали красоте Екатерины зрелость и силу, которые ничто не могло затмить. Королева выдала дочери сверкающее бриллиантовое ожерелье и церемониальную горностаевую мантию, украшенную королевскими геральдическими символами, и наряд Екатерины стал по-королевски великолепен.

Екатерину очень волновала предстоящая встреча с человеком, который так долго занимал ее воображение.

– Больше всего меня пугает мантия, – призналась она. – Мне придется ее надеть, но я боюсь в ней запутаться. А это может поставить под угрозу мирный договор. Король Генрих верит приметам и предзнаменованиям.

– Вряд ли всемогущий завоеватель испугается, увидев, что его нареченная споткнулась, – с улыбкой произнесла я.

– Ты ошибаешься, – возразила Екатерина. – Истории известны примеры того, как величайшие полководцы отказывались начать битву, потому что заметили вереницу жаб под копытами скакуна или потому что в небе пролетел одинокий лебедь. Если дочь Франции споткнется о символ своей власти, это может привести к разрыву мирного соглашения.

– Нет, ваше высочество, вы не споткнетесь, – бодро заверила я. – Ваша грация и ловкость известны всей Франции.

– Возможно. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Однако существует множество других примет, способных отравить встречу.

– Ваше высочество, вас не в чем укорить! – сказала я. – Это герцог Бургундский чернит все вокруг своим ядовитым дыханием. Попомните мои слова – если что-то пойдет не так, это будет его рук дело.

24

Увы, мир не мог быть подписан в стенах замка, дворца, церкви или собора. Враждующие стороны считали, что там слишком легко устроить предательскую ловушку. Мелён удобно располагался на полпути между Понтуазом и Мантом, где стоял гарнизон короля Генриха, однако о встрече двух монархов за городскими стенами речи быть не могло. Переговоры решили провести на острове посреди Сены, недостижимом для стрел лучников.

Название острова, Ле-Пре-дю-Шат, означает «поляна кота». В давние времена поместный сеньор, которому принадлежали эти владения, держал там леопарда, привезенного из Крестового похода на Святую землю. Оказалось, что леопард, в отличие от других крупных кошек, воды не боится. Зверь быстро выбрался на свободу и держал в страхе окрестные села, охотясь на стада коров и овец, пока его не выследили и не убили. Однако память о леопарде сохранилась в названии. В этих местах Сена течет быстро, и добраться до острова можно только на лодке. Готовясь к переговорам, лес на острове вырубили и построили оборонительный частокол, так что обе стороны признали это место удобным и вполне безопасным. На противоположных оконечностях острова установили причалы: французы подплывали с северного берега, англичане – с юга. Внутри частокола возвели большой шатер для проведения церемонии и два шатра поменьше, для каждой из сторон. Для участников переговоров составили подробнейший свод правил поведения. Екатерина принесла документы в свою опочивальню и стала их изучать.

– Здесь отчетливо видна рука герцога Бургундского, – заключила она, внимательно прочитав правила. – Еду и питье будут пробовать специально назначенные люди от обеих сторон. Никому, даже королям, не позволяется ношение оружия в главном шатре. Матерь Божия, неужели он решил, что король Генрих бросится на него со шпагой?

– Он всех судит по себе, – язвительно заметила я. – А носит ли шпагу ваш августейший отец?

– Да, на официальных церемониях, но кончик и лезвие специально затупляются, – ответила Екатерина. – Это делают с тех пор, как много лет назад он напал на члена королевского совета.

Я вспомнила, что именно после этого под Рождество королевских детей бросили на произвол судьбы.

– Как чувствует себя его величество? – тихо спросила я. – Будет ли он присутствовать на переговорах?

– Он чувствует себя по-прежнему хорошо, благодарение Всевышнему, – ответила Екатерина, осеняя себя крестным знамением.

– Погода стоит очень знойная, а в жару здоровье его величества всегда ухудшается.

– Я молю Господа, чтобы ему не стало хуже. Хотя он и не принимает участия в самих переговорах, в его присутствии герцог Бургундский ведет себя сдержаннее. – Глаза принцессы наполнились слезами. – Сегодня за ужином герцог склонился ко мне и невозмутимо заявил: «Вы пока недосягаемы для Монмута, но не для меня, как бы вы ни старались прятаться за материнскими юбками».

– Ваше высочество, крепитесь, – вздохнула я. – Это всего лишь слова. Герцог раздражен тем, что вы сменили покои и ему до вас не добраться. Он привык, что все ему подчиняются. Таких людей приводит в бешенство, если кому-то удается их перехитрить.

– Да, он умеет подчинять! – всхлипнула Екатерина. – Однако ты права, я должна быть сильной. – Она утерла слезы и гордо выпрямилась. – Я хочу, чтобы ты была рядом со мной на переговорах. Мне необходимо твое присутствие, хотя это разозлит герцога еще больше. Я имею право взять на остров двух сопровождающих и решила, что это будете вы с Агнессой.

– Ваше высочество, для меня это великая честь, – пролепетала я, сдерживая слезы. – Но кто же мне позволит…

– А мы не станем никого спрашивать, – решительно заявила Екатерина, вздернув подбородок. – Найдем тебе приличную одежду. В придворном платье, драгоценностях и новомодном головном уборе с валиками на ушах ты будешь выглядеть не хуже любой «фландрской кобылы».

Я не пришла в восторг от такого сравнения, но план принцессы сработал, и через два дня я оказалась среди группы дворян, отплывающей от Тьерса на королевской барке по направлению к Мелёну. Агнесса уговорила одну из фламандских дам Екатерины одолжить нам свой лучший наряд – громоздкое платье из плотной бордовой шерсти и не менее громоздкий черный головной убор. Я задыхалась под лучами палящего солнца, зато одежда сделала меня неузнаваемой. Увы, от жары король Карл снова вообразил себя сделанным из стекла, и его поспешно заперли в обитой войлоком комнате. К огорчению Екатерины, церемонию ее представления английскому королю возглавил ненавистный герцог Бургундский.

Принцесса сидела рядом с королевой и герцогом под сенью балдахина из золотой парчи в центре большой золоченой барки, а мы с Агнессой устроились на корме вместе с фрейлинами королевы. Музыканты на носу барки скрашивали путешествие приятной мелодией. Вслед за королевской баркой на трех галерах плыли рыцари, знатные вельможи и советники.

Наконец небольшая флотилия причалила к берегу. Ле-Пре-дю-Шат являл собой великолепное зрелище. Заиграли трубачи, выстроенные шеренгой на деревянном помосте с башенками. Под звук фанфар по частоколу заструились красно-синие шелковые флаги, украшенные геральдическими символами Франции, Бургундии и дома Валуа, вышитыми лазурью, серебром, червленью, зеленью и золотом. Со второго причала, скрытого от наших взоров, ответный призыв фанфар сообщил, что барка короля Генриха приблизилась к противоположному берегу острова, и флаги, украшенные львами Англии и лебедями Ланкастеров, исполняют такой же величественный гавот под ласковым весенним ветерком. На берегах сотни разноцветных английских и французских штандартов отмечали места расположения знатных рыцарей. Приветственные возгласы встречали обе королевские процессии. Правила гласили, что любые беспорядки будут караться арестом, так что присутствующие обрадовались возможности хоть немного развлечься. Похоже, заключение мира – унылое занятие.

Во французский шатер набилось столько придворных, что дышать было нечем. Принцессе и фрейлинам выделили небольшое помещение с выходом на луг, отгороженный от посторонних глаз ивовой рощей. Нам подали прохладительное питье и печенье на меду, а я помогла Екатерине прихорошиться перед встречей с будущим господином и супругом. Бедняжка побледнела и дрожала всем телом. Я поправила ей головной убор, подвела к открытой двери и стала обмахивать своей вуалью. Мне очень хотелось обнять ее, но облик фламандской дворянки не допускал такого проявления чувств.

– Пощиплите себе щеки, ваше высочество, – шепнула я и продолжила решительным тоном: – Пришло ваше время блистать. Пусть ваши вассалы и проиграли битву при Азенкуре, но вы теперь одержите победу над их завоевателем и вернете Франции утраченную гордость.

Екатерина удивленно взглянула на меня, послушно выпрямилась и поднесла руки к щекам. Через миг на месте дрожащей девочки стояла красавица, готовая покорить любого рыцаря.

– Боже всемогущий, Метта, из тебя выйдет прекрасный полководец! – с улыбкой воскликнула она и заняла свое место в процессии, направляющейся в главный шатер.

Екатерина Французская и Генрих Английский впервые увидели друг друга, стоя по краям огромного персидского ковра, сотканного самыми искусными ткачами Исфахана. На медальоне в центре ковра был изображен припавший к земле золотой лев, стоящий против коленопреклоненного белого единорога. Прозвучали фанфары герольдов. Генрих, в сопровождении братьев Томаса, герцога Кларенского, и Гемфри, герцога Глостерского, шествовал со стороны льва, Екатерина – со стороны единорога, по обе стороны от нее шли королева и герцог Бургундский.

– Я имею честь представить вам ее величество королеву Франции Изабеллу Баварскую и ее дочь Екатерину, принцессу королевской крови! – резким голосом произнес герцог Бургундский.

Екатерина, скромно опустив глаза, присела в глубоком реверансе. Золотое шитье ее пышной юбки сверкало под лучами солнца, льющимися с открытых сторон шатра. Я залюбовалась грацией и самообладанием моей воспитанницы.

Светлые волосы принцессы, забранные в сетку из золотой филиграни и увенчанные драгоценной короной, блестели, как отглаженный шелк. На мантии красовались династические символы: королевские лилии, крест Людовика Святого и три жабы Хлодвига. Внезапно я задумалась, что сделал бы английский король, если бы узнал, что эта прекрасная высокородная принцесса в блеске великолепного одеяния – дочь безумца и распутницы, а вдобавок – жертва гнусной похоти стоящего рядом с ней злодея и насильника?

Король Генрих церемонно склонился к руке королевы Изабо, коснулся губами ее набеленной щеки, а затем повернулся и любезным жестом предложил Екатерине подняться. Разумеется, при виде Екатерины у любого мужчины вскипала кровь, но что думала о Генрихе она сама? Впечатлена ли она высоким ладным мужчиной в изящном дублете с соболиной отделкой? Задета ли тем, что вышивка на его наряде – львы Англии вместе с лилиями Франции – дерзко заявляет о претензиях на французский престол? Очарована ли благородным профилем и гордой посадкой коротко остриженной головы под массивной золотой короной? Или напугана шрамом, обезобразившим его правую щеку?

Уродливый шрам на щеке английского короля оставила вражеская стрела, чуть не убившая шестнадцатилетнего Генриха, который возглавлял английские войска при подавлении восстания валлийцев. На правой стороне лица, там, где должна была находиться чисто выбритая щека, от скулы и до челюсти простирался жесткий белый рубец. Должно быть, ангел-хранитель спас короля от неминуемой смерти. Как рассудок Генриха справился с этим страшным ранением? Правая часть лица застыла в пугающей неподвижности, кости черепа остро выступали под туго натянутой кожей.

Екатерина плавно, как пушинка, поднялась из глубокого реверанса. Первые слова короля, обращенные к ней, прозвучали громко и веско.

– Я долго ждал нашей встречи, Екатерина, – объявил он, наклонился и прильнул к нежным губам принцессы долгим, страстным поцелуем.

От дерзкой выходки короля присутствующие оцепенели. Герцог Бургундский гневно дернул плечами. Генрих властно взял Екатерину под руку – пажи едва успели подхватить шлейф ее платья – и повел по ковру к украшенному цветами помосту, где стояли три трона. Королеву Изабо сопроводил к одному из них герцог Бургундский, а английский король, усадив на другой свою невесту, занял средний и махнул герольдам, чтобы те объявили о начале переговоров.

Из последовавшего обсуждения, открытого графом Уориком и герцогом Бургундским, я ничего не поняла, так как оно состояло из череды длинных речей на латыни, поэтому я просто наблюдала за английским королем и моей милой Катрин.

Король Генрих пристально следил за говорящими, изредка бросая косой взгляд вправо, где Екатерина застыла в величавой позе, с прямой спиной и приподнятым подбородком, сложив руки на коленях. Должно быть, Генриха огорчало, что королева Изабо восседала по его хорошую сторону, а Екатерине был представлен обезображенный профиль. Впрочем, принцесса не давала ему никаких поводов для тревоги, всем своим видом излучая невозмутимость и удовлетворенное спокойствие. Однако Екатерина походила на лебедя не только грацией и изяществом, но и нравом: на поверхности – величественный покой, а в глубине – неистовое бурление мысли.

По лицу Генриха трудно было понять его отношение к происходящему, однако брат короля, Гемфри, вел себя менее сдержанно. Герцог Глостер, самый младший брат короля, по слухам, отличался пылкостью. Ради мирных переговоров он приехал из Англии, обменявшись по этому случаю ролями с третьим братом, Иоанном, герцогом Бедфордом, который взял на себя регентство в Англии. Ниже ростом и смуглее, чем Генрих, с красивым и выразительным лицом, Гемфри сидел в авангарде английских дворян, с откровенным восхищением взирая на Екатерину, и понимающе улыбнулся, заметив мимолетные взгляды короля.

Переговоры длились два часа, а в конце король Генрих, будто желая оставить последнее слово за своей страной, произнес краткую речь на английском, так же непонятном мне, как латынь остальных. Затем прозвучали фанфары, объявив перерыв в церемонии, и обе стороны удалились в свои шатры.

Как только полог французского шатра опустился, королева Изабо взволнованно повернулась к Екатерине:

– Ну, дочь моя, хорошего жениха мы вам подыскали? Право же, великолепная внешность короля Генриха любую женщину приведет в трепет! Ах, эти широкие плечи и мускулистые бедра! А как он вас поцеловал! Подобная дерзость свидетельствует о пылкости. Я не поняла его речи – английский такой диковинный язык! – но он вами весьма очарован. Все идет прекрасно!

Герцог Бургундский язвительно усмехнулся и ушел продолжать обсуждение со своими советниками. Я держалась поодаль, чтобы меня не узнали, и напряженно прислушивалась. Похоже, королева решила не обращать внимания на ужасный шрам и объявила короля Генриха истинным Адонисом.

– Пока рано праздновать победу, ваше величество, – уклончиво произнесла Екатерина, искоса глядя на герцога Бургундского, который гневно распекал своих советников. – Граф Уорик в своей речи не упомянул об отказе от претензий на земли, хотя от этого многое зависит. Вы позволите мне удалиться для отдыха в комнату фрейлин?

Королева что-то недовольно буркнула, но кивнула, и Катрин торопливо покинула мать.

Уединившись, мы дали принцессе возможность насладиться временным облегчением: обтерли ей лоб влажными салфетками и сняли с плеч тяжелую мантию. Я настояла на том, чтобы она воспользовалась клозетным стулом, и отвела ее в дальний угол, отгороженный ширмой. Пышное придворное облачение не позволяло принцессе справиться самой, и мы с Агнессой подняли и придержали ее тяжелые пышные юбки.

– Как я выглядела, Метта? – шепнула Екатерина – Я так испугалась, когда увидела его лицо… Этот ужасный шрам… Ах, бедный Генрих!

– Вы не подали и вида, – заверила я. – На вашем лице не дернулся ни один мускул. Шрам безобразный, спору нет. Вас это сильно встревожило?

– Нет, что ты! – воскликнула она. – Он очень красив, несмотря на шрам. Но почему меня не предупредили? Надеялись, что я упаду в обморок при виде настоящего воина? – фыркнула она. – А его поцелуй! Вот неожиданность! Я покраснела? Ах, настоящих воинов трудно понять, они прекрасно скрывают свои чувства.

– Тогда вы – воин, ваше высочество, потому что на вашем лице ничего нельзя было прочесть. – Я кивнула в сторону главного шатра. – А там каждый играет свою роль.

– О чем мне с ним вести беседу за столом?! – встревоженно спросила Екатерина. – Святая Мария, что говорить? Луи считал его распутником… Говорят, что в последнее время он ведет себя весьма благочестиво, читает святого Августина и святого Григория. Нет, не стоит обсуждать их труды, это слишком нарочито. Интересно, есть ли у него чувство юмора? Может, его насмешить? Вдруг он сочтет меня легкомысленной?

– Вы не легкомысленны! – запротестовала Агнесса.

– Умение шутить – черта привлекательная, – вставила я.

– Не для королевы, Метта, – грустно заметила Екатерина. – Королевам следует не веселиться, а проявлять осмотрительность. Вдобавок он – победитель, и в плену у него томится мой кузен, герцог Орлеанский… Нет, нельзя поддаваться искушению! Я не должна заигрывать с королем…

– Будьте самой собой, ваше высочество, – посоветовала я, думая про себя, что заигрывания никому не причинят вреда. – Не забывайте, что Генрих – обычный мужчина, пусть и коронованный.

– Как я могу об этом забыть после его поцелуя! – Она вздохнула и размяла шею. – А я – всего лишь наивная девушка. И корона у меня очень тяжелая.

После того как мы привели Екатерину в прежний величественный вид, мне пришло в голову, что чувство юмора короля Генриха подверглось бы серьезному испытанию, узнай он, на каком троне принцесса его обсуждала!

* * *

Несмотря на решение Екатерины вести себя сдержанно, во время банкета я не раз слышала ее звонкий смех даже с дальнего конца стола для придворных, где сидели мы с Агнессой. К счастью, ни королева, ни герцог ни разу не бросили взгляда в нашу сторону, и меня в костюме фламандской дворянки никто не узнал. С такого расстояния трудно было понять, как обстоят дела за королевским столом. На протяжении всего пира Екатерина с Генрихом разговаривали. Издали обезображенная щека короля была почти незаметна, и он казался гораздо моложе своих тридцати двух лет. Я решила, что они с Катериной – красивая пара. Конечно, невозможно предсказать, насколько счастливым окажется подобный союз, но никого из присутствующих это не волновало.

Возвращение в Понтуаз вышло нелегким. Гребцам пришлось вести барку против течения. Королева и герцог Бургундский всю дорогу препирались, отчего выражение лица герцога становилось все мрачнее и мрачнее. Екатерина беспокойно крутила кольца на пальцах и бросала отчаянные взгляды на нас с Агнессой. В Понтуазе королева Изабо велела Екатерине сопровождать ее на аудиенцию – в парадном зале собрались придворные, горевшие желанием услышать рассказ о событиях дня. Только поздно вечером Катрин, наконец, вошла в свою спальню.

Снимая с себя тяжелое платье, пропитавшееся за день по́том, я пожалела бедняжку Катрин, которая весь день провела в золотой парче и тяжелом головном уборе. От усталости Екатерина еле держалась на ногах. Мы с Алисией помогли ей снять с себя придворный наряд и втерли ромашковую мазь в покрасневший лоб, натертый короной. Однако безучастность принцессы была вызвана не только утомлением. Когда фрейлины ушли, принцесса, дрожа, закуталась в халат и опустилась на табурет у очага.

– Может, разжечь огонь, ваше высочество? – поспешно предложила я. – Хотя сегодня было очень жарко, вас знобит…

– Метта, меня трясет не от холода, а от гнева, – вздохнула она. – После аудиенции мерзавец герцог прошептал мне на ухо: «Я вижу, вам понравился Генрих, но вы его не получите». Да как он смеет?!.

– Матерь Божья! – воскликнула я, перекрестившись. – Он – истинный дьявол!

– Нет, Господь не допустит, чтобы все повторилось! – простонала Екатерина, в отчаянии сжимая виски.

– Ваше высочество, герцог сюда носа не сунет! – уверенно заявила я. – Здесь повсюду слуги, стражники и придворные, к тому же в соседней комнате – королева.

– Наверное, Метта… но знаешь, он запретил мне появляться на переговорах! Убедил королеву, что король Генрих не должен видеть меня, пока не умерит своих наглых претензий на французские земли и деньги. Хочет использовать меня как морковку, как будто Генрих – осел! Однако английский король – не осел и так легко не отступит. Несмотря на все тщательные приготовления и громкие речи, переговоры ничем не завершатся, и мне никогда не ускользнуть от бургундского дьявола!

От Екатерины, королевской принцессы,

Карлу, дофину Вьеннскому

Мой дорогой и любимый брат!

Каждое мгновение я перехожу от надежды к отчаянию и обратно. Сегодня я встретилась с королем Генрихом, давним объектом моих страхов и мечтаний. Как ни странно, он мне понравился! Да, он – враг Франции, и вы считаете его презренным искателем славы и поджигателем войны, но мне он показался иным. Генрих умен и образован, он не полагается на один только меч. Король Генрих – полная противоположность Иоанну Бесстрашному; он не тот, кто ищет содействия дьявола, но тот, кто полагается на руководство Господа.

По-моему, я тоже понравилась Генриху. Он не выражает чувств так откровенно, как его брат Гемфри, который смотрел на меня, будто олень на лань, однако в беседе со мной Генрих принял живое участие, и мне удалось его заинтересовать. А каким пылким был его поцелуй! Он целовал меня как путник, измученный жаждой и наконец припавший к живительному роднику! Мне самой не верится, что Генрих очаровал меня с первой же встречи. Мирные переговоры прошли удачно. На прощание король Генрих снова поцеловал меня, и я была счастлива, что поспособствовала заключению мира.

Увы, я совсем забыла о герцоге Бургундском! На обратном пути, в королевской барке, я выслушивала его ядовитые замечания и яростные возражения королевы, которую мне все труднее называть матерью. К тому времени, когда мы достигли Понтуаза, мою робкую надежду накрыло волной полного уныния. Герцог запретил мне присутствовать на следующих встречах до тех пор, пока король Генрих не перестанет претендовать на французские владения, что так же невообразимо, как августовский снегопад. Иоанну Бесстрашному чужда сама мысль о том, что можно достичь большего честными переговорами, а не предательством и разбойным захватом.

Я пишу это в час перед утренней мессой, когда сонные монахи и монахини уже выходят из келий, дабы вознести первые молитвы Всевышнему, но ко мне сон нейдет. Я терзаюсь страхом при мысли, что мне суждено постоянно пребывать в полной власти герцога Бургундского, а славе Франции – померкнуть вследствие его злодеяний.

Если, конечно, не вмешаетесь вы, мой любезный брат. Карл, мне больше не на кого надеяться! Может быть, вы найдете способ вступить в мирные переговоры с Генрихом и сплотить свои силы против засилья герцога Бургундского? Таким образом, все мы получим то, что хотим, а Иоанн Бесстрашный отправится доживать свой век во Фландрии!

Я буду горячо молиться за подобный исход, так же, как я молюсь за ваше благополучие и свободу.

Ваша неизменно любящая сестра

Екатерина

Писано в замке Понтуаз,

в рассветный час вторника,

тридцать первого дня мая 1419 года

25

Отсутствие Екатерины не помешало мирным переговорам. Встречи в Ле-Пре-дю-Шат продолжались весь солнечный июнь, а принцесса с нетерпением ждала вестей в Понтуазе, лелея надежды на благоприятный исход, полагая немыслимым, чтобы такой человек, как король Генрих, стал тратить время на разговоры, если бы не чувствовал, что в них есть хоть какой-нибудь толк.

В те летние дни она опять начала выезжать на реку, сбегая от духоты, царившей внутри крепостных стен. Наш старый знакомец, Ги де Мюсси, по-прежнему отвечал за ее безопасность, поэтому именно он отдавал распоряжения готовить лошадей и возглавлял эскорт принцессы. В последний день июня Агнесса, часто страдающая от головных болей, попросила освободить ее от поездки. Принцессе удалось наладить отношения с двумя из «фландрских кобыл», и те с радостью согласились ее сопровождать.

Занимая помещение рядом с покоями королевы, Екатерина чувствовала себя в большей безопасности, чем прежде, но в ее распоряжении имелась только одна просторная комната, ночью служившая спальней, а во второй половине дня – салоном. Когда принцесса и ее фрейлины уезжали на прогулку, слуги приходили убирать комнату; давно миновали те дни, когда уборкой занималась я сама.

В тот день, когда слуги закончили уборку, я выпроводила их и начала готовить Екатерине наряд для ужина. Одеяние, в котором принцесса появлялась предыдущим вечером, я отнесла в чердачную комнату, служившую гардеробной для королевы и ее дочери. В длинном помещении с низкими балками громоздились сундуки и ящики, где хранили платья и накидки, головные уборы, вуали и обувь. Вещи прокладывали льняными лоскутами, пропитанными лавандовым маслом, дабы отгонять моль. В гардеробной стоял характерный запах ароматных трав и застарелого пота. Внезапно я заметила, что Алисия сидит в уголке и негромко всхлипывает. Я бросилась утешать дочь, зная, что она без причины не дает воли слезам.

– Алисия, девочка моя, тише, тише, не плачь! Что случилось? Чем тебе помочь?

Я вытащила платок из рукава платья и протянула ей. Алисия зарыдала еще громче.

– Дело в Жаке? – спросила я ласково.

– У меня будет ребенок! – выпалила она.

Я изумленно ахнула и ощутила прилив нежности и сочувствия.

– Ты испугалась, да?

Она молча кивнула, и слезы снова выступили у нее на глазах.

– Не меня, надеюсь? Я ведь была в точно таком же положении… Это случается не так уж редко. Боишься, что скажет Жак? Это его ребенок?

Она вздернула подбородок и посмотрела на меня с таким негодованием, словно я усомнилась в непорочности Девы Марии.

– Конечно, его! – отрезала она. – Я больше ни с кем не была. Но он так далеко!

– Да… – Мысленно я проделала некоторый подсчет. – А может, ты не затяжелела? Из Труа мы не так давно уехали.

– Нет, я точно знаю, вот уже два месяца.

Я виновато отвела глаза. Если бы задержка случилась у Екатерины, я бы сразу забила тревогу.

– Ну, срок небольшой, еще долго ничего не заметят.

– Ах, матушка, принцесса вряд ли вернется в Труа, – всхлипнула Алисия. – А мне нужно поехать. Обязательно!

Я притянула дочь к себе, горячо надеясь, что она не ошибается в Жаке.

– Девочка моя, мы непременно придумаем, как тебя туда отправить. А Жак обрадуется новостям?

– Не знаю, – прошептала Алисия.

– А что скажет его семья? – нерешительно спросила я, вспомнив, как повел себя отец, узнав, что я, незамужняя девица, оказалась в тягости. И все же он меня защитил, несмотря на свой изначальный гнев. А моей дочери помочь могла только я.

– Его родители умерли в прошлом году от лихорадки. Отец Жака владел портновской лавкой на рю л’Эгюий.

Я искренне сочувствовала Жаку, но не могла не порадоваться, что жених Алисии не беден. Парень получил в наследство процветающее дело и обладал талантом и мастерством. Ребенок моей дочери не должен страдать ни от позора рождения вне брака, ни от лишений бедности. Следовало отправить Алисию к Жаку как можно скорее.

– Жак сказал, что я похожа на его мать, – прошептала она.

– Не плачь, все будет хорошо. И не волнуйся понапрасну, это плохо для ребенка…

Я даже не подозревала, что Екатерина в это время попала в беду. Впрочем, я все равно не смогла бы ее спасти. Позже она, как обычно, доверилась мне, однако вся глубина ее страданий открылась только много лет спустя, когда я прочла одно из неотправленных писем к брату.

Екатерина, поверженная дочь Франции,

Карлу, «бастарду» дофину Вьеннскому

Приветствую вас, брат мой, как одна жертва другую!

Дьявол-герцог сделал все, чтобы растоптать нас обоих. Вас объявили бастардом, а я больше не могу называть себя девственницей. Я пишу это, чувствуя себя на грани безумия. Иоанн Бургундский подверг меня ужасному позору и бесчестию.

Вчера, во время моей верховой прогулки за стенами Понтуаза, он подкараулил меня в лесу, прогнал фрейлин, которые должны были меня защищать, и изнасиловал меня. Слова эти, кажется, легко написать, но какое страшное деяние я предаю бумаге!

Монахини Пуасси привили мне глубокое почтение к Деве Марии. Не обнаружив чести в собственной матери, я всегда олицетворяла чистоту с Пресвятой Девой. Она принесла свою девственность в дар Господу так же, как я должна была принести свою в дар своему супругу. Теперь этому не суждено случиться, и мне остается либо начать брак со лжи, либо уйти в монастырь, для жизни в котором я не создана. Мое целомудрие поругано, и осознавать эту потерю невыносимо.

Не менее ужасно и то, что те, кто меня сопровождал – вероломный предатель Ги де Мюсси и две фламандские фрейлины, – могли предотвратить бесчинство, но оказались трусами и изменниками. Они сбежали, когда я велела им остаться. Герцог Бургундский злорадствовал: «Де Мюсси носит мой символ, принцесса. Он мой вассал. Никто не станет слушать ваших приказаний. Они все – мои люди».

Сопровождавшие меня женщины – я не могу называть их своими фрейлинами – безропотно подчинились герцогу, хотя и догадывались о его гнусном намерении. Истинно говорят, что дьявол живет здесь, среди нас.

Я хочу поведать вам, мой любезный брат, почему герцог решил попрать невинность, которую до сих пор так извращенно оберегал. Иоанн Бургундский своими мерзкими устами злорадно сообщил мне об этом.

«Сегодня утром ваш драгоценный Гарри Монмут в порыве раздражения покинул переговоры, заявив, что намерен сам заполучить и вас, и все владения, какие пожелает, даже если для этого ему придется выгнать из Франции меня, короля Карла и вашего брата-бастарда, – объявил герцог, больно заломив мне руку за спину. – Теперь у вас столько же шансов стать его супругой, как у вашего подлого брата – стать королем. Я сразу понял, что похотливого козла снедает гнусное вожделение. Высокомерный дурак возомнил, что он, косорылый сын узурпатора, будет достойной парой для дочери короля Франции!»

А потом он швырнул меня на землю и склонился ко мне со словами, от которых кровь застыла в жилах: «Я видел, что и ты возжелала его. Несмотря на свой кроткий и набожный вид, под юбкой ты так и пышешь жаром. Так же как и мать, не можешь без мужчины. Что ж, теперь ты его получишь».

Я билась и кричала, однако он насильно овладел мной. В грязи, под деревьями, он задрал мне юбки и осквернил невинную плоть… Вот так же, должно быть, он насиловал беспомощных девушек в деревнях, разоренных войной.

Потом он сказал, что я сама виновата, что сама этого хотела, что буду умолять его о повторении, если ему захочется надругаться надо мной еще раз! Ах, Боже Всемогущий, я содрогаюсь, выводя эти строки, но вы должны знать, что насилию я подверглась против моей воли, что я ненавижу и проклинаю герцога Бургундского и что я соблюла бы непорочную чистоту, если бы он не был исчадием ада.

Как бы мне хотелось сказать вам все это лицом к лицу, чтобы вы видели мои страдания и знали, что я неповинна в черных помыслах, в которых обвинил меня герцог. Но я настолько в его власти, что даже не могу найти способ отправить вам это письмо!

Наш несчастный отец не в силах мне помочь. Когда он не охвачен ужасными страхами, он немногим отличается от ребенка. Я знаю, кто наводит на него злые чары. Наша мать, возможно, тоже околдована, однако я верю, что ей все известно и что она добровольно закрывает глаза на происходящее. Даже если она вынуждена так поступать, в моих глазах ее это не оправдывает. Я нахожусь в ее власти, так же, как и во власти герцога. Возможно также, что Луи и Жан пали жертвами заговора, сплетенного этими злокозненными чудовищами, а вы чудом избежали подобной же участи.

Пусть Бог и Пресвятая Дева избавят меня от этого ада! Никогда не предполагала, что могу желать смерти ближнего своего, но смерть герцога станет для меня величайшим благом. Может быть, милосердный Господь простит того, кто отомстит за гнусное насилие над вашей сестрой…

Екатерина

Писано в замке Понтуаз,

в рассветные часы первого дня июля 1419 года

Так же, как я однажды нашла в себе силы убежать с места своего унижения, Екатерина заставила себя подняться с травы, вскочила в седло и вернулась в замок. Я готовила придворное одеяние для вечерней аудиенции, когда Екатерина вошла в опочивальню и с горестным криком рухнула мне в объятия.

Полагаю, каждая женщина или девушка относится к целомудрию и невинности по-разному. Я никогда особенно об этом не задумывалась. Я следую церковным заповедям, потому что так заведено, и набожностью не отличаюсь, хотя теперь понимаю, что могла пострадать от своего легкомысленного отношения и к целомудрию, и к религии. Меня не подвергли публичному осуждению, не выгнали из дома, и, хотя в смерти моего первенца многие увидят суровую и справедливую кару господню, я не верю, что это так.

Для Екатерины невинность имела мистическое значение. Преклонение перед непорочностью Богородицы, воспитанное в монастыре, связывалось в ее представлении с уважением собственной чистоты и приобретало особое значение не только потому, что для принцессы королевской крови целомудрие является важнейшим элементом брачного договора, но и из-за личной веры Екатерины в учение Церкви о святости человеческого тела. Посягательства герцога Бургундского не сломили ее духа, потому что позволяли принцессе надеяться, что она может считать себя нетронутой как духовно, так и физически. Однако грубое насилие и уничтожение невинности подорвало непоколебимую веру Екатерины в милость Вседержителя.

Екатерина приняла горячую ванну и улеглась в постель. Я решилась предложить принцессе особый травяной настой.

– Он залечит царапины и ссадины, ваше высочество, а также, даст бог, не допустит более серьезных последствий…

Катрин повернула голову и непонимающе уставилась на меня.

– Что ты имеешь в виду? Ах… – Сообразив, о чем я говорю, она истово перекрестилась и натянула на себя простыни, словно кутаясь в защитный кокон. Дрожа, несмотря на теплый вечерний воздух и горячую ванну, она приподнялась с подушек и яростно воскликнула: – Я желаю его смерти! Если Господь смилостивится надо мной и ответит на мои молитвы, то поразит Иоанна Бургундского и не пошлет жизненной искры его дьявольскому семени! Ах, Метта! Сама я не смогу ни убить герцога, ни отравить невинное дитя. Сделай припарки для исцеления ран, но не более.

Шепотом проклиная герцога Бургундского, я приготовила целебные отвары и успокоительный настой, а затем долго сидела рядом с Екатериной, забывшейся крепким сном.

Пока принцесса спала, я отправила от ее имени записку, в которой сообщала, что из-за внезапного недомогания Екатерина не сможет присутствовать на ужине. В ответном послании королева выразила надежду на скорейшее выздоровление дочери и объявила о своем намерении посетить ее на следующий день.

Часом позже Екатерину разбудил колокол из часовни, печальным звоном созывающий к повечерию. Заходящее солнце окрашивало тени в комнате кроваво-красным цветом, и я поспешила зажечь свечи, дабы рассеять зловещий сумрак.

– Я не могу запретить королеве прийти, – сказала Катрин, когда я передала ей слова матери, – но обещаю, что, когда она явится, ей придется меня выслушать.

– Ваше высочество, приходили фламандские фрейлины, я их отпустила…

– Скажи им, чтобы держались подальше! – воскликнула она. – Мерзкие предательницы! – Отбросив одеяло, она села. По счастью, крови на простынях больше не было. – Метта, подай мой халат, поговорим.

Екатерина расположилась в кресле с балдахином, плотно завернувшись в бархатный халат, и я протянула ей чашку бульона, принесенного Алисией.

– Прошу вас, испейте тепленького, ваше высочество, – сказала я. – Это укрепит ваши силы.

Екатерина послушно взяла чашку и сделала несколько глотков, задумчиво глядя на меня. Я придвинула табурет и уселась. Принцесса поставила чашку на столик у кресла.

– Для завтрашнего визита королевы я кое-что задумала. Мне нужна твоя помощь.

Меня терзали противоречивые чувства. За последние часы столько всего произошло, что голова шла кругом, а намерения Екатерины только добавили путаницы. Задумка принцессы, несомненно, облегчит ее тяжелое положение, а я размышляла о своих бедах всю ночь, прислушиваясь к скрипу пера по пергаменту.

К рассвету Екатерина вернулась в постель и крепко уснула. Мы с Алисией прокрались в комнатку над спальней, чтобы поговорить наедине. Я не рассказала ей о мерзком деянии герцога, но объяснила, что в жизни принцессы ожидаются перемены и что мы очень скоро вернемся в Труа.

– Ты хочешь оставить службу у принцессы ради меня?! – воскликнула Алисия. – Не смей этого делать!

– Тише, не разбуди Катрин, – шепнула я дочери. – Она полночи молилась и что-то писала. Нет, я не ухожу от нее – она сама покидает нас. Временно. Чуть позже я тебе все объясню, а сейчас нужно поведать принцессе о твоем состоянии. Мы попросим ее хранить нашу тайну, но обязаны обо всем ей рассказать. Ты позволишь?

– Конечно, – кивнула Алисия. – Она не разгневается? А вдруг она велит мне покаяться? Екатерина ведь благочестивее нас с тобой.

– Нет, она только порадуется за тебя, – тихонько рассмеялась я. – Как бы ты ни старалась все скрыть, она знала о твоей дружбе с Жаком, и он ей понравился. Принцесса пожелает тебе счастья и станет за вас молиться.

– Да, ты, пожалуй, права, – согласилась дочь. – Ее благочестие именно такого рода.

Утром в дверь постучала Агнесса. Взволнованная Екатерина сразу же рассказала подруге о случившемся, и мадемуазель де Бланьи пришла в ужас. Мучившая Агнессу головная боль отступила, но с лица не сходило выражение муки и тревоги, особенно после того, как Екатерина пересказала ей свой план перехитрить герцога Бургундского. Прозвенел колокол, призывающий к мессе, однако принцесса не пошла в церковь, а велела нам одеть ее в самый роскошный наряд и украсить полным набором драгоценностей в подготовке к визиту королевы Изабо.

– Она явится после мессы, – пробормотала принцесса сквозь напряженно сжатые губы и встревоженно заметалась по комнате. – Мне надо подготовить речь.

Королева прибыла к дочери прямо из часовни в сопровождении своей давней баварской компаньонки, баронессы Хохфельд.

– Вас не было на мессе, Екатерина, и я решила, что вы в постели, – укоризненно заметила Изабо, величественно проплывая по комнате и едва отмечая взглядом реверансы присутствующих.

Чуть раньше в покои принцессы явились «фландрские кобылы», но Екатерина, не желая их видеть, попросила Агнессу их отослать прочь. Я спряталась за пологом кровати, хотя по привычке опустилась на колени, едва услышав голос королевы. Изабо уселась в кресло Екатерины, предложив дочери, Агнессе и баронессе Хохфельд занять места на табуретах.

– Если вы не больны, дочь моя, почему вы не пришли к мессе?

Екатерина, смущенная вопросом матери, замешкалась с ответом:

– Я… мне нездоровилось, ваше величество. Благодарю вас за заботу.

– Вы прекрасно выглядите, – возразила королева. – Подойдите, я хочу на вас посмотреть.

Катрин неохотно поднялась с табурета и велела Агнессе передвинуть его ближе к креслу королевы.

– Ваше величество пребывает в хорошем расположении духа, – заметила принцесса.

– Сегодня у нас великая радость! Утром его светлость герцог Бургундский поехал в Мелён, заверив меня, что вернется вместе с Карлом. Пока шли переговоры с вероломным английским королем, герцог отправлял послов к Карлу и вот-вот достигнет с ним соглашения. Генрих Английский сбежит на свой туманный островок, а наш любимый кузен наконец-то объединит Францию. Хвала Святой Деве, это ответ на наши молитвы!

Герцог Бургундский – миротворец?! Наш любимый кузен?! Королева с бесстыдной откровенностью льстила герцогу, хотя всего месяц назад она восхищалась королем Генрихом, чуть ли не причисляя его к лику святых.

– Вы действительно верите, что Карл пойдет на соглашение с герцогом Бургундским? – изумленно вскричала Екатерина. – Это безумие! Карл ему нисколько не доверяет. Вы заблуждаетесь, ваше величество. Ах, герцог великолепно умеет вводить людей в заблуждение.

В волнении принцесса вскочила и принялась расхаживать по комнате.

– Напротив, Екатерина, в заблуждении пребываете вы, – холодно, со сдержанным гневом произнесла Изабо. – Сядьте немедленно. Давайте побеседуем спокойно, без истерик. Разумеется, вы огорчены тем, что брак с королем Генрихом расстроился, но вы не останетесь незамужней. Не бойтесь, мы найдем для вас достойного жениха.

Екатерина не обратила внимания на приказание сесть и продолжала расхаживать по комнате, шелестя юбками. Такое намеренное нарушение приличий позволяло ей обращаться к матери свысока.

– Я боюсь, что теперь король Генрих настроен слишком воинственно, – заявила она. – Вы действительно считаете, что Карл прислушается к советам герцога Бургундского, ваше величество? Карл его не выносит, потому и сбежал из Парижа, едва туда вошли бургундские войска.

– Что ж, он совершил опрометчивый поступок, но теперь стал мудрее и понимает свое положение. Хотя обуздать молодого и горячего жеребца непросто, герцог Бургундский – выдающийся государственный деятель. Карл это признает и сделал соответствующие выводы.

– А вы, ваше величество? – спросила Екатерина. – Готовы ли вы оказать Карлу поддержку? Или вы станете пререкаться с ним на каждом шагу, как с Луи? Карлу уже шестнадцать. Он должен быть регентом Франции. Он уже не мальчик, чтобы во всем подчиняться воле дяди и матери!

Екатерина подошла вплотную к креслу королевы, и баронесса Хохфельд гневно поднялась с табурета.

– Ваше высочество, что вы себе позволяете?! – изумленно воскликнула она.

– Спасибо, баронесса, мне не нужна ваша помощь, – резко оборвала компаньонку королева Изабо. – Екатерина, я не нуждаюсь в напоминании ни о возрасте моего сына, ни о моих обязанностях по отношению к дофину.

Я чуть не поперхнулась от удивления. Королева снова назвала Карла сыном и дофином! Екатерина права: убеждения королевы лавируют, как корабль в шторм!

– И я не намерена повторно просить вас сесть, – невозмутимо продолжила Изабо. – Сейчас же!

Екатерине пришлось повиноваться.

– Благодарю вас, – холодно произнесла королева. – Я прощаю вам эту вспышку. Вы слишком тревожитесь о будущем – о своем собственном жалком будущем, а не будущем Франции, которое было и остается моей главной заботой.

– А человека, с которым мне еще недавно прочили будущее, как можно скорее вышвырнут за Ла-Манш? – обманчиво любезным тоном осведомилась Екатерина. – Не это ли главная забота герцога Бургундского?

– Разумеется, – с удовлетворением проговорила королева. – Герцог с дофином прогонят англичан за море.

– Хорошо бы, – смиренно вздохнула Катрин. – Так хочется увидеть орифламму, реющую над бургундскими войсками! Впрочем, теперь, когда можно спрятаться за спину Карла, герцог на это решится. А когда дело дойдет до битвы, где он намерен случайно задержаться, вы не знаете? – ледяным тоном осведомилась она.

Терпение королевы истощилось.

– Екатерина, вы ступаете на опасную дорогу! Герцог Бургундский никогда не скрывается за чужой спиной. Он – единственная опора Франции. Без него нам не обойтись.

Однако принцесса останавливаться не собиралась.

– Он стал опорой Франции лишь потому, что другие, более достойные, убиты или пленены при Азенкуре, – гневно продолжила она. – Сейчас герцогу Бургундскому никто не противостоит, потому что тогда он увильнул от сражения. Никогда его за это не прощу! А Карл никогда не простит вас с герцогом за то, что вы объявили его бастардом и лишили дофинства. Сами вы легко забыли бы такое? Герцог Бургундский обманом втянул вас в подписание указа, который публично выставил вас изменницей и прелюбодейкой. Он попытается обмануть Карла, обещая ему перемирие, которое сам не намерен соблюдать. Это ловушка! Ваше величество, я прошу вас задуматься о драгоценной жизни вашего единственного, чудом уцелевшего сына. Поддержите его! Не верьте герцогу!

В комнате воцарилась мертвая тишина.

– Прекратите! – воскликнула королева Изабо дрожащим от гнева голосом. – Вы изменница! Мне следовало бы заключить вас под стражу, но вы глубоко расстроены неудавшимся замужеством, поэтому я буду снисходительна к вашей слабости. Однако же вам не помешает поразмыслить о своих обязанностях и пересмотреть свои взгляды. Жизнь в Пуасси усмирит ваш своенравный дух. Баронесса, проследите за переездом принцессы в монастырь. Екатерина, вы туда не отдыхать поедете. Я попрошу вашу сестру, аббатису Марию, держать вас в строгости и в молитвах, чтобы вы раскаялись, дочь моя. Никаких связей с внешним миром, никаких гостей и книг! Молитва, тяжелая работа и тишина исцелят вас от непослушания. До самого отъезда в аббатство вы не покинете своих покоев. Я выставлю у дверей стражу. Благодарите Бога, что вас не увели в тюремную камеру.

Послышался скрип отодвигаемых табуретов и шелест юбок. Королева с баронессой вышли. Я осторожно высунула голову из своего укрытия. Екатерина с довольной улыбкой усаживалась в кресло.

– Интересно, что скажет герцог Бургундский, узнав, что меня сослали в монастырь? – лукаво прищурившись, спросила она меня.

– Ваше предположение оказалось верным, – печально заметила я. – Теперь, когда больше не идет речи о мирном договоре с королем Генрихом, королева в вас не нуждается.

– Теперь я для нее как бельмо на глазу, – кивнула Катрин. – Она хочет избавиться от меня еще и потому, что я осмелилась бросить ей вызов. Что ж, я отправляюсь в монастырь, а не в могилу! Метта, а тебе понравится монастырская жизнь?

Я опустилась на колени рядом с ее креслом.

– Я не могу ехать с вами, ваше высочество, – со вздохом призналась я. – Возьмите в спутницы Агнессу, монастырь Пуасси ей знаком.

Мадемуазель де Бланьи искренне обрадовалась возможности вернуться в аббатство, но губы Екатерины задрожали. Подлое нападение герцога сделало ее очень уязвимой, и сердце мое сжалось от сочувствия.

– Никогда по своей воле я не покинула бы вас, ваше высочество, – сказала я. – Если позволите, я оставляю вас лишь на короткое время. Сейчас во мне нуждается моя семья…

– Что-то случилось с Люком или с Алисией?

– С Алисией, ваше высочество. Я не могу оставить ее в беде. Она ждет ребенка.

– Ах! – Катрин в изумлении зажала рот ладошкой. – Это ребенок Жака?

– Да, – кивнула я. – Мы с вами решили поспособствовать их общению, и наши усилия увенчались успехом, превзошедшим любые ожидания.

Изумление на ее лице сменило выражение сочувствия и понимания.

– Да, мы с тобой преуспели… Что она собирается делать?

– Она хочет вернуться в Труа и сообщить о своем положении Жаку. Я обещала поехать с ней. Увы, я не могу отправиться с вами в Пуасси.

– Да, понимаю. – Екатерина вздохнула и сложила руки на коленях. – Ты поедешь со мной в Пуасси, Агнесса? Там нас ожидают хлеб, вода и боль в коленях.

Агнесса де Бланьи опустилась на колени, улыбаясь своей подруге по монастырю.

– Это будет рай по сравнению с тем адом, от которого вы спасаетесь, Катрин, – вздохнула она.

За дверью прозвучали тяжелые шаги стражников – по приказу королевы к покоям Екатерины приставили усиленную охрану. Теперь принцесса находилась под домашним арестом, а через несколько часов ее сопроводят на барку и увезут в Пуасси.

– Но я хочу уехать в Труа не только поэтому. Нам нужно поговорить, ваше высочество, – торопливо зашептала я, сознавая, что другого времени наедине у нас не будет. – Давайте помолимся о вашей безопасности, – громко предложила я, поднимая глаза к потолку.

Комнатка во втором этаже служила принцессе домашней часовней, и Катрин быстро поняла мою мысль.

– Да, разумеется, и о благополучии Алисии тоже, – прошептала она в ответ и, повысив голос, добавила: – Пойдем в часовню, помолимся о безопасной дороге.

В тесной комнатке нам втроем негде было преклонить колена перед иконой Богородицы, поэтому мы отказались от молитвы и стояли рядом, обсуждая план, который зародился у меня вчерашней ночью. Сначала Екатерина противилась, не желая подвергать меня опасности, затем мне удалось убедить принцессу, что это единственная возможность избежать мрачного будущего.

Она взяла меня за руки и со слезами на глазах попросила быть осторожной.

– Ах, Метта, мы опять расстанемся! Но теперь я – разумная женщина, – печально сказала Екатерина. – Мы не сможем писать друг другу. Пока я не покину монастырь, мне не узнать, добилась ли ты успеха в одном или другом своем деле. – Она крепко стиснула мне пальцы и поцеловала меня в обе щеки. – Да защитят и сохранят тебя все святые, пока мы не встретимся вновь.

26

Примирение! По Корбелю разносился радостный перезвон церковных колоколов.

– Король и дофин примирились! Объявлен мир! – кричали прохожие.

Мы с моим спутником обескураженно переглянулись, но вовремя заметили победное выражение на лице нашего возчика и, спохватившись, сменили гримасы на улыбки.

– Слава богу и герцогу! – крикнул возчик, перекрывая грохот окованных железом колес о брусчатку и стук бочек в телеге. – Парижанам наконец-то будет что поесть.

У меня сосало под ложечкой, однако я согласно кивнула, радуясь, что уличный шум мешает разговорам. Возчик любезно согласился подвезти нас, и мы не хотели его обижать.

Ив, тот самый парень, который четыре года назад увез моего раненого мужа из Азенкура и доставил его к монахам в Аббевиль, знал нашу печальную историю. Он отправлялся с обозом королевской охоты в Корбель, встречать герцога Бургундского, и по просьбе Люка согласился взять с собой нас с Алисией.

Мы оставили Понтуаз неделю назад и ехали знакомой дорогой, огибающей Париж с севера. Всякий раз, когда телеги проезжали через города или деревни, мы с Алисией прятались, потому что королевским обозам было запрещено перевозить посторонних. Улицы Корбеля мы разглядывали сквозь дырки в холстине, накрывающей повозку.

Окруженный крепостной стеной город располагался на берегах Сены. На улочках вокруг замка кипела жизнь. В узких переулках то и дело вспыхивали драки и потасовки, будто горожане не знали, что враждующие стороны объявили о примирении. Обыватели благоразумно сидели за закрытыми дверями, а лавочники опустили ставни. Колокола продолжали звонить.

– Что происходит? – выдохнула мне на ухо Алисия, почти неузнаваемая в мужской одежде. – Неужто принц Карл заключил соглашение с герцогом Бургундским?

– Увидим, – прошептала я.

Ради безопасности я заставила дочь переодеться в мужскую одежду, хотя это и нарушало церковный запрет. Девушкам, в отличие от юношей, было небезопасно путешествовать даже в сопровождении матери. В старой куртке и шоссах Люка Алисия сходила за юнца и вполне успешно двигалась свободной походкой мужчины, которого никогда не связывали юбки.

Для подготовки отъезда принцессы в монастырь баронессе Хохфельд потребовалось два дня. Мы слезно распрощались с Екатериной и Агнессой, и они отправились в Пуасси на барке под присмотром отряда стражников. Мы с Алисией занялись упаковкой гардероба и остальных вещей Екатерины. В багаж принцессы я упаковала и наши с Алисией вещи, небольшой запас золотых крон зашила в карман своей сорочки, а оставшиеся денье и су положила в кошель и спрятала на груди. Наша скромная одежда служила нам лучшей защитой: воры и грабители не догадаются, что у бедно одетой женщины с сыном-подростком есть золото и серебро.

Корбеля достигли без приключений. В оживленном внутреннем дворе замка Ив возчик, натянув поводья, остановил упряжку.

– Мне надо доложиться интенданту замка, – сказал он. – Если вы спрыгнете сейчас, вас никто не заметит. Только держитесь подальше от волов, они неуклюжи и не любят стоять смирно. Псарня вон там, в дальнем углу главного двора.

Я схватила узелок с пожитками и перелезла через сиденье возчика. В огромном мощеном дворе находилось столько фургонов, что даже появись здесь королева, ее никто бы не заметил. Шум и гам эхом отдавались от каменных стен. Замковые слуги кричали, командуя, кому куда ехать, возчики понукали животных, усталые волы ревели, требуя еды и воды, а над всем этим разносился оглушительный трезвон колоколов. Я неуклюже слезла с фургона, Алисия ловко спрыгнула на землю и весело улыбнулась мне из-под капюшона.

– Да благословит тебя бог за доброту, Ив, – сказал я возчику, вкладывая ему в ладонь серебряный денье. – Вот, выпьешь с товарищами вечером.

Иву было неловко брать у нас деньги, но отказываться он не стал.

Лавируя между телегами и волами, я с удивлением поглядывала на дочь. Алисию мужское платье не смущало, она боялась разоблачения – и неспроста. Если бы в ней распознали женщину, то за неповиновение церковным указам Алисии грозил бы день заключения в тюрьме, а то и публичная порка. Впрочем, признать в миловидном юнце девушку было сложно. Наряд Алисия носила уверенно, а из-под холщового капюшона торчала мальчишеская челка – мы предусмотрительно подрезали ее длинные каштановые волосы. Я называла дочь Аланом.

На огромном дворе появилась группа людей, чьи красочные наряды резко контрастировали с однотонной одеждой слуг, солдат и возчиков. Я заметила, что из повозок выгружают мячи, шесты, костюмы и музыкальные инструменты, и сообразила, что в замок приехала труппа актеров с акробатами и менестрелями. Люди этого сословия были общительны и не смотрели косо, если с ними заговаривали посторонние. Мужчина в ярко-желтой тунике, зелено-красных шоссах и с виолой на плече руководил разгрузкой телеги.

– Мессир, – обратилась я к нему, – мы только что прибыли и не можем понять, почему звонят колокола. Сегодня праздник?

– Да, мадам, – с серьезным видом кивнул мужчина. – Вечером состоится пиршество в честь примирения дофина и герцога Бургундского. Говорят, соглашение было заключено во время прогулки верхом.

– Так, значит, они оба здесь?

Я не могла поверить своей удаче. Неужели мне не придется разыскивать принца Карла?

– Вряд ли торжество состоялось бы в отсутствие его главных виновников, – улыбнулся музыкант. – Мы надеемся сегодня вечером выступить перед принцем и герцогом. – Он отвесил мне изысканный поклон. – Иво-виолист, к вашим услугам, мадам… и вашим тоже, юноша, – сказал он Алисии.

Моя дочь с улыбкой попыталась ответить на его поклон. Музыкант удивленно приподнял бровь.

– Спасибо за любезное пояснение, мессир, – сказала я, не называя своего имени, и потянула Алисию за рукав. – Будь осторожнее! – шепнула я дочери. – Безусые юнцы не заигрывают с мужчинами! Пойдем на псарню.

Мы пошли следом за сворой гончих, возвращавшихся с дневного выгула. Из загона появился Люк с бадьей в руке и направился к цистерне, чтобы набрать воды. Я встревоженно ахнула, заметив огромный синяк у него под глазом. Конечно, вполне возможно, что он получил его в ходе работы – охота сопряжена с немалыми опасностями, – но раздосадованный вид сына навел меня на подозрение, что Люк с кем-то подрался.

– Святые небеса! Матушка! – изумился он, заметив меня. – Как ты здесь очутилась? Алисия! – воскликнул он, внезапно узнав сестру. – Почему ты в таком виде?

– Тсс! – прошипели мы в один голос, испуганно оглядываясь.

Я потащила Люка в тень под стеной.

– Не кричи ты так! Лучше познакомься со своим братом, Аланом, – сказала я и вопросительно посмотрела на опухшую скулу сына. – Откуда у тебя синяк?

– Да так, слегка повздорили. А вы зачем приехали? – взволнованно спросил он. – Что-то случилось?

– Ничего серьезного, – успокоила я. – А повздорили вы из-за дофина?

– Как ты догадалась? – Люк смущенно потупился. – Понимаешь, тут один тип оскорбительно о нем отозвался, ну, мы и сцепились. Со времени примирения никому не позволяется говорить плохо о дофине, однако люди герцога по-прежнему называют его бастардом, а меня это бесит.

– Держи себя скромнее, – укорила я, хотя его верность дофину меня порадовала, поскольку вполне соглашалась с моим намерением. Я утянула сына подальше в тень и спросила, знает ли он сеньора дю Шателя в лицо.

– Конечно, знаю! – небрежно кивнул Люк. – Принц Карл всю неделю охотился вместе с герцогом, а дю Шатель, словно черная пиявка, не отходил от дофина ни на шаг.

– Он и должен так поступать! – наставительно произнесла я. – У меня письмо к дофину, которое нужно передать лично сеньору дю Шателю и никому другому. И как можно скорее. Ты мне не поможешь?

– Попробую! – восторженно откликнулся Люк. – А что в письме?

– Просьба взять тебя в охотничье хозяйство дофина, – ответила я и, заметив радостное изумление сына, поспешно продолжила: – Впрочем, бо́льшая часть письма касается только принцессы. Послание следует передать либо Танги дю Шателю, либо самому дофину. Понятно, Люк? Это очень важно. Сделать это нужно сегодня же, чем раньше, тем лучше.

– Знаешь, я прямо сейчас могу попробовать, – предложил Люк. – Сеньор Танги недавно вернулся с охоты, понес на конюшню раненого сокола. Давай я туда сбегаю, вдруг он все еще там?

Все складывалось лучше, чем я могла надеяться.

– Да, беги! Вот письмо. – Я достала запечатанный пакет из лифа, где хранила послание с тех пор, как мы уехали из Понтуаза. – Спрячь в карман, чтобы никто не видел. Скажешь сеньору Танги, что это от мадам Ланьер. Он меня наверняка помнит. Если не сможешь доставить, принеси письмо обратно. Ну, беги!

Люк сунул письмо в карман куртки, выбежал во двор и затерялся среди толпы. Я улыбнулась Алисии и приложила палец к губам.

– Потом расскажу, – пообещала я.

Алисия не подозревала о моем намерении связаться с Танги дю Шателем и не знала о содержании письма. Так было надежнее.

Я написала письмо в ночь перед отъездом из Понтуаза, воспользовавшись пером и чернилами Екатерины, которые остались в ее покоях. С собой принцесса взяла только самое необходимое, а дорожный алтарь с тайником упаковала сама. Ключ от тайника она всегда хранила на груди. На то, чтобы сочинить послание Танги, у меня ушло несколько часов, и пока я нетерпеливо ждала возвращения Люка, я мысленно вспоминала его содержание.

Сеньору дю Шателю,

секретарю и советнику дофина Карла

Приветствую вас, почтенный сеньор!

Надеюсь, вы помните меня, верную кормилицу принцессы Екатерины.

Как вам известно, из-за болезни августейшего отца принцесса живет под присмотром герцога Бургундского. Я с прискорбием вынуждена сообщить вам, что она подверглась ужасному и бесчестному обращению. Угрозами и принуждением герцог склонил ее к невыразимому распутству. Он лишил принцессу невинности и злонамеренно осквернил ее честь, а следовательно, и честь короны Франции.

Прошу вас посвятить в эту тайну одного только дофина. Несомненно, его королевское высочество придет в ужас от страшного оскорбления, нанесенного сестре. Мне также ведомо, что ее высочество Екатерина, пострадав от герцога Бургундского, желала бы просить своего августейшего брата отвергнуть его лживые предложения дружбы и любые договоры о примирении, к которым герцог может призывать его высочество. Дофин – любимейший брат принцессы, которому она доверяет, но лишь до тех пор, пока он остается свободным от пагубного влияния герцога Бургундского.

Это письмо доставит мой сын Люк, служащий охоты короля. Он был удостоен чести заботиться о любимых гончих дофина, прежде чем его высочество был вынужден спешно покинуть дворец Сен-Поль, и если вы, мессир, ему позволите, то готов с честью служить дофину вновь.

Остаюсь по-прежнему верной и покорной слугой короля и искренне молюсь о здоровье и благополучии господина моего дофина.

Писано Гильометтой Ланьер,

служанкой при опочивальне ее королевского

высочества принцессы Екатерины

Мы с волнением ждали возвращения Люка.

– Удалось, матушка! – воскликнул сын, бросаясь ко мне. – Сеньор дю Шатель взял письмо, но пока не читал. Я сказал, от кого оно, и он сунул его в кошель на поясе и велел передать тебе, что после пиршества ожидает тебя в покоях дофина. Стражники тебя пропустят.

– Но где находятся покои дофина? – ужаснулась я. – И как мне попасть в замок?

– Вы с Алисией придете на торжество, – предложил Люк. – В замке будет столько горожан, что вас никто не заметит. Может, вам даже перепадет праздничного угощения.

– Хорошо бы, – вздохнула Алисия. – Я страшно проголодалась!

– Поделом тебе! – сказал Люк, дергая сестру за рукав куртки. – Будешь знать, как рядиться в мою одежду! Пойдем, подыщем себе местечко, а то народ уже собрался.

Пиршественный зал замка Корбель был переполнен людьми и звенел от веселого гомона. Те, кому посчастливилось занять места за длинными столами, наливали в чаши вино из высоких кувшинов и хватали куски жареного мяса с огромных блюд, которые разносили по залу слуги. Те, кому за столом места не досталось, наполняли мясом хлебные тренчеры и ели, где могли – под стенами, подсев на край лавок или даже забравшись под стол вместе с собаками.

Протолкавшись сквозь толпу, Люк раздобыл три краюхи хлеба, и мы наполнили их ломтями сочного окорока. Хлеб вбирал в себя пряную подливу, и запах был невероятно аппетитным. Люк позаимствовал кувшин со стола приятелей-охотников, и мы пили вино из горлышка. Проходивший мимо слуга с кожаным бурдюком заново наполнил опустевший кувшин, и Люк отнес его на стол.

Слегка пошатываясь от крепкого вина и стараясь не уронить тренчеры на камыш, устилающий пол, мы начали пробираться к месту у стены, откуда было хорошо видно акробатов и жонглеров. Посреди пиршественного зала Иво-виолист наигрывал веселую мелодию, а остальные актеры являли гостям свое мастерство. Со всех сторон неслись непристойные замечания, восторженные возгласы и громкое хлопанье в ладоши. Утолив голод, я бросила собакам остатки тренчера, вытерла пальцы о нижнюю юбку и посмотрела на помост, украшенный цветочными гирляндами.

Там, в центре, словно две хищные птицы, сидели герцог Бургундский и принц Карл. Иоанн Бесстрашный, высокий и крепко сбитый, в черном упелянде, отороченном соболями и расшитом серебряными изображениями плотницкого рубанка – символа герцога, – походил на орла. Льняная сорочка, выглядывая у горла, напоминала белоснежные перья на орлиной груди. Рядом с герцогом в синевато-сером камзоле с абрикосовым кантом по плечам сидел дофин, похожий на сокола, с которым Екатерина иногда выезжала на охоту. Щупленький, сидящий на высоком позолоченном троне, будто на жердочке, Карл беспокойно оглядывал пиршественный зал. Общим в их внешности был только внушительный, как у всех Валуа, нос с горбинкой и хищным рисунком ноздрей. Августейшим сородичам, только что заключившим мирный договор, было нечего сказать друг другу. Говорил один герцог. Принц Карл слушал хмуро и неприветливо, ел мало, а пил еще меньше, словно сожалея о содеянном.

В тени балдахина, за спиной принца стоял бледный Танги дю Шатель в простом черном одеянии. Слева от него, в арочном проеме, виднелись двойные двери, обитые железными полосами. На пороге замерли два крепких стражника в ливреях с геральдическими лилиями. Я решила, что это вход в королевские покои. Значит, мне следовало дождаться, когда дофин покинет стол, и обратиться к стражникам.

Мы с Алисией наслаждались представлением, и я даже начала прищелкивать в такт озорной мелодии. Один из акробатов кувыркнулся и, не рассчитав прыжка, задел нескольких бургиньонов, которые присматривали за порядком в переполненном зале.

– Будь ты проклят, неуклюжий дурак! Смотри, что делаешь, а то на кинжал напорешься! – надменно выкрикнул кто-то, перекрывая гомон в зале.

Я узнала голос Ги де Мюсси, и кровь застыла у меня в жилах. Вероломный предатель с перекошенным от злости лицом стоял напротив меня, по другую сторону длинного стола, вцепившись в рукоять кинжала. Актеры бросились к перепуганному приятелю и окружили его плотной стеной. Воспользовавшись суматохой, я обхватила за плечи Алисию с Люком, и мы вместе спрятались под стол. Чуть погодя я осторожно выглянула из-под столешницы – и встретилась со злобным взглядом де Мюсси.

От Екатерины, дочери короля Франции,

мадам Гильометте Ланьер

Приветствую, возлюбленная моя Метта!

Я очень скучаю без тебя и даже пишу тебе письма, хотя знаю, что не смогу их отправить, поскольку мне запрещено всякое сообщение с внешним миром. Но мне очень хочется рассказать тебе о том, что случилось перед самым отъездом из Понтуаза. Увы, только лишившись твоего общества, я осознала, как много ты для меня значишь.

Итак, перед отъездом мне разрешили повидаться с королем. Мой отец пребывал в прекрасном расположении духа, однако называл меня именем моей покойной сестры Изабеллы, а когда упомянул Карла, я сначала подумала, что он имеет в виду прежнего дофина, который скончался в год моего рождения. Король подошел ко мне, поцеловал в щеку – такое случилось впервые! – и прошептал мне на ухо: «Скажи Карлу, чтобы не приходил. Здесь опасно».

Как ты думаешь, Метта, король говорил о покойном дофине или о моем любезном брате? Может быть, втайне от герцога Бургундского мой отец хотел предупредить Карла? Все считают, что король утратил рассудок, но мне кажется, что временами он все понимает. Я поцеловала его в ответ и заметила слезы в его глазах. От этого потрясающего открытия я сама не своя. Неужели под этой хрупкой оболочкой все еще трепещет искра королевского разума? Я надеюсь и молю Господа, чтобы так оно и было, хотя, возможно, отцу лучше не осознавать своего печального состояния. Я боюсь, что в мое отсутствие о нуждах короля не станут заботиться с должным почтением.

Я пребываю в полном здравии, хотя мне надоели жидкая похлебка и сухари, которыми меня кормят «во спасение духа». Сестра Мария добра ко мне, но держится отчужденно. За две недели мы с ней виделись лишь дважды: один раз она изложила мне условия моего содержания, а при второй встрече сообщила, что наша сестра Мишель изъявила намерение посетить аббатство. Неизвестно, приедет ли она повидаться со мной или станет убеждать меня в достоинствах семейства герцога Бургундского.

Между тем я продолжаю жить по уставу святого Доминика и блюду все заповеди, положенные послушнице. Устав труден, но мне придает сил мысль о том, что не нужно бояться новых поползновений герцога. Он осыпает аббатство щедрыми дарами, и монахини молятся за него! Очевидно, дьявол-герцог пытается купить себе место в раю. А я молю Бога и Его святых, чтобы мне довелось увидеть его падение.

Я ежедневно молюсь и за тебя, дорогая Метта, и если мои молитвы будут услышаны, тебе навечно обеспечено место подле Божией Матери. Но Господь милостив, и это случится не скоро, потому что прежде я надеюсь увидеться с тобой на земле, а не на небесах и поцеловать твои щеки с ямочками.

Твоя любящая молочная дочь,

Екатерина

Писано в Королевском аббатстве Пуасси,

в среду, тринадцатый день июля 1419 года

27

– Нам нужно где-то спрятаться! – кричала я в ухо Люку.

Мы пробивали себе дорогу через толпу, пытаясь убраться подальше от Ги де Мюсси. Подходить к Танги у всех на виду было неразумно, но Ги наверняка бросится докладывать герцогу о том, что меня видел. Ему и самому будет интересно выяснить, что я делала в Корбеле, но если об этом узнает герцог, то опасность грозила нам всем.

– Вы с Алисией ждите меня во дворе. Я приду за вами, когда дофин и герцог покинут зал. Этот оруженосец не отличит меня от любого другого охотника, мне ничего не грозит, – прокричал в ответ Люк.

– Хорошо, но держись от него подальше, – предупредила я. – Он, наверное, тебя заметил.

Люк вернулся к вечеру и отыскал нас за бочкой на кухонном дворе, куда мы спрятались, дрожа от волнения и тревоги.

– Тебя так долго не было, – укорила его Алисия. – Мы уж подумали, что-то случилось.

– Герцог Бургундский сегодня возвращается в свой замок Бри-Комт-Робер, так что я ждал, пока седлали лошадей, – объяснил Люк. – Не волнуйтесь, меня никто не заметил. Зато я подслушал разговор де Мюсси с герцогом. Они говорили о тебе, матушка! Герцог разгневался, заявил, что ты очень опасна, и приказал отыскать тебя и привести к нему. В чем дело, матушка? Чем ты не угодила герцогу?

– Это связано с принцессой, – мрачно ответила я. – Я постараюсь, чтобы меня не нашли. Что происходит в парадном зале, Люк?

– Дофин ушел, гости расходятся, а те, кто сильно пьян, там и заночуют.

Из осторожности мы вернулись в зал по кухонной лестнице. Я украдкой выглянула из-за деревянной решетки, отгораживающей буфетную. Длинные столы уже составили к стене. Вход в королевские покои находился на другом конце длинного зала, и нам пришлось бы пробираться мимо сотни подвыпивших гуляк, которые, досыта наевшись и напившись, укладывались спать на полу. Иво-виолист с двумя акробатами подбирал с пола мячи, ленты и прочие предметы, оставшиеся после выступления актеров. Чуть поодаль три вооруженных дворянина с крестами святого Андрея на дублетах и факелами в руках медленно шли по залу, вглядываясь в лица присутствующих.

Я узнала в одном из дворян Ги де Мюсси и испуганно отпрянула.

– Что делать? – мрачно пробормотал Люк. – Придется ждать, пока они уйдут. А вдруг он вернется?

Под столом буфетной я заметила откатившийся мяч, подняла его и дождалась, когда актеры подойдут к нам поближе. Иво наклонился, заглядывая под столы, и я запустила мяч в его сторону. Музыкант удивленно заглянул за решетку. Я притянула его к себе и прошептала ему на ухо:

– Помните, я спрашивала у вас, почему звонят колокола?

Иво кивнул, блеснув белозубой улыбкой.

– Мессир, мне нужна ваша помощь! У меня свидание со стражником королевских покоев, но я не хочу, чтобы меня заметил вон тот тип с факелом. Денье для вас, если сможете их отвлечь. – Я достала из кошелька на груди серебряную монету и сунула ему в ладонь.

– Считайте, что сделано! – Музыкант снова отвесил мне изысканный поклон. – По моему сигналу бегите вдоль этой стены, а я устрою отвлечение – или, скорее, это сделают мои приятели. Эй, ребята, для вас есть работа!

Два жонглера – похоже, его сыновья – последовали за ним в буфетную, и виолист немного с ними пошептался.

Мальчишки с криками выбежали из-за решетки.

– Отдай! Моя монетка, я ее первым увидел! – вопил один.

– Догони и возьми, если сможешь! – отозвался другой, зажал серебряный денье в зубах и начал взбираться по резной деревянной решетке к галерее менестрелей. Его брат последовал за ним, продолжая требовать монетку.

Все присутствующие с любопытством наблюдали за мальчишками, и на вход в королевские покои никто не смотрел. Алисия, Люк и я, пригнувшись, в полутьме пробежали вдоль стены к укрепленным дверям, где стояли стражники, скрестив пики.

– Я мадам Ланьер, – задыхаясь, выпалила я. – Сеньор дю Шатель велел пропустить меня и моих детей.

Танги сдержал слово. Кивнув друг другу, стражники развели пики и открыли для нас двойные двери. Я благодарно улыбнулась стражам и облегченно перевела дух. Алисия и Люк сразу же метнулись вперед. Я последовала за ними. За спиной раздался тревожный вскрик, и тут же с грохотом захлопнулись двери.

– Быстрее! – крикнула я детям, лихорадочно озираясь по сторонам. – Нужно найти опочивальню дофина.

Мы находились в коридоре с массивной резной аркой, из-под которой уходила вверх широкая каменная лестница. Мы помчались по ступенькам и оказались на просторной площадке лестничного пролета. Звук спорящих голосов снизу погнал нас по коридору к массивным дверям, охраняемым ливрейными стражниками, которые мгновенно скрестили длинные пики.

– Остановите их! – донесся снизу голос де Мюсси.

По каменным ступеням затопали тяжелые сапоги.

Задыхаясь, я вновь назвала свое имя стражникам.

– Сеньор дю Шатель ожидает нас, – сказала я.

– Не пропускать! – кричал де Мюсси. – Именем герцога Бургундского!

При упоминании герцога стражники обменялись недоуменными взглядами.

– Не слушайте его, – в отчаянии призывала я, не в силах примириться с мыслью о неудаче. – Вызовите сеньора дю Шателя!

Ги де Мюсси крепко ухватил меня за запястье и повернул к себе.

– Попалась, мадам Ланьер! – торжествующе вскричал он с перекошенным от ярости лицом и рявкнул стражникам: – Я сам с ними разберусь. Дофину не понравится, если его сон потревожат спятившая служанка и двое сопляков.

Я пыталась вырваться, но он был слишком силен.

– Мы пришли по приказанию сеньора дю Шателя, – взывала я к стражнику, пытаясь говорить разумным и здравым тоном. – Нас ожидают!

Стражник застыл в нерешительности и бросил взгляд на Ги, чья обезоруживающая улыбка сделала свое дело.

– Уверен, у сеньора дю Шателя и без вас хватает забот, – твердо сказал де Мюсси, выворачивая мне запястье. – У меня тоже нет времени.

Как я ни упиралась, он потащил меня прочь. Его люди бесцеремонно схватили Алисию, однако Люк ловко двинул локтем в весьма уязвимое место своего похитителя и, увильнув от мгновенно ослабевших рук, поднырнул под скрещенные пики стражников и замолотил кулаками по двери.

– Сеньор! Сеньор дю Шатель! – заорал он во весь голос. – Позовите сеньора!

Люку приставили кинжал к горлу и отдернули от двери, но крик уже услышали. На пороге возник Танги дю Шатель. Стражники почтительно вытянулись, подняв пики.

– Сеньор дю Шатель, слава богу! – взмолилась я, пытаясь вырваться из цепкого захвата де Мюсси. – Я пришла, как вы просили. Кормилица принцессы Екатерины!

Танги растерянно посмотрел на меня. В черном одеянии, с тяжелой золотой цепью на груди советник принца выглядел важной персоной, хотя его пальцы были по-прежнему испачканы чернилами.

– Мадам Ланьер? Да, конечно… – Он перевел взгляд на Ги де Мюсси и нахмурился. – Уберите руки, сеньор. Эта дама явилась по моему приглашению. Ваше присутствие не требуется. – Он щелкнул пальцами стражникам. – Проводите этих людей отсюда, – приказал он, указывая на троих бургундцев. – И заберите у них оружие. В королевских покоях оружие дозволено носить только королевской охране.

Стражники бросились выполнять приказ. Ги де Мюсси отпустил меня и вернул кинжал в ножны.

– В этом нет необходимости, мессир. Мы уходим. Но я лично доложу об этом его светлости герцогу Бургундскому.

– Не сомневаюсь, мессир, – холодно улыбнулся Танги, отступил и жестом пригласил меня внутрь. – Входите, мадам, и захватите с собой ваших юных спутников.

Мы торопливо миновали караульных и оказались в широком коридоре, обшитом деревянными панелями. В глубоких каменных арках располагались массивные двери, у которых стояли резные скамьи. Танги плотно закрыл за нами дверь. Я поблагодарила его и объяснила, что пришла с детьми. Внезапно из ближайшей двери выглянул ливрейный паж. Шум нашей ссоры проник даже сквозь толстые каменные стены самой древней части замка Корбель, который в течение многих столетий предлагал надежную защиту королям и королевам Франции на их пути из Парижа в восточные области королевства.

– Его королевское высочество встревожен шумом, мессир, – сказал паж. – Он послал меня узнать, в чем дело.

– Если дофин бодрствует, возможно, он почтит нас своим присутствием, – спокойно ответил Танги. – У нас посетители, с которыми ему не помешает встретиться.

– Я передам ему ваше сообщение, мессир, – кивнул паж и поспешил обратно.

– Я еще не показывал дофину ваше письмо, – быстро проговорил Танги. – Оно содержит печальные известия, и мне понятно желание герцога предотвратить вашу встречу с дофином. Как себя чувствует принцесса Екатерина?

– Полагаю, что лучше, мессир. Она хитростью добилась того, чтобы ее сослали в аббатство Пуасси. Там она в безопасности, – сказала я и, понизив голос, добавила: – Мои дети не знают содержания письма. Так надежнее.

– Понимаю, – кивнул Танги. – Я знаком с вашим сыном. У вас, кажется, есть еще и дочь, которая служит у принцессы?

– Да, мессир, это мой сын Люк. Алисия – младшая и служит швеей у принцессы… – Я замялась и поспешно объяснила: – Мы решили, что для нее будет безопаснее путешествовать в мужской одежде.

– Вы находчивая женщина, мадам Ланьер, – улыбнулся Танги. – Я всегда это знал.

– Что тут происходит, мэтр Танги? – раздался тонкий, пронзительный голос.

Узнав беспокойный и раздражительный тон принца Карла, я обернулась и преклонила колени. Алисия с Люком последовали моему примеру. Дофин стоял в дверях своей опочивальни, запахнутый в отороченный мехом халат алого шелка с вышитыми на нем дельфинами. За прошедшее время он вытянулся и окреп, но по-прежнему оставался тщедушным.

– Почему на меня глазеют посторонние? Велите им этого не делать.

К своему стыду, я позабыла, как положено себя вести при встрече с августейшей особой. Я поспешно опустила глаза, надеясь, что дети сделают то же самое.

– Ваше высочество, это ваша бывшая кормилица, мадам Ланьер. Теперь она служанка при опочивальне принцессы Екатерины… а это ее дети, – сказал Танги.

– Зачем они здесь? – недовольно осведомился Карл. – Да еще так поздно!

– Ваше высочество, мы привезли весть о вашей сестре, принцессе Екатерине, – решительно начала я. Да, от меня требовали оказывать должное почтение принцу и дофину, но не так давно я утирала ему слюни и сопли, а потому могла требовать некоторого уважения к себе. – Чрезвычайно важную весть. Нас едва не арестовали люди герцога Бургундского.

– Ничего не понимаю, – вздохнул дофин. – С чего бы герцогу арестовывать служанку моей сестры? – Карл проигнорировал меня, обращаясь с вопросами к Танги, так что я позволила ему ответить.

– Из-за того, что известно мадам Ланьер, – ответил дю Шатель, вытягивая мое письмо из рукава камзола. – Она передала мне письмо. Прочтите его, ваше высочество.

– Вот вы мне его и огласите, – раздраженно потребовал принц, опускаясь в единственное кресло, расположенное к нам спинкой.

– Нет, вы сами его должны прочесть, – веско сказал Танги, протягивая письмо Карлу. – Содержание является очень личным и должно таковым и остаться.

– Давайте сюда! – Дофин выхватил письмо и нетерпеливо развернул.

Пока он читал, все молчали. За его спиной мы с Танги переглянулись и вздрогнули от неожиданности, когда кресло дофина с грохотом упало. Он порывисто вскочил и повернулся ко мне, потрясая письмом.

– Клянусь святыми мощами, если это правда, я… Но откуда мне знать, что это правда? У нас есть только твое слово.

Слово простой служанки.

Во внезапной ярости Карла я узнала вспыльчивость его брата Людовика. Мне было известно, как с этим справиться. В тяжелые времена оба принца находили утешение в том, чего не имели в детстве. Луи всегда можно было успокоить едой, а Карла – лестью.

– Ваше высочество, как я, скромная слуга короля, осмелилась бы лгать наследнику Франции? – сказала я, прижимая руки к груди, стараясь при этом не встретиться с его сердитым взглядом. – Когда вы станете править, прошу, поставьте меня перед святыми мощами святого Людовика, и я поклянусь на терновом венце, окрашенном кровью Христа, что написала чистую правду.

Карл помедлил, обдумывая мои слова, затем отвернулся и помахал письмом перед лицом Танги.

– Это измена, мэтр Танги. Измена и предательство! Что же нам делать?

Похоже, дофина сильнее взволновало преступление Бургундского против короны, чем бедственное положение сестры.

Сеньор дю Шатель спокойно забрал у принца письмо, сложил его и спрятал в рукав.

– Обдумаем этот вопрос завтра, ваше высочество. А сейчас нам следует вознаградить мадам Ланьер за проявленное бесстрашие и преданность. Не забывайте, что именно она предупредила нас об опасности, когда во дворец Сен-Поль нагрянули убийцы.

Карл скорчил недовольную гримасу, но Танги уверенно кивнул.

– Раз вы так считаете, мессир… – Дофин пожал плечами. – Что вы предлагаете?

– В письме мадам Ланьер упомянула о своем желании, чтобы ее сын служил у вас. Мальчик перед вами. Если он готов присягнуть вам в верности, я подыщу ему подходящее место.

Принц Карл наморщил лоб, припоминая содержание письма.

– Ах да, мальчик из псарни. – Он резко повернулся к Люку. – Что случилось с моими гончими?

– Их… их убили л-люди Бургундского, ваше высочество, – со слезами на глазах прошептал Люк. – Я… п-похоронил их в саду.

– Они убили моих собак, но не убили тебя?! Ты сбежал? Ты их бросил?

Дофин навис над коленопреклоненным испуганным Люком.

– Нет, ваше высочество, он не сбегал, – вмешалась я. – Его и вовсе там не было. Вы оставили собак на мое попечение, помните? Я не смогла их удержать, они вырвались и… – Я осеклась, вспомнив двух мясников.

– Посмотрите на меня, – внезапно потребовал Карл. Мы подняли головы, и он всмотрелся в наши лица. – У вас обоих – слезы. Почему вы плачете?

– Ваше высочество, вы напугали мальчика, – сказал Танги. – Все мы расстроены воспоминаниями о той страшной ночи.

– Я – нет, – решительно заявил Карл. – С нее началась моя свобода. Но я сожалею, что оставил своих верных собак. – Он вытянул вперед руку, на которой сверкало кольцо с большим драгоценным камнем. – Должно быть, ты и впрямь заботился о них. Что ж, целуй руку и клянись служить мне верой и правдой.

Люк с готовностью схватил руку принца и прикоснулся губами к кольцу.

– Клянусь, – хрипло сказал он.

– Хорошо. – Дофин отдернул руку и протянул ее мне. – А ты? Готова ли ты служить мне, Метта?

Впервые он обратился ко мне по имени, и я смягчилась. Он не был тем, кто привлекает все сердца, но если останется в здравом уме, может быть, станет лучшим королем, чем его отец. Я легко коснулась губами кольца.

– Я верная слуга короля, ваше высочество, и служу вам как его сыну и наследнику. Но моей первой заботой навсегда останется ваша сестра, принцесса Екатерина.

– Почему же ты не с ней?

Его вопрос застал меня врасплох. Я не могла сообщить настоящую причину того, почему нам пришлось расстаться, поэтому сказала полуправду.

– Принцессу отправили в аббатство Пуасси. Мы с дочерью едем в Труа, где будем дожидаться возвращения ее высочества.

– Пуасси пойдет ей на пользу, пусть замолит грехи, – заметил он, беспокойно расхаживая по опочивальне. – Думаешь, она не одобрит договора о примирении?

– Я знаю, что не одобрит, – твердо ответила я. – Но не из-за того, что изложено в письме. Она всем сердцем поддерживает вас, ваше высочество. Вас – и короля. Вы сами сказали, что побег из Парижа стал началом вашей свободы. Принцесса, лишенная свободы сама, не хотела бы, чтобы вашей положили конец.

Карл посмотрел на меня и позволил встать с колен.

– Вы правы. Екатерина все понимает. Спасибо, что напомнили. Видимо, вы стали для сестры тем же, чем мэтр Танги стал для меня, – задумчиво добавил дофин. – Он не хотел, чтобы я подписывал примирение, но меня убедили. – Карл повернулся к Люку: – Как тебя зовут?

– Люк, ваше высочество.

– Что ж, Люк, если ты будешь служить мне так, как твоя мать служит моей сестре, то я буду тобой весьма доволен.

– Я желаю этого всем сердцем, ваше высочество! – горячо ответил Люк.

– Прекрасно. Проследите, чтобы ему выдали ливрею, мэтр Танги. – Дофин устало потер глаза. – А теперь я вернусь в постель. Приходите ко мне, как только рассветет.

– Слушаюсь, ваше высочество, – улыбнулся Танги, открыл дверь в спальню и с поклоном пропустил Карла. – Да пошлет вам бог хороший отдых.

Я стиснула детей в объятиях. Вечер был полон тревог и опасностей, но мы с ними справились.

Танги вновь достал мое письмо из рукава.

– Это лучше сжечь, – сказал он, разворачивая бумагу и поднося ее к огню свечи в настенном канделябре. Бумага вспыхнула и обратилась в пепел. Танги мрачно улыбнулся. – Слава богу, примирение закончилось. Теперь, мадам, осталось найти вам место для ночлега. Завтра мы устроим юного Люка при дворе принца и организуем для вас и вашей дочери безопасное путешествие в Труа.

28

Середина июля – не самое лучшее время для посещения Труа, если только вы не купец, желающий хорошо заработать. Ярмарка Сен-Жан, также известная как «Жаркая ярмарка», – самая крупная из шести подобных в Шампани – притягивала торговцев со всего мира и превращала город в человеческий муравейник. Пока мы плыли на барке от Корбеля, вверх по течению Сены, свежий речной ветерок облегчал летнюю жару, но за городскими воротами, в паутине узких улочек, городская духота окутала нас вонючим одеялом. Проезды были переполнены людьми, лошадьми и ручными тележками, в душной тени под нависающими крышами воздух был тяжелым и затхлым, а от канав, забитых отбросами, навозом и нечистотами, поднимался чудовищно едкий смрад. Торговые шатры создавали заторы на каждом перекрестке, собирая огромные толпы; улицы кишели продавцами, покупателями и посыльными, которые на бегу бесцеремонно расталкивали прохожих, торопясь поскорее доставить образцы товаров или записки от одного торговца другому.

В мастерской Жака на рю л'Эгюий дверь была зарешеченной, а ставни – закрытыми. На наш обеспокоенный стук один ставень приоткрылся, и из окна высунулось заспанное мальчишеское лицо. Парнишка доложил, что хозяин запретил ему открывать дверь, а сам не вернется до вечера. Алисия пала духом и разрыдалась. Подмастерье удивленно уставился на нее. Хорошо, что я заставила дочь еще на барке переодеться в девичий наряд.

Утешительно приобняв Алисию, я попросила парнишку сообщить хозяину, что мы пойдем в церковь и вернемся, когда стемнеет. Правда, я не питала особой надежды на то, что сообщение будет передано, – подмастерье выглядел не слишком смышленым.

В церкви Сен-Жан-дю-Марше уже шла месса, на которую собралось много народу. Между высоких колонн царила прохлада, над толпой плыли ароматные облака ладана. В темном уголке церкви мы уселись на каменный пол, оперлись о гробницы каких-то давно умерших жителей Труа, и я обняла дочь, дрожащую от беззвучных рыданий. Моя бедная девочка не привыкла выказывать свои чувства, но она несколько месяцев изводила себя, гадая, что скажет возлюбленный, и теперь страшилась, что ее худшие опасения подтвердятся.

Мои сомнения в надежности подмастерья оказались напрасны. Когда колокола зазвонили к вечерне и я задумалась, где бы нам найти приют на ночь, Жак сам пришел за нами в церковь. Алисия уснула, положив голову мне на колени, в церкви стало темно, как в пещере, лишь кое-где тускло мерцали крохотные огоньки редких свечей. Священники в рясах и миряне-прислужники мелькали в проходах, опорожняя коробки с пожертвованиями и гася свечи, иногда останавливаясь, чтобы спросить, не нужна ли нам помощь. Я мотала головой в ответ, и нас оставляли в покое. Вдруг из темноты возник Жак, приложил палец к губам, опустился на колени рядом с Алисией и нежно погладил ее по щеке.

Она открыла глаза и, едва увидев его, резко выпалила:

– У нас будет ребенок.

Не самый тонкий подход, усмехнувшись, подумала я, но таков уж нрав у моей дочери.

– Ну и слава богу, – ласково произнес Жак и был вознагражден лучезарной улыбкой Алисии.

– Хвала Всевышнему, – промолвила я, обнимая их обоих. – Господь да благословит ваш союз. И желательно поскорее.

Так у Алисии началась новая жизнь – и у меня, на то время, пока моя Катрин пребывала в заточении монастыря Пуасси. Сначала мы теснились в мастерской дома на рю л’Эгюий, потому что две верхние комнаты сдавались купцу из Милана, а сам Жак с подмастерьем работали и спали среди многочисленных тюков ткани, нужных для завершения большого списка заказов на платья. На заднем дворе обнаружился заброшенный коровник, которым давно никто не пользовался. Мы расчистили сарайчик от мышей и пауков и устроили там спальню и кухню.

В начале августа прошел слух, что весть о примирении дофина и герцога так разгневала короля Генриха, что тот приказал устроить внезапный штурм Понтуаза. Гарнизон, захваченный врасплох, пал за одну ночь. Потеря королевской крепости стала болезненным ударом для французов, но за несколько дней до штурма герцогу удалось вывезти короля и королеву из города. Через две недели королевский двор прибыл в Труа, однако дофин там не объявлялся. Вероятно, как и предсказывал Танги, примирение не состоялось.

Как только улеглись волнения, вызванные путешествием, а жизнь Алисии счастливо устроилась, я обнаружила, что безмерно скучаю по моей юной госпоже. Конечно, я скучала и по самой работе на королевской службе – надзору за чистотой и порядком в покоях принцессы, одеванию ее в пышные платья, – и даже по интригам и козням придворных. Но более всего мне не хватало общения с Екатериной. К счастью, Алисия не догадывалась о моем стремлении находиться в другом месте.

От Екатерины,

королевской принцессы Франции,

мадам Гильометте Ланьер

Приветствую тебя, любимая Метта!

Снова я горячо желаю, чтобы ты находилась рядом. Так хочется поделиться с тобой своими тревогами! Ведь только тебе я могу высказать свои истинные мысли и сокровенные надежды. Возможно, если я изложу все на бумаге, то смогу вообразить, каким оказался бы твой мудрый и разумный совет.

Недавно в Пуасси приезжала Мишель. Вряд ли она явилась сюда из простого желания повидаться с сестрой, ведь теперь, когда армия короля Генриха захватила подступы к Парижу, путешествовать по стране очень опасно. Известие о внезапном штурме Понтуаза дошло и до монастыря. Мы возблагодарили Бога, что король и королева благополучно оттуда отбыли. Скорее всего, Мишель приехала в аббатство по просьбе либо королевы, либо герцога Бургундского, либо его сына Филиппа, ее супруга.

Меня пригласили в покои Марии на торжественный прием в честь Мишель. Встреча трех сестер прошла скованно, чинно и церемонно. Нам подали кушанья (кстати, впервые за время пребывания здесь я не осталась голодной после трапезы), за которыми мы беседовали о здоровье короля и королевы, о состоянии страны и о возможности возвращения Карла ко двору. Как это было мучительно, Метта! Мои старшие сестры излагали доводы в пользу примирения между нашим братом и герцогом Бургундским, а я едва сдерживалась, чтобы не высказать все, что знаю о нем.

После трапезы Мария оставила нас, и Мишель обрушилась на меня за неблагодарное отношение к герцогу. Ее свекор – великий человек, сказала она, думающий только об интересах Франции, каковые включают в себя и заботу о моем будущем, о будущем единственной незамужней дочери короля, который не в состоянии исполнить свой отцовский долг.

Почему у единоутробных детей так мало общего? Мишель всего на шесть лет старше меня, но смотрит на мир, как древняя сморщенная старуха. В ней нет ни капли радости!

К концу нашей встречи она спросила меня, не хочу ли я передать сообщение матери и выразить свое раскаяние и желание загладить вину. Сообразив, что это было единственной целью визита сестры, я ответила, что считаю греховным лгать в доме бога, а поэтому не могу предложить ей подобного сообщения, хотя и желала бы напомнить ей, что я остаюсь верной и послушной дочерью Франции. Честно говоря, меня удивило, в какое оживление пришла она при этих словах. Наверное, какая-то искра жизни все же теплится в ней, ибо она едва меня не ударила. С великим трудом Мишель сдержала свой порыв и со вздохом объявила, что с ужасом представляет, какое будущее меня ждет.

Что ты об этом думаешь, Метта? Следовало ли мне раскаяться? Может, это лучше послужило бы моей цели? Беда в том, что я тоже не могу себе представить, какое будущее меня ожидает. Возможно, дьявол-герцог был прав, и я страстно возжелала короля Генриха. Мне так хочется знать, вспоминает ли он обо мне! Когда я думаю о возможных претендентах на мою руку, ни один из них не может сравниться с Генрихом. Вдобавок в Пуасси я окончательно поняла, что монахиней стать не хочу.

Молюсь за тебя, Метта, и надеюсь, что ты молишься за меня.

Твоя любящая молочная дочь,

Екатерина

Писано тайно,

в келье королевского аббатства Пуасси,

в воскресенье, седьмой день августа 1419 года.

В конце августа торговец пряжей освободил верхние этажи и отправился обратно в Милан. Теперь, когда Жак мог предложить Алисии надлежащий дом, он сходил в церковь Сен-Жан и договорился со священником о венчании, торопясь, вероятно, устроить свадьбу до того, как положение Алисии станет очевидно.

В церкви объявили о венчании, и мы с Алисией подготовили свадебный пир. Я заказала плотнику колыбель, но, не желая искушать судьбу, попросила доставить колыбель только после того, как младенец родится.

Солнечным осенним днем я гордо стояла рядом с женихом и невестой под внушительным порталом церкви Сен-Жан и думала о том, что не могла бы желать лучшей судьбы для дочери. За эти полгода моя жизнь изменилась. В апреле я была королевской служанкой и доверенным лицом принцессы, а в сентябре оказалась безработной и бездомной, и только новоиспеченный муж моей дочери дал мне крышу над головой. Моего запаса золотых монет надолго не хватило бы, а жить за счет Жака с Алисией мне совершенно не хотелось.

Однако через неделю все снова переменилось.

– Матушка! Иди скорей сюда! Люк приехал! – прокричала Алисия.

Люк стоял посреди мастерской и застенчиво улыбался.

– Здравствуй, матушка, – сказал он, когда я стиснула его в объятиях. – Вот, хотел вас удивить.

– И тебе удалось! – воскликнула я, двумя руками притянув его голову и пытливо вглядываясь в глаза сына. – Что произошло? Тебя выгнали?

– Нет, что ты! – возмутился Люк. – Сеньор дю Шатель отправил меня из Мелёна в кортеже с герольдом Вьеннским. Я ненадолго. Мы скоро уезжаем, потому что, как только в Труа станут известны новости, нам придется несладко.

– Какие новости? Что произошло? – опередив нас с Алисией, спросил Жак, с интересом глядя на шурина, которого видел впервые.

– Герцог Бургундский убит! – торжественно провозгласил Люк.

– Хвала господу! – поддавшись порыву, воскликнула я и тут же прикусила губу. – Как, сынок? Где?

Люк сделал гримасу и полез в кожаную сумку, перекинутую у него через плечо.

– Это длинная история. Я расскажу все, что знаю, но сначала вот, возьми. – Он передал мне сложенный лист бумаги. На печати было оттиснуто изображение крепости. – Это от сеньора.

– Прочту позже, – сказала я, заталкивая письмо в рукав. – Пойдем, сядем во дворе и поговорим. Ты проголодался?

Я поманила за собой Алисию. Подробности этого дела касались только нас троих. Позже она сможет рассказать Жаку то, что сочтет нужным.

Небо над городом постепенно темнело.

– Между герцогом Бургундским и дофином должны были состояться новые переговоры в местечке под названием Монтро, – начал Люк, с аппетитом принимаясь за сыр и лепешки. – Там в месте слияния двух рек, Сены и Йонны, перекинут длинный мост. Герцогу с дофином надлежало встретиться в шатре, построенном на середине моста. Герцог ехал с одной стороны, принц Карл – с другой. Герцог очень беспокоился и даже отменил встречу. Выяснилось, что он боится мостов, представляете? Однако дофин настаивал на своем, говоря, что это самое безопасное место.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила я. – Ты тоже там был?

– Конечно, я там был! – Люк закатил глаза. – Я ведь приставлен к собакам дофина. У него новые гончие псы, они при нем постоянно. Но меня не было в группе, которая направилась в шатер. Разрешили присутствовать только десятерым мужчинам с каждой стороны. Все было очень тщательно продумано.

– Ох, ты не был свидетелем убийства герцога! – воскликнула я с облегчением.

– Нет, я ждал с эскортом на нашем конце моста. Потом раздались крики: «Убей его! Убей!» – и рыцари эскорта бросились к шатру. Оттуда выскочил дофин в сопровождении сеньора дю Шателя и нескольких других господ. Внутри шла битва – звенели мечи, кто-то вопил, несколько человек из свиты герцога были ранены, а потом их всех взяли в плен рыцари дофина. Мой господин и сеньор дю Шатель вскочили на коней и поехали в город, а я направился следом за ними с гончими, поэтому больше ничего не видел. А потом было объявлено, что герцог Бургундский умер.

– Погиб только герцог? – спросила я. Меня замутило от мысли, что это насилие вызвано моим письмом к Танги.

– Да, – ответил Люк. – По слухам, один бургундец умер от ран, но никто не знает, что на самом деле произошло. Дофин через своего герольда отправил послание королю и королеве. В послании говорится, что герцог попытался угрожать мечом, желая взять дофина в плен, и все началось именно с этого, хотя один из рыцарей утверждает, что сеньор дю Шатель сам рубанул герцога секирой по голове.

– Бог мой! – выдохнула я, осенив себя крестным знамением. – Неужто Танги убил герцога?

– Тсс, матушка! – прошептал Люк. – Никто не знает, что именно произошло, и сеньор дю Шатель хочет, чтобы так оно и оставалось. Возможно, его письмо все тебе объяснит. Мне пора. Герольд Вьеннский скоро уезжает в Мелён. Не знаю, когда нам еще доведется увидеться, матушка, – сказал он и крепко меня обнял. – Прочти письмо.

От сеньора дю Шателя

мадам Гильометте Ланьер

Почтенная мадам!

Отправляю это письмо с вашим сыном, потому что знаю, что он не умеет читать. Не рассказывайте ему о содержании моего послания и сожгите, как только дочитаете.

Дофина глубоко потрясло ваше сообщение. Именно оно послужило причиной смерти герцога Бургундского. Узнав об ужасном насилии, совершенном над принцессой, его высочество решил, что не может поддерживать мир с бургундцами, пока герцог Бургундский остается в живых. Поэтому мы с моим господином решили исправить положение. Как вам уже известно, это решение исполнено. Для того, чтобы объединить Францию под властью дофина, необходимо хранить в тайне все обстоятельства того, как и чьей рукой убит герцог. Надеюсь, вы это понимаете.

Я рад сообщить вам, что ваш сын Люк стал важным членом окружения дофина и вносит посильный вклад в благополучие своего будущего короля.

Позаботьтесь о своей госпоже, ибо я боюсь, что смерть в Монтро вызовет последствия, которые коснутся и принцессы.

Да простит всех нас милостивый Бог.

Писано в спешке,

Танги, сеньор дю Шатель

Непременно сожгите это письмо!

Держа письмо в трясущейся руке, я перечитала его дважды. Танги откровенно признавался, что убил дьявола-герцога и тем самым осудил свою душу на вечные муки в адском огне. Я сожгла письмо в кухонном очаге и все никак не могла решить, как относиться к этому человеку – с ужасом, восхищением или жалостью.

От Екатерины,

дочери короля Франции,

мадам Гильометте Ланьер

Приветствую мою любимую Метту!

Дьявол-герцог убит! Не могу в это поверить! Весь монастырь погрузился в траур, а я готова сбросить рясу послушницы и в одной сорочке пуститься в пляс!

Ох, Метта, прежде Пуасси был для меня тихим убежищем, но теперь я с трудом переношу тяготы моего насильственного заключения. Я не в силах избавиться от грешных мыслей о короле Генрихе, которые постоянно возникают в самые неподходящие моменты, как, например, когда я стою на коленях перед Богородицей или пытаюсь вспомнить все свои грехи перед исповедью. Возможно, я должна исповедаться в этих мыслях, и тогда мне будет дано отпущение грехов, с которым эти мысли уйдут, но, честно признаться, я не хочу, чтобы они уходили, поэтому я о них не упоминаю.

Моя сестра, аббатиса Мария, узнала от Мишель, что ее муж, новый герцог Бургундский, пообещал казнить всех участников подлого убийства. Не знаю, включает ли это нашего брата Карла, но если Филипп пойдет войной на дофина, то ему некогда будет воевать с англичанами. Монтро все еще в руках Карла, а тело покойного герцога захоронено там, и Филипп не может забрать его в Дижон для погребения в усыпальнице Бургундских. Вопрос: у кого хватит сил на штурм Монтро, чтобы Филипп смог забрать тело? Ответ: у короля Генриха. А какие требования предъявит английский король для подобной договоренности? Одним из них непременно будет заключение брака со мной. Будучи в сговоре с Иоанном Бесстрашным, моя мать во мне не нуждалась, но теперь я предвижу, что снова ей потребуюсь, если она захочет сохранить поддержку нового герцога Бургундского.

Так что надеюсь, в ближайшее время мы с тобой воссоединимся. Если хочешь, можешь опять помолиться святому апостолу Иуде, но, похоже, наше дело решится и без его помощи.

Пусть Бог и Его Святая Матерь защитят и благословят тебя.

Екатерина

Писано тайно, в келье аббатства Пуасси,

в воскресенье,

восемнадцатый день октября 1419 года

29

Жители Труа считали герцога Бургундского своим покровителем. Он сумел обеспечить относительный мир в городе и защитить источник их благосостояния – торговлю. Поминальный звон колоколов вот уже несколько дней звучал над городом. Мне приходилось скрывать свою радость даже от Жака, который разделял общий взгляд жителей Труа: смерть герцога – злодейское преступление, а дофин повинен в связях с убийцами.

– Ему всего-то шестнадцать, – добавил Жак со снисходительной благожелательностью человека на целых шесть лет старше.

– Ха! – воскликнула Алисия, доказывая, что она не намерена соглашаться с каждым высказыванием мужа. – Мне тоже шестнадцать, но я не жду, что другие возьмут на себя вину за мои поступки.

– Ты теперь замужняя женщина, – заметил Жак. – Муж всегда отвечает за поступки жены. Не знаю, как в Париже, но в Труа это закон.

Алисия озадаченно нахмурила лоб и неловко заерзала на стуле.

– То есть, если я украду у пекаря буханку хлеба, обвинят тебя?

– Пекарь заставит меня отвечать за содеянное, – кивнул Жак. – Если кража будет доказана, мне велят возместить стоимость, а также самому тебя наказать.

– И как же?

– Кража – это серьезно. Наверное, высечь или посадить на воду.

– И кто же это осмелится высечь меня? – негодующе воскликнула Алисия.

– Я, – серьезно сказал он, а затем его губы дрогнули в улыбке. – Но обещаю, что мне это не доставит никакого удовольствия.

От Екатерины,

королевской принцессы Франции,

Карлу, дофину Вьеннскому

Мой нежно любимый брат!

Откровенно признаю, что не могу сожалеть о смерти Иоанна Бесстрашного, но искренне молюсь, чтобы обстоятельства этой смерти не подвергли вашу душу опасности сгинуть в геенне огненной. Мария говорит, что в послании, которое вы отправили королю, утверждается, будто все случившееся – следствие недоразумения, и я верю вашим словам, радуясь при этом чрезвычайно, что это произошло. Бог знает правду, но миру трудно будет признать вашу невиновность. В душе я благодарна, что мне больше не нужно бояться Бургундского и беспокоиться о том, что он затянет вас в свои сети, потому что, сколько бы вы ни отрицали ответственность за смерть его отца, Филипп никогда вас за нее не простит. Теперь мы с вами должны приложить все усилия, чтобы исполнить свое предназначение.

Мишель намерена снова приехать в Пуасси, и я ожидаю ее визита со смешанным чувством. В прошлый раз она восхищалась своим свекром, на сей раз меня наверняка ожидает гневная тирада о его гибели. Разумеется, все упреки и обвинения достанутся вам. Нам, детям Валуа, не суждено жить в мире, как положено семье!

Очень надеюсь, что приезд Мишель знаменует окончание моего заключения в монастыре, даже если мне придется выносить ее брюзжание на протяжении всего путешествия в Труа. Ах, если бы мы там встретились!

Пусть Бог поможет нам в наших делах, дорогой брат.

С любовью,

Екатерина

Писано тайно, в келье аббатства Пуасси,

в четверг, двадцатого дня октября 1419 года

Ранним утром восемнадцатого дня рождения Екатерины в дверь мастерской на рю л’Эгюий постучался королевский гонец, и мне вспомнилась отцовская пекарня в Париже и день, навсегда переменивший мою жизнь. В эту же памятную дату моя судьба снова изменилась. На сей раз, однако, явился не высокомерный человек с жезлом из черного дерева, надменно спросивший о «вашей девчонке», а юный паж с золотой королевской лилией на рукаве синего дублета и со смущенной улыбкой на лице. Принцесса прибыла в Труа и просит меня посетить ее сегодня во второй половине дня.

Королевский дворец был окутан трауром, напоминая о днях после Азенкура, но в скромном коричневом упелянде, сшитом для меня Жаком, я чувствовала себя одетой вполне подобающе. Я не хотела притворяться, что оплакиваю человека, которого ненавижу, однако не желала привлекать к себе внимание. Меня провели в приемную, куда тут же вышла Агнесса. Мы сердечно обнялись.

– Мы вернулись только вчера, – сообщила она. – Принцесса сейчас у королевы и очень желает тебя видеть. Подождешь в ее опочивальне?

– С радостью! – отозвалась я.

– Она хотела дождаться тебя, но от аудиенции с королевой отказаться непросто, – сказала Агнесса, ведя меня по коридору.

– Как королева? – спросила я.

– В метаниях… – Агнесса скорчила презрительную гримасу. – Открыто оплакивает Бургундского, однако жаждет примирения с сыном. А теперь еще приехал Филипп и требует, чтобы убийц его отца нашли и заставили отвечать за содеянное.

– Что, всех? В том числе и дофина?

– Всех, – прошептала она, бросив встревоженный взгляд на стражников, выстроившихся вдоль коридора, ведущего в королевские покои.

– Принцессе еще не назначили новых фрейлин? – спросила я, не увидев в покоях Екатерины табуретов, обычно стоявших вокруг ее кресла с балдахином.

– Она настояла, что никто не будет назначен без ее одобрения, – ответила Агнесса. – После смерти герцога Бургундского Екатерина обрела некую напористость. Впрочем, ты сейчас сама увидишь.

Я обернулась к дверям, вздрогнула, увидев на пороге монахиню, и только потом разглядела, что это Екатерина в черной рясе и белом головном уборе.

– Ах, Метта! – вскричала она и бросилась мне в объятья.

– Вы приняли постриг, ваше высочество? – спросила я, когда мы отстранились друг от друга.

Она рассмеялась таким знакомым мне звонким смехом.

– Нет, Метта. Это облачение терциарной[16] монахини. В Пуасси меня приняли в послушницы доминиканского женского ордена, и я надеваю рясу для визита к королеве, чтобы не носить траурного наряда.

– И от навязанных вам фрейлин вам удается избавиться, ваше высочество, – с улыбкой заметила Агнесса.

– Мне представили десяток имен на выбор, но я отказалась их рассматривать… – пренебрежительно отмахнулась Екатерина и властным тоном продолжила: – Агнесса, мне надо поговорить с Меттой наедине.

Агнесса сделала реверанс и обиженно вышла из опочивальни.

– Ваше высочество, позвольте мне сразу поздравить вас с вашим рождением, – невозмутимо сказала я и достала из кармана небольшой сверток. – Надеюсь, восемнадцатый год станет для вас судьбоносным.

– Спасибо, Метта. – В глазах Екатерины заблестели слезы. – Я целый час провела с матерью, но она так и не вспомнила о моем дне рождения. Королева была слишком занята тем, что расписывала преимущества моего брака с королем Генрихом. Она меняет свои мнения с каждым вдохом. – Принцесса потянула за ленточку. – Что ты мне принесла? Ах!

В лоскут парчи был завернут золотой реликварий с эмалевым изображением скрещенных ключей.

– Он предназначен для реликвий святого Петра, хранителя ключей от райских врат, – пояснила я. – А вы могли бы хранить в нем ключ от вашего алтаря. Так будет безопаснее. Реликварий на груди вызывает меньше любопытства, чем ключ.

Екатерина посмотрела на меня долгим взглядом, а затем расцеловала в обе щеки.

– Какой чудесный подарок. Спасибо, Метта. Ты права, так будет безопаснее.

Я подвесила реликварий на цепочку и помогла Екатерине надеть ее. Принцесса подвела меня к очагу, где ярко горел огонь, и я села на табурет рядом с ее креслом.

– Ваше высочество, как вы себя чувствуете? Вы похудели…

– Так и знала, что ты это скажешь! – поморщилась Екатерина. – Видишь ли, в строгом распорядке, назначенном мне, покаяние, молитва и искупление грехов были важнее еды… Как только я узнала о смерти дьявола-герцога, то поняла, что твой дерзкий план удался, но очень волновалась о твоей безопасности. Ради меня ты рисковала жизнью! Как жаль, что мы порознь узнали о смерти Бургундского, нашего общего врага, – ведь только с тобой я могла бы дать волю своим истинным чувствам!

Мы проговорили больше часа, рассказывая друг другу обо всем, что произошло за это время. Выслушав историю воссоединения Жака и Алисии, принцесса растрогалась до слез.

– Ах, как замечательно, что они счастливы! – воскликнула она и с надеждой посмотрела на меня. – Метта, а ты готова вернуться ко мне? Я хочу предложить тебе должность хранителя моих одежд. Ты уже и так, по сути, делаешь эту работу, но теперь у тебя будет настоящий придворный пост. Это не такая высокая должность, как распорядитель гардероба, но, по крайней мере, ты получишь в распоряжение прислугу и придворное звание. Я очень надеюсь, что ты согласишься.

Я испуганно сглотнула и уставилась на нее округлившимися глазами. Это предложение было огромной честью. Пост распорядителя гардероба принцессы всегда занимала одна из ее самых знатных фрейлин, потому что он подразумевал высокий статус в придворной иерархии, но даже назначение хранителем одежды сделает меня придворной дамой – гораздо выше обычной прислуги. Я получу собственную спальню, смогу носить яркую одежду, заговаривать с придворными, не опуская глаз, и ко мне будут относиться как к человеку, а не как к дворцовым мышам и крысам. «Прекрасная возможность, Метта. Поначалу будет трудно, но кто знает, к чему это приведет?» – сказала моя матушка, когда меня взяли в кормилицы, однако даже она не могла предвидеть такого.

Из-за моего долгого молчания Екатерина решила, что я ищу способ вежливо отказаться.

– Тебе положено жалованье в двадцать крон и три платья в год, – добавила принцесса. – Наряды сможешь заказывать у своего зятя. – Она нетерпеливо хлопнула руками по коленям и, утратив властный вид, сбивчиво закончила: – По-моему, это хорошее предложение…

– Это великолепное предложение, ваше высочество, – ответила я, с трудом сдерживая слезы. – И огромная честь для меня. Конечно же, я согласна. Только… позвольте попросить у вас одну уступку.

– Разумеется. В чем дело?

– Я обещала Алисии, что буду рядом, как ей придет время рожать, поэтому, если двор покинет Труа, я не смогу поехать с вами. Ну, до того, как она разродится.

– Не вижу здесь никакого затруднения, – с облегчением вздохнула Екатерина. – Двор еще долго не уедет из Труа. Теперь Филипп Бургундский, вместо своего отца, будет делить регентство с королевой! Вот счастье-то! Ты же помнишь, как Людовик от нее с ума сходил. Я еще не встречалась с Филиппом, но Мишель утверждает, что он прекрасный человек. С таким-то родителем?! Филипп настаивает на привлечении убийц своего отца к ответственности, поэтому намерен договариваться с англичанами. А королева, желая его улестить, снова на все лады восхваляет короля Генриха. Так что в ближайшее время двор из Труа никуда не уедет. По-моему, Филипп хочет, чтобы королева оставалась здесь, потому что Труа удобно расположен между Дижоном и Аррасом. Если она начнет его раздражать, он уедет к себе либо во Фландрию, либо в Бургундию!

– Вы окружены людьми, которые хулят вашего брата и чтят память вашего мучителя, – с горечью заметила я. – Это нелегко, ваше высочество.

– С твоей помощью я справлюсь. Для всех я буду послушной скромницей, но в своей опочивальне хочу оставаться собой.

В дверь несмело постучали. Екатерина ласково сжала мне пальцы, кивнула на дверь, и я впустила в опочивальню того же пажа, который приходил в мастерскую на рю л’Эгюий.

– Для ее высочества от герцогини Бургундской, – испуганно прошептал он, не узнав меня в нарядном платье и чепце. – Послание срочное, иначе я не осмелился бы… – Его голос осекся. Я благодарно улыбнулась ему и закрыла дверь.

– Что там, Метта? – спросила Катрин.

Я вслух прочла короткую записку: «Сестра, мы с супругом завтра отправляемся в Бургундию, чтобы завершить дела с наследством его отца. Я иду попрощаться с нашей матерью королевой, после чего приду в ваши покои. Полагаю, вы не откажетесь принять свою сестру, Мишель, герцогиню Бургундскую».

Екатерина поджала губы, раздраженно закатила глаза, торопливо встала и забрала у меня письмо.

– Пригласи Агнессу, Метта. Без нее мне не обойтись. Знаешь, Мишель очень переменилась…

Мишель, герцогиня Бургундская, и в самом деле оказалась ни капли не похожей на робкую девочку, которая покорно ушла вслед за королевой из розария дворца Сен-Поль. В мастерской Жака я научилась отличать дорогие ткани от дешевых и сразу поняла, что траурный наряд Мишель сшит из роскошной материи, а гагатовый бисер отделки прибыл из далекой Кастилии, недавно освобожденной от мавританского владычества. Очевидно, для новой герцогини годилось все только самое лучшее.

В дверях Мишель остановилась и неторопливо оглядела комнату. На бледном лице, скрытом черной вуалью, проницательно поблескивали яркие сине-зеленые глаза.

– Ах, Екатерина, хорошо, что вы одна, – сказала Мишель, считая нас с Агнессой ничтожествами, не стоящими внимания. – Надеюсь, вы подыщете себе траурный наряд. Это отвратительное облачение вас недостойно.

Я вздрогнула и отступила к стене, отчаянно желая слиться с изображением, вытканным на шпалере. Невзрачные черты Мишель не имели ничего общего с обликом королевы, но манерами герцогиня Бургундская невероятно напоминала свою мать, хотя почти не проводила времени в ее обществе.

Не поднимаясь с кресла, Екатерина невозмутимо указала на резной табурет, который предусмотрительно велела поставить рядом.

– Добро пожаловать, сестра, – церемонно произнесла она. – Садитесь. Мое облачение приличествует обстоятельствам. Сожалею, что вы нас покидаете. Значит, герцог не стал дожидаться, пока тело его отца привезут в Дижон?

– Ах, тело герцога нам до сих пор не вернули! – воскликнула Мишель, осеняя себя крестным знамением. – Вот еще одно свидетельство трусости Карла. Он отрицает причастность к убийству своего дяди и отказывается признать, что ему известно, где тот похоронен.

– Карл был бы более сговорчив, если бы ваш супруг не стремился отправить его на эшафот, – тихо проговорила Екатерина. – Но давайте не будем спорить. Вернетесь ли вы в Труа после того, как отслужат похоронные мессы?

– Да, конечно. Филипп желает, чтобы я оставалась с вами, пока он ведет переговоры с англичанами. – Мишель жестом отказалась от предложенного Агнессой кубка с вином. – Я предпочла бы родниковую воду, – сухо сказала она. – Вино я пью только за здравие.

– И когда священник предлагает кровь Христову, – лукаво заметила Катрин.

– Это уже не вино, сестра, – отрезала герцогиня. – Вас поставили в известность, что с англичанами снова обсуждают возможность брака между вами и королем Генрихом?

– Вы пришли заручиться моим согласием? – спросила принцесса. – Что ж, если я откажусь, то Филиппу не удастся заключить с англичанами перемирие, которого он так отчаянно желает.

– Вы преувеличиваете, – натянуто улыбнулась Мишель. – Филипп считает договор с англичанами лучшим способом приструнить нашего воинственно настроенного сводного брата и его сообщников. Вы вряд ли откажетесь от брака, который сделает вас королевой.

– Я встречалась с королем Генрихом всего один раз, – ответила Екатерина, – и он показался мне вполне приемлемым.

– Приемлемым?! – презрительно фыркнула герцогиня. – Моя младшая сестра находит короля Англии и покорителя Нормандии всего лишь приемлемым! А кто для вас неотразим, Екатерина? Император Сигизмунд? – Она поднесла к губам чашу с водой.

– Нет, он слишком стар, – беспечно отозвалась Екатерина. – К тому же он уже нашел себе новую жену. Говорят, новую императрицу зовут Барбара.

– Неразумно так легкомысленно относиться к браку, – чопорно сказала ее сестра, ставя чашу на поднос.

– К браку с королем Генрихом я отношусь со всей серьезностью, – заявила Екатерина. – Увы, мне так долго его сулили, что он перестал меня волновать. Впрочем, когда вы вернетесь в Труа, то у вас будет возможность разъяснить мне все преимущества и недостатки супружеской жизни. Надеюсь, она доставляет вам удовольствие?

Мишель густо покраснела, на мгновение утратив дар речи.

– Супружество – это контракт, который накладывает определенные обязательства, – раздраженно заметила герцогиня. – Получение удовольствия к ним не относится.

– А как же дети? – осторожно сказала Екатерина. – Должно быть, отсутствие наследника доставляет массу досадных неудобств.

Мишель и Филипп Бургундский делили ложе вот уже семь лет, но до сих пор не обзавелись потомством.

Герцогиня внезапно встала и расправила складки на платье.

– Остерегайтесь легкомыслия, Екатерина, – провозгласила она. – Королеве легкомыслие не пристало. Мне пора. Мы с супругом уезжаем на рассвете. Сожалею, что не смогу помочь вам выбрать фрейлин, но советую сделать это без промедления. – Она бросила красноречивый взгляд в мою сторону. – Вам пойдет на пользу общество благородных дам.

Екатерина поднялась и поцеловала ее в щеку.

– Я запомню ваш совет, сестра, – шепнула она. – И мадам Ланьер тоже. Да хранит вас господь.

30

К возвращению Мишель из Дижона Екатерина предусмотрительно выбрала новых фрейлин. Все они были дочерями рыцарей и баронов из мелких дворянских семейств – послушные и скромные девушки, которые делали все, что им велено.

– Теперь в моей свите не осталось места для шпионок Мишель, – с удовлетворением заявила принцесса.

Герцогиня Бургундская и в самом деле надеялась приблизить к Екатерине двух девушек из семейств советников ее мужа и с досадой восприняла известие о том, что все шесть фрейлин в свиту принцессы уже назначены.

– Они слишком молоды! – раздраженно воскликнула Мишель. – Пустоголовые девчонки не сумеют достойно поддержать разговор и не знают, как обращаться с иглой и гребнем.

– Этого от них и не требуется. У меня есть Агнесса и Гильометта, – улыбнулась Екатерина. – Девушки умеют танцевать, петь и играть в разные игры. Они меня развлекают, и я ими довольна.

– Вы слишком легкомысленны при выборе спутниц, – неодобрительно заметила Мишель. – К примеру, мадам Ланьер низкого рождения, а вы ее приблизили. Король Генрих не одобрит такой неразборчивости.

– Мадам Ланьер находится подле меня, сестра, – сурово заметила Екатерина. – Вам не пристало говорить о ней, не признавая ее присутствия. Король Генрих сам рассказывал мне в Мелёне, что узаконил при дворе английский язык. Он считает, что даже люди из простонародья должны иметь возможность читать и понимать законы государства. Кстати, среди советников Филиппа есть простолюдины? К вашему сведению, король Генрих поощряет способных юношей, независимо от их рождения.

– Я не желаю выслушивать от вас упреки в адрес моего мужа, – оскорбленно заявила Мишель. – Филипп намерен сделать свой двор самым просвещенным в Европе. Он уже созвал во Фландрию художников, музыкантов и ученых всех сословий и национальностей. Однако сейчас нам важно должным образом подготовиться к свадьбе. Поймите, супруге короля не приличествует находиться в окружении простолюдинов и дочерей мелких дворян. Между прочим, родственники отвергнутых вами дам – ближайшие советники Филиппа! Как я им это объясню?

– Предложите им ускорить переговоры, – ответила Екатерина. – За последний месяц армия короля Генриха захватила все крепости на Сене и стоит у ворот Парижа. На прошлой неделе пал Пуасси. Если бы англичане прибыли на две недели раньше, король Генрих наверняка воспользовался бы своим правом завоевателя и отвел бы меня к алтарю в аббатстве без всякого договора! Если Филипп не согласится на прекращение военных действий, то ворота Сен-Жермен откроются для англичан так же легко, как год назад они открылись для вашего свекра. Не стоит полагаться на верность парижских гильдий герцогам Бургундским.

– Да что вы понимаете?! – разгневанно произнесла Мишель. – В этих крепостях стоят – точнее, стояли – королевские гарнизоны. Бургундские крепости готовы к обороне.

– Ах да, разумеется, – с притворным восхищением проворковала Екатерина. – Бургундия верна короне, но это не подразумевает помощь в освобождении осажденных королевских гарнизонов? Похоже, с тех времен, как Иоанн Бесстрашный не явился на поле Азенкура, ничего не изменилось. Каков отец, таков и сын.

Мишель разгневанно уставилась на сестру, но сдержалась, закрыла глаза и потерла пальцами виски, словно пытаясь унять внезапную головную боль.

– Пожалуй, для приятного времяпровождения нам с вами следует избегать некоторых тем. Позвольте осведомиться, что вы сейчас читаете?

В середине декабря Мишель отправилась во Фландрию, чтобы провести Рождество с мужем. Все мы восприняли это известие с большим облегчением.

От Екатерины, дочери короля Франции,

Карлу, дофину Вьеннскому

Мой нежно любимый брат!

В эти радостные дни Рождества Христова я искренне надеюсь, что вы окружены преданными вам людьми и празднуете со своим двором в Бурже, в Туре или в Шартре. Я часто задаюсь вопросом, ладите ли вы с Марией и вступили ли в права супруга. Возможно, на Рождество вы уедете в Анжу, к ее семье.

Увы, я давно утратила всякую надежду провести Рождество вместе с вами. Неизвестно, как проходят переговоры у бургундцев с англичанами, но вероятность брака между мной и королем Генрихом все еще существует. После Монтро королевский двор настроен против вас, поэтому нам придется стать врагами. Как я хотела бы, чтобы сложилось иначе!

Жаль, мы не можем остаться детьми, не ведающими политических разногласий! Помните ли вы нашу сестру Мишель? Вы были совсем ребенком, когда королева увезла ее из дворца Сен-Поль. Да будет вам известно, что отношения между нами так и не сложились.

Мне ясно дали понять, что королевские отпрыски – не дети, а «достояние короны». Какое тяжелое звание!

Тем не менее я по-прежнему остаюсь вашей любящей сестрой,

Екатерина

Писано в Труа, в графском дворце,

во вторник, двадцатый день декабря 1419 года

Рождество при дворе прошло тихо. Знатные вельможи участвовали в мирных переговорах, постоянно курсируя между Труа, бургундским двором в Аррасе и гарнизоном английского короля в Манте, а остальные придворные все еще соблюдали траур. Король Карл и королева Изабо не могли или не желали устраивать рождественские празднества, поэтому Екатерина и ее фрейлины развлекали себя сами. Я провела Рождество с Алисией и Жаком. Мы прослушали мессу в церкви Сен-Жан и собрались на праздничный ужин в мастерской на рю л’Эгюий. В конце января я приехала к ним в ожидании дня, когда Алисия разрешится от бремени.

Роды начались в середине морозного февраля, и на исходе вторых суток я места себе не находила от беспокойства. Схватки сотрясали тело Алисии, в глазах застыла боль, но крики становились все слабее. Повитуха по имени Гризельда, обычно веселая и жизнерадостная женщина, вывела меня из комнаты и призналась в своих опасениях: ребенок застрял.

– Надо помолиться Деве Марии и святой Маргарите о спасении Алисии и младенца.

– Не может быть, – в ужасе выдохнула я. – Она сильная, сумеет вытолкнуть ребенка.

– Дело не в силе. Утроба твоей дочери не открывается, чтобы пропустить ребенка. Алисия очень молода, ее тело слишком упруго, не желает растягиваться. Не помогает даже мазь из окопника и тысячелистника.

– Может быть, есть какие-нибудь старинные способы? – Я вцепилась в руку повитухи. – Прошу тебя, Гризельда! Тебе наверняка что-то известно, я же вижу!

– Иногда помогает, если распахнуть все двери в доме, отпереть все затворы, открыть все сундуки, развязать все узлы и распустить вязание. А еще… я слышала о чудотворной силе самоцветного камня, яшмы. Поможет даже самый маленький камешек, но я ума не приложу, где его достать.

– Яшма? А как она выглядит?

– Лучше всего помогает камень густого красного цвета. Его так и называют – кровавый камень.

– Ах, я знаю, у кого есть кольцо с таким камнем! Возвращайся к Алисии, – велела я повитухе. – Я ненадолго отлучусь и вернусь с тем, что облегчит ее боль… А ты пока сделай все остальное, Гризельда. Только объясни Алисии, зачем это.

Жак сидел в мастерской за швейным столом, но игла его неподвижно лежала на ткани, а губы шептали тихую молитву.

– Ты можешь помочь не только молитвой, – торопливо сказала я. – Распахни ставни и двери, открой сундуки и шкафы. Развяжи все узлы, распусти все шнуровки. Все должно быть открыто, чтобы освободить ребенку дорогу в мир. Я скоро вернусь. – Я сняла накидку с крюка у двери и выбежала из дома.

В течение последних пяти лет я ежедневно помогала Екатерине одеваться и запомнила каждое украшение в ее шкатулке с драгоценностями, ключ от которой хранился у меня, а во время моего отсутствия – у Агнессы.

В покоях Екатерины я бросилась к ее креслу и упала на колени.

– Что такое, Метта? Что-то случилось с Алисией?

– С Алисией беда… Ваше высочество, позвольте поговорить с вами наедине…

Екатерина отправила фрейлин прочь. Я старалась говорить спокойно, но голос дрожал от волнения.

– Ребенок застрял. Алисия мучается уже два дня, и сил у нее почти не осталось. Смотреть на нее – настоящая пытка. Мы молились о чуде, но время на исходе. У нас осталось одно-единственное средство, хотя священники вряд ли его одобрят. Ах, ваше высочество, я умоляю вас о помощи!

– Метта, объясни, чего именно ты хочешь, – мягко предложила Екатерина.

– Повитуха говорит, что драгоценный камень, называемый яшмой, обладает силой вытягивать детей из чрева. Церковь считает это чародейством… Ваше высочество, в шкатулке с драгоценностями есть кольцо с этим камнем. Прошу вас, дайте мне его для Алисии! Вдруг чудотворный камень ей поможет? Я сразу же его верну.

Екатерина задумчиво наморщила лоб, и я испугалась, что она откажет в моей просьбе.

– Я не помню такого кольца, Метта.

– Ваше высочество, в нем крупный красный камень в золотой оправе. Его еще называют кровавым.

– Ах да, вспомнила!.. Да, конечно, возьми. Я не оспариваю мнения Церкви, но камень вполне может служить инструментом, посредством которого Бог ответит на наши молитвы. Подай шкатулку, Метта. Чем раньше ты принесешь кольцо, тем скорее Господь сотворит чудо. А я помолюсь за благополучное разрешение Алисии от бремени.

Я положила кольцо в кожаный кошель, спрятала его в лифе платья и помчалась на рю л’Эгюий.

Крики Алисии разносились по всей улице. Я воспрянула духом оттого, что силы не покинули мою бедную девочку.

– Повитуха меня не впускает! – чуть не плача, пожаловался мне Жак. – Алисия умирает, а эта ведьма не дает мне проститься с ней! Гризельда говорит, что мужчина не должен входить к роженице, это плохая примета.

Я вспомнила о родах королевы Изабо, проходивших в окружении вельмож и епископов, и подивилась суевериям жителей Труа. Мысленно упрекнув себя за непоследовательность – я ведь и сама отправилась за чудотворным камнем, – я поспешила успокоить бедного Жака.

– Алисия не умрет, – с напускной уверенностью заявила я. – Верь в благополучный исход и продолжай молиться, а я позову тебя, как только появится ребенок.

Я поднялась по крутой лестнице в крохотную спальню. Ставни были распахнуты настежь, комната выстыла, но лицо и грудь Алисии блестели от маслянистого пота. Дочь лежала с закрытыми глазами и выглядела крайне изможденной. Я быстро подбросила поленья в огонь и поспешила к постели.

Ощутив прикосновение моей руки, Алисия приоткрыла глаза, однако новая болезненная схватка помешала ей говорить. Она выгнула спину, и ее живот приподнялся под стеганым покрывалом.

– Тише, моя маленькая, – прошептала я, гладя ее по мокрой голове. – Старайся не бороться со схватками.

– Ты уходила, – хрипло прошептала Алисия. – Ты зачем-то понадобилась принцессе?

– Нет, девочка моя. Я взяла у нее то, что понадобилось мне.

Я извлекла из кожаного кошеля массивное золотое кольцо и показала Гризельде. Повитуха восхищенно ахнула. Круглый гладкий камень блестел в свете лампы, будто сгусток крови. Гризельда велела мне надеть кольцо на средний палец дочери.

– Это особое кольцо, – объяснила я Алисии. – Оно облегчит твои муки и откроет младенцу дорогу в мир. Вот, дай ребенку почувствовать его силу.

Я положила руку с кольцом на огромный живот дочери. Алисия попыталась приподняться, чтобы рассмотреть камень. Придерживая ее за тоненькие плечики, я ужаснулась. Господи, она такая юная и хрупкая! Как она выдержит жестокий натиск природы?

– Сядь прямо, Алисия! – сказала я, взволнованная новой мыслью. – Может быть, дитя пожелает выпасть из тебя прямо в руки Гризельде! – Я ободряюще улыбнулась. – Садись мне на колени, как в детстве.

У Алисии началась очередная схватка, а потом дочь обняла меня за шею и приподнялась. С помощью Гризельды я отнесла ее к широкому деревянному креслу, стоящему у огня, и опустилась на сиденье, держа Алисию на коленях и прижимая к ее животу руку с яшмовым кольцом.

При следующей схватке Алисия вдруг выпрямилась, словно в нее влили какую-то новую животворную силу. В ее крике звучала не только мука, но и отчаянное усилие.

– Святая Маргарита, помоги нам! – взмолилась я. – Заступись за две юные жизни, дай им силы преодолеть это испытание.

Неизвестно, какое из средств поспособствовало чуду – настежь распахнутый дом, кровавая яшма, сидячая поза или заступничество святой Маргариты, – но после двух судорожных сокращений чрева Алисия издала вздох облегчения, и давление в ее животе ослабло. Горячая, резко пахнущая жидкость вырвалась из нее, и Алисия со стоном откинулась назад, словно в единое мгновение прорвало плотину страданий.

– Господь всеблагой… – пробормотала я. В холодном воздухе клубился пар от горячей жидкости, залившей мою шерстяную юбку.

– Ребенок идет! – ликующе провозгласила Гризельда. – Тужься!

Совсем скоро прозвучал громкий протестующий вопль новорожденного. Мы плакали и смеялись одновременно. Гризельда обтерла ребенка и завернула его в теплую шаль, а я отнесла Алисию на кровать и укрыла ее одеялом, после чего поспешно захлопнула ставни и подбросила дров в огонь. Жак ворвался в спальню, когда Гризельда передавала ребенка матери.

– Господи! – вскричал Жак, падая на колени у кровати и убирая прядь мокрых волос со лба Алисии. – Боже мой, я думал, что потеряю тебя!

Он взглянул на крохотное, сморщенное личико и вопросительно посмотрел на меня.

– Девочка, – тихо ответила я, – маленькая, красивая и здоровая девочка.

Чуть позже, когда Алисия и ребенок уснули, я отправилась во дворец, помня, что нужно поскорее вернуть кольцо.

– Принцесса молится, – сказала мне Агнесса. – Она просила ее не беспокоить, пока ты не придешь.

– Ну, вот я и пришла! – радостно воскликнула я, сжимая Агнессу в объятиях.

Я тихонько заглянула в дверь опочивальни. Екатерина стояла на коленях перед образом Девы Марии, ее утешением в столь многих неприятностях. Услышав тихий скрип дверных петель, Екатерина обернулась. На ее щеках виднелись следы слез, и я преисполнилась благодарности за то, что она так близко к сердцу приняла бедственное положение Алисии.

– Ваше высочество, все хорошо, – тихо сказала я, склонившись в реверансе.

– Ах, слава богу! – воскликнула она, бросилась ко мне и обняла. – Но ты замерзла! Сядь к огню! Я попрошу Агнессу согреть вино.

– Погодите, я отдам вам кольцо, – попросила я, доставая кожаный кошель из лифа. – Ваше высочество, благодаря вашей доброте родилась хорошенькая девочка. Алисия тоже здорова.

– Нет, Метта, благодарить надо Господа, – торжественно сказала Екатерина и радостно продолжила: – Знаешь, я хотела бы стать крестной матерью девочки, потому что чувствую себя причастной к ее появлению на свет. Что ты на это скажешь?

Я онемела от неожиданности. Екатерина желала стать покровительницей девочки!.. Право назвать своей крестной саму дочь короля давало ребенку огромное преимущество в жизни.

– Вы оказываете нам великую честь, ваше высочество, – со слезами на глазах проговорила я. – Мне даже не нужно спрашивать родителей, потому что ответ известен заранее.

– И все же мне следует осведомиться об их предпочтениях. Завтра рано утром я отправлю пажа, он передаст им мое предложение и узнает, когда состоятся крестины. А сейчас мы позовем Агнессу и выпьем подогретого вина за здоровье младенца.

На следующее утро я несла ребенка, тщательно укутанного от лютого холода, к церкви Сен-Жан-дю-Марше. Жак гордо вышагивал рядом, принимая поздравления от соседей. Позади шел подмастерье Жака – будущий крестный отец ребенка. Гризельда несла традиционный крестильный чепец, расшитый христианскими символами. Мать не допускалась к участию в этом обряде; ей также не разрешалось готовить или подавать еду, пока через неделю после родов она не примет причастия. Алисия возмущалась таким порядком, но я решила, что разумнее дать ей возможность поправиться и сосредоточить внимание на ребенке, и взяла заботы по дому на себя.

Хотя продавцы на рынке еще только раскладывали свой товар, перед дверями церкви собралась толпа, привлеченная пышным кортежем. Екатерина явилась в полном блеске придворного облачения, в сопровождении Агнессы и стражников в ливреях, расшитых лилиями. Как я и предсказывала, Алисия с Жаком восторженно приняли предложение принцессы стать крестной матерью их ребенка. По этому случаю Екатерина отказалась от глубокого траура и надела красивое платье из белого бархата и головной убор, украшенный драгоценными камнями. О королевском происхождении принцессы свидетельствовала роскошная горностаевая мантия. Вскоре все жители Труа узнают, что у купели ребенка Алисии и Жака присутствовала дочь короля.

Священник был так поражен великолепием Екатерины и ее свиты, что неуклюже споткнулся и чуть не упал, бросаясь вперед, дабы преклонить перед ней колени.

– Вы оказываете нашей церкви огромную честь, ваше высочество, – пролепетал он, смущенно потупившись.

– Ваша церковь очень красива, отец мой, – любезно заметила принцесса. – Прошу вас, поднимитесь, давайте приступим к церемонии. Сегодня очень холодно, ребенок замерзнет. Надеюсь, святую воду согрели?

Священник неловко поднялся на ноги и коснулся чана, стоящего рядом с купелью.

– Вода теплая, ваше высочество. Я велел экономке согреть ее у очага.

Священник перелил святую воду в холодную каменную чашу. Я быстро распеленала младенца и передала Екатерине. Девочка завопила от холода – и описала красивое бархатное платье принцессы, но Катрин держалась невозмутимо.

– Уверена, это принесет удачу нам обеим, – улыбаясь, сказала она и протянула ребенка священнику. – Словно меня снова окрестили.

Священник погрузил ребенка в воду, бормоча латинские слова крестильного обряда, заглушаемые криком младенца.

– Кто назовет этого ребенка? – провозгласил священник.

– Я, Екатерина, – громко и четко объявила принцесса. – Ее зовут Екатерина.

Часть четвертая

Из Труа в Париж

Судьбоносный год

1420–1421 годы

31

К концу марта мирный договор между Бургундией и Англией был согласован, и Филипп Бургундский привез его королю Карлу для одобрения. Герцог прибыл верхом в сопровождении тысячной свиты, как подобало регенту Франции. Полугодовой траур по Иоанну Бесстрашному окончился, и, несмотря на пост, французский двор готовился к приему молодого герцога.

Перспектива грандиозного торжества вывела королеву из затяжной хандры. Мишель, в сопровождении сотни королевских рыцарей с герольдами и трубачами, выехала из Труа встречать мужа на мосту Сены. Вслед за герцогской четой кортеж отправился во дворец. Юные девушки рассыпали перед всадниками охапки душистых весенних цветов, а в тронном зале герцога и герцогиню Бургундских ждал изысканный пир.

Занимая придворный пост, я находилась среди дворян в королевской приемной. Сюда должна была явиться августейшая семья перед началом церемониального пиршества, на котором мне тоже полагалось место.

Наряды герцогини Бургундской и ее супруга откровенно заявляли о богатстве и знатности, затмевая своим великолепием наряды королевы и принцессы. Мишель величественно вплыла в комнату в алом, шитом золотом бархатном платье под длинной соболиной мантией. Ее шлейф несли три фрейлины. Каштановые волосы Мишель собрали в золотую сетку, усеянную сверкающими драгоценными камнями и обрамленную завесой шелковой вуали. Такого роскошного и изысканного наряда французский двор давно не видел, и королева Изабо едва не скрежетала зубами от досады. Черты лица Мишель не были так тонки и правильны, как черты Екатерины, но глаза цвета морской волны привлекали внимание, а выбритые волосы подчеркивали высоту лба и благородство длинного носа, фамильной черты Валуа. Мишель подошла к Екатерине, стоявшей у камина.

– Знаете ли вы об условиях договора, сестра? – спросила герцогиня через голову фрейлины, опустившейся на колени, чтобы счистить грязь с подола платья своей госпожи.

– Нет, подробности мне неизвестны, – коротко ответила Екатерина. – Наверняка вы осведомлены лучше меня, ведь переговоры вел ваш супруг.

– Он же писал вам о брачном контракте! – Мишель выдернула юбку из рук фрейлины. – Осторожнее! Вы меня с ног собьете!

Девушка со щеткой попятилась, бормоча извинения. На роскошном бархате остался темный мазок грязи. Она встретилась со мной взглядом и едва заметно улыбнулась: небрежность была не случайной. Что ж, тем, кто служит у высокопоставленных особ, дозволены свои маленькие радости.

– Я знаю только то, что король Генрих настаивает на скреплении договора нашим браком, – сказала Екатерина. – А почему вы спрашиваете? У вас есть иные сведения?

– Ах, об этом здесь говорить не место, – заявила Мишель, оглядываясь по сторонам.

– Как хотите, сестра. – Екатерина равнодушно пожала плечами. – Однако вам не следует разжигать мое любопытство, если вы не склонны удовлетворять его сразу.

К счастью, на торжественном пиршестве Екатерине не пришлось сидеть по соседству с сестрой. Принцесса сидела рядом с королевской четой, а ее соседом оказался архиепископ Сансский, очень красивый прелат, которого Екатерина считала приятным собеседником.

– Он такой обаятельный человек, – сказала она после их первой встречи за несколько дней до пиршества. – Совсем не похож на священника!

У меня не хватило духу сообщить ей, что любовница обаятельного архиепископа жила в Труа. Ради нее он оставил Санс, и армия дофина захватила плохо защищенный город. Впрочем, архиепископ, оставшись без епархии, обаяния не утратил.

Со столов убрали остатки трапезы и внесли сладости. Пиршественный зал огласили фанфары: герольд Монжуа огласил текст договора, который король должен был утвердить на следующий день. Латыни я не понимала, поэтому внимательно следила за Екатериной. Чуть погодя принцесса бросила сердитый взгляд на Филиппа Бургундского. Похоже, содержание договора донельзя ее разгневало. Наконец чтение завершилось, снова зазвучали фанфары, и в пиршественном зале начались оживленные разговоры. Екатерина что-то возмущенно прошептала архиепископу, а тот предпринял тщетную попытку ее успокоить.

Слуги стали убирать нижние столы, освобождая место для танцев, так что мне пришлось отойти. Екатерина раздраженно отодвинула свой стул и стремительно покинула зал через потайную дверь. Королева и герцогиня негодующе уставились ей вслед, но принцессу это не остановило. Очевидно, настроение для танцев у Екатерины пропало.

Мы с Агнессой поспешили в ее покои.

– Измена! Предательство! – бормотала принцесса, сжав кулаки. – Пресвятая Богородица, я предана! – Увидев нас, она возмущенно всплеснула руками. – Как они могли так со мной поступить? Филипп, Мишель, моя мать – они предали меня! Договор немыслимый – губительный! Агнесса, ты же слышала! Нет, я не могу согласиться с его условиями. – Она с трудом сдерживала слезы. – Ах, но моего согласия не требуется! Договоренность достигнута. Мне придется выйти замуж за врага, предать брата и пренебречь божьей волей! – Дрожа от ярости и обиды, она бросилась в кресло и, уставившись в огонь, закусила губу. – Я была готова к браку, даже приветствовала его, но меня склонили к предательству родного брата – это непростительно, невыносимо! Это измена! Ересь! Я не стану – не могу – этого делать!

– Франция заключит мир с англичанами, а вы выйдете замуж за короля Генриха, – примирительно сказала Агнесса. – Вы же всегда к этому стремились!

– Нет, ты не поняла! – воскликнула Екатерина. – Это не мирный договор между Францией и Англией, а месть Филиппа дофину за смерть своего отца. Заключается тройственный союз между Францией, Англией и Бургундией, единственной целью которого является уничтожение Карла и отмена его претензий на трон. По условиям этого пагубного соглашения, после нашей свадьбы Генрих становится наследником престола. Он будет править вместо моего отца, пока тот жив, а после смерти короля Карла французская корона перейдет Генриху Английскому и его наследникам! – выкрикнула она, а затем холодно промолвила: – Этот греховный сговор незаконен, он направлен против воли Всевышнего. Когда король умирает, французская корона переходит к его наследнику по мужской линии – а это не Генрих и не сын, рожденный в нашем браке. Это Карл. Он – законный сын короля, какие бы слухи о его зачатии ни распускали. Он признан нашим августейшим отцом. А гнусное соглашение обязывает меня выйти замуж за человека, которому ради устранения моего брата сулят корону, по праву принадлежащую Карлу. И от меня требуется родить сына, чтобы он унаследовал трон, который по закону должен занять сын Карла. Теперь понимаешь?

– Королева с герцогом Бургундским на это согласились, – напомнила Агнесса. – Наверное, у них были веские причины…

Екатерина вскочила и принялась беспокойно расхаживать по опочивальне.

– Ты права. Причины есть, но какие? – озадаченно вопросила она. – Филипп желает привлечь к ответственности убийц своего отца и надеется, что король Генрих ему поможет. Генрих, в свою очередь, получит французский трон, если разгромит армию Карла на юге страны. Очевидно, что это пойдет на пользу Бургундии, поскольку англичане сосредоточатся на объединении Франции и уйдут от фламандской границы Филиппа. А королева… Королева напугана. Она боится Карла, зная, что он ее ненавидит. У него есть для этого все основания! Она боится того, что он может с ней сделать, если станет королем, и думает, что если поддержит претензии Генриха на престол, тот позволит ей сохранить регентство на время своих неизбежных отъездов… – Она осеклась.

– Почему вы оскорбили моего супруга внезапным уходом? – осведомилась Мишель, которая незаметно вошла в покои принцессы.

Екатерина гневно взглянула на сестру и неожиданно присела в глубоком реверансе.

– Ваша светлость! Мне претит ваше присутствие в моих покоях и присутствие вашего супруга в моем доме. Однако же я свидетельствую вам свое почтение, потому что ваше положение меня к этому обязывает… до поры до времени. – Притворно милая улыбка сопровождала откровенный намек на то, что положение герцога Бургундского при дворе вскоре изменится.

Мишель гордо проследовала мимо Екатерины и уселась в ее кресло.

– Вы вольны гнушаться меня, сестра, но моего мужа вы должны приветствовать с распростертыми объятиями, потому что он заключил для вас брачный контракт, обеспечивший вам две короны. Вы должны целовать ему ноги, – добавила она с горькой усмешкой. – Благодаря его усилиям ваши дети будут править Францией, хотя, по закону первородства, трон должен быть моим.

– Строго говоря, если Карлу не быть королем, престол должен перейти сыну нашей старшей сестры Жанны, Франциску Бретонскому. Но давайте не будем спорить о законах, которые никто не принимает во внимание. Ваша зависть неуместна, так как ни у вас, ни у меня нет детей. Впрочем, у меня есть тому оправдание, ибо я еще не замужем.

– Ах, любезная сестра! – укоризненно воскликнула Мишель. – Вы снова жестоко напоминаете мне об отсутствии детей, но не совершайте ошибки, полагая, что Господь мгновенно благословит ваш союз. Быть может, в один прекрасный день и мне будет даровано его благословение. Теперь, когда установлено, что Карл не является сыном нашего отца, у наших с вами детей появится возможность занять французский престол.

– Установлено ли? – вздохнула Екатерина. – Или наша мать возвела на себя поклеп, преследуя собственные цели? Она защищает свое положение, так же, как делала это, когда не стала спасать вас и Людовика от вынужденных браков с детьми герцога Бургундского.

– За свои восемнадцать лет вы ничему не научились! – хрипло рассмеялась герцогиня. – Каждая девушка знатного происхождения обязана служить на благо своего рода и стремиться к его укреплению. Да, в девять лет мне было страшно покинуть родной дом и обручиться с незнакомым юнцом, но сейчас я благодарю Бога за такого супруга, как Филипп Бургундский. Он дал мне богатство, положение в обществе и важную роль при дворе. Наш союз принес семье моего мужа власть и могущество. Одумайтесь, сестра! Карл – не ваша забота. Он – мужчина и способен сам бороться за свои цели, а вы – женщина, и ваша преданность и любовь предназначены для вашего господина и супруга, избранного для вас Всевышним.

Екатерина с трудом сдержала порыв рассказать герцогине, что отец ее обожаемого мужа, Иоанн Бесстрашный, год назад обесчестил принцессу. Пока Мишель наслаждалась преимуществами власти и положения герцога Бургундского, Екатерина стала его жертвой.

– Вы обладаете достойной восхищения способностью извлекать выгоды из того, что предлагает вам судьба, – холодно заявила принцесса сестре. – Однако же, подобно родичам вашего супруга, вы говорите без понимания или сочувствия. Впрочем, ваши советы хороши, и я постараюсь им следовать, особенно в части укрепления династии. Давайте вернемся на пиршество и покажем, что у дочерей короля хватит сил танцевать всю ночь напролет.

Они так и поступили. Между ними не установилось согласия, но свои взгляды друг другу они высказали откровенно и заключили своего рода перемирие. Примечательно, что Екатерина и Мишель, невзирая на личную неприязнь, на людях вели себя тепло и учтиво, создавая видимость прекрасных отношений между двумя враждующими ветвями королевского дома Валуа. Дофина такое известие вряд ли обрадовало.

От Екатерины, королевской принцессы,

Карлу, дофину Вьеннскому

Приветствую вас, брат мой!

Я изо всех сил пытаюсь примириться с договором, который герцог Бургундский заключил с королем Генрихом. Мне хочется швырнуть этот проклятый документ в лицо Филиппу и заявить, что я не согласна на подобные условия, пусть даже этот поступок обречет меня на заточение в монастырь. Однако же я всем сердцем желаю брака с королем Генрихом, считая, что он для меня – идеальная пара. Я сожалею, что не могу объясниться с вами лично, но если я изложу свои доводы на бумаге, то это поможет мне разобраться в своих чувствах.

Я глубоко убеждена, что наш союз предопределен волей Всевышнего. Король Генрих уверен, что действует по Божьему повелению, заявляя о своих правах на французский престол, как наследник своей прабабушки, королевы Изабеллы Французской. Исходя из этого, сын, рожденный от нашего брака, будет правителем, вдвойне угодным Господу, поэтому я не сомневаюсь, что Всемогущий благословит наш союз младенцем мужеска пола. Если бы я призналась Мишель в мыслях о божественном вмешательстве в мою судьбу, она обвинила бы меня в безумных мечтаниях, но ей трудно смириться с тем, что я стану королевой Франции. Несомненно, в этом у вас с ней много общего.

Условия договора наверняка приведут вас в ярость, и вы обратитесь за советом к астрологам. Увы, мы с вами расходимся во взглядах на астрологию. Я считаю ее греховным занятием, оскорбляющим Господа и его святых, которые одни властны распоряжаться людскими судьбами. Я твердо уверена, что Вседержитель благословил наш союз с Генрихом, хотя встречалась с королем Англии всего один раз. Между нами вспыхнула искра, которая воспламенила его и заставила желать нашего брака, а во мне зажгла уголек, что тлеет и поныне. Из-за этого я не могу заставить себя противиться нынешнему развитию событий, но, поверьте, я весьма сожалею о вражде между вами и мной. Приближается Пасха, а в это священное время лучше всего искать божественного наставления. Надеюсь, Господь даст мне знать, являются ли мои чувства проявлением его воли.

Я молюсь о Мишель, прося Всевышнего послать ей утешение. Говорят, Филипп уже признал своих внебрачных детей, и, возможно, этим объясняется озлобленность нашей сестры. Ах, как я желала бы унаследовать плодовитость нашей матери! Кстати, королева продолжает менять убеждения по десять раз на дню. Теперь она называет Генриха Леандром… Подозреваю, она не меньше Мишель завидует мне и моей роли в мирном договоре.

Пожалуй, на этом я прервусь, иначе стану к ним слишком недоброй.

Несмотря ни на что, остаюсь вашей любящей сестрой,

Екатерина

Постскриптум: Меня только что вызвали в опочивальню королевы. Мать редко собирает двор, потому что прекрасные рыцари и дамы предпочитают либо общество Мишель и Филиппа, либо ваш двор в Шиноне. Как вы можете себе представить, такое положение дел приводит королеву в ярость. Я с трудом переношу наши встречи наедине – королева изводит меня упреками. На эту аудиенцию я возьму с собой Метту, которая теперь занимает должность хранителя моей одежды, чем очень раздражает королеву и Мишель. Их коробит при виде нашей бывшей кормилицы в цветных одеждах. Ах, мои маленькие победы помогают скрасить скуку, пока я жду встречи с Генрихом!

Писано в Труа, в графском дворце,

в четверг, двадцать восьмой день апреля 1420 года

Екатерина посещала королеву с большой неохотой, и просьба сопровождать ее в покои матери не вызвала у меня восторга. Обычно шлейф принцессы несла Агнесса, потому что королева требовала являться на аудиенции в придворном платье.

– Вам нужна именно я, ваше высочество? – уточнила я, надеясь, что она передумает. – Я не умею обращаться со шлейфом, могу споткнуться, собью вас с ног.

– Мне сейчас не ловкость нужна, Метта, – улыбнулась Екатерина. – Хочу, чтобы королева увидела тебя в роли придворной дамы. Кроме того, у нее наверняка есть тайные мотивы для встречи. Проницательный свидетель всегда пригодится.

Я впервые попала в покои к королеве, и это событие навсегда запечатлелось в моей памяти. В огромной опочивальне звонко щебетали сотни птиц. В одном углу возвышалась массивная кровать с роскошным пологом, повсюду виднелись кресла и табуреты, а вдоль стен, облицованных деревянными панелями с затейливой резьбой, стояли столики с затейливыми клетками, в которых распевали птицы. Я слышала о страсти королевы к певчим птицам, но думала, что Изабо ограничилась парой зябликов. На самом деле королевская опочивальня больше походила на птичник, где собрали птах со всех концов света, даже из неведомой Африки.

На аудиенции присутствовала и герцогиня Бургундская, которой предложили мягкое кресло рядом с троном королевы. Заливистые трели и беспрестанное хлопанье крыльев создавали ощущение возбужденного напряжения. Фрейлины с безмолвной покорностью склонили головы над вышивкой. Екатерина присела в реверансе и заняла указанный ей табурет, а я аккуратно расположила шлейф у ее ног.

– Ваши птицы сегодня прекрасно поют, ваше величество, – заметила Екатерина. – У вас появились новые любимцы?

– Нет. Мои птицы отпугивают чужаков, – заявила королева, многозначительно глядя на меня.

Я попятилась к скамье у двери, где сидела фрейлина герцогини Бургундской.

– Зачем вы привели кормилицу? – осведомилась Изабо. – Вам нездоровится?

– Нет, ваше величество, – ответила Екатерина, бросив на меня виноватый взгляд. – Вы, наверное, помните, что мне уже восемнадцать лет, и я больше не нуждаюсь в кормилице. Я назначила мадам Ланьер хранителем моей одежды.

– Хранителем одежды?! – переспросила королева. – Что это за должность? Звучит почти как распорядитель гардероба!

– Распорядитель гардероба! – насмешливо фыркнула Мишель. – Великолепный титул.

– А хранитель латрины[17] у вас еще не появился? – рассмеялась королева.

– Мы будем обсуждать придворные должности, ваше величество, или у вас имелась другая причина для вызова? – с напускной любезностью осведомилась Екатерина.

Королева уставилась на дочь испытующим взглядом.

– Я хочу убедиться, что вы должным образом подготовлены для супружества, Екатерина. Король Генрих скоро будет здесь. Он выехал из Руана на прошлой неделе и вместе со своими братьями находится на пути в Труа. Они прибывают, чтобы подписать договор. Так что если у вас есть деликатные вопросы, предлагаю вам воспользоваться возможностью задать их с глазу на глаз.

Екатерина обвела взглядом опочивальню. Два пажа ухаживали за птицами – насыпали в клетки корм и подливали воду из кувшинов; еще один паж разливал вино по кубкам. У стен сидели восемь фрейлин.

– Как мило с вашей стороны предложить мне материнский совет, ваше величество, – вздохнула принцесса. – Каких деликатных вопросов вы ожидаете от меня с глазу на глаз?

– Боже мой, Екатерина! – раздраженно воскликнула королева, не заметив насмешки в словах дочери. – Неужели вы не понимаете? Надеюсь, вам известны обязанности супруги?

– Совсем недавно мы говорили об этом с Мишель, – ответила Екатерина, беспечно улыбаясь сестре. – Мы подробно все обсудили, не правда ли, сестра?

– Да, разумеется, – подтвердила Мишель. – И я уведомила вас о том, что королеву тревожит ваше легкомысленное отношение к предстоящему браку.

– Супругой короля быть непросто, поверьте мне, дочь моя, – самодовольно заявила королева. – Вы обязаны стать заботливой матерью его детей, утешением и поддержкой монарха. Нас с вашей сестрой беспокоит, оправдаете ли вы эти ожидания.

Причина необычной аудиенции наконец-то стала ясна. Королева боялась, что Екатерина поставит под угрозу последний – самый ответственный – этап договора, если не предстанет перед Генрихом в образе покорной невинности.

– Ваше величество, – с плохо скрываемым гневом начала Екатерина, – на протяжении пяти лет я весьма серьезно отношусь к браку с английским королем, который вы пытаетесь устроить с тех самых пор, как привезли меня из монастыря. Я встречалась с английскими посланниками, долгие часы позировала для портретов и во всем блеске представала перед королем Генрихом, словно наша помолвка уже состоялась. Однако переговоры неизменно оканчивались крахом, и я оставалась униженной и разочарованной. Полагаю, можно с уверенностью сказать, что моя репутация, моя честь, все мое будущее полностью зависят от успеха этого договора и от заключения этого брака. Поэтому я не понимаю, как можно утверждать, что я отношусь к нему легкомысленно. Я не разучилась смеяться только благодаря мадам Ланьер и моим верным спутницам, которые спасали меня от уныния всякий раз, когда меня, словно ненужный товар, то доставали, то убирали с прилавка брачного рынка.

– Надеюсь, вы не меня обвиняете в том, что этот брак постоянно откладывался! – возмущенно воскликнула королева. – Я приложила немало усилий, чтобы подыскать вам наилучшего жениха, а вы намерены отплатить мне черной неблагодарностью?!

От волнения я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Я когда-нибудь выразила хоть на йоту неблагодарности, ваше величество? – невозмутимо проговорила Екатерина. – Я прекрасно осознаю важность мирного договора для будущего Франции и твердо намерена стать идеальной невестой для победителя битвы при Азенкуре, а в будущем – верной супругой и, если бог даст, заботливой матерью для его детей. – Она осенила себя крестным знамением, подтверждая серьезность своего заявления, затем спокойно сложила руки на коленях и с преувеличенной вежливостью произнесла: – Прошу вас, расскажите мне о приготовлениях ко дню моей свадьбы. Кстати, когда именно она состоится?

* * *

На следующий день после мессы Екатерина попросила меня принести ей простую накидку и чепец служанки.

– Я хочу проведать свою крестницу, – пояснила она.

Почти все жители Труа знали принцессу в лицо, однако низко надвинутый чепец и просторная накидка сделали ее похожей на обычную служанку. С корзинкой в руках Екатерина беспрепятственно добралась до рю л’Эгюий. Малышка встретила ее громким плачем, но Екатерина быстро успокоила свою тезку. Видя, что Алисия очень устала, принцесса посоветовала Жаку нанять служанку или кормилицу.

– Вы можете себе это позволить, – заметила она, достала из корзины кошелек и положила его на стол. – Здесь золото для приданого моей крестницы. В скором времени я покину Труа и хочу ее хорошо обеспечить. Малой части этих денег хватит, чтобы нанять помощницу по хозяйству.

– Спасибо, ваше высочество, – сказал Жак, опускаясь на колени подле ее табурета. – Мы обязательно наймем кормилицу. Я с головой ушел в работу и не заметил, как устала Алисия.

– А может быть, не стоит нанимать служанку… – внезапно улыбнулась Екатерина. – У меня есть предложение получше. Почему бы вам всем троим не переехать во дворец? На время? Ты, Жак, сошьешь для меня свадебное платье и все те наряды, которые требуются новоиспеченной королеве. По-моему, это прекрасное решение всех наших затруднений!

32

Солнечные лучи пронзали верхний ряд окон собора Святых Петра и Павла, ярко освещая алтарь и стоявших подле него архиепископа Сансского в златотканой ризе, короля Генриха Английского с братьями Джоном, герцогом Бедфордом, и Томасом, герцогом Кларенсом, и Екатерину, за спиной которой стояли ее мать, королева Изабелла Баварская, и Филипп, герцог Бургундский. В церкви собралась пестрая толпа: знатные дворяне и их вассалы, священнослужители, юристы и писцы стали свидетелями заключения мирного соглашения, которое вскоре назовут Договором в Труа. После подписания договора Генрих и Екатерина взволнованно повернулись друг к другу и встретились взглядами. Они виделись второй раз в жизни.

Екатерина захотела, чтобы я присутствовала во время обручения. Мы с Агнессой и фрейлинами стояли, напряженно вытягивая шеи и пытаясь разглядеть происходящее. Перед нами шептались две пышно одетые дамы, полностью закрывая обзор. Не верилось, что после пяти долгих лет надежд и страхов, побед и поражений моя обожаемая Катрин наконец-то стоит перед королем, готовая принести обет верности. Я знала, что она чувствует, но ей удалось удержать слабую улыбку на губах, и пальцы ее не дрожали, когда архиепископ соединил ее руку с рукой Генриха для обручального обета. Как обычно, церемония проводилась на латыни, но даже я поняла вопрос: «Donec velit esse desponsata viro hoc?» – Даешь ли ты согласие на обручение с этим человеком? И решительный ответ Екатерины: «Imo ego». – Да.

Поцелуй совершился под пение церковного хора. Присутствующие одобрительно зашептались. Губы Екатерины и Генриха соприкоснулись, и я надеялась, что принцесса испытала такой же прилив чувств, как и во время страстного поцелуя в Ле-Пре-дю-Шат.

Обручальные клятвы все же не были венчальными, и после церемонии ее участники отступили к противоположным сторонам алтаря. Двое еще не стали единым целым. Главными лицами были те, кто подписывал договор. Королева Изабо, лучезарно улыбаясь, двинулась к выходу вдоль нефа, между королем Генрихом и Филиппом Бургундским; следом шла Екатерина и архиепископ, за ними – два английских герцога. Предстоящие торжества давали в честь подписания договора, а не в ознаменование обручения. Церковь запрещала играть свадьбы во время Пятидесятницы, поэтому церемонию венчания назначили через две недели, на следующий день после Троицы. Возможно, тогда и будет веселье.

На банкете Екатерина невозмутимо восседала между королем Генрихом и его братом Томасом Кларенсом. Король Карл на пиршествах больше не появлялся, а королева Изабо, сидевшая между королем Генрихом и Филиппом Бургундским, вела себя с необычайной живостью. Мы с Агнессой устроились в самом дальнем конце столов для свиты.

– Королева выглядит как кошка, наевшаяся сливок, – заметила я вполголоса. – Похоже, она считает подписание договора величайшим достижением своей жизни.

– По обе стороны от нее – самые красивые и влиятельные мужчины в расцвете сил, – заметила Агнесса, поджав губы. – А королева по-прежнему флиртует, как куртизанка, хотя ей уже почти пятьдесят!

Я удивленно взглянула на Агнессу, которая ни о ком плохо не отзывалась.

– Король Генрих доволен, – сказала я. – Правда, он с принцессой почти не разговаривает, все внимание уделяет королеве и герцогу. Екатерине наверняка обидно.

– Ничего страшного, ее герцог Кларенс развлекает, – заметила Агнесса. – Он самый обаятельный из четырех братьев, а сейчас все его обаяние направлено на Катрин.

– Да, но не Томас Кларенс волнует кровь Екатерины, – вздохнула я. – Боюсь, вечером придется ее утешать.

Как я и предсказывала, перед сном Екатерина выразила все свои чувства по поводу короля Генриха. Фрейлины помогали ей раздеться, сняли тяжелую мантию и роскошное платье, убрали с головы венок из алых роз, обрамлявший ее головной убор в честь символа Ланкастеров – рода Генриха. Увы, король не обратил на розы ни малейшего внимания. Отпустив фрейлин, Екатерина вскочила с табурета и заметалась по спальне, давая выход горячему нраву Валуа. Мы с Агнессой растерянно следили за ней.

– Что произошло? Когда я впервые встретилась с Генрихом в Ле-Пре-дю-Шат, он был таким внимательным, заглядывал мне в глаза, спрашивал моего мнения обо всем на свете, слушал мои слова. Он прислал мне бесценное венецианское зеркало в знак того, что считает мою внешность достойной отражения. А теперь он едва удостаивает меня взглядом, отворачивается от меня за столом и отвечает на мои улыбки нахмуренными бровями. Томас Кларенс любезно попытался загладить неучтивость брата, но именно от него я услышала самую недобрую весть. Оказывается, Генрих попросил его привезти свою жену из Руана, чтобы та научила меня быть королевой! Разумеется, герцог выразился иначе, но намерение короля мне ясно. Генрих решил, что я не умею себя вести. Как он смеет намекать на это, когда у него самого такие ужасные манеры?

Она обожгла нас осуждающим взором, и мы онемели, пораженные ее гневной вспышкой.

– Ну что? Что вы думаете? Разве я не права? Генрих – двуликий Янус. Сегодня его нрав открылся мне с иной стороны. Как с этим справиться? Я совершенно сбита с толку.

– Возможно, король устал или ему нездоровится… – Агнесса отважно встала на защиту Генриха. – Говорят, среди английских войск разразилась эпидемия лихорадки.

Екатерина раздраженно топнула ногой, обутой в туфельку из мягкого сафьяна.

– Да ничем он не болен! Похож на холеного кота, который только что съел мышь. Думает, что все, что он делает, – прекрасно. Ненавижу его!

Принцесса направилась к столу, где стояли кувшин и чаши, дрожащей рукой налила себе вина.

Я считала, что Екатерина права. Король Генрих проявил все перечисленные ею неприятные качества – и даже больше. Он вел себя надменно, грубо и жестоко. Восемнадцатилетняя Екатерина была наивна и неопытна, та самая невинная покорная невеста, которой он желал. У ног тридцатидвухлетнего короля лежал весь мир. Человек чести протянул бы руку, чтобы помочь принцессе, не отвернулся бы в ответ на ее попытки понравиться. Мое сердце болело за нее, но сочувствие и утешение ослабили бы принцессу. Ей следовало напомнить о гордости и чести Валуа, чтобы она могла высоко держать голову и сохранила дерзкую независимость.

– А чего вы хотели, ваше высочество? – спросила я, равнодушно пожимая плечами. – Этот король убедил своих подданных покинуть семью и родную землю и последовать за ним через море, рискуя жизнью ради неясной им цели. Он не уговаривал их лаской и добром, а увлек за собой стальной волей и властным приказом. Он – не холеный кот, а бесстрашный лев, как тот, что на его знаменах. Генрих – гордый и жестокий, хитрый и безжалостный мужчина. Он боится того, чего не понимает… К примеру, вас – прекрасной, умной и смелой девушки.

Хмурые морщинки на лбу Екатерины не разгладились, однако выражение лица сменилось с гневного на любопытствующее.

– Что ты имеешь в виду, Метта? Нет, он меня не боится. Чем я могу его напугать?

Я много что успела узнать о его английском королевском величестве и уверенно продолжила:

– Представьте себе его жизнь. Он никогда не был женат. Мать умерла, когда он был совсем ребенком. Всю жизнь провел среди солдат, и если знал женщин, то только таких, каких вы никогда не видели и вряд ли когда-нибудь захотите увидеть. Он не имеет ни малейшего представления об умных и образованных благородных красавицах. Скорее всего, он с ними никогда не встречался. Его надо не презирать, а жалеть.

Агнесса испуганно ахнула. Екатерина молча поглядела на меня, сурово сдвинув брови, и ошеломленно тряхнула головой.

– Нет, он же король, – возразила она. – Высокородные дамы наверняка от него без ума. Благородные дворянки в окружении моей матери вьются вокруг мужчин, обладающих властью. Такие знатные господа, как король Генрих, могут выбирать любую. Нет, Метта, я не стану его жалеть.

– Как вам угодно, – хмыкнула я. – Но бояться вам его не следует. Вы станете его супругой, подберетесь к нему ближе, заглянете ему в душу и откроете для себя настоящего Генриха – не грозного льва, а пушистого котенка. Король, отважный воин и победоносный завоеватель, достиг в жизни многого, и подобная уязвимость его и устрашает, и манит. Он хочет ее и в то же время опасается потерять свою силу, как Самсон.

– Ах, Метта, ты совершенно права! – изумленно воскликнула Екатерина. – Не представляю, откуда ты все это знаешь, но чувствую, что все это так и есть.

Пытаясь доказать свою точку зрения, я так увлеклась, что даже не заметила, как напряглось все мое тело. Каждая мышца натянулась, словно струна, и я почти перестала дышать. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Простите, ваше высочество. С королем мне беседовать не доводилось, и принцессой я никогда не была, так что слова мои ничего не значат. По правде говоря, я не знаю, откуда все это взялось!

– Что ж, хотела бы я позабыть о твоих словах, но я их запомню, – рассмеялась Екатерина. – И бояться короля я больше не буду. Всякий раз, как он станет слишком груб или слишком властен, я с улыбкой представлю себе пушистого котенка.

– Вот и славно, ваше высочество! – воскликнула я. – Когда Генрих впервые увидел вас в Ле-Пре-дю-Шат, он вас не знал, но понял, что вы – приз, за который стоит бороться. Теперь же, выиграв вас, он беспокоится, что Генрих-мужчина, в отличие от Генриха-короля, вас не заслуживает.

Катрин села на табурет и протянула мне щетку для волос.

– По-твоему выходит, что Томас Кларенс был так мил со мной, потому что женат и привык к общению с благородными дамами. Допустим, что это так. Герцог Кларенс уважает свою жену Маргариту, хотя общих детей у них нет. Именно она и приедет учить меня быть королевой.

Я начала ее причесывать, как делала уже тысячи раз. Агнесса смочила розовой водой мягкий льняной лоскут и обтерла лицо и шею принцессы.

– Вы не совсем верно истолковали его намерение, ваше высочество, – осторожно проговорила Агнесса. – Возможно, Генрих желает помочь вам приспособиться к новой жизни. Обычаи французского и английского двора разнятся, а новой королеве стыдно допускать ошибку, пусть даже и по неведению.

– Полагаю, ты права, – согласилась Екатерина. – Наверное, мне стоило давно начать изучать английский язык. При дворе Генриха говорят только по-английски. Не зная языка, я не пойму происходящего. Да, похоже, я зря решила отвергнуть помощь Маргариты Кларенс. Пожалуй, я попрошу короля Генриха прислать ко мне учителя английского.

Гнев и негодование принцессы улеглись, и она умиротворенно опустилась на колени перед образом Пресвятой Девы. Мы тихонько ушли к себе в спальню. Прошли дни, когда мы с Алисией спали на соломенных тюфяках – теперь мы с Агнессой делили широкую деревянную кровать. Я долго лежала без сна, беспокоясь, что история повторится и, едва избавившись от одного дьявола, Катрин окажется прикованной к другому.

От Екатерины,

дочери короля Франции,

Карлу, дофину Вьеннскому

Приветствую вас, любимый брат мой!

Это последнее письмо, в котором я поверяю вам свои думы. Став супругой короля Генриха, я не смогу продолжать делиться мыслями с братом, даже в письмах, никем не видимых и никому не отправленных, каковыми они навсегда и останутся. Подобное можно расценить как супружескую или даже государственную измену. Наверное, в будущем мне придется найти иного адресата.

Я уже упоминала, как мне трудно признать договор, который делает меня невестой короля Генриха и в то же время провозглашает его наследником Франции, попирая ваше право на престол. Хотя я никогда не поверю, что вы – не сын нашего отца, я пришла к заключению, что салический закон, который возвел на престол нашего деда, не может быть одобрен богом, таким образом, заявленное дедом короля Генриха право на французский престол являлось законным. Основываясь на этом, я считаю, что выхожу замуж не за узурпатора, а за истинного наследника французской короны.

Я ошибочно полагала, что король Генрих добивался нашего брака, руководствуясь чувством, которое зажглось между нами во время первой встречи. Даже прежде, чем мы с ним разделили ложе, я уже знаю, что это будет династический альянс, а не тот, что случается на основе взаимного влечения. Поэтому, хотя мы с вами неизбежно становимся врагами, мы с Генрихом не обязательно станем друзьями. Это может отчасти удовлетворить вас, но, признаюсь, никак не утешает меня. Мне очень хочется, чтобы было иначе.

Моя свадьба состоится через четыре дня. Ах, если бы вы были здесь, любезный брат, и пожелали мне счастья! Увы, я слишком хорошо понимаю, что первое невозможно, а второе – маловероятно. Однако же я от всей души желаю вам счастья и надеюсь, что вы продолжите пребывать в неизменно крепком здоровье и что у вас с Марией появятся такие же здоровые дети.

Будьте счастливы, Карл, и да благословит нас обоих Бог.

Ваша любящая сестра,

Екатерина

Писано в Труа, в графском дворце,

в пятницу, тридцатый день мая 1420 года

Я заглянула в дверь домашней часовни. Екатерина вложила очередное письмо в тайник дорожного алтаря, бросила на меня заговорщицкий взгляд, заперла замок и положила ключик в висящий на груди реликварий.

– Что случилось, Метта? Ты никогда не прерываешь мою молитву понапрасну.

– Послание от королевы, ваше высочество. Она просит вас немедленно явиться в парадный зал. Король Генрих прибыл засвидетельствовать свое почтение.

– Немедленно? – Екатерина равнодушно пожала плечами. – Невесте позволено – а точнее, полагается – заставлять жениха ее ждать. Пожалуй, я сменю платье. Надену первый наряд, который сшил для меня Жак.

– Вы о том платье, которое королева пожелала никогда больше не видеть? – уточнила я.

– О нем самом, – с улыбкой кивнула Екатерина. – А мой шлейф понесешь ты.

Надо же! Принцесса осмелилась открыто перечить матери как в выборе платья, так и в выборе спутницы, да еще в присутствии короля Генриха, когда королеве не удастся выразить свое раздражение вслух. Впервые я радовалась, что понесу шлейф Екатерины!

В необычном платье из бирюзовой парчи и кремового шелка, расшитого золотом, Екатерина выглядела великолепно. Король Генрих немедленно прервал разговор с королевой Изабо и быстрым шагом направился навстречу принцессе, которая присела в глубоком реверансе.

– Екатерина! – воскликнул Генрих и прошептал, целуя ей руку: – Как я рад вас видеть!

– Ваше величество, – откликнулась она еле слышно и взглянула на него из-под опущенных ресниц так, как умела только она.

Здоровая щека короля вспыхнула густым румянцем.

– Где вы были, Екатерина? – раздраженно вопросила королева. – Вы заставили его величество ждать.

– Что ж, ожидание того стоило, – сказал Генрих, улыбаясь, и повел принцессу к стулу рядом с креслом королевы.

Чувствуя на себе гневный взгляд Изабо, я аккуратно сложила шлейф Екатерины и отступила к каменной скамье у камина. Гнев королевы возрос, когда она узнала платье дочери. Поняла ли она наконец, что больше не властна над своими детьми?

– Я молю вас о помощи, Екатерина, – сказал король Генрих.

– О помощи, ваше величество? – удивленно спросила она. – Чем же я могу помочь всемогущему королю?

– Это касается нашего венчания, – продолжил он, пристально глядя на принцессу. – Должен признаться, что мне не понравился собор, в котором проходило наше обручение. Не станете ли вы возражать, если мы обвенчаемся в другой церкви?

– А что именно не понравилось вам в соборе, ваше величество?

– Его величество не обязан вдаваться в подробности, – запротестовала королева. – Он недоволен, и вам этого должно быть достаточно.

– Возможно, мы с вами недовольны одним и тем же, ваше величество, – не обращая внимания на мать, улыбнулась Екатерина. – Например, тем, что собор недостроен, повсюду высятся леса и лежат инструменты каменщиков, а часть нефа стоит, открытая небесам.

Улыбка преобразила суровое, обезображенное шрамом лицо Генриха.

– Вы тоже это почувствовали?! – воскликнул он. – Незавершенное строительство безнадежно испортило торжественный дух церемонии. Для венчания нам нужны красота и умиротворение, а не лестницы и строительные леса.

– Полностью с вами согласна, – кивнула Екатерина. – Позволите ли мне предложить другую церковь?

– Только если я предложу вам ту же самую, – заявил Генрих и подмигнул принцессе.

– Сен-Жан-дю-Марше! – произнесли они одновременно и расхохотались.

Определенно, сегодня король Генрих вел себя совершенно иначе.

– Я несколько раз там молился, – добавил он. – Церковь стоит посреди оживленного рынка, однако является настоящим островком мира и покоя.

– Да, там часто проводят церковные обряды и служат мессы, – с готовностью подхватила Екатерина. – Я недавно ходила туда на крещение. Мне очень хотелось бы, чтобы наше венчание состоялось именно в ней.

– Что ж, я попрошу архиепископа это устроить… – Генрих замялся и нерешительно добавил: – Мне следует упомянуть еще кое-что, касающееся его высокопреосвященства – точнее, его епархии.

– Епархии архиепископа? – Екатерина удивленно изогнула бровь. – Но ведь Санс недавно был захвачен!

Она намеренно умолчала о том, что город взят силами дофина. Дела брата все еще были для нее болезненной темой.

– Именно об этом я и хотел поговорить, – продолжил Генрих, впечатленный осведомленностью принцессы о ходе военных действий. – В награду за то, что архиепископ обвенчает нас, я обещал ему вернуть город и собор. После нашей свадьбы я немедленно начну осаду Санса.

Я подавила изумленное восклицание.

– Немедленно – это когда? – напряженно осведомилась Екатерина.

– Я уеду на следующий день, – смущенно ответил король и прижал руку к груди, будто прося прощения. – Увы, Екатерина, вы выходите замуж за воина. Июньская погода благоприятна для осады, а Самозванец укрепляет свои гарнизоны, так что откладывать военные действия нельзя.

Некоторое время стояла напряженная тишина. Королеве Изабо хватило ума не встревать в разговор. Когда Екатерина заговорила, ее слова были пронизаны иронией:

– Вам, как воину, должно быть досадно, что в Пятидесятницу дозволительно воевать, но запрещено играть свадьбы. Ведь если бы мы обвенчались сегодня, то завтра я смогла бы отправиться вслед за войском.

Я вздохнула. Хрупкое взаимопонимание между королем и Екатериной, едва возникнув, дало трещину.

Впрочем, это не помешало приготовлениям к свадьбе. Обвенчать августейшую пару решили в церкви Сен-Жан-дю-Марше, а я занялась упаковкой имущества Екатерины. Предстоящий медовый месяц принцесса язвительно называла «осадным». В чердачных комнатах над королевскими покоями Жак и Алисия спешно шили новый гардероб для принцессы, колыбель маленькой Катрин качала нянька, и я иногда прибегала поиграть с внучкой.

Герцогиня Бургундская дала нам подробные объяснения о ходе королевской свадьбы, описав церемонию венчания, раздачу милостыни, торжественное пиршество и развлечения, а также нелепый постельный ритуал, на котором следовало присутствовать архиепископу, всем членам королевской семьи и даже музыкантам.

– Кстати, о постельном ритуале, – добавила Мишель, впервые обращаясь ко мне лично. – Вооружитесь пинцетом, мадам Ланьер. Когда француженка королевского или просто благородного происхождения восходит на брачное ложе, ее тело должно быть совершенно гладким. Везде.

Я знала об этой традиции. Гладкая, без единого волоска кожа невесты из родовитых семей свидетельствовала о непорочности, а волосы на голове следовало распустить, чтобы их длина служила доказательством достижения брачного возраста. Я долго выщипывала волоски на теле Екатерины, которая стойко, без единой жалобы, сносила боль.

– Наверняка весь королевский совет обсуждал дни моих регул, определяя дату свадьбы, – мрачно заметила принцесса, пока я старательно обрабатывала ее правую подмышку. – Должно быть, ты по-прежнему сообщаешь королеве о времени «проклятия Евы».

– Да, ваше высочество, – сокрушенно призналась я. – К счастью, сам король Генрих избавил вас от унизительной проверки вашей девственности, заявив, что не сомневается в вашем целомудрии и полностью вам доверяет.

Екатерина резко приподнялась, прижимая к груди простыню, и испуганно уставилась на меня.

– Господи, я и не подозревала, что такое возможно! Что бы я тогда делала?

– Ничего страшного не случилось бы, ваше высочество. Мне удалось узнать, что подобная проверка заключается лишь в самом поверхностном осмотре, дабы не разрушить то, наличие чего следует подтвердить… Но я рада, что король Генрих счел этот обычай слишком унизительным для вас.

– А он так и сказал, что полностью мне доверяет? – обеспокоенно осведомилась Екатерина.

– Да, – кивнула я, понимая ход ее мыслей, и твердо добавила: – И в этом он совершенно прав.

33

– Помнишь, Агнесса, как в монастыре мы мечтали о наших будущих мужьях? – сонно спросила Екатерина.

Я встревоженно подумала, что добавила слишком много макового отвара в поссет. В утреннем небе висел молочный туман; деревья на берегу, залитые солнечным светом, отбрасывали длинные прозрачные тени. Ночью прошел дождь, но день королевской свадьбы обещал быть ясным.

– Конечно, помню, – кивнула Агнесса, подзывая Алисию. – Мы воображали, что вы выйдете замуж за прекрасного принца – и сегодня это произойдет!

Агнесса с Алисией подняли тяжелую серебристую нижнюю юбку, обшитую золотистым кружевом, и осторожно надели ее на Екатерину. С легким, как вздох, шелестом юбка скользнула до талии, и девушки приступили к разглаживанию складок и завязыванию тесемок.

Я опустилась на колени у ног Екатерины и поставила перед ней расшитые жемчугом атласные туфельки. На кровати рядом с нами лежало изысканное платье, сшитое Жаком. Сам портной, волнуясь, расхаживал в передней, с нетерпением ожидая вызова, чтобы еще раз полюбоваться своим творением.

– Мы надеялись, что прекрасный принц будет добрым и нежным, – задумчиво проговорила Екатерина, стоя перед венецианским зеркалом, но не глядя на свое отражение. – Наверное, любая девушка желает себе такого жениха.

Я приподняла золотое кружево тяжелой нижней юбки и обула принцессу в свадебные туфельки. Агнесса с Алисией осторожно взяли с кровати платье из тончайшей материи.

– Король Генрих – прекрасный рыцарь, о каком мечтала бы любая, – заметила Агнесса. – Он будет относиться к вам с уважением.

– Возможно, ты права, – ответила Екатерина, послушно протягивая руки своим помощницам, чтобы те прикрепили рукава платья к лифу. – Однако мы мечтали не об уважении, а о любви. Ах, какими глупыми мы были! – Принцесса задумчиво оглядела опочивальню. – Я сюда больше не вернусь, – вздохнула она. – Завтра мы уезжаем в Санс, и кто знает, куда потом король Генрих поведет свою армию. Хорошо, что вы едете со мной. Не представляю, как бы я без вас жила!

Мне не пришлось выбирать, остаться с Алисией или ехать с Екатериной, потому что принцесса предложила Жаку стать ее личным портным. Жак с Алисией решили взять с собой дочь и присоединиться к свите Екатерины. Им было непросто на это решиться, но Жак не мог отказаться от такой заманчивой возможности. Подмастерье остался присматривать за мастерской на рю л’Эгюий, а мое семейство присоединялось к блуждающему кортежу английского короля-завоевателя. Куда приведет нас такой выбор, покажет время.

Я не присутствовала на венчальной мессе Екатерины. Церковь Сен-Жан-дю-Марше значительно уступала размерами собору, и мне вряд ли удалось бы что-нибудь разглядеть в толпе придворных, знатных гостей, священников и английских дворян. Мы с Жаком и Алисией вышли на рыночную площадь, где собрались тысячи горожан, и видели, как жених и невеста встретились под золотым балдахином у входа в церковь и обменялись брачными обетами перед архиепископом Сансским и жителями Труа.

В полной тишине король Генрих глубоким и ясным голосом вознес молитву Святой Троице – во имя Отца, и Сына, и Святого Духа – и, как положено по ритуалу, скользнул обручальным кольцом по первому и второму пальцам левой руки Екатерины, прежде чем надел его на третий. Кольцо, сделанное из редкого красного золота, добытого в горах Валлиса,[18] наследного владения Генриха, и усыпанное рубинами, символизировало алые с золотом цвета английского королевского штандарта с тремя львами. Так было положено начало нерушимому союзу Екатерины с ее властелином, которого она едва знала. Один властелин уже сделал все возможное, чтобы разрушить ее жизнь; сможет ли этот заставить ее забыть, или кольцо станет оковами, связывающими ее с будущим, полным страха и разочарования? Окажется ли Генрих Монмут добрым и сострадательным спутником ее детских мечтаний или жестоким и грубым солдатом? Я перекрестилась и прошептала молитву святой Екатерине, прося уберечь принцессу от дальнейших страданий.

Как только кольцо скользнуло на палец, люди с радостными восклицаниями хлынули к ступеням церкви, отгороженным скрещенными пиками стражников.

– Да здравствует принцесса Екатерина, да здравствуют жених и невеста! – кричали в толпе. Взволнованные голоса звучали все громче и громче, вдохновленные пышной церемонией. Великолепное зрелище подпитывало возбуждение, царящее на площади. Король Генрих преподнес Екатерине роскошный свадебный подарок – шестерку белых лошадей, запряженных в карету. Красота упряжки в сочетании с блеском эскорта короля Генриха, состоящего из лордов и рыцарей, ввела толпу в такое исступление, что стражники едва удерживали людей. Суматоха на рыночной площади отражала и мое смятение. Эта свадьба отличалась от скромных обетов, которыми Алисия и Жак обменялись на ступеньках той же церкви девять месяцев назад. Они и сейчас держались за руки, очевидно, заново переживая день своего венчания. Но, конечно, августейшая чета, стоящая на ступенях церкви, – не простые молодожены. Когда архиепископ Сансский воздел руку, дождался тишины и торжественно представил новобрачных, огласив полный список их титулов, для всех стало очевидным, что свершилось событие, способное изменить весь мир.

– Жители Труа, народ Франции, подданные милостивого короля Карла Шестого, – загрохотал голос прелата, привычного обращаться к многолюдным собраниям. – Я представляю вам мужа и жену – Генриха и Екатерину, волей Господа нашего короля и королеву Англии и Ирландии, наследника и наследницу Франции, принца и принцессу Валлийских, герцога и герцогиню Ланкастерских, герцога и герцогиню Нормандских и герцога и герцогиню Гиеньских. Кого соединил Бог, да не разлучит человек.

Толпа вновь разразилась восторженными криками, над площадью зазвучал радостный перезвон колоколов, а мы с Алисией переглянулись, охваченные благоговением. Испуганная девушка, которую мы одевали утром и успокаивали добрым словом и поцелуями, стала королевой и супругой человека, властвующего над половиной христианского мира.

– Великолепный наряд, правда, матушка? – сияя от гордости, крикнула Алисия.

Она повернулась и что-то прошептала мужу на ухо. Жак смущенно заулыбался, забыв о напряжении и усталости последних трех недель.

– Молодец, Жак! – объявила я во всеуслышание. – Это платье – твое лучшее творение!

Екатерина выглядела настоящей королевой – прекрасной и величественной. Ее поразительная красота, подчеркнутая творением Жака, стала поистине ослепительной. Стройная и изящная, она застенчиво улыбалась ликующей толпе. В платье цвета лазури, с водопадом льняных волос, струящихся из-под золотой короны, принцесса походила на ангела.

Классическое платье-упелянд Жак сделал двухслойным. Верхний слой, сшитый из тончайшей ярко-синей кисеи, украшенной золотыми лилиями, плотно облегал талию принцессы и ниспадал мягкими складками поверх серебряной нижней юбки. Издалека платье казалось кусочком неба, освещенного луной и усыпанного звездами. Когда Екатерина приподняла юбку и сделала шаг, солнечные блики заиграли на золотом кружеве нижней юбки, напоминая лучи восходящего солнца. Этот наряд выглядел одновременно и скромным, и чувственным, и его красоту не затмевала даже мантия королевы Изабо, расшитая золотом и усыпанная драгоценностями, которая покрывала плечи Екатерины и алым потоком струилась по церковным ступеням.

Агнесса де Бланьи и остальные фрейлины бросились подбирать тяжелый шлейф, а король Генрих, повернувшись к Екатерине, взял ее за руку, чтобы ввести супругу в церковь на венчальную мессу. Однако толпа не желала их отпускать, считая брачный обряд незавершенным.

– Поцелуй! – скандировали они. – Поцелуй! Поцелуй! Поцелуй!

Король Генрих с улыбкой склонился к невесте и запечатлел на ее губах супружеский поцелуй. Со стороны он казался всего лишь легким прикосновением, но на щеках Екатерины вспыхнул румянец. Когда новобрачные направились к двери, жених обернулся и лукаво взглянул на ликующую толпу. Несомненно, король Генрих понимал ценность народного одобрения и отлично знал, как его получить.

Королевские вельможи и знатные гости собрались на венчальную мессу, Алисия и Жак вернулись домой, а я сбегала в переулок близ рю Нотр-Дам и купила в мясной лавке склянку свежей куриной крови. Надеясь, что Бог простит мне ложь, я сказала мяснику, что кровь нужна для внучки, чтобы поставить припарку на ушиб. Спрятав покупку в карман рукава, я поспешила обратно во дворец.

Свадебный пир продолжался с полудня до заката. По традиции, невесту и жениха королевской крови обслуживали их знатные родственники. Первый кубок свадебного пряного меда поднес молодым Томас Кларенс, занявший место виночерпия. Король Карл не присутствовал в церкви, однако на пиршество пришел и сидел между королевой Изабо и архиепископом. Слуги короля стояли в тени за помостом, но монарх вел себя тихо, как послушный ребенок, с любопытством рассматривая подарки, врученные в самом начале пира.

Король Генрих подарил королю Карлу шахматы с золотыми и серебряными фигурками, а королеве Изабо – экзотического красно-синего попугая в золоченой клетке. Шахматам предстояло многие годы пролежать нетронутыми, покрываясь пылью, зато попугай будет развлекать французского короля не один месяц. Карл настоял, чтобы клетку поставили к нему поближе, и в продолжение всего праздника птица пронзительно верещала, борясь с акробатами и жонглерами за внимание короля.

Свой подарок будущему супругу Екатерина хранила в секрете, обсудив его только с распорядителем королевского хозяйства. Вечером перед свадьбой она показала его Агнессе и призналась, что на мысль об этом ее навел мой подарок на день рождения. Дар, обернутый в золотую парчу, лежал на королевском столе.

В роли церемониймейстера пиршества тем вечером выступал английский граф Уорик, который очаровал Катрин во время подготовки к ее первой встрече с Генрихом в Ле-Пре-дю-Шат. Он вышел вперед и несколько раз стукнул позолоченным жезлом о деревянный пол.

– Ваши королевские величества, благородные лорды и дамы, уважаемые гости, прошу тишины для невесты, нашей милостивой королевы Екатерины!

Хотя Катрин и призналась мне, что ее страшит предстоящее выступление, она вознамерилась лично преподнести Генриху свой драгоценный дар. Слуга отодвинул тяжелый свадебный трон, и принцесса поднялась.

– Прошу августейших родителей простить меня, ибо я обращаю речь моему супругу и господину, королю Генриху, – дрогнувшим от волнения голосом произнесла она и слегка поклонилась королю. Генрих торжественно кивнул в ответ, с любопытством ожидая продолжения. – В Англии не существует обычая, по которому в день свадьбы невеста делает подарок жениху, но во Франции такой обычай имеется, и я хотела бы таким образом выразить свою благодарность за то, что милорд оказал мне великую честь, сделав меня сегодня своей супругой.

Гости одобрительно зашептались. Екатерина обеими руками взяла золотой сверток и церемонно положила его перед королем Генрихом.

– Бог Отец поддерживает вас во всех начинаниях, господин мой. Я молюсь, чтобы с этого дня милость Бога Сына защитила вас от телесных ран и чтобы благодать Святого Духа благословила нашу семью, – уверенно провозгласила Екатерина. – Этот дар символизирует и призывает силу Святой Троицы, к которой, я знаю, вы относитесь с особым почтением. Я вручаю его вам вместе с моей клятвой в любви, верности и покорности, пока смерть не разлучит нас.

Следуя традиции клятв верности, Екатерина, опустившись на колени, взяла правую руку Генриха и прижалась губами к его кольцу. По той же традиции, Генрих поднял ее с колен и поцеловал в щеку. Затем он благоговейно перекрестился и снял драгоценную парчу с подарка. Под золотой тканью оказался полированный деревянный ларчик, инкрустированный золотом и драгоценными камнями, внутри которого, завернутый в малиновый бархат, лежал покрытый яркой эмалью золотой реликварий на причудливой кованой цепочке. Генрих не сразу сообразил, как его открыть, однако разглядел защелку и с благоговением приоткрыл крышку. Внутри оказался флакон из прозрачного хрусталя, в котором помещался острый шип, отмеченный темным пятном.

Присутствующие восторженно ахнули.

– Это шип от истинного тернового венца, который был доставлен во Францию святым Людовиком по возвращении из Крестового похода. Позвольте мне надеть на вас мой дар, ваше величество. – Екатерина взяла реликварий из рук короля, и Генрих покорно склонил голову. – Пусть он защитит вас от дьявола и всех его козней – ранений, болезней и предательства.

– Молитва, к которой присоединяемся все мы! – воскликнул архиепископ, воздев руку в благословении.

Генрих с почтением поцеловал реликварий и заправил его под свой камзол.

– Благодарю вас, моя королева, – растроганно сказал он. – Я никогда не расстанусь с вашим даром, клянусь именем Господа.

Гости разразились одобрительными возгласами, и жезл графа Уорика ударил еще раз, объявляя первую перемену блюд. Екатерина и Генрих заняли свои места, и начался свадебный пир. На стол подавали блюдо за блюдом, а жениха и невесту, по традиции деливших одну чашу и один тренчер на двоих, умело и изящно обслуживали Томас Кларенс и Филипп Бургундский. Звучала музыка, произносились пышные тосты и долгие речи, вино текло рекой. Внезапно, незадолго до темноты, музыка стихла, и граф Уорик стукнул жезлом еще раз.

– Жених и невеста удаляются в опочивальню, – объявил он.

Трезвые гости принялись выкрикивать поздравления, а захмелевшие придворные засвистели. Послышались скабрезные шутки. На щеках Екатерины вспыхнул румянец, но король Генрих снисходительно улыбнулся непристойным насмешкам и воздел руку, прося тишины.

– Мои добрые друзья, если желаете, кутите до самого утра. Завтра мы отбываем в Санс, поэтому мы с моей молодой женой выражаем восхищение вашей выносливостью, просим о снисхождении и желаем вам доброй ночи.

Он повернулся, взял невесту за руку и вывел ее из зала.

Я поспешила к выходу. К счастью, хотя перед пиром Екатерина и сняла громоздкую мантию, длинный шлейф ее платья был так тяжел, что без помощи фрейлин передвигаться она не могла. Мне удалось добраться до опочивальни молодоженов раньше, чем туда прибыл свадебный кортеж.

Едва я развела огонь в камине, как высокие двойные двери распахнулись, и вошел король Генрих с Екатериной и многочисленной свитой. Склонив голову, я опустилась на колени.

– Кто это? – спросил король. – Ах да, она несла ваш шлейф, Екатерина!

– Да, господин мой, – ответила Катрин. – И я рада, что могу представить ее первой из моей свиты. Это мадам Ланьер, моя добрая кормилица Гильометта, которая была рядом со мной на протяжении большей части моей жизни. Она мне почти как мать, и я назначила ее хранительницей моих одежд.

– Вот оно что… – Король Генрих жестом показал, что я могу подняться. – Встаньте, прошу вас, мадам Ланьер.

Попытка встать плавно не удалась. От волнения я покачнулась, и мой головной убор с вуалью съехал набекрень.

– Моя старая няня до сих пор обращается со мной как с ребенком, – улыбнулся Генрих. – Вы поступаете так же, мадам?

Я смущенно замялась.

– Надеюсь, что нет, ваше величество. Я стараюсь быть верной слугой.

– Моей самой верной слугой, – с улыбкой добавила Катрин. – Мадам Ланьер любила меня ребенком и любит сейчас, когда я повзрослела.

– Это хорошо, – улыбнулся Генрих. От его улыбки веяло таким обаянием, что у меня задрожали колени, однако следующее замечание короля прозвучало крайне деловито: – Значит, вы прекрасно подготовили мою супругу к первой брачной ночи.

Лицо Екатерины запылало. Во мне поднялась волна безрассудного раздражения.

– Моя дорогая госпожа родилась, чтобы стать супругой великого короля, ваше величество, – ответила я. – В мире нет принцессы, ей равной.

– Похоже, ваша нянька пытается внушить мне, что я вас не заслуживаю, Екатерина! – воскликнул Генрих и неожиданно расхохотался: – Она и в самом деле вам верна, а я ценю верность превыше всего. Что ж, я поручаю вас ее нежной опеке, моя королева. Но поторопитесь. Скоро сюда явится архиепископ, чтобы дать нам свое благословение!

Соседние покои предназначались для короля Генриха, куда он и удалился, дабы раздеться, в сопровождении своей свиты. Оставшись с Екатериной наедине, я ласково ее обняла.

– Мне страшно, Метта, – прошептала она. – Ах, если б ты устроилась в изножье, как обычно!

– Все невесты так чувствуют себя, но вам бояться нечего, – твердо сказала я. – Вы знаете, где спрятан пузырек, а я буду за дверью и приду, как только вы позовете.

Екатерина отстранилась и задумчиво посмотрела на меня, печально качая головой.

– Ох, Метта, у меня нехорошее предчувствие.

34

Под влиянием хмельных напитков главные гости королевской спальни так развеселились, что постельный ритуал оказался для жениха и невесты именно тем неловким и постыдным эпизодом, какого страшилась Екатерина.

Когда во главе процессии священников и членов королевской семьи прибыл архиепископ, Екатерина и Генрих, в обшитых мехом халатах, чинно стояли по обе стороны огромной кровати. Затем они возлегли на постель, и ближайшие родственники церемонно накрыли их простыней: Екатерину – мать и сестра, Генриха – два его брата. Духовник королевы, епископ Бове, окропил молодоженов святой водой, а затем Савуази, архиепископ Сансский, принялся читать молитву, которая постепенно становилась все более откровенной. Он молился о благополучии их союза, о даре детей, об одобрении небес, о благословении Богородицы и их личных святых покровителей, о плодовитости невесты, о мужской силе жениха, о взаимности их желаний… Дальше воображение архиепископа позволило молитве вторгнуться в такие сферы, что многие присутствующие начали хихикать и ухмыляться. Становилось очевидным, что в любви к вину священнослужители не уступали мирянам.

– Мы благодарим вас, ваше высокопреосвященство, за ваши молитвы и ходатайства, – раздраженно оборвал архиепископа Генрих, по шею укрытый простыней. – Уже поздно. Прошу вас, предоставьте нас нашим собственным молитвам.

– Похоже, вы спешите перейти отнюдь не к молитвам, брат! – расхохотался Томас Кларенс, чье развязное поведение было вызвано крепостью свадебного меда. – От одних только молитв наследники не родятся.

– Томас! Возвращайтесь к своему вину и заберите с собой всех остальных, – приказал король. – Моя жена устала!

– Не рано ли вы пользуетесь словом «жена», братец? Брачный обряд еще не завершен, – нагло возразил Кларенс.

– Призовите всех к порядку, ваше высокопреосвященство! – взмолился Генрих. – Или вы, мадам? – Он повернулся к королеве Изабо, которая тоже нетвердо стояла на ногах.

– Ах, вы рветесь в бой, милорд! – хихикнула она. – Будьте осторожны, не подвергайте хрупкую девственность моей дочери слишком суровому испытанию!

Видя, что и от королевы помощи не добиться, король Генрих обратился к младшему брату, Джону Бедфорду, более спокойному и трезвому, чем остальные:

– Джон, сделай что-нибудь! Мы ценим все ваши добрые пожелания и советы, но – достаточно. Хватит! И выгоните отсюда музыкантов!

Менестрели, прибывшие в хвосте процессии, протолкались в опочивальню и заиграли на лютнях и тамбуринах. Захмелевшие придворные устроили танцы у кровати. Королева нарочно отвела для постельной церемонии просторные покои на верхнем этаже замка, зная, до чего доходит веселье на королевской свадьбе, однако ни Екатерина, ни Генрих подобного не ожидали.

Я старалась держаться поближе к Екатерининой стороне кровати и видела, что непристойные шутки приводят принцессу в отчаяние. В рукав своего лучшего платья я припрятала склянку с успокаивающим зельем, которое я утром добавила в питье Екатерине, но не сообразила дать принцессе еще глоток, когда вместе с фрейлинами помогала ей снимать свадебный наряд. Придворные продолжали веселиться, и в суматохе мне удалось незаметно подлить маковый отвар в кувшин с вином, который оставили молодой паре для поддержания сил во время ночных утех, если, конечно, после столь скабрезных насмешек у них не пропадет на то желание.

Джону Бедфорду удалось выпроводить шумную толпу из опочивальни. Придворные, неохотно покинув раздосадованного жениха и взволнованную невесту, направились в пиршественный зал. Я шепнула Екатерине, что буду за дверью, и задвинула тяжелый полог на ее стороне кровати, а оруженосец Генриха сделал то же самое с другой стороны. Мы оба поклонились, задвинули последний полог и попятились прочь. Двери за нами закрылись, и король Генрих впервые остался наедине со своей королевой. Мы с оруженосцем переглянулись и сели на табуреты в передней. В коридоре мерно звучали тяжелые шаги стражников.

Вскоре из-за двери опочивальни раздался приглушенный голос Екатерины:

– Метта! Метта, ты здесь?

Оруженосец недоуменно вскинул бровь. Я пожала плечами, осторожно приоткрыла дверь и проскользнула в опочивальню. У камина, освещенная тусклым мерцанием догорающих угольков, сидела обнаженная Катрин, обхватив себя за плечи и тихонько всхлипывая. Я поспешно завернула ее в халат и крепко обняла.

– Ваше высочество, успокойтесь! – ласково сказала я и отвела ее под занавешенную арку в молитвенную комнатку, мимоходом бросив взгляд на брачное ложе. Сквозь задернутый полог слышалось тяжелое дыхание – молодой супруг крепко спал.

В скудном свете лампады, стоящей у распятия, мы сели у переносного алтаря. Я достала из рукава платок, протянула его Катрин и зажгла восковую свечу.

– Что произошло? Вам больно?

Она помотала головой.

– Нет, нет, Метта, ничего подобного, но я не знаю, как быть. Мне нужен твой совет.

Я решила, что пыл короля Генриха не испугал принцессу, и вопросительно взглянула на нее.

– Даже не знаю, как сказать… – прошептала она. Хотя Генрих сопел ровно и размеренно, мы с Екатериной беседовали негромко, опасаясь его разбудить.

– Начните с начала, – предложила я. – Что случилось?

– Мы немного поговорили, – вздохнула она. – Он ужасно рассердился на своего брата и на мою мать. Понимаешь, он не привык быть предметом насмешек, и это привело его в ярость.

– Да, могу себе представить. Так что же он сделал?

– Он вскочил и заметался по опочивальне, проклиная традицию постельного ритуала и называя его варварским. Потом налил нам вина. Я сделала глоток, а Генрих залпом осушил две чаши. Наверное, хотел успокоиться.

Сердце у меня замерло. Король Генрих залпом выпил полкувшина вина! Понятно, почему он так крепко спит.

– И что? Успокоился? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Да, – кивнула принцесса с улыбкой. – Генрих лег рядом со мной, собираясь исполнить свой супружеский долг, но его величество тут же сморил сон. – Екатерина тихонько захихикала. – Представляешь, король захрапел!

Желая проверить, как там король Генрих, я прижала палец к губам, прокралась в опочивальню и осторожно приоткрыла полог. При свете догорающих углей я разглядела среди смятых простыней спящего короля. Глубокий сон смягчил суровые черты. Генрих лежал на боку, прижавшись изуродованной щекой к подушке. Приоткрытый рот делал его похожим на подростка. Я облегченно вздохнула. По счастью, маковый отвар не принес большого вреда крупному мужчине. Похоже, король спокойно проспит до утра.

Екатерина опустилась на колени перед алтарем, но едва я вошла, перекрестилась и повернулась ко мне.

– Я молилась Богородице, хотя вряд ли Святая Дева мне в этом поможет. Что делать, Метта? Вспомнит ли Генрих, что так и не совершил брачного обряда? Надо пачкать простыни кровью или нет?

Я прекрасно понимала, что если новобрачные не предъявят двору неоспоримых свидетельств исполнения супружеского долга, о короле поползут слухи, которые уязвят его гордость. На простыне должны остаться следы крови – доказательство девственности принцессы, ставшей супругой короля.

– По-моему, это необходимо, – решительно ответила я. – Я не знаток мужчин, но если вы заверите его, что он сделал все, что положено, то он не усомнится. Скажите ему об этом смущенно и скромно, ваше высочество. Без слез и истерик, немного застенчиво. У вас получится.

– Ах, я умею изображать милую скромницу, ты же знаешь, – с улыбкой кивнула Екатерина.

– Разумеется, ваше высочество, – усмехнулась я. – Вы нашли пузырек?

– Да. Погоди, я сама все сделаю и отдам его тебе.

– Мазните нижнюю простыню, совсем немного, как если бы у вас начались регулы.

– Ох, я сегодня не усну, Метта, – вздохнула она. – Я так боюсь, что скажет Генрих, когда проснется!

– Вам нужно отдохнуть, ваше высочество, – возразила я. – Выпейте вина.

– Думаешь, поможет? – Екатерина пристально взглянула на меня. – Кстати, не забудь унести и вымыть кувшин и чаши.

– Обязательно! – смущенно ответила я. – Вымою кувшин и принесу вам еще вина.

– Только не шуми, – предупредила она. – Если разбудишь Генриха, тебе не поздоровится!

Я выплеснула остатки вина на улицу через отхожую нишу в стене гардеробной и ополоснула кувшин. Когда-то моя матушка, выпив слишком много макового отвара, отошла в мир иной. Я в страхе схватилась за шею, будто чувствуя на ней веревку палача. Одно дело – успокоить испуганную невесту, а совсем другое – отравить короля Англии. Меня легко могли обвинить в государственной измене и в покушении на королевскую жизнь. Хорошо, что на этот раз все сложилось удачно. Мне повезло.

Проходя с пустым кувшином мимо занавешенной кровати, я прислушалась к мерному дыханию новобрачных и, не в силах удержаться, слегка отвела полог и заглянула в щелку. Волосы Екатерины, поблескивая в угасающем свете огня, золотой волной разметались по подушке, несколько прядей лежали на вытянутой руке Генриха. Перед самим Господом я бы засвидетельствовала, что Генрих с Екатериной уснули крепким сном после ночи любовных утех.

Выйдя из опочивальни, я отдала пустой кувшин оруженосцу.

– Как проснутся, наверняка потребуют еще вина, – сказала я, многозначительно подмигнув. – После таких ночей всегда жажда мучает.

Зная, что до утра молодожены никого к себе не призовут, я притащила в переднюю тюфяк и прилегла отдохнуть.

Меня разбудил повелительный голос Генриха. Король кликнул своего оруженосца и добавил:

– Пришлите служанку королевы!

В передней уже собрались слуги короля и два писца с посланиями для своего господина. Похоже, король Генрих приступал к государственным делам с самого утра.

Подавая Катрин халат, я с удовольствием отметила, что она выспалась и пребывает в прекрасном расположении духа.

– Хорошо спали, ваше величество? – спросила я, называя ее новым титулом в присутствии короля.

– Как дитя, – ответила Катрин, с довольным видом потягиваясь. – Который час, Метта? Первые колокола уже звонили?

– Да, ваше величество. Вам принести воду для омовения?

Полог вокруг кровати был задернут, но в королевскую опочивальню уже вошли королевские вассалы. Не вылезая из-под одеяла, Екатерина накинула халат и встала. Я мельком увидела пятнышки крови на простыне и скрыла довольную улыбку. Служанка принесла теплой воды для мытья.

Екатерина взглянула на мужа, занятого изучением бумаг.

– Я не могу привести себя в порядок в присутствии ваших вельмож, – заявила она.

– Разумеется, – согласился Генрих. – Я вас покину, а вы займитесь туалетом. А потом мне бы хотелось пойти с вами к святой мессе.

– Как мой супруг пожелает, – поклонившись, скромно проговорила она.

Король Генрих вышел из опочивальни. Екатерина позвала Агнессу, и мы принялись готовить тазы для омовения и полотенца.

– Знаешь, Метта, ты была права, – внезапно произнесла Екатерина. – Генрих поверил…

Агнесса вопросительно взглянула на меня. Я смочила водой мягкий льняной лоскут и передала его Екатерине.

– Рада слышать, ваше величество, – сказала я, сгорая от желания узнать подробности.

– Однако решил для полного удовлетворения повторить любезное Господу деяние, – улыбнулась Екатерина. – Так что супружеский долг выполнен. Разумеется, королева спросит о простынях.

Принцесса тщательно обтерла себя влажным лоскутом и вернула его мне. Агнесса подала ей мягкое льняное полотенце.

– Ее величество, как только проснется, отправит за простынями своих фрейлин, – сообщила я.

– Судя по тому, как ей понравился свадебный мед, это случится не скоро, – язвительно заметила Катрин. – Вряд ли она успеет проститься с нами.

Впрочем, когда Катрин и Генрих прибыли на мессу, король Карл и королева Изабо уже присутствовали в церкви Сен-Этьен. Королева сдержала нетерпение и дождалась, пока все собрались на завтрак в пиршественном зале.

– Судя по веселому расположению духа вашего величества, дело свершилось к вашему удовлетворению и в угоду Господу? – задала она вопрос, который волновал ее больше всего.

Король Генрих ополаскивал руки в миске с теплой водой, которую держал перед ним коленопреклоненный оруженосец.

– Вам не следует беспокоиться, ваше величество, о том, что произошло между моей супругой и мной, – ответил Генрих, вытирая руки о полотенце. – Достаточно сказать, что все условия брачного договора соблюдены и Договор в Труа не только подписан, но и запечатан.

– Нам потребуются доказательства, – заметила королева, совершенно не страдая от неумеренных возлияний предыдущей ночи.

– И тогда я сказала ей, Метта, что в этот самый момент ты несешь брачную простыню баронессе Хохфельд, – завершила Екатерина свой рассказ о беседе, произошедшей во время завтрака в пиршественном зале. – Так что, как видишь, твоя задумка удалась на славу.

– Отлично, – ответила я с заговорщической улыбкой. – Надеюсь, ваши прочие страхи оказались необоснованными.

– Ах, Метта, я не уклонялась от прикосновений супруга! – воскликнула Катрин. – Так я словно отрицала, что дьяволу-герцогу удалось оставить свой гнусный след в моей душе. Однако я пришла к заключению, что монахини говорили правду. Брачное ложе – это обязанность, а не удовольствие.

Я вздохнула, вспомнив душистый сеновал и волнение, которое я испытывала в крепких объятиях Жан-Мишеля.

– Искренне желаю вам в один прекрасный день убедиться, как сильно ошибаются монахини, – улыбнулась я.

35

Король Генрих, опытный полководец, не стал тратить время даром и поспешил осадить Санс. Коннетабль дофина не успел подготовить город к обороне, и английский король с легкостью одержал победу. Двенадцать дней грозные ряды орудий Генриха крушили стены Санса, и перепуганные горожане, одолев сопротивление рыцарей и оруженосцев дофина, сами открыли ворота для нападавших.

Анри де Савуази, архиепископ Сансский, отслужил мессу в своем любимом соборе Сен-Этьен перед огромным стечением прихожан, среди которых находились и новый наследник Франции с супругой, и король с королевой Франции, а также герцог и герцогиня Бургундские. Король Генрих желал показать народу, что, кроме пушек и солдат, их страна теперь имеет сильное и единое правительство, которое заставит мятежного Самозванца поджать хвост, словно непослушный щенок. Объединенные дворы Франции и Бургундии вместе прибыли из Труа в Санс, поразив горожан невиданным блеском конной процессии.

Разумеется, Екатерина не пришла в восторг от капитуляции Санса и грандиозного прибытия королевской семьи. Она остановилась в летнем дворце архиепископа и наслаждалась кратким отдыхом, оживленным верховыми прогулками и соколиной охотой в дворцовом парке. Король Генрих навещал ее почти каждый вечер, хотя ему и приходилось для этого преодолевать верхом пятнадцать миль от Санса. Молодожены привыкали друг к другу, и мне казалось, что Генрих понемногу завоевывает расположение Екатерины.

– Вчера он играл для меня на арфе, Метта, – рассказывала она, когда мы с ней вышли на прогулку по дворцовому парку. – Он научился играть в детстве, когда жил в Валлисе, где много прекрасных арфистов. Кстати, ты помнишь, как Карл играл нам во дворце Сен-Поль?

Я вспомнила неумелые потуги принца, считавшего себя музыкально одаренным, и улыбнулась, уклоняясь от ответа на вопрос Екатерины.

– Так, значит, вас роднит любовь к музыке? – заметила я. – Это хорошо.

– О, не только к музыке! Генрих много читает – намного больше, чем я. Нас обоих восхищают Собеседования святого Григория. Я призналась, что считаю папу Григория Двоеслова удивительно приземленным человеком, а Генрих рассмеялся и сказал, что прежде никогда об этом не задумывался. – Она остановилась в тени дуба и покрутила на пальце обручальное кольцо с огромным сапфиром, некогда принадлежавшее Элеоноре Прованской, их общему предку. – Наедине со мной он держится слишком отчужденно.

– Отчужденно? – озадаченно переспросила я. – Что вы имеете в виду?

– Понимаешь, он даже в постели ко мне редко притрагивается, – смущенно сказала Катрин. – Нет, он выполняет свой супружеский долг, но… без восторга, из чистой необходимости. Боюсь, что, если он не проявит больше усердия, я не смогу понести. Глупо, конечно… но, по-моему, для появления потомства супругам необходимо испытывать чувственное влечение друг к другу, некий союз сердец…

Я не могла понять, к чему она клонит, но знала – раз уж она заговорила на такую тему, значит, ее это беспокоит.

– Ваше доверие делает мне большую честь, ваше величество… – Я замялась, неловко подбирая слова. – Семена прорастают, если их сажают умело и на нужную глубину.

– Нет, главная трудность заключается не в правильности посадки, – вздохнула Екатерина, обдумав услышанное. – Наверное, я слишком наивна, считая, что плотская любовь – это нечто большее.

Она решительно зашагала вперед, и я заторопилась следом.

– Вам пока рано об этом судить, ведь вы почти не знаете друг друга. Скорее всего, ваше беспокойство напрасно. Дайте себе время.

Екатерина резко остановилась и обернулась ко мне.

– У меня нет времени, Метта! – озабоченно воскликнула она. – Договор сделал короля Генриха наследником Франции, и ему, в свою очередь, необходим наследник. Моя обязанность – произвести на свет сына, и чем раньше, чем лучше.

Я ощутила прилив сострадания: на восемнадцатилетнюю Екатерину возложили невероятное бремя ожиданий.

– Понимаю, ваше величество, однако прошло всего десять дней, – сочувственно кивнула я. – Возможно, вы уже в тягости.

– Нет, – огорченно вздохнула она. – Наверное, следует сообщить королю, что мои регулы пришли. В эти дни он не будет меня посещать.

– Разумеется, известите его, – мягко сказала я, обнимая ее за плечи. – Кто знает, может быть, он все равно приедет.

Однако король Генрих не приехал, а в Санс прибыл кортеж короля Карла с королевой Изабо и герцога Бургундского с супругой.

– Мне и так пришлось пожертвовать медовым месяцем ради осады, а теперь и мое драгоценное семейство сюда заявилось! – раздраженно заметила Екатерина. – Ах, я так надеялась от них избавиться, выйдя замуж за врага!

И все же облегчение ее печалей было не за горами. После благодарственной службы в Сансе король и королева Франции остановились у архиепископа, а Екатерина с Мишель отправились в оплот Бургундских – город Бре на Сене, в нескольких милях от Монтро, который удерживался силами дофина с тех самых пор, как был убит Иоанн Бесстрашный. Король Генрих и герцог Филипп намеревались взять город штурмом. Предполагалось, что там скрываются рыцари, причастные к убийству герцога.

По дороге в Бре отношения между Екатериной и Мишель ухудшились, потому что герцогиня Бургундская только и говорила о том, как ее супруг отыщет тело отца и заставит убийц отвечать за содеянное. К сожалению, замок Бре, окруженный садами и охотничьими угодьями, не отличался большими размерами, и сестрам приходилось часто встречаться. Мужья, занятые подготовкой осады Монтро, их почти не навещали, поэтому Екатерина с радостью восприняла известие о том, что вместе с тысячей рыцарей и лучников, ехавших в качестве подкрепления для осадной армии короля Генриха, прибывает герцогиня Кларенс – та самая дама, которой предстояло познакомить молодую королеву с обычаями английского двора.

Тридцатипятилетняя Маргарита, герцогиня Кларенс, оказалась высокой и очень красивой женщиной с приятными манерами. Она привезла с собой дочь Джоанну, очаровательную рыжеволосую девушку четырнадцати лет, живо напомнившую мне Екатерину, когда та только вышла из монастыря. Во время их первой встречи в парадном зале замка Бре Екатерина впервые попыталась заговорить по-английски, но очень скоро пришла в отчаяние от того, что не смогла полностью выразить свою мысль, и перешла на французский, которым прекрасно владели обе дамы.

– Простите меня, – смущенно сказала Катрин. – Мне следует с большим усердием заниматься английским. Могу я рассчитывать на помощь леди Джоанны? Однако, мадам, как я поняла из слов герцога Кларенса, у вас с ним нет детей. Ваша дочь – от предыдущего брака?

– Да, ваше величество, – улыбнулась герцогиня Кларенс. – Я вышла замуж в четырнадцать лет за графа Сомерсета, дядю короля, и за десять лет родила ему шестерых. Увы, граф Сомерсет умер. Два моих сына – рыцари в свите своего отчима, герцога Кларенса, а младший, Эдмунд, – оруженосец короля Генриха. Неужели вы с ним не встречались?

– Я, наверное, видела его, король не называл при мне оруженосцев по имени, – ответила Катрин. – А другие дети, мадам? Вы оставили их в Англии?

– Мой старший сын Генрих погиб два года назад при осаде Руана, а Маргарита еще совсем малышка, она осталась в Англии с моей сестрой, – с грустью пояснила герцогиня и поспешно сменила предмет разговора: – Не стоит говорить исключительно обо мне, ваше величество. Позвольте поздравить вас с вашим браком. Ах, король Генрих будет очень счастлив с вами!

– Он больше счастлив на поле боя, – вздохнула Екатерина. – Примите мои соболезнования по случаю гибели старшего сына, упокой Господи его душу. – Она повернулась к девушке: – Леди Джоанна, вы, должно быть, большое утешение для матери. Я не шутила, когда сказала, что мне нужна ваша помощь. Вы любите музыку? Надеюсь, вы научите меня английским песням, чтобы я могла петь для короля Генриха. Мы с моими фрейлинами часто музицируем. Если желаете, вы могли бы к нам присоединиться.

– Я умею петь, ваше величество, и охотно научу вас всем песням, какие знаю, – порозовев от смущения, ответила Джоанна. – Но играю я ужасно.

– Увы, моя дочь права, – кивнула Маргарита. – Мы перепробовали разные инструменты, но у Джоанны очень неловкие пальцы.

– Зато я прекрасно играю в теннис! – запальчиво возразила Джоанна. – Я не раз одерживала верх над Эдмундом.

– Что ж, решено, – рассмеялась Екатерина, очарованная непосредственностью девушки. – Вы научите меня теннису и английским песням! Надеюсь, ваша мать согласна.

– Теннис считается неподходящим занятием для дам, ваше величество, – пояснила герцогиня Кларенс. – Джоанна играет дома, с братьями, но при дворе теннис – мужское развлечение.

– Сейчас мы не при дворе! – воскликнула Катрин. – У короля есть передвижной теннисный павильон, который собирают, когда Генрих надолго где-нибудь останавливается. Я узнаю, нельзя ли возвести павильон здесь, в дворцовом парке.

Генрих откликнулся на просьбу Екатерины и приказал плотникам установить теннисный корт в замке Бре. Поскольку весь июнь держалась, как выразился Томас Кларенс, «прекрасная осадная погода», Екатерина все дни проводила на открытом воздухе, предпочитая его духоте замковых комнат, и теннисный корт использовался часто. Под умелым руководством леди Джоанны новая английская королева училась играть в теннис и говорить по-английски. Вдобавок такое времяпрепровождение позволяло Екатерине избегать общения с Мишель. Герцогиня Бургундская не одобряла дам, играющих в теннис, и терпеть не могла солнце, жару и насекомых.

Я исполняла свои обычные обязанности и выкраивала время для помощи Алисии и Жаку. Их поселили в одном из домов, пристроенных к стене замкового барбакана. Их соседями были ремесленники, которые вместе с семьями повсюду сопровождали королевский кортеж: оружейники и кузнецы, шорники и конюхи, сапожники и столяры. Здесь всегда царило оживление. Нижние этажи занимали мастерские, где день и ночь кипела работа, на улице играли малыши, дети постарше бегали по поручениям родителей. Моя очаровательная пятимесячная внучка Катрин спала все меньше и меньше. Я носила ее на бедре, и малышка восхищенно наблюдала за работой мастеровых. Особенно ей нравилось следить за снопами искр, вылетающих из-под кузнечного молота. Она размахивала ручонками, восторженно гулила и подпрыгивала, а грохот и жар кузницы ее нисколько не пугали. Мне приходилось одновременно быть и заботливой бабушкой, и доверенным лицом юной королевы.

В конце июня Екатерина и две герцогини сидели за ужином в пиршественном зале, когда вошел гонец, прибывший из Монтро с письмом от короля Генриха Екатерине.

– Ваше величество, это мой сын, Эдмунд Бофорт, – сказала герцогиня Кларенс. – Как я уже говорила, он служит оруженосцем у короля Генриха.

Екатерина взглянула на красивого парня в королевской ливрее, опустившегося перед ней на одно колено.

– Здравствуйте, Эдмунд, – сказала она. – Вы, должно быть, мчались быстрее ветра. Воск королевской печати еще не успел затвердеть!

Щеки Эдмунда запылали. Он не мог оторвать взгляда от лица Екатерины. Даже с дальнего конца зала можно было ощутить трепет юноши, пораженного красотой королевы.

– Путь здесь недолгий, ваше величество, – смущенно пробормотал он. – Король сказал, что послание срочное.

Мишель, сгорая от нетерпения, забарабанила пальцами по столу.

– Ради бога, сестра, если послание срочное, прочтите скорей! Пал ли город? Обнаружена ли могила моего свекра?

Екатерина неторопливо прочла письмо и улыбнулась.

– Сестра, вы будете рады услышать, что город сдался. Король просит меня присутствовать завтра на триумфальном шествии.

– И это все? – ошеломленно воскликнула Мишель. – А как же убийцы герцога? Их поймали? Выяснили, где захоронен мой свекор?

– Нет, об этом ничего не сказано. Возможно, герцог написал вам отдельно, а его гонец не так скор, как Эдмунд, – сказала Екатерина, одаряя юношу сияющей улыбкой.

– Что ж, Филипп наверняка захочет, чтобы я тоже присоединилась к триумфальному шествию, – вздохнула герцогиня Бургундская.

Немногим позже прибыл гонец в бургундской ливрее с письмом, адресованным ей.

– Король Генрих не написал вам всего, Екатерина, – хвастливо заявила Мишель, ознакомившись с посланием. – Городские ворота открыты, но замок еще держится, и убийцы укрылись там. Могила Иоанна Бесстрашного обнаружена в аббатстве Святого Николая, и мессы об упокоении души герцога уже отслужили. Однако королю Генриху еще предстоит взять замок и изловить убийц.

– Не беспокойтесь, Генрих с этим справится, – спокойно ответила Катрин. – А вот душе покойного герцога никакая месса не поможет.

– Что вы себе позволяете! – взвилась Мишель. – Да, вы стали королевой Англии, но это не дает вам права осквернять память Иоанна Бесстрашного. Я доложу об этом моему супругу! – воскликнула она и выбежала из зала.

– Ваша сестра очень предана мужу, – невозмутимо заметила герцогиня Кларенс. – Похвальное качество для супруги.

– Мы с ней смотрим на герцога Бургундского с разных точек зрения, – вздохнула Екатерина. – И никогда не придем к согласию.

– Вы не обязаны почитать семью вашей сестры или вашего брата, – изрекла герцогиня. – Более того, это было бы неразумно – особенно теперь, когда вы стали королевой Англии, как верно напомнила вам сестра.

Полностью захватить Монтро пока не удалось. Город расположился в месте слияния рек Сены и Йонны, а замок стоял в середине длинного моста, охватывающего обе реки, блокируя переход с одного берега на другой. Убийцы герцога находились либо в замке, либо на северном берегу. Осада еще не закончилась, и, желая снизить их шансы на побег, Генрих торопился ее завершить.

Король Генрих с супругой посетили аббатство Святого Николая, монахи которого в честь победы устроили торжественный ужин в трапезной. Нас усадили за длинные деревянные столы, а Генрих с Катрин весь ужин что-то обсуждали. Аббат услужливо предоставил свою келью Екатерине, и перед отходом ко сну она пересказала мне разговор с королем.

– В плен взяли несколько видных горожан. Их семьи укрылись в замке, – пояснила Катрин. – Завтра пленников отправят к коннетаблю дофина с просьбой сдать гарнизон и выдать убийц герцога. Генрих хочет, чтобы я присутствовала при аресте преступников.

– А ваше присутствие обязательно, ваше величество? – усомнилась я, понимая, что Екатерине мало удовольствия смотреть, как арестовывают людей, избавивших ее от власти Иоанна Бесстрашного.

– Увы, да, – вздохнула она. – Однако Генрих говорит, что Филипп, в соответствии с кодексом рыцарства, обещал им справедливый суд. Король считает, что невиновность рыцарей будет доказана, потому что в смерти дьявола-герцога повинен один только Танги дю Шатель.

– Почему он так решил? – спросила я.

– Об этом говорится в показаниях свидетелей. И я подозреваю, что так оно и есть.

Однако король Генрих не объяснил, как именно он заставит гарнизон сдаться. Наутро король с Екатериной стояли на берегу реки, куда не долетали арбалетные стрелы защитников замка. Орудия осадной армии смолкли. По знаку короля на мост вывели десяток пленников, скованных цепями. На шее у несчастных болтались веревочные петли.

– Почему их сковали? – ошеломленно шепнула мне Агнесса. – Они ведь не осужденные преступники.

Я покачала головой, ощутив гнетущую тревогу. Небо над нами отражало мои мрачные мысли. С востока на город надвигались тяжелые черные тучи, предвещая конец засухи. Герольд Виндзорский, блистательный в своем леопардовом табарде,[19] огласил требования короля Генриха, но ветер мешал нам расслышать его слова.

Дождь так и не пошел. В напряженной тишине до нас долетали отчаянные вопли женщин и детей. Меж зубцов замковой стены виднелись вуали, развевавшиеся на ветру. Белое полотнище хлопало над головами пленников, сбившихся в кучку на мосту в ожидании, когда коннетабль гарнизона даст приказ о капитуляции.

Близился полдень.

– Он сдастся, – заверил Екатерину король Генрих. – Самозванец прекрасно понимает, что коннетабль вынужден принять наши условия.

Солнце достигло зенита и скрылось за тучами. Колокол аббатства прозвонил, созывая монахов к полуденной службе. Мы все прислушались, ожидая сигнала трубы, крика со стены или лязга зарешеченных ворот замка. Однако колокол стих, и больше ничего не нарушило тишину.

Король Генрих повернулся к своему войску и махнул рукой. Солдаты немедленно выкатили вперед помост на высоких колесах, похожий на тот, что используют для осады стен. На этом была установлена виселица на десять человек.

– Зачем это, мой повелитель? – испуганно вскричала Екатерина. – Вы собираетесь их повесить?

– Я докажу коннетаблю, что я – человек слова, – невозмутимо ответил король. – Он откроет ворота, когда увидит, что мы не шутим.

Со стены до нас снова долетел плач, жалобный и громкий. Виселицу установили перед замковой стеной, отчаянно протестующих пленников втолкнули на помост. Веревки забросили на перекладину виселицы и прикрепили к помосту, где имелся рычаг, позволяющий высвободить люк, на котором стояли пленники. Я поняла, что помост соорудили заранее.

– Ваше величество, милорд, муж мой! Умоляю вас, не делайте этого! – в ужасе вскричала Екатерина.

– Коннетабль узнает, что я человек слова, – повторил король Генрих. – Успокойтесь, мадам, ворота откроются.

И все же ворота не открылись. Рыдания на замковой стене не смолкали, пленники взывали к своим семьям и к небесам.

Екатерина упала на колени перед Генрихом и с мольбой протянула к нему руки.

– Я, ваша королева, прошу вас не лишать пленников жизни. Это не солдаты, мой господин, а добропорядочные купцы и торговцы. Они ничем не заслужили такой ужасной смерти. Ради вашей совести и вашей души, не делайте этого.

Король Генрих сжал ее пальцы и посмотрел на нее долгим взглядом.

– Я понимаю ваши чувства, Екатерина, и если бы мог, я исполнил бы вашу просьбу, ибо законы рыцарства требуют, чтобы король снизошел к мольбам его королевы. Однако это дело чести. Коннетабль укрывает преступников. В происходящем виновны он сам и его сюзерен, Самозванец. Они оба понимают, что замок падет, если не прибудет подкрепление. А подкрепления им ждать неоткуда. Гарнизон должен сдаться немедленно. В смерти пленников будет повинен коннетабль. Моя совесть чиста.

Генрих воздел руку и дал сигнал палачу. Рычаг дернулся, люк раскрылся, и десять пленников сорвались с помоста. Катрин закрыла лицо руками, и я бросилась к ней. От душераздирающих криков жен и детей кровь стыла в жилах. Король Генрих взглянул на десять тел, судорожно дергающихся на виселице, затем повернулся и пошел прочь. Загрохотали пушечные выстрелы.

– Господи, Метта, я вышла замуж за изверга! – всхлипнула Екатерина.

36

После казни в Монтро отношения между молодоженами разладились и охладели, чтобы не сказать больше. Спустя всего восемь дней ворота замка распахнулись, доказывая тем самым, что смерть пленников была напрасной. Впрочем, жестокая расправа не помешала людям, причастным к убийству герцога Бургундского, выбраться из замка и уехать в Мелён, удерживаемый сторонниками дофина. Король Генрих, глубоко уязвленной неудачей, скрежетал зубами от ярости. Обещание, данное Филиппу Бургундскому, не позволяло королю преследовать свою основную цель, а именно – захватить оплоты дофина на юге страны, в Берри, Орлеане и Турени. Раздосадованный Генрих, желая отвлечься, с жаром переключил свое внимание на еще одну насущную необходимость – зачатие наследника.

Екатерина, глубоко потрясенная казнью, с трудом переносила регулярные супружеские визиты Генриха, встречая и провожая его угрюмым молчанием. Король этого не замечал. Медовый месяц по-настоящему стал осадным – Генрих шел на приступ, но не мог пробить стену холодного молчания, окружившую Екатерину. Казалось, вернулись мрачные дни дьявола-герцога, только сейчас насилие было скреплено священными узами брака.

После двух недель такого семейного противостояния я получила приглашение от герцогини Кларенс. Они с мужем помещались в отдельной башне замка Бре, и меня сопроводил туда паж в ливрее, расшитой львами Кларенсов. Я нашла герцогиню в одиночестве. Оборвав мою попытку преклонить колено, Маргарита Кларенс усадила меня в низкое кресло подле себя.

– Благодарю, что так быстро откликнулись на мое приглашение, мадам, – любезно начала она. – Я знаю, что в это время вы обычно навещаете дочь и внучку. Вы, наверное, рады, что они с вами рядом.

Я слегка встревожилась при мысли, что за моими перемещениями пристально наблюдают, но виду не показала.

– Да, действительно, ваша светлость, – вежливо согласилась я, теряясь в догадках, что за этим последует.

Маргарита Кларенс улыбнулась мне, и я тут же поняла, почему ее считают одной из красивейших придворных дам Англии.

– Мне известно, какую радость приносят дети, ведь я родила своему первому мужу шестерых. К сожалению, мой первый брак не был счастливым. Мой нынешний брак заключен по любви, но бог не дал нам детей. Увы, мне известны и разочарования.

Собираясь с мыслями, герцогиня помолчала, разглаживая великолепный узорчатый шелк своего платья. Ее пальцы были унизаны кольцами. Я молчала, ожидая продолжения.

– Видите ли, нас с королем связывают сложные родственные отношения. Он мой племянник, а замужество сделало меня еще и невесткой короля. Я – одна из немногих женщин, которые хорошо его знают. Все это объясняет, почему именно ко мне он обратился за помощью в таком личном деле. Однако прежде чем я продолжу, мне хотелось бы предупредить вас, мадам Ланьер, что наша беседа должна остаться строго между нами. Знаю, вы всегда заботились об интересах королевы Екатерины, и поэтому я могу быть уверена, что вы никому не передадите ни слова из нашего разговора.

– Если речь идет об интересах ее величества, то вы можете быть совершенно во мне уверены, ваша светлость, – заявила я. – Поклянусь на Библии, если желаете.

– В этом нет необходимости. – Герцогиня снова улыбнулась, просияв серыми глазами в обрамлении густых ресниц. – Королева Екатерина говорила мне, что вы пользуетесь ее полным доверием, и этого для меня достаточно.

– Я польщена, что королева обо мне такого высокого мнения. Я ей всем обязана.

Герцогиня удовлетворенно кивнула и выпрямилась в кресле, словно готовясь к серьезному разговору.

– Очень хорошо… Перейдем же к сути. Видите ли, от имени короля Генриха я прошу вашей помощи. Все знают, что у короля сложный характер. Он – человек с огромным честолюбием и печется о своей репутации и о репутации своей страны. Он также горячо верит в Бога и имеет развитый ум. Тем не менее следует признать, что ему не хватает глубины чувств. Мать Генриха умерла, когда ему было восемь. Он воспитывался в суровом мужском окружении для того, чтобы стать воином и королем. Если у Генриха и есть чувствительные струнки, у него не было возможности их развить. И все же он чувствителен достаточно, чтобы понять: в его отношениях с Екатериной что-то разладилось. Исчезла умная красавица девушка, на которой он женился. Нет, она ему по-прежнему ни в чем не отказывает, но стала холодна и молчалива. Она позволяет ему обладать ее телом, но закрывает от него душу. Вам наверняка известны причины таких изменений. С точки зрения Генриха, первые дни брака были вполне удовлетворительны, однако последние недели заставили его задуматься. Увы, он не знает, что делать.

Я ответила не сразу. Следует ли мне говорить расплывчато или откровенно? Я взглянула в ясные, проницательные глаза герцогини и решила сказать ей правду.

– Ваша светлость, по-моему, король ощутил охлаждение Екатерины к себе после казни несчастных пленников под стенами замка Монтро, – проговорила я.

– Ах, по-вашему, это повлияло на… – удивленно начала герцогиня.

– Я считаю это главной причиной разлада в отношениях августейших супругов, – уверенно сказала я. – Со стороны короля было неразумно просить королеву Екатерину стать свидетелем этого события. Она молода и неопытна, ей незнакомы ужасы войны. Впрочем, такое ужасное и достойное сожаления зрелище потрясло бы любую высокородную даму.

– Я не знала, что она присутствовала на казни, – вздохнула герцогиня. – Легко представить, как на нее это подействовало. И все же, мадам, как королю загладить свою вину?

– Увы, ваша светлость, он вряд ли в силах вернуть к жизни казненных, – мрачно проговорила я. – Однако я не случайно назвала это главной причиной… главной, но не единственной. Дело еще в том, как король Генрих обращается с Екатериной.

– Я надеюсь, она не уклоняется от исполнения супружеских обязанностей, – промолвила Маргарита Кларенс. – Екатерина не вправе отказать Генриху от ложа.

– Нет, что вы, речь идет о другом, – поспешила заверить я. – Как следует из ваших слов, король Генрих жалуется не на это. Видите ли, Екатерина и прежде выражала свою обеспокоенность тем, что король держится с ней отчужденно даже в постели. Королева говорила, что, хотя он вежлив и добр, в его отношении нет ни нежности, ни тепла. – Я развела руками. – Она, конечно, не ребенок, но все же Екатерина очень молода, а все юные девушки жаждут возвышенных чувств, не так ли? В том числе в браке, устроенном юристами ради мирного договора.

– Вы предлагаете мне обучить короля возвышенным чувствам? – изумленно уточнила герцогиня.

– Что ж… Да, ваша светлость, кто-то должен этим заняться.

– Вы считаете, что нежные речи помогут?

– Если король Генрих способен одержать победу даже тогда, когда перевес на стороне противника, то он в состоянии подыскать такие слова, которые подтолкнут одну юную особу в его объятия.

– Это очень разные задачи… Тем не менее я передам ему ваш совет.

– Может, вы сами ему это предложите? Ведь он обратился за помощью к вам, а не к служанке королевы.

– Вы мудрая женщина, мадам, – сказала герцогиня, глядя на меня проницательными серыми глазами. – Я понимаю, почему королева Екатерина к вам прислушивается.

– Не всегда, ваша светлость, – печально улыбнулась я. – Екатерина очень своевольна, и королю Генриху не следует об этом забывать.

– Он это уже понял, – заметила герцогиня и взяла со столика колокольчик. – Теперь, когда с делами покончено, мадам, нас ждет угощение. Я с удовольствием выслушаю рассказ о том, как вы стали надежной опорой королевы Екатерины.

Не знаю, когда герцогине Кларенс удалось поговорить с королем Генрихом. На следующий день королевский двор снова пустился в путь. Герцог и герцогиня Бургундские, вслед за катафалком Иоанна Бесстрашного, возвращались в Дижон, чтобы похоронить тело герцога в фамильной усыпальнице. Герцог Кларенс начал подготовку к трудоемкому процессу осады очередного города, на этот раз Мелёна, а Екатерина, к своему отчаянию, должна была присоединиться к родителям в замке Корбель, где любил охотиться король.

В Корбеле меня не покидало тревожное чувство. Замок напомнил мне о встрече с дофином и о том, что за ней последовало. Екатерина мгновенно возненавидела и толстые крепостные стены, и узкие окна-бойницы, и духоту тесных дворов. В прошлом ей удавалось сохранять ровные отношения со своей сумасбродной матерью, но теперь, пользуясь преимуществом равного статуса, Екатерина спорила с королевой Изабо по малейшему поводу. Вскоре общество королевы стало для Катрин невыносимым. Она просила приносить кушанья в ее покои и прибегала к излюбленному утешению – прогулкам за пределами замка, но даже они не улучшали ее настроения. Я начала беспокоиться, поскольку она лишилась аппетита, а затем стала еще более подавленной, когда «проклятие Евы» подтвердило, что попытка зачатия в очередной раз потерпела неудачу. Обнаружив кровь на простынях, Екатерина разрыдалась в моих объятиях. Не зная, как ее утешить, я осторожно напомнила, что еще совсем недавно мысль о наследнике изверга была ей отвратительна.

– Ты не понимаешь! – всхлипывала она. – Я сказала это, потому что ненавижу его за убийство несчастных пленников в Монтро, но теперь думаю, что чем раньше я понесу, тем скорее он оставит меня в покое и перестанет относиться ко мне как к племенной кобыле. Теперь, когда Маргарита Кларенс надоумила его, как себя вести – да, мне об этом известно! – он само очарование, а в постели все равно превращается в жеребца на конюшне. Взобрался, сделал, ушел!

Екатерина рыдала, уткнувшись лицом в одеяло и стуча кулаком о подушку. Я гладила ее по голове, не зная, как облегчить ее страдания.

В отличие от Екатерины, Алисия наслаждалась жизнью на новом месте. Мастерская Жака и их жилье размещались на улочке близ ворот замка. За домом имелся сад, для крошки Катрин нашли няньку, и Алисия помогала Жаку шить легкие летние платья, которые Екатерина заказывала одно за другим.

Короля Генриха не обескуражила неудача с зачатием наследника. Казалось, ничто не могло испортить его хорошего настроения. От жары он не страдал, был полон сил, часто скакал верхом между Мелёном и Корбелем, а если не мог приехать, заботливо присылал Эдмунда Бофорта с посланиями для супруги. Осада Мелёна давалась непросто, но трудности подпитывали увлеченность короля. Поглощенный стратегиями и планами, во время своих визитов он был не в силах говорить ни о чем другом, однако не перестал навещать Екатерину даже в дни «проклятия Евы», хотя это и запрещалось Церковью.

Я прислуживала им за ужинами в покоях Екатерины, как делала это во время визитов принца Карла в Сен-Поле. Постепенно Генрих привык к моему незаметному присутствию. В результате одной из бесед мне пришла мысль, как облегчить уныние Екатерины.

– Как вы думаете, ваш отец сможет приехать в осадный лагерь? – спросил ее однажды король. – Его присутствие очень помогло бы нам в переговорах.

– Но где он будет жить? – озабоченно спросила Катрин, отодвигая миску жаркого из оленины. – Он боится, что его разобьют. Грохот пушек его напугает, а походный шатер слишком непрочен…

– Да, я понимаю. А если мои плотники возведут для короля деревянный павильон? Крыша, окна, стены – все как полагается. Устроим там покои с мягкой обивкой, такие же, как его опочивальня.

– Но ведь это займет много времени?

– Вы не представляете, как быстро работают мои плотники, – рассмеялся Генрих. – Они в считаные часы возводят высоченную башню. На строительство роскошного королевского павильона уйдет два дня.

– Ах, в таком случае ваша задумка сработает. Король всегда страдал от жары, а на свежем воздухе ему станет лучше – если, конечно, он не будет слышать звуков пальбы и сможет спать в безопасном месте. Но для чего вам нужно его присутствие?

– Я хочу, чтобы его видели защитники крепости. Командует гарнизоном сеньор де Барбазан, доблестный рыцарь, которого я очень уважаю, хотя он и не платит мне взаимностью. Так вот, он заявил, что не станет вести переговоров с заклятым врагом Франции, но готов встретиться со своим сюзереном, королем Карлом Шестым. – Генрих пожал плечами. – Я могу его понять. Так просто он сдаваться не намерен, однако присутствие вашего отца подстегнет горожан, и они его уговорят. Жители Мелёна с почтением относятся к королю Франции, а жизнь в осажденной крепости в такую жару – настоящий ад.

– Могу себе представить, – вздохнула Екатерина. – Наверное, почти так же, как здесь.

Генрих посмотрел на нее нежным взглядом, затем мягко убрал влажную прядь ее волос под край головного убора.

– Вы не хотите его снять? Вам сразу станет легче, – предложил он.

Она покраснела, так же густо, как Эдмунд Бофорт, когда она ему улыбнулась. Похоже, чувства Екатерины к королю не изменились и не исчезли. И все же она не стала снимать тяжелый головной убор с вуалью, скрывавшей ее волосы.

– Если это доставит вам удовольствие, то в ваш следующий визит я его не надену, – тихо проговорила она.

– Это доставит мне такое же удовольствие, какое испытываете вы, дразня меня ожиданием! – воскликнул он и рассмеялся глубоким, неожиданно приятным смехом.

На следующее утро, набравшись смелости, я отправила пажа с запиской, в которой просила аудиенции у герцогини Кларенс. Король прислушался к ее советам, поэтому я надеялась, что она согласится изложить ему возникший у меня план.

Через несколько дней Эдмунд Бофорт привез нам известие, что плотники начали строительные работы в укромной зеленой долине неподалеку от мелёнского лагеря.

– Король в последнее время ночует в лагере, поэтому бойцы подозревают, что у него появилась метресса, для которой и строят павильон, – с негодованием сказал юный оруженосец. – Где им, олухам, понять, что королю никакая метресса не нужна, ведь вы так прекрасны, ваше величество!

– Благодарю вас, Эдмунд! – воскликнула Катрин, тронутая застенчивой преданностью юноши. – Прошу вас, не говорите им, что павильон предназначен для отца королевы, а не для метрессы короля, потому что слухи гораздо заманчивее истины.

Я обычно вставала с первыми лучами солнца и занималась гардеробом Екатерины, наслаждаясь утренней прохладой. За этим занятием меня и застал паж Генриха, который принес записку с просьбой явиться к королю. Я отправилась вслед за пажом, вспоминая подобный вызов, случившийся два года назад в Понтуазе. Еще сильнее встревожил меня вид вооруженных стражников у дверей покоев коннетабля Корбеля. Впрочем, я застала короля в одиночестве, за столом, заваленным письмами и документами, и немного успокоилась.

Кратким кивком он отметил мой поклон и жестом велел мне подняться.

– Я отпустил писцов, поскольку желаю поговорить с вами наедине, мадам Ланьер, – без предисловий начал Генрих. – Герцогиня Кларенс с теплотой отзывалась о вашей мудрости и благоразумии.

– Ее светлость очень добра, – ответила я, надеясь, что герцогиня уже поговорила с ним о моем предложении.

В присутствии короля я слегка оробела. Даже в этот ранний час, за письменным столом, он выглядел величественно – в ярком дублете, расшитом лебедями и розами Ланкастеров, с кинжалом в золоченых ножнах, притороченных к бедру, и королевскими шпорами на кожаных сапогах. Несмотря на обезображенную щеку, Генрих в расцвете власти и силы производил впечатление высшего существа.

– Вы занимаете должность хранителя одежд королевы и наверняка сможете упаковать вещи для поездки на несколько дней, так, чтобы Екатерина об этом не знала? – Вопрос, заданный повелительным тоном, скрывал в себе прямой приказ.

– Да, ваше величество, – ответила я.

– Прекрасно! Сегодня после обеда Эдмунд Бофорт приведет лошадь ее величества, соберет обоз с вещами и перевезет всех вас в павильон, который я построил недалеко от мелёнского лагеря. Для сопровождения королевы отберите фрейлин по вашему разумению. Место есть только для троих, включая вас, конечно. Королева об этом ничего не знает. Я хочу сделать сюрприз. – Он испытующе посмотрел на меня. – Надеюсь, вы сохраните наш разговор в тайне?

– Да, ваше величество, – ответила я. Отказать королю было невозможно. – Позволите ли задать один вопрос?

– Задавайте, – буркнул он, недовольно сузив карие глаза.

– Не собираются ли в Мелёне кого-нибудь вешать? – набравшись смелости, осведомилась я. Бешено колотящееся сердце едва не выскочило у меня из груди; я чувствовала себя как мышь в тени парящего ястреба.

– Почему вы спрашиваете?

– Боюсь, королева не выдержит еще одно подобное зрелище, ваше величество. – Спрятав руки в складках юбки, я скрестила пальцы и мысленно вознесла молитву к Святой Деве, прося ее дать королю понять, что я осмелилась сказать такое исключительно из любви к ней.

Король Генрих сцепил пальцы и оперся локтями о стол, пристально изучая мое лицо. Я затаила дыхание и ждала.

– Если соберутся, я сделаю все, чтобы она не стала этому свидетелем, – наконец проговорил он и внезапно тепло улыбнулся: – Благодарю вас, мадам.

Я низко поклонилась и попятилась. Случилось то, чего я и хотела. Пребывание вдали от дворцовых церемоний пойдет на пользу молодой августейшей чете.

37

Местность, где разбили шатры, Екатерина назвала позже Зеленым долом. Долина с крутыми склонами находилась в миле от военного лагеря, полностью скрытая от города каменистыми взгорьями, за которыми не было слышно грохота осадных орудий. По гальке и камням звонко журчал быстрый извилистый ручей, образуя на лугу небольшие озерца и заводи.

Это место можно было назвать и Долиной королей, ибо в одном ее конце, там, где ручей устремлял свои воды к Сене, стоял павильон короля и королевы Франции. В противоположной оконечности долины, на тенистой зеленой поляне, где ручеек крохотным водопадом срывался со скалы, высился павильон короля и королевы Англии. Каждая из построек, окруженная крепким оборонительным частоколом, состояла из двух просторных и светлых помещений, расположенных одно над другим, и входной башни, где на первом этаже находилась комната для компаньонов августейших особ, а винтовая лестница вела в небольшую приемную и опочивальню на втором этаже. Шатры для челяди и стражи были разбиты за пределами частокола; отхожие места устроили неподалеку. Художники расписали деревянные стены так, что они напоминали каменные, а на крышах павильонов изобразили львов и лилии двух королевств. На башнях развевались знамена и флаги.

Мы прибыли в долину ближе к вечеру. Наш путь не проходил через осадный лагерь, поэтому ничто не напоминало о войне, и путешествие было веселым и радостным. Когда тропа стала слишком узкой для телег, мне пришлось пойти пешком. Екатерина восхищенно ахнула, завидев живописную долину и красивые павильоны. Берега ручья поросли папоротником, в ветвях деревьев щебетали птицы, и долина казалась островком мира и спокойствия, куда не долетал грохот осадных орудий по другую сторону холма.

Зная, как радует Екатерину присутствие беззаботной и веселой леди Джоанны, я попросила герцогиню Кларенс позволить дочери поехать с нами. Пока мы с Агнессой руководили выгрузкой багажа, Джоанна с Катрин исследовали павильон и обнаружили внутри великолепную мебель, шелковые подушки и роскошные драпировки. Ставни были распахнуты, прохладный ветерок дул в открытые окна, развевая легкие ткани.

– Смотрите, здесь нет ни плотных занавесей, ни толстых покрывал! – воскликнула Екатерина, падая на кровать, которую резчики по дереву украсили позолоченными коронами. – Ах, наконец-то я высплюсь!

В первый вечер нашего пребывания в Зеленом доле король Генрих пригласил на ужин графа Уорика. Не забыли и Эдмунда Бофорта, который с радостью присоединился к сестре. Стол установили под балдахином у ручья, а на ужин подали жаренных на вертеле птиц и свежие овощи. Воткнутые в землю факелы освещали поляну трепещущими языками пламени, на жаровнях тлели ароматные травы, дымом отпугивая насекомых. Мы с Агнессой устроились за отдельным столом чуть поодаль, но после ужина Катрин послала за нами Эдмунда. Забрав свои табуреты, мы переместились к королевскому столу. Оказалось, Генрих ожидает выступления арфиста – валлийского лучника, чья прекрасная музыка привлекла внимание короля во время одной из осад.

– Его зовут Оуэн Тюдор, – сказал Генрих. – Он поет о холмах и долинах того края, где я вырос. Вы не поймете слов, ибо поет он на своем родном языке, но, думаю, в самой музыке звучит суровая красота Валлиса, гимн силе и храбрости лучших в мире стрелков.

– Король питает слабость к валлийским стрелкам, – рассмеялся Уорик. – На самом деле они настоящие бандиты!

– Зато много раз спасали твою жизнь, Дик! – улыбаясь, напомнил другу Генрих. – Всему миру известно, что благодаря валлийским лучникам мы победили при Азенкуре. Среди них, может быть, и встречаются мошенники, однако в целом они – гордость моей армии.

– Я думала, что именно валлийский лучник оставил шрам на вашей щеке, милорд, – сказала Екатерина, удивленная приязнью короля к людям, чуть не лишившим его жизни.

– Да, так и было, – кивнул Генрих. – Но благодаря этому ранению я понял, что невыразимая боль и увечье укрепляют внутреннюю силу и решимость человека. Я испытываю благодарность к валлийским лучникам, даже к безымянному бойцу, пустившему в меня стрелу.

В этот момент у затененного края балдахина незаметно возник Оуэн Тюдор и сразу же опустился на одно колено. Юноша был очень хорош собой: широкоплечий и стройный, с темно-карими глазами и выразительным загорелым лицом. Вьющиеся каштановые волосы выбивались из-под зеленой суконной шляпы. Потертая кожаная куртка лучника, подпоясанная на талии, доходила до середины бедер; бордовые шоссы обтягивали длинные мускулистые ноги, обутые в сапоги коричневой кожи. Мешок с арфой он держал закинутым за спину.

– Оуэн, подойди, я представлю тебя королеве! – воскликнул король. – Екатерина, перед вами – Оуэн Тюдор. Этот валлийский варвар умудрился получить образование и даже говорит по-французски… Не так ли, солдат?

Шутливый тон короля Генриха, похоже, был призван ободрить молодого человека, и это сработало: лучник широко улыбнулся, подошел ближе и опустился на одно колено перед Екатериной. Склонив голову, он с певучим акцентом заговорил по-французски:

– Его королевское величество слишком любезен, называя мою неуклюжую речь французским языком. Боюсь, мадам королева с этим не согласится.

– Я согласна с королем, господин Тюдор, – улыбнулась Екатерина. – Ваш французский затмевает мои слабые попытки говорить на английском языке. И если ваша музыка так же хороша, как утверждает его величество, то ваши таланты вдвойне превосходят мои.

Оуэн Тюдор поднял голову и взглянул в лицо Екатерины. Мне показалось, что в его глазах промелькнула искра узнавания, будто какое-то воспоминание застало его врасплох. Но голос лучника оставался ровным, выражение лица не изменилось. Он покачал головой.

– Это невозможно, моя королева. Вас ничто не может затмить, – смиренно ответил он. – Играть для вас – огромная честь. С вашего позволения, мессир, я начну.

– Прошу, – кивнул король Генрих и обратился к оруженосцу: – Эдмунд, принеси табурет для арфиста.

– Когда он успел стать искусным музыкантом, милорд? – осведомилась Екатерина, не отрывая взгляда от лучника. – Он ведь так молод! Где он выучился играть?

– Не знаю. Лорд Хангерфорд завербовал его в свой отряд где-то на севере Валлиса. Я хочу пригласить Оуэна к себе на службу – исключительно за музыкальный талант. Послушайте его. Мне будет интересно ваше мнение.

Оуэн выбрал место, освещенное пляшущими отблесками факелов, и сел на принесенный Эдмундом табурет. Струны задрожали, отзываясь на прикосновение, по долине разнеслись напевные звуки. Настроив инструмент, Оуэн задумался, провел кончиками пальцев по струнам – и начал играть мелодию удивительной красоты. Когда лучник запел, горловые переливы, что расцветили его французскую речь, нашли родной дом в звучании валлийских слов. Уверенный яркий голос лился, будто расплавленное золото. Музыка, которую играл юноша, завладела долиной, уплывала во тьму у скал и, сливаясь с журчанием воды в ручье, зачаровывала необычным ритмом. Хоть это и не была колыбельная, к тому времени, как выступление лучника окончилось, Джоанна поддалась колдовским чарам музыки, и Эдмунд на руках отнес сестру в постель.

Когда Оуэн Тюдор ушел, король Генрих достал из седельной сумки небольшую арфу и вместе с Катрин удалился в свои покои, где сел в кресло и заиграл, негромко напевая какую-то песенку, пока мы с Агнессой помогали Катрин готовиться ко сну. Король Генрих уступал мастерством лучнику, но в его музыке звучали те же протяжные напевы, вызывающие в воображении древние легенды и зеленые холмы и долины. Екатерина бросила подушку на пол и устроилась у ног короля, слушая песню.

Утром Екатерина с блаженной улыбкой потянулась и закуталась в легкую простыню.

– Хорошо спали, ваше величество? – спросила я, хотя ответ был вполне очевиден.

– Как дитя, – проворковала она. – А теперь я умираю от голода! Король Генрих на рассвете уехал в осадный лагерь. Он сказал, что пришлет своего духовника провести для нас мессу, но я не выдержу без еды до окончания службы!

С непривычной резвостью вскочив с кровати, она забрала у меня халат и, натягивая его на ходу, прошла туда, где в кресле лежала арфа короля. Катрин подняла инструмент, с мечтательным видом коснулась струн и, обернувшись, взглянула на меня. Ее кожа светилась, глаза сияли.

Я вопросительно приподняла бровь. Ответом мне было смущенное хихиканье.

– Принеси горячей воды, Метта, – попросила она. – И душистое притирание с розовым маслом. Я хочу принять ванну.

– До или после завтрака, ваше величество? – невозмутимо спросила я.

– Ах, пожалуй, после. – Она села, положив арфу на колени, и провела пальцами по струнам. – Каким волнующим инструментом становится арфа в умелых руках, правда? Этот юноша вчера – как его… Оуэн, лучник – настоящий волшебник.

– Да, он играет и поет прекрасно. У него, наверное, был хороший учитель.

– Король Генрих тоже играет очень хорошо, – заметила она. – К тому же король поет по-французски, так что я понимаю, о чем его песни.

– Песни о высоких чувствах? – лукаво спросила я.

– Да, Метта, – ответила она, искоса глядя на меня.

– Я рада за вас, ваше величество.

* * *

Лучник приходил играть не каждый вечер, но король Генрих больше не приглашал никого из своих друзей послушать музыку, предпочитая делить это удовольствие исключительно с Екатериной. Они сидели на подушках, слушая Оуэна и перешептываясь. Во время представлений Агнесса и Джоанна устраивались на почтительном расстоянии и развлекали себя настольными играми, а я сидела рядом и глядела на закат. Летучие мыши вылетали из пещер на охоту за насекомыми. Иногда на ужин к королевской чете приглашали Эдмунда и Джоанну, но большинство вечеров молодожены проводили наедине, пользуясь редкими часами покоя в суровые дни осады.

За исключением моего присутствия при ее пробуждении, я редко оказывалась наедине с Екатериной, поэтому мы не обсуждали ее отношений с королем Генрихом. Однако было легко заметить, что они стали гораздо ближе друг другу. Когда король приезжал из осадного лагеря, Екатерина с радостью встречала супруга. При этом она всегда склонялась в почтительном реверансе, но делала это ради удовольствия почувствовать, как он берет ее за руки и поднимает, чтобы нежно поцеловать. Только на приемах, которые в Зеленом доле случались нечасто, супруги вели себя с церемонной вежливостью. Постепенно Екатерина разглядела в короле мужчину, и он ответил на это любовью и доверием.

Она пообещала мужу, что не станет выходить за пределы долины, но вместе с Джоанной изучила каждый уголок. За ними тенью следовали стражники. На вершине взгорья размещались дозорные, а в обоих концах долины – конные отряды. Даже в этом тихом и спокойном мирке слишком многое напоминало о том, что опасность совсем близко.

Король Генрих приобрел в Германии громадные осадные орудия, добавив их к значительному арсеналу, который непрестанно бил по стенам Мелёна. Однажды Екатерина предложила нам подняться по крутым склонам долины и посмотреть на осаду, желая собственными глазами увидеть то, с чем ей приходилось соревноваться за внимание короля. Генрих разрешил нам отправиться на вылазку, пообещав ради нашей безопасности прислать Эдмунда с эскортом оруженосцев.

В тот же день прибыли король Карл и королева Изабо, проделав бо́льшую часть пути от Корбеля на барке. Восемь крепких конюхов несли королеву в открытом паланкине, а король Карл, в короне и мантии, ехал верхом на смирном белом пони. Екатерина с Генрихом встретили их у павильона и терпеливо ждали, пока королева осматривалась в новом помещении. Короля Карла пришлось мягко, но настойчиво отговаривать от немедленного купания в речке. Выждав приличное время, король Генрих уговорил свекра вновь взобраться на пони и присоединиться к процессии рыцарей и герольдов, которые явились сопроводить его через осадный лагерь на переговоры у главных ворот Мелёна.

Между тем Екатерина, Джоанна, Агнесса и я встретились с Эдмундом и нашим эскортом, поднялись по крутой тропе, вьющейся по обрывистому склону, и стали спускаться по холму, поросшему густым лесом. С опушки открывался вид на осадный лагерь и на осажденный город, окруженный земляными валами. Впервые мы вышли за границы нашего тихого мирка и были потрясены ревом и грохотом осадных орудий.

Пока дофин не занял город, королевский замок Мелён, овеваемый речными ветерками и окруженный красивейшими зелеными лесами и холмами, был излюбленной летней резиденцией королевы Изабеллы. Его стены, казалось, росли прямо из утесов на берегу Сены. Город, расположенный ниже замка, занимал равнинный остров в излучине широкой быстрой реки, которая представляла собой одно из главных препятствий для неприятеля. Поскольку единственная переправа находилась внутри крепостных стен, осаждающие выстроили еще один мост выше по течению, вне досягаемости стрел защитников, а вокруг него соорудили кольцо траншей и валов, позволявших перемещаться между огневыми точками, не подвергая себя опасности.

Несколько десятков орудий всех форм и размеров непрерывно стреляли по крепостным стенам и замку. Эдмунд объяснил, что катапульты и требушеты[20] осадной армии метали огненные шары и едкую известь за городские стены. Оруженосец также показал нам пещеры в скалах, откуда солдаты начали рыть подкопы под стены замка.

Защитников больше всего пугала батарея пушек, которую король Генрих развернул напротив разрушенного участка стены у главных ворот. Генрих часто восхищенно отзывался о бомбардах, созданных рейнскими мастерами-литейщиками. С ними умели обращаться только специально обученные германские солдаты-пушкари, которым платили огромные деньги, чтобы они, рискуя жизнью и здоровьем, целились и стреляли из громоздких и неустойчивых пушек. Я насчитала шесть огромных чугунных труб, способных метать громадные валуны на несколько сотен ярдов. Будь я коннетаблем армии защитников Мелёна, едва завидев эти смертоносные приспособления, я немедленно подняла бы флаг капитуляции.

Внезапно пушки смолкли, и на долину опустилась жуткая тишина, предвещая появление французского короля, процессия которого медленно двигалась среди шатров осадного лагеря, направляясь к новому мосту. Впереди, в ярких табардах, скакали два герольда с белыми флагами, объявляя о намерении вступить в переговоры. Переправившись через реку, они оторвались от процессии и помчались к городским воротам, оставив короля и его свиту ждать на мосту. Расстояние до них было слишком велико, и мы не слышали, что именно прокричали герольды защитникам на стенах, но люди на привратной башне сразу же засуетились и забегали.

Вскоре на башне появился рыцарь с непокрытой головой и в доспехах. По личному штандарту, который нес за ним оруженосец, Эдмунд Бофорт узнал в рыцаре командира гарнизона, знаменитого сеньора де Барбазана.

Глашатаи что-то прокричали, потом развернули коней и поскакали к королевской процессии на мосту. Латный рыцарь на великолепном черном жеребце выехал вперед и, взяв лошадку короля Карла за поводья, неторопливо двинулся в сторону ворот. По символу золотого руна, красовавшемуся на штандарте, я поняла, что это был Филипп Бургундский. Герцог возвышался над жалкой сгорбленной фигуркой своего сюзерена. Разница между размерами двух всадников подчеркивала все уменьшающуюся власть французской короны и неспособность короля править вассалами.

Переговоры велись недолго, а затем герцог и король медленно пересекли мост и, перейдя на рысь, направились к Зеленому долу. Сеньор де Барбазан скрылся в крепости. Закат окрасил небо в кроваво-красный цвет, а осаждающие возобновили боевые действия.

Люди роились у пушечной батареи, как муравьи. На каждое германское орудие требовалась дюжина солдат, чтобы целиться, заряжать и стрелять. Один за другим чудовищные приспособления принялись извергать разрушительные ядра. Жутко было смотреть на то, как в каменной кладке стен возникают дыры, подобные рваным ранам, но мы не могли отвести взгляда от ужасающего зрелища.

Вдруг одна из огромных пушек разорвалась, и ядро отлетело назад. Над землей взметнулись клубы черного дыма и куски человеческих тел. Я в ужасе закрыла лицо руками. Екатерина бросилась к ближайшему кусту, и ее стошнило. Леди Джоанна побежала ей на помощь, следом подоспела я, и мы отвели королеву на поляну в лесу, подальше от кровавой бойни. Я усадила Екатерину на поваленное дерево и послала Эдмунда к реке намочить мой платок.

Юноша пришел в ужас от того, что королева стала свидетелем столь страшного происшествия.

– Ваше величество, простите! Я должен был увести вас раньше, – чуть не плакал он. – Король придет в ярость, узнав, что я позволил вам присутствовать при таком зрелище!

Он прав, думала я, прижимая прохладную ткань ко лбу Екатерины и мысленно вторя отчаянию юноши. Лицо королевы побелело как мел, и я молилась, чтобы тесное сближение с реальностью войны не убило в ней искру новой жизни. В противном случае гнев короля Генриха был бы совершенно оправданным.

38

Я стояла в узком переулке, сбегающем вниз к пекарне. Булыжная мостовая была скользкой от дождя, и, пытаясь удержаться на ногах, я хваталась за грубые каменные колонны Большого моста. Хотя из торговых лавок на мосту доносился гомон, внизу было тихо – в такой ливень мало кто осмеливался высунуть нос из бревенчатых домиков. Мы добрались до закрытых ворот, во дворе за которыми стояли хлебные печи. Здесь все выглядело так же, как и шесть лет назад, когда я неохотно вручила ключи от отцовской пекарни одному из наших бывших подмастерьев.

Марк, брат Жан-Мишеля, бросил на меня обеспокоенный взгляд.

– Дойти сможешь? – проворчал он.

– Да, – сказала я с улыбкой, слегка приподнимая юбку и показывая ему неуклюжие, обитые железом башмаки. – В них трудно ходить.

– Ну, мои кожаные сапоги удобнее, хотя в грязи вязнут, – усмехнулся Марк, кожевенный мастер, любящий свое дело. – Давай руку.

В полдень я зашла в мастерскую Ланьеров, и Марк вызвался проводить меня до пекарни. Во время моего длительного отсутствия Ланьеры собирали арендную плату за пекарню. С родственниками покойного мужа мне повезло. Старшие Ланьеры уже умерли, а моим деверьям наверняка нелегко было прокормить семьи, однако даже в голодные годы они не потратили моих денег.

– Знаешь, как нам здесь трудно было? – ворчал Марк. – Когда заканчивалась мука, даже пекари сидели на одной воде!

Шутка была типичной для смутного времени. Пятьдесят тысяч парижан уничтожила чума, которой королевский двор избежал, переехав в Понтуаз. Еще больше людей умерло от голода. Вслед за знатью Париж покинули ремесленники. В некогда процветающем городе стояли пустые полуразрушенные дома.

– Не знаю, как и благодарить всю твою семью, – ответила я с искренней теплотой. – Деньги пойдут вашему племяннику Люку, они ему больше всего пригодятся.

– Но Люк связал свою судьбу с Самозванцем. Как ты встретишься с сыном? – спросил Марк.

Решение Люка встревожило семью Жан-Мишеля, ибо Ланьеры были сторонниками бургиньонов и не одобряли ни дофина, ни орлеанистов.

– Найду способ, – заверила я. – Гонцы и возчики продуктов часто пересекают границы. Я дам ему знать, а Люк сам сообразит, где и как нам встретиться.

Английский и французский королевские дворы прибыли в Париж в начале декабря. После долгой осады изголодавшийся гарнизон Мелёна капитулировал, что в очередной раз подтвердило: осадные войны выигрывают не столько хорошо вооруженные, сколько терпеливые армии. Филипп Бургундский проследил за тем, чтобы двух рыцарей, принимавших участие в убийстве его отца, немедленно повесили на городской площади, но командира гарнизона король Генрих на смерть не осудил. Когда сеньор Барбазан вышел из ворот Мелёна и опустился на колени, протягивая свой меч победителю, король приказал заключить его под стражу, пока за его свободу не внесут немалый выкуп. Филипп Бургундский пришел в ярость, потому что Барбазан был в списке виновных.

– Сеньор Барбазан – рыцарь знатного рода, и на эшафот я его не отправлю, – непреклонно заявил Генрих. – Он поклялся, что не принимал участия в убийстве герцога, и мы ему верим.

Увиденное у стен Мелёна не причинило Екатерине телесных страданий, но это не уменьшило гнева короля. Генрих обрушил на ее эскорт поток яростной брани. К счастью, дальше этого дело не пошло: то ли Екатерина сумела его успокоить, напомнив, что она сама настояла на вылазке, то ли пребывание в Зеленом доле смягчило сердце великого короля-воина. Династический союз, выкованный в пламени войны, принес утешение двум одиноким, душевно израненным людям. Они ощутили вкус счастья, рожденного общими испытаниями и взаимной любовью. Генрих и Катрин радовали друг друга, находя удовольствие в беседах, веселье и музыке – особенно музыке, ибо из окон королевских покоев часто доносились звуки арфы Генриха. Оуэн Тюдор стал частым гостем в их павильоне. Командир Оуэна, лорд Уолтер Хангерфорд, был сенешалем английского двора, так что организовать перевод лучника из войска в свиту Генриха оказалось несложно. Вместо того чтобы отдать приказ, король пригласил своего сенешаля на роскошный ужин, за которым и высказал просьбу.

– Сир! – запротестовал сэр Уолтер, ветеран Азенкура и один из самых высокочтимых рыцарей Англии. – Вы хотите забрать одного из моих лучших стрелков!

– Можете выбрать любого из стрелков моего личного отряда, – ответил король Генрих. – Кроме того, вы сделаете большое одолжение королеве.

– Не допусти Господь, чтобы я, скромный рыцарь, посмел отказать прекрасной даме, – галантно проговорил сенешаль, почтительно склонив голову перед Екатериной. – Но впредь я буду осторожнее и не стану набирать в свой отряд красавцев-арфистов из Валлиса!

Разумеется, сделка была заключена.

Пока я жила в Мелёне, мне очень не хватало ежедневного общения с Алисией и малышкой Катрин, но пару раз им удалось меня навестить, приехав с продуктовым обозом. Я радовалась, глядя, как внучка визжит и хохочет, плескаясь на отмели ручья или валяясь на мягкой траве. Алисия шила для нее красивые камизы и киртлы из остатков ткани, шедшей на летние наряды Екатерины. Однажды малышка и королева случайно оказались одетыми в одинаковые киртлы из льна с цветочным узором. Екатерина качала крестницу на колене, с гордостью показывая свою «двойняшку» леди Джоанне.

– Если бы я не была королевой, обязанной родить сына, я бы молила Бога о такой красавице, как ты! – ворковала Екатерина, нежно прижимая малышку к себе.

Ясная погода простояла до середины октября, а во второй половине октября холодные осенние ветры погнали нас в Корбель. Через две недели месячные недомогания Екатерины не пришли. Мы скрестили пальцы на удачу и вознесли молитвы к святой Монике, а к началу декабря были уверены, что Екатерина понесла. Король Генрих торжествовал и хотел немедленно возвестить об этом миру, но я посоветовала Екатерине уговорить его подождать.

– Не стоит объявлять сразу же, ваше величество, – предупредила я. – Это такой важный ребенок, что лучше объявить о нем после праздника Богоявления, чтобы избежать неловкости, если вдруг случится выкидыш. Вы должны сейчас поберечь себя, потому что, хотя в начале срока и нет очевидных признаков беременности, ребенок в это время очень уязвим.

Екатерина взволнованно посмотрела на меня и прижала руки к животу.

– Для тебя, Метта, может, и нет очевидных признаков, но мне будет трудно скрыть тошноту, которую я испытываю каждое утро.

– Это пройдет, ваше величество, – сочувственно сказала я. – Я приготовлю особый отвар. Пейте его каждый день после пробуждения и старайтесь есть только белую пищу – часто и понемногу, чтобы успокоить желудок.

– Хорошо бы прошло поскорей, – вздохнула она. – Как моя мать выносила двенадцать детей, если каждый раз испытывала такое?

– Ну, это не со всеми случается. Молитесь о терпении, ваше высочество.

– Уж ты-то, Метта, не говори со мной словами священников! – запротестовала она. – Церковники в женских делах совершенно не разбираются.

Екатерине не терпелось покинуть Корбель, и она согласилась отплыть в Париж на барке вместе с матерью, поддавшись уговорам Генриха не рисковать и не ездить верхом в ее положении. Барка причалила у Шарантонского моста. Двух королев пронесли по улицам города в золоченых паланкинах, поставленных на плечи высоких королевских стражников. Впервые за много лет в Париже царило праздничное настроение. После мессы благодарения в соборе Нотр-Дам французских короля и королеву препроводили во дворец Сен-Поль, а Генрих и Екатерина отправились обустраивать собственный двор в крепости Лувр.

Посетив пекарню и получив от арендатора плату, я задумалась о том, как связаться с Люком. Написать ему я не могла, как не могла и доверить незнакомому гонцу письмо, сообщавшее о деньгах, поэтому, найдя курьера, направлявшегося с посланиями к дофину, я попросила его разыскать Люка и передать, что вся его семья, включая племянницу, которой он никогда не видел, вернулась в Париж. Я очень надеялась, что Люк догадается о моих намерениях и откликнется.

Жак быстро наладил отношения с парижской гильдией портных и арендовал мастерскую и квартиру на узкой улочке между Лувром и Шатле. Там держали лавки портные, и мне было удобно забегать туда в свободные часы. Стало известно, что Жак шьет для английской королевы, и заказов у него было с избытком. В сентябре король Генрих назначил Томаса Кларенса коннетаблем Парижа. Враждующие группировки в городе усмирили, но горожане все еще голодали. На рынках почти не было свежих продуктов. Если английский двор собирался остаться в Париже надолго, к весне голод доберется и до дворцовых покоев.

Англичане считали, что король Генрих заслуживает праздников и торжеств. За пять лет, миновавших после сражения при Азенкуре, он стал полновластным правителем Северной Франции. Зима положила конец военной кампании, и король получил возможность отдохнуть и осознать свои завоевания и победы, среди которых – и крошечная новая жизнь. Неудивительно, что Генрих вошел в Париж в самом роскошном облачении, а на пирах и приемах неизменно надевал корону. Великолепный монарх Европы, центр притяжения славы, удачи и верности подданных.

Распорядитель двора французского короля пришел заявить, что король Генрих – наследник Франции и должен ставить короля Карла и королеву Изабеллу во главе всех придворных церемоний, но Генрих отмел его возражения.

– Пусть король Карл держит собственный двор, как и прежде, а мы, как и прежде, будем держать свой, – заявил он.

– Но короля Карла никто не посещает, сир, – пожаловался распорядитель. – Все вельможи стекаются на ваши аудиенции.

– Если это их выбор, мы не можем им запретить, – Генрих пожал плечами. – Пусть король Франции призовет их к себе. Может быть, они вернутся.

Разумеется, вельможи возвращаться не стали. Близилось Рождество, время подарков, а король Генрих пребывал в весьма щедром настроении, раздавая титулы и поместья всем, кто помог ему достичь победы. Увы, королю Франции дарить было нечего. Екатерина не предприняла никаких попыток навестить мать во дворце Сен-Поль, а королева Изабо не могла заставить себя явиться ко двору Екатерины. Старой королеве было одиноко, но я ее не жалела. Пережив столько бед в детстве и девичестве, Екатерина заслужила свои дни славы и теперь наслаждалась всеобщим восхищением своей красотой, великолепными платьями и сверкающими драгоценностями.

Екатерина уговорила меня провести первые два дня Рождества с моей семьей, пообещав, что не забудет ежедневно принимать травяной отвар и не станет допоздна засиживаться на придворных балах. Так что я планировала отпраздновать рождение Христа с Алисией и Жаком, сводить маленькую Катрин в Нотр-Дам, чтобы вместе с ней посмотреть на ясли младенца Христа и послушать хоры, поющие рождественские гимны на соборной площади. Но прежде того я хотела еще раз сходить в пекарню у Большого моста. Мой арендатор обещал приготовить для нас особое печенье Богородицы и младенца Христа в качестве рождественского лакомства.

В прекрасный день, свежий и ясный, я шла с корзинкой вдоль Сены. Река мирно поблескивала под лучами зимнего солнца. Мне вспомнилось вдруг, как в дни беззаботной юности я бегала в королевскую конюшню на свидания с Жан-Мишелем. Тогда я носила коричневое домотканое платье и деревянные башмаки и страшно гордилась тем, что хорошо одета и умею читать и писать. Теперь же я ношу плащ из синей фландрской шерсти с капюшоном, отороченным кроличьим мехом, и переписываюсь с принцами. Тем не менее, хоть я и общалась с королями и королевами, внутри я все еще чувствовала себя непоседливой дочкой пекаря, подарившей невинность красивому конюху с мерцающими глазами.

Возле пекарского двора я остановилась как вкопанная, внезапно увидев призрак. У приоткрытой калитки стоял Жан-Мишель. Сердце заколотилось от волнения и едва не выскочило из груди. Он здесь! Он не умер и пришел в пекарню, чтобы найти меня…

Я бросилась ему навстречу, словно юная девушка с упругими каштановыми локонами и розовыми щечками. Однако, присмотревшись внимательнее, я поняла, что у ворот стоит Люк, невероятно похожий на отца. Прошло больше года с нашей последней встречи. Мой сын вырос и превратился в широкоплечего парня со смуглой кожей Жан-Мишеля и его легкой пружинистой походкой. Мои глаза наполнились слезами – слезами радости при виде сына и горькими слезинками разочарования от того, что это не его отец.

– Люк! Ты приехал! – вскричала я, стыдясь, что на мгновение пожелала увидеть вместо него кого-то другого.

Похоже, повзрослел он не только телом, но и умом, потому что не стал протестовать, когда я подбежала и, крепко обняв, расцеловала его в обе щеки.

– Мне передали твое сообщение. Гонец застал дофина в разгаре охоты, и мой господин все услышал, – смущенно проговорил Люк. – Знаю, если бы я научился читать, ты прислала бы мне письмо.

– Неважно! – воскликнула я. – Гонец нашел тебя, ты отыскал меня, и сейчас Рождество! Что может быть лучше? Хорошо, что я пришла в пекарню за печеньем для малышки Катрин. А ты как сообразил сюда прийти?

– Я подумал, что в пекарне знают, как с тобой связаться. А дофин сам отправил меня в Париж – с тайным письмом для сестры, принцессы.

– Королевы, Люк. Она теперь королева Англии, – напомнила я ему. – Дофин передал ей послание?

– Да. Отпустил меня со службы и даже позволил взять лошадь, так что я уехал вместе с королевским гонцом. Лошадь у пекарни оставил, а пекарь сказал, что ты скоро придешь. – Люк растерянно огляделся. – Ох, помню, как в детстве здесь играл!

– Разумеется, в четырнадцать ты уже взрослый, – поддразнила я его. – Ты еще ребенок, Люк!

– Но я делаю мужскую работу, – возразил он. – Вдобавок дофин меня ребенком не считает. Видишь, письмо мне доверил. Вот, возьми.

Люк достал из кармана куртки сложенный бумажный квадратик. На восковой печати красовалось изображение королевской лилии. Люк облегченно вздохнул, передавая мне послание. На одежде сына не было никаких свидетельств о принадлежности к свите дофина.

– Во дворец мне нельзя, матушка, – вздохнул он. – Может, я у Алисии поживу, если у них место найдется?

– Да, конечно, – сказала я, пряча письмо поглубже в лиф. – Мы сразу туда и пойдем, вот только печенье заберу. Увидишь свою племянницу. Катрин очень красивая малышка.

– Катрин? Вы назвали ее в честь принцессы? – недовольно поморщился Люк.

– В честь королевы Екатерины, благослови ее Господь, – ответила я. – Она сама изъявила желание стать крестной матерью. Не забывай, мы многим ей обязаны.

– С тех пор все изменилось, – пробормотал Люк. – Этот договор… А тут еще письмо дофина… В общем, хорошего не жди.

– Не говори никому о письме, – предупредила я, – и о дофине тоже не упоминай, даже в семье. Сейчас Рождество. Давай отпразднуем его в мире и согласии.

– Ты права, – согласно кивнул сын. – Кто знает, когда еще свидимся?

От этих слов по спине пробежал холодок. Людям не дано провидеть будущее, но иногда предчувствие звучит в нас, как гром в безоблачном небе.

* * *

Даже сейчас, двадцать лет спустя, воспоминания о счастливых часах, проведенных с семьей в домике за старым королевским дворцом, остаются одними из лучших в моей жизни. Алисия и Жак расчистили мастерскую и украсили еловыми веточками и разноцветными лентами. Мы устроили настоящее пиршество – жареный гусь, пироги и пудинги. Екатерина прислала бочонок вина. Жак в складчину с соседями-портными нанял менестрелей, которые ходили от дома к дому, распевая рождественские гимны и играя веселые мелодии. Раскрасневшись от вина и веселья, я плясала с Жаком и с Люком. Мы кружили Катрин, и малышка визжала от восторга. Выбившись из сил, я упала на скамью и, усадив внучку к себе на колени, смотрела, как молодые, объединенные смехом и радостью праздника, пляшут рука об руку, не жалея каблуков. Я была среди тех, кого любила, и мир казался полным спокойствия и гармонии. Это был самый счастливый день с тех пор, как битва при Азенкуре оставила ужасный след в наших жизнях.

Все дни Рождества мысль о письме принца Карла тревожила меня, усугубляя грусть прощания с Люком. В Лувре я спрятала письмо в свой сундук, решив при первом же удобном случае отдать его Екатерине. Она то веселилась на бесконечных пирах и балах, то страдала от недугов своего положения, поэтому я считала, что лучше вручить ей послание брата, когда она будет готова иметь дело с его содержанием.

После праздника Богоявления наши худшие страхи подтвердились. Однажды утром на простынях Екатерины оказалась кровь. Поначалу я надеялась, что это пустяк, такое иногда случается, но кровотечение усилилось, и стало ясно – следующим летом у наследника Франции не родится собственный наследник. Екатерина плакала и сокрушалась, а я пеклась лишь о том, чтобы остановить поток крови. Больше всего я боялась повторения печального случая с Бонной Орлеанской, которая истекла кровью и умерла.

Я отправила послание королю Генриху с просьбой прийти к Екатерине, и он, едва вернувшись с заседания совета, в сапогах и меховом плаще для верховой езды ворвался в опочивальню. Опустившись на колени, я склонила голову, ожидая взрыва яростных обвинений, однако король, услышав горестные вести, повел себя на удивление сдержанно. Более того, он принялся меня утешать.

– Не корите себя, мадам, в этом никто не виноват, – сказал он. – Главное, чтобы королева выздоровела. Ведь она оправится, верно?

На последних словах его голос едва заметно дрогнул, и я впервые поняла, что Генрих видел в Екатерине не только средство обзавестись наследником.

– Непременно, ваше величество, – заверила я, испытывая облегчение, что он не винит меня за произошедшую катастрофу. – Королева оплакивает потерю ребенка, но у нее крепкое здоровье. У вас будут и другие дети.

– Разумеется, будут, – твердо сказал он. – Бог позаботится о том, чтобы у меня появился сын.

От его тона у меня перехватило дыхание. В нем звучала та же абсолютная убежденность в собственном предназначении, что вознесла Генриха от почти полного уничтожения при Азенкуре к его нынешнему положению блистательного господства. Внимая его словам, я уверовала, что наследник появится, и очень скоро. Король побеседовал с Екатериной и внушил ей то же чувство уверенности. Я осознала, что имел в виду граф Уорик, говоря Екатерине, что великие вожди создают вождей. Король Генрих, непоколебимо уверенный в себе, умел наполнять души своих подданных такой же безграничной верой.

Разговор с Генрихом успокоил Екатерину, и она уснула.

– Я не повитуха, ваше величество, но знаю, что было бы нежелательно обременить королеву ребенком сразу же после подобного несчастья, – набравшись смелости, сказала я королю. – Ее телу потребуется несколько недель, чтобы восстановиться.

– Понимаю, – коротко кивнул он, глядя на меня светло-карими орлиными глазами. – Моя мать умерла, рожая слишком молодой, слишком много и слишком часто. Я полагаюсь на вас. Позаботьтесь о том, чтобы к королеве вернулось здоровье. Нет, я пекусь не о собственных интересах… – Он печально улыбнулся. – Скоро мы отправляемся в Англию на коронацию Екатерины. Она должна стать моей помазанной супругой до того, как родится наш сын.

Таким образом, решение о моем переезде в Англию было принято за меня. Я не могла вручить больной Екатерине письмо дофина и не могла покинуть ее, пока она с таким нетерпением ждала новой беременности. Молодая королева, понимая важность Договора в Труа, отчаянно желала доказать свою способность к деторождению. Поэтому я решила, что мне придется покинуть Алисию и Катрин. Жак был счастлив, работая в Париже среди лучших европейских портных, а Алисия не хотела, чтобы ее дети росли в чужой стране по ту сторону моря.

– Это не навсегда, матушка, – заверила она меня. – Путь через Ла-Манш не так уж и страшен, ты скоро вернешься в Париж. Я всегда знала, что ты нужна принцессе. Вдобавок твое присутствие будет напоминать ей о крестной дочери!

Я рассмеялась. Моя практичная дочь никогда не забывала думать о будущем! Я не сомневалась, что Алисия, Жак и Катрин будут благоденствовать в Париже.

Прежде я говорила, что последую за Екатериной, куда бы она ни направилась, но это было до того, как шесть недель спустя я увидела море и корабль в порту Кале. Великолепное судно было лучшим во флотилии короля Генриха. Крутобокий трехмачтовый корабль, украшенный яркими флажками, трепещущими на ветру, покачивался на воде, словно курица-наседка. Мачты и верхняя палуба были выкрашены в королевские цвета – синий и алый – и отделаны позолотой. Но корабль едва ли превосходил размерами парадный зал Лувра, а ему предстояло перенести двести человек по морю, готовому проглотить все, что отважится появиться на его беспокойных волнах.

– Да что ты, Метта! – рассмеялась Екатерина, заслышав мои опасения. – Неужели бог даровал бы королю Генриху славную победу при Азенкуре и корону Франции, если намеревался потопить его корабль на обратном пути?

Я могла бы напомнить Екатерине, что ее отец еще жив, и потому корона Франции Генриху пока не принадлежит, но не стала этого делать. Екатерина была полностью убеждена, что ее супруг правит Англией по божественному праву и что Всемогущий поддерживает притязания Генриха на французский престол, а потому последние шесть лет английский король выигрывает все сражения на французской земле, а его сын унаследует все, что завоевал отец. По мнению Екатерины, с богом не спорят, а с королем Генрихом – только в редких случаях. Именно эта вера, рожденная от любви, что расцвела между ними, убедила меня, что пришло время передать ей письмо от дофина.

Корабль английского короля звался «Королевская Троица». Мы находились на середине Ла-Манша, побережье Франции давно превратилось в размытую линию на горизонте за нашими спинами. Силы ветра, дующего в треугольные паруса на носу и корме, хватило на то, чтобы вытолкнуть нас из гавани в море, но, едва мы вышли, матросы развернули квадратный грот-парус, и я ахнула от изумления. На огромном хлопающем холсте яркими красками были изображены священные фигуры Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа. Я ошеломленно подумала, что Екатерина права – на пути в Дувр Всевышний сохранит короля Генриха и его окружение.

Екатерина стояла на палубе, решительно обратив лицо к английскому берегу. Поблизости больше никого не было.

– У меня для вас письмо, ваше величество, – тихо сказала я. – Я храню его уже несколько недель. Пришло время вручить его вам.

– От Карла! – удивленно воскликнула она, разглядывая печать. – Откуда оно у тебя?

– Его доставил Люк, ваше величество. Кроме нас двоих, об этом никто не знает.

– Ах да, – печально вздохнула Екатерина. – Это придется хранить в тайне даже от Генриха.

– Особенно от короля Генриха, – с нажимом проговорила я.

Она нерешительно поглядела на запечатанное послание.

– Ты знаешь, что в нем?

– Нет, ваше величество! Печать, как видите, не сломана.

– Может, у Люка были догадки? Похоже, твой сын на хорошем счету у моего брата, раз ему поручают секретные документы.

– Люк – надежный гонец еще и потому, что не умеет читать.

– Ах да…

Она на мгновение задумалась, собралась с духом, сломала печать и развернула письмо. Мне в глаза бросилось слово, выведенное черными чернилами в верхней части листа.

Сердце мое замерло, и я отвернулась, не желая, чтобы Екатерина думала, что я читаю у нее через плечо. Она быстро пробежала глазами написанное и молча вручила мне листок. Лицо Екатерины побледнело как бумага.

Вы были мне сестрой, но стали чужой.

Вы предали меня и намереваетесь похитить мой трон, однако предупреждаю: уехав в Англию, не надейтесь вернуться на родину. Так предначертано на небесах, что мне и моим наследникам предстоит править Францией, а вашим – править Англией. Наши народы никогда не станут жить в мире. Причина тому – вы и Генрих.

К дьяволу вас обоих!

Карл

– Простите, что принесла вам плохие вести, ваше величество, – сказала я.

– Лучше бы этого письма не было, – вздохнула Екатерина, забрала у меня листок и швырнула его за борт. Ветер на миг расправил бумагу, – и мне вновь бросилось в глаза жестокое слово, написанное крупным четким почерком и черными, как ночь, чернилами:

ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!

От автора

Многие из тех, кому я хотела бы выразить свою признательность, мертвы, что естественно, когда речь идет о событиях шестисотлетней давности. Будь у меня возможность, я лично поблагодарила бы Екатерину де Валуа за то, что та прожила такую яркую жизнь. За описание жизни Франции пятнадцатого века я поблагодарила бы великолепных хронистов Ангеррана де Монстреле, Жувенеля дез Юрсина и Жана Фруассара. Жаль, я не могу с ними встретиться! Есть еще историки последующих столетий – их слишком много, чтобы назвать поименно, – с работ которых я бесстыдно «снимала сливки» и кому безмерно обязана и признательна. Разумеется, любые фактические ошибки, допущенные в книге, являются моими собственными.

Медицинские сведения о симптомах и возможных причинах безумия Карла VI я почерпнула у Билла и Джейни Риддл, психиатра и психотерапевта соответственно. Огромное количество важной информации я получила у невероятно терпеливых сотрудников музеев и библиотек Парижа, Пикардии, Нормандии, Шампани и Иль-де-Франс. С благодарностью вспоминая великолепную французскую еду и потрясающее вино, я говорю спасибо им всем, за исключением, пожалуй, хозяев алжирского ресторана в Пуасси, где я умяла столько кускуса по-королевски, что моя фигура не оправилась от него до сих пор!

Дорогие читатели, рукопись «Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы» прошла через руки некоторых удивительно вдохновляющих (и весьма взыскательных!) людей. Это мой бесподобный шотландский литературный агент Дженни Браун; моя подруга, прекрасная писательница Барбара Эрскин; неутомимые сотрудники издательства «Харпер» – Кейт Элтон и Сара Ризердон; великолепный редактор Кейт Брэдли; замечательный корректор Джой Чемберлен. Я чрезвычайно благодарна им всем, а также дизайнерам, печатникам, маркетологам и дистрибьюторам. Волнуюсь и держу пальцы скрещенными в ожидании результата их работы. Однако наши усилия были не напрасны лишь в том случае, если книга понравится вам, дорогие читатели, так что самое большое спасибо я говорю вам – за то, что взяли ее с полки или, в наш цифровой век, загрузили в свой ридер.

Примечания

1

Guillemot (англ.) – птица чистик. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

La Bonne (фр.) – хорошая.

3

Ублиетка – подземная тюрьма в средневековых замках (от фр. oubliette – заточение).

4

Киртл – средневековое женское платье с длинными рукавами и шнуровкой на лифе.

5

Камиза – сорочка, которая носилась под платьем.

6

Орифламма – штандарт королевских французских войск, представляет собой длинную узкую полосу ткани алого цвета с изображением золотого пламени.

7

Сюрко – накидка без рукавов, надеваемая поверх кольчуги или доспехов.

8

Худ – головной убор в виде капюшона с длинным шлыком и пелериной вокруг шеи.

9

Шевоше (фр. chevauchée, «прогулка верхом») – опустошительные рейды английских войск по французской территории во время Столетней войны.

10

Шоссы – средневековая мужская одежда, штаны-чулки.

11

Вимпл – средневековый головной убор из двух белых платков, скрывающий волосы, шею и грудь.

12

Bête noir (фр.) – буквально: «черное чудовище», ненавистный человек, пугало.

13

Жиппон – род короткого камзола.

14

Ведьмин орех – растение гамамелис. Листья гамамелиса содержат танины, обладающие вяжущим свойством и антибактериальным действием.

15

Сальтарелла – жанр итальянской инструментальной танцевальной музыки.

16

Терциарии – люди, желающие принять на себя обеты и жить в соответствии с правилами монашеского ордена, но не покидать мир.

17

Латрина (лат. Latrina) – отхожее место.

18

Валлис – устаревшее название Уэльса.

19

Табард – короткая накидка с короткими рукавами или вовсе без рукавов, открытая с боков; одеяние средневековых герольдов.

20

Требуше́т (от фр. trébuchet – «весы с коромыслом») – средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов.

Content

Джоанна Хиксон
Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы

Предисловие Январь 1439 года

Часть первая Париж, дворец Сен-Поль Двор Безумного короля 1401–1405 годы

1

2

3

4

5

Часть вторая Париж, дворец Сен-Поль Тени Азенкура 1415–1418 годы

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья Из замка Понтуаз в Труа Кровавое правление герцога Бургундского 1418–1420 годы

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть четвертая Из Труа в Париж Судьбоносный год 1420–1421 годы

31

32

33

34

35

36

37

38

От автора

Примечания