Георгий Персиков

Дело о Сумерках богов

Весло ли галеры средь мрака и льдин,

иль винт рассекает море, —

у Волн, у Времени голос один:

«Горе слабейшему, горе!»

Строки приписывают Редьярду Киплингу

Издательство благодарит литературного агента Ирину Горюнову за содействие в приобретении прав.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Г. Персиков, 2015

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2015

Часть первая

Глава первая

Вряд ли предки буров (голландцы, французские гугеноты, немцы и датчане, которые почти три века назад сбежали с насиженных мест в далекую и не слишком гостеприимную Африку от притеснений и бедности или, наоборот, искать приключения и лучшую жизнь, наполненную солнцем) могли подумать, что их потомки вместо земли обетованной получат концентрационные лагеря английских завоевателей. Но люди, как известно предполагают, а Бог располагает..

В XVII веке Великобритания уже присоединила богатые индийские земли к своей короне. Но так как морской путь шел через Африку, англичанам был необходим опорный пункт на Черном континенте. Делалось это просто испокон века: принадлежавшая голландцам Капская колония была захвачена и оккупирована, введен государственный английский язык, стала собираться дань. К неграм, по словам помощника российского военного агента в Трансваале капитана фон Зигерн-Корна, белые поселенцы относились спокойно, справедливо и даже добродушно, но в одиночку, без помощи черных слуг такую неплодородную землю не обработаешь. Поэтому, когда по приказу Британии в захваченных землях было отменено рабство, многие буры разорились. Им пришлось бросать свои фермы и бежать от англичан вглубь Африки, за реку Вааль. Там буры создали два государства: Южно-Африканскую республику, более известную как Трансвааль, и Оранжевую республику. И все было хорошо, пока в середине XIX века в долине реки Оранжевая мальчишка-пастух не нашел алмаз в двадцать один карат, а через двадцать лет в Трансваале не обнаружили богатейшие в мире золотоносные месторождения. Охочие до чужих ценностей англичане сразу приняли решение – аннексировать богатые районы Южной Африки.

И теперь небольшой по численности народ фермеров (ведь «буры» с нидерландского переводятся как «крестьяне») вынужден был отбиваться от английских захватчиков. Сотни тысяч англичан высадились на африканский берег, и храбрым бурам ничего не оставалось делать, как развязать партизанскую войну. Но британские каратели заключали сочувствовавшее партизанам мирное население в концлагеря, угоняли скот, жгли фермы и использовали тактику выжженной земли.

Разумеется, многие в Старом Свете вовсе не одобряли жестокого кровопролития на далеком континенте и с радостью отправлялись оказывать помощь угнетаемому народу. В России все поддерживали маленькие, но несломленные республики. Была даже сложена народная песня:

Трансвааль, Трансвааль, страна моя!

Бур старый говорит:

За кривду Бог накажет вас,

За правду наградит.

Тысячи людей с горячим и чистым сердцем отправились в Африку на помощь храбрым партизанам. Одним из добровольцев был и русский врач Георгий Родин. За недолгое время, что он провел под флагом Красного Креста на выжженных палящим солнцем землях Трансвааля, он снискал славу не только талантливого лекаря, но и честного, храброго молодого человека недюжинной силы и филигранного бойцовского дара. Как буры, так и англичане с придыханием говорили о том, как «русский медведь» одним ударом «s kosacha» (это славянское слово произносилось с разными акцентами, но непременно с уважением) одолел прославленного боксера-нокаутера Генри Джойса, сломав ему руку и выведя таким образом толкового офицера из строя на несколько недель.

Впрочем, Родину этот поединок принес не только звуки медных труб, но и любовь бурской красавицы Дианы ван Дрейк. Отважная девушка, признанная одним из лучших и опаснейших снайперов-коммандос, попала в госпиталь на попечение эскулапа после неудачной военной операции. А получила не только излечение от ран, но и защиту от неминуемого трибунала. Сам Георгий тоже не смог устоять перед чарами Дианы. Молодые люди на поле брани обрели хрупкое счастье, приправленное адреналином и удивительной свободой взглядов, какая появляется, когда костлявая каждый день дышит в затылок, а то и в лицо.

Их свидания сложно было назвать банальными, ведь как только Диана встала на ноги и покинула больничную койку, она тут же взяла в руки старенькую однозарядную винтовку Пибоди-Мартини. Стрельба доставляла девушке истинное удовольствие. К этому хобби она пристрастила и возлюбленного. Разумеется, о том, чтобы отстреливать захватчиков речи не шло: Георгий был врачом и на Черном континенте выполнял миссию сугубо гуманитарную. Но о тренировке на мелких птичках и тарелках в клятве Гиппократа ничего не говорилось.

А поучиться у буров было чему! Даже воины прославленной Британской империи, над которой, как известно, солнце никогда не заходит, вынуждены были признать, что «невежественные, тупые, упрямые, нетерпимые, нечистоплотные белые дикари» (так отзывался о бурах Марк Твен), живущие на отшибе мира, намного превзошли представителей туманного Альбиона в тактике ведения скрытого боя. Обладающие деревенской смекалкой и бесстрашные трансваальцы использовали камуфляж, умело маскировались на местности и великолепно стреляли. Есть такая маленькая хитрая птичка бекас, которая летает быстро и по зигзагообразной траектории. Попасть в такую – задача непростая, под силу только «бекаснику», то есть снайперу. Ну а бурам, которые с младых ногтей учились не маршировать строем, а выходили на охоту со слонобойкой, это было раз плюнуть. У англичан даже появилось правило, написанное кровью: «От одной спички троим не прикуривать». Пока первый солдат прикуривал папиросу – противник в укрытии обнаруживал свет, прикуривал второй – противник брал упреждение, ну а третий вместе с огоньком получал и летальную дозу свинца.

Георгий был преданным и внимательным учеником, так что через пару месяцев горячих и страстных уроков он легко подстреливал мелких птичек из винтовки и даже револьвера. А традиционное упражнение – подстрелить живого голубя, которого выбрасывали в воздух из специального садка, – он игнорировал: жалко было глупых птичек. А вот охота – это мастерство людей достойных. Впрочем, его следовало развивать и дальше, как и любое умение в этой жизни.

Однажды молодому врачу даже удалось продемонстрировать свое мастерство перед британскими военными. В ту пору близ лагеря Международного комитета Красного Креста с инспекцией находился Фредерик Рассел Бёрнхем. Знаменитый американский писатель-исследователь, прародитель снайперского и скаутского движения, еще двухлетним малышом видевший, как индейские племена сиу сожгли его город, в этом конфликте был на стороне британцев. Уверенный, что Дикий Запад уже покорен, а мужчина без приключений – не мужчина, он перебрался в Африку.

Майор краем глаза увидел, как Родин навскидку расстреливал крохотные глиняные шарики, которые запускал в воздух из особой машины маленький чернокожий мальчик, служивший при госпитале посыльным.

– Скажите мне, мистер Один, – Бёрнхем слегка грассировал, проглатывая «р», отчего вполне русская фамилия становилась похожа на имя древнего скандинавского бога, – неужто в Российской империи даже гражданские так метки?

– Стрельба по швыркам у нас и в самом деле есть в каждом городе… – уклончиво отозвался Родин. Он не хотел рассказывать о Диане, чтобы не навлечь на нее дополнительную опасность.

– Да, но там стреляют по «глиняным голубям» – тарелочкам! Или по трехдюймовым шарам с восемнадцати ярдов!

Глава разведчиков британских войск протер глаза и укусил себя за пшеничный ус. Русский доктор разбивал полуторадюймовые шарики, как минимум, с сорока ярдов!

– Учусь по обстановке, – без улыбки ответил эскулап. Хотя он восхищался храбростью Бёрнхема и был наслышан о его меткости, любезничать с врагом было глупо.

– Да, обстановочка не из легких, – майор поднял на собеседника свои пронзительные серо-голубые глаза. – Но оно, может, и к лучшему. Эта война нас многому научит. И в первую очередь тому, что тот, кто стреляет и отходит, живет, чтобы стрелять и на следующий день. Вот мои бойцы, шотландцы из хайлендерского полка, «разведчики Ловата»… наверное, слышали?

Родин кивнул. Как раз кто-то из разведчиков Ловата и ранил его Диану.

– Так вот, они, по сути, наполовину волки, наполовину зайцы: четко знают, когда искушать судьбу, нападая, а когда и удрать не грех.

С этими словами Бёрнхем самодовольно усмехнулся. Георгий вздохнул. Почему каждый раз, когда какая-нибудь нация обретает могущество, вместо того чтобы делать мир лучше, помогать соседям, нести умное, доброе, вечное, норовит всех вокруг подмять под себя, забрать у противников лучшее, чтобы потом обрушить на них новые знания и всю мощь…

Все-таки как же замечательно, что у России нет колоний, да и все наши земли мы взяли не только огнем и мечом, но и верой и правдой, и нет у нас на окраинах междуусобиц и ненависти к великоросам, и не приходится ему, человеку образованному, краснеть за родную землю перед цивилизованным миром.

Впрочем, англичане тоже особо краснеть не собирались: они просто брали чужое по праву сильного, да еще и насмехались над побежденными.

Через пару дней некое снисхождение к британцам, которое бывает у человека, осознающего свое моральное превосходство над другими, у Родина уступило место настоящей неприязни. Горделивый, но не злобный американец Бёрнхем уехал, а вместо него прискакал отставной адмирал, лорд шотландского парламента Эдвард Гленерван. Старый вояка, теоретик военного мастерства, последователь Лао-Цзы и Клаузевица, один из основоположников моднейшей в те годы евгеники, прибыл на огневые рубежи учить славный хайлендерский полк новой, «бурской» тактике…

Отношения между лордом и Родиным не сложились. Высокомерный британец всех вокруг себя считал чем-то вроде грязи, прилипшей к его блестящему имперскому сапогу. Правда, англичан, как и положено горцу, он тоже ненавидел, но чуть меньше, чем все прочее население земли.

В первый же день, на ужине командования, куда были приглашены и представители Международного Красного Креста, лорд Гленерван произнес долгий и пространный тост о превосходстве одних людей над остальными. Он говорил с такой непоколебимой уверенностью и с таким мастерским красноречием, что в комнате не нашлось никого, кто смог бы ему возразить. Этот тост Георгий слушал с плохо скрываемым раздражением, но все же из уважения к «хозяину дома» помалкивал. Но после того, как лорд подкрепил свои слова модными стихами про бремя белого человека и тупую толпу то дьяволов, то детей, русский не выдержал и поднялся из-за стола.

– Сэр, вы процитировали отрывок из произведения вашего великого поэта Редьярда Киплинга. Талантливого, и много более одаренного, и, не побоюсь этого слова, мудрого, чем все, кто сидит за этим столом. Но почему же вы не продолжите? Ведь бремя белого человека – это не трон, а труд! Не думаю, что Киплинг подразумевал тактику выжженной земли, когда творил свои стихи. Лечить, учить, строить, воспитывать недоразвитые племена, любить, а не уничтожать!

– Мистер… э-э-э, – адмирал злобно глянул на доктора, – а кто вы вообще такой?! Может, вам недостаточно знаний великого английского языка, чтобы уразуметь всю мощь этого текста? Я слышу у вас чудовищный акцент… В любом случае, вы просто не осознаете, как важна миссия Британской империи, владычицы морей, королевы мира!

Лорд так распалился, что начал подкреплять свою речь жестами, отчего вино из поднятого им бокала стало брызгать на соседей кровавым дождем. Дело непременно дошло бы и до дуэли, но на помощь Гленервану пришел командир гарнизона, который уже потерял своего младшего офицера от его столкновения с русским доктором, мастером бокса и меткой стрельбы, и вовсе не собирался отправлять в лазарет целого адмирала, хоть и в отставке.

Впрочем, конфликт хоть и был погашен, вовсе не был исчерпан.

Прошла неделя, во время которой неподалеку от лагеря Красного Креста шли ожесточенные бои. Раненые поступали с обеих сторон, но Родин принципиально брал под свою опеку только буров. Да, это было неправильно, но английские врачи на совесть лечили исключительно своих, а буров подобным отношением скорее добивали.

Возмущенный таким разделением не в пользу британцев, Гленерван решил вразумить эскулапа, талантливее которого в лазарете не было. Но из любого правила есть исключения, решил лорд и схватил Георгия за рукав халата крепкими как сталь руками, когда тот, обессилев, выходил с очередной операции.

– Мистер Родин, вот вы где!

«Надо же, – мелькнуло в усталом мозгу врача, – фамилию мою выучил… Что же этому индюку от меня нужно?»

Георгий насупился, он не имел ни малейшего желания помогать высокомерному лорду. А тот, будто не замечая реакции собеседника, продолжил:

– Надо бы нам поговорить, познакомиться. Мне кажется, мы друг друга неправильно поняли на том злополучном ужине…

– Возможно, – дипломатично отозвался Георгий. Он уже прекрасно понимал, что ничего хорошего эта беседа им обоим не принесет.

– Вы, как человек образованный, должны понимать, – начал вкрадчиво Гленерван, – что люди по природе своей не равны. Вы же не будете отрицать, что не готовы встать на одну ступеньку с каким-нибудь дикарем, пусть и белым, родившимся в хлеву, прожившим в этом же хлеву всю жизнь и в нем же и умершим! Вы учились, много трудились, а он…

Лорд с отвращением плюнул на землю, как безродный пропойца из Ист-Энда, но тут же опомнился и вернулся к аристократической обходительности.

– И не мне вам рассказывать, что мы, люди более… способные, должны нести в темный мир просвещение, должны делать человека лучше! Вы знакомы с трудами Фрэнсиса Гальтона? Честно признаться, я и сам ученый, приложил руку к паре его трактатов, научно-популярных, так сказать, – он улыбнулся, щегольски подкрутив свой седой ус, и подмигнул Родину.

Впрочем, Георгий его игривого настроя не разделил. С трудами упомянутого профессора он познакомился еще в университете, когда изучал теорию Чарльза Дарвина о происхождении видов. Статья Гальтона, двоюродного брата исследователя, попалась на глаза случайно, и юный студент решил прочесть и ее. Сэр Фрэнсис, англичанин из прославленной семьи ученых и литераторов, имеющий различные награды за свои изыскания, представил миру новую теорию человеческой селекции или, как он сам ее красиво назвал, «евгеники». Суть ее можно описать одной фразой: как получить идеального человека. Весь научный мир сразу же раскололся на два лагеря: одни предлагали просто избавлять общество от «некачественного» человеческого материала. Однако большинство, и к ним примыкал Гленерван, варварских методов не разделяли, выступая за евгенику позитивную, ставя себе задачей улучшение породы за счет скрещивания людей, имеющих полезные качества. Говоря ненаучным языком, сильные, умные и красивые должны жить в счастье и довольствии, рожать детей от подобных себе, всячески развиваться, а все остальные… Бог им в помощь, главное, чтобы обеспечивали избранных всеми благами.

Благородный, казалось бы, порыв ученого избавить мир от наследственных болезней, психических и физических уродств и всех несчастий, который из этого вытекал, быстро начал мутировать. И вот уже сам Гальтон начал утверждать, что из одних людей «сверхчеловеки» получатся намного быстрее, чем из других. Более того, он начал пропагандировать евгенику как часть национальной идеи, что-то вроде новой религии, которая (в его мозгу, разумеется) утверждала британцев как истинных господ мира на основании «лучшей наследственности». На вершине пирамиды подданных Британской империи, естественно, стояли шотландцы, а среди них были, конечно, аристократы. Бурам места в этой картине не было вообще: ведь на их земле нашли золото и алмазы!

– Знаете, Гленерван, – позволил себе фамильярность Родин, который вдруг вспомнил локоны Дианы и моментально вышел из себя, отчего и заговорил в несвойственной ему манере пропагандиста, – может, в Британии и привыкли делить людей по происхождению или «по породе», но на моей родине одного подданного государя от другого отличают качества, умения, сила мысли. Мы ценим людей за то, какими они выросли и какую пользу принесли обществу. Но если вы не понимаете этого, то в моей, – это слово он произнес с нажимом, – стране вы были бы не на верхушке этой вашей иерархической лестницы, а у самого ее подножья!

Разумеется, Георгий кривил душой, и среди русских было достаточно дураков, которые цеплялись за происхождение или купленные титулы, выправляли себе лучшие документы, грабили и жгли, воровали и насиловали, но никто и помыслить не мог о том, чтобы превозносить это как благодетель или кичиться подобными взглядами.

После слов Родина лорд покраснел пуще вареного рака, казалось, еще немного, и он засвистит и у него повалит дым из ушей. Британская сдержанность улетучилась, уступив место ярости горца.

– Вы! Вы нанесли оскорбление первой степени![1] Мне лично и представителю виднейшей в империи фамилии! Я мог бы вас убить на месте, и все бы меня оправдали, но я не трус! Более того, я докажу вам, что англичане намного превосходят остальных по праву рождения! Я вызываю вас! И никаких пистолетов… О да, я слышал, что вы спутались с местной дикаркой и она обучила вас грязным приемчикам. Но нас рассудит честный бой. Мы будем драться… на рапирах… Я надеюсь, вы обучены фехтованию? Или это искусство аристократов не далось простому moujik? – добавил он с ехидцей.

– Я немного фехтую, – лаконично парировал Георгий, а затем развернулся на каблуках и отправился обратно в медицинскую палатку: его время, запланированное на перекур, занял вздорный британец, а больные дольше ждать не могли.

– Я хочу чтобы мои соотечественники присутствовали на этом поединке! – кричал лорд вслед врачу. – Тогда вы или ваши дружки не нанесете мне удар в спину!

– Приводите хоть всех, – ответил Георгий, захлопывая за собой дверь.

Хорошим тоном считалось не превращать дуэль в поединок на арене Колизея, но лорд решил проучить вздорного русского на виду у сотен англичан, чтобы поднять их боевой дух.

* * *

Тем же вечером Георгий встретился с Дианой. Свидание проходило за пределами лагеря Красного Креста, в укреплении буров.

– О, мой храбрый Жоржи! – пропела девушка, прижимаясь к Родину на узкой жесткой койке, устланной свежескошенным сеном. – Расскажи мне, что тебя печалит! Ты… отстранен! Ты словно не со мной! И глаза твои стали холодными, как твоя далекая снежная Россия, в которую ты обязательно уедешь и не возьмешь меня с собой! Может, ты вспоминаешь о своей далекой возлюбленной, прекрасной русской скромнице с косой до пояса?

Георгий провел рукой по лицу Дианы, убирая прочь темные пряди густых длинных волос. Он не хотел ее беспокоить, на долю этой юной красавицы и так выпало слишком много потрясений. Но как же ей тогда сказать, что завтра в полдень он может быть убит? Смерти он не страшился, да и пожил уже немало, перевалило за второй десяток, нормальный возраст для храброго мужчины. Жаль, что смерть эта могла быть унизительной и на землю могли упасть не только сам Родин, но и русская честь, которой он дорожил куда больше жизни.

– Друг мой, голубка моя, – наконец ласково проговорил Георгий, – как же я рад, что судьба подарила мне тебя, пусть и при столь печальных обстоятельствах. И как же я могу быть отстранен, когда я здесь и весь твой? Печалит меня, но только самую малость, что из-за одного самодура завтра мне придется участвовать в турнире…

– В каком турнире? – Глаза Дианы мгновенно загорелись хищным огнем.

– О, пустяки, я буду драться на рапирах с одним… плохим человеком. – Родин тактично опустил ругательство, которое пришло ему на ум.

– Ах, – девушка закрыла рот ладонью, чтобы оттуда не вырвалось стона, – это ужасно! Скажи мне, счастье мое, ты ведь лучший воин во всей далекой снежной России?! Ты ведь без труда одолеешь кого угодно?!

– Ну, – протянул Георгий, – фехтую я порядочно, ходил в университете на тренировки. Да и дед кое-чему учил – палочный бой, сабля, шашка… Не пугайся, родная, это все мужские забавы…

– Я непременно приду на тебя посмотреть! Прокрадусь, спрячусь, что угодно сделаю, но посмотрю, как ты проучишь своего врага!

С этими словами девушка впилась страстным поцелуем в губы возлюбленного.

Еще утром Георгий был не на шутку взволнован из-за Дианы: как он ни отговаривал гордую представительницу племени буров не рисковать, как ни осыпал ее поцелуями, умоляя не попадаться на глаза солдатам, он знал, что упрямица все равно сделает по-своему. Однако к полудню стало ясно, что в лагере готовы даже к тому, что вся вражеская армия ввалится прямо на центральный плац перед флагштоком с красным крестом: так все ждали будущий поединок. Каким-то образом о дуэли узнали даже пленные и раненые. Последние, кстати, поминутно хватали своего лекаря за рукав, желая удачи. Кое-кто даже делал ставки: буры были на стороне Георгия, а вот англичане поддерживали лорда, даже если в душе разделяли взгляды русского доктора.

Плац местом дуэли назначил сам Гленерван, видимо, чтобы как можно больше зевак увидели его молниеносную и блистательную победу. Впрочем, Родин так легко сдаваться не собирался. Более того, он решил немного подыграть шотландцу: нарядился в простые штаны, сапоги и косоворотку, которая непонятно каким образом попала в его небольшой багаж (видно, на удачу положила няня – Клавдия Васильевна) и все это время, очевидно, поджидала своего часа. Гленерван же, напротив, вырядился в парадный мундир и на африканской жаре (пусть даже и в ранее утро) смотрелся даже более карикатурно, чем Георгий.

Саженях в пяти от плаца растянули бечевку, ограничивающую напор зрителей. Буры и англичане расположились друг против друга, как болельщики на спортивных состязаниях. Более того, некоторые даже дружелюбно приветствовали друг друга – знамя Красного Креста словно оставило все противоречия за воротами лагеря. Странно, но это зрелище на некоторое время несколько примирило соперников.

Начали по Дуэльному кодексу. Распорядитель-немец предложил дуэлянтам помириться, оба вежливо отказались. Секунданты сравнили рапиры и предложили их соперникам. Те выбрали оружие и разошлись по разным концам дорожки. Затем, поклонившись, поприветствовали друг друга, опустив рапиры, и по лихому свистку секунданта начали бой.

Георгий сперва собирался рвануть в схватку как разъяренный бык, но, решив, что его противник этого и ждет, стал двигаться вперед короткими шажками, убрав левую руку за спину.

Первый выпад был за лордом: он нанес удар снизу в кисть. Этот удар многие сочли бы запрещенным, но Родин был знаком не только со спортивным, но и реальным боем, он ловко отбил клинок и контратаковал противника в грудь. Батман[2] был сильным, но лорд парировал удар и нанес укол в бедро Родина.

Гленерван фехтовал умело, но, как и предвидел Георгий, грязно, его выпады все как один были с финтами, в руки или ноги. Наверное, без свидетелей он не побрезговал бы и подножку подставить. Родин защищался попроще, без изысков, полагаясь скорее на тактику и скорость, чем на мастерство. Он быстро смекнул, что слабость лорда вовсе не в том, как тот отражает удары, а в том, что Гленерван просто-напросто недооценивает противника и из-за этого допускает глупые, почти ученические ошибки.

Раз! И рапира Георгия с закрытым острием задела рукав Гленервана. Еще выпад – и металл свистнул над самым ухом лорда. Ловкий маневр (не ожидал вояка от врача-здоровяка такой прыти), отступление и… оружие было выбито из рук Родина. Зрители ахнули. Неужели победа за высокомерным англичанишкой?! Но каким-то инстинктивным, почти невидимым движением Родин поймал оружие на лету левой рукой и в мгновение ока перешел в атаку на сбитого с толку оппонента. Несколько удачных приемов – откуда-то из простецкого боя на палках, а не утонченного фехтования. Финальный выпад и… кончик рапиры Георгия уткнулся в кроваво-красный мундир.

– Сдавайтесь! – звонким голосом сказал Родин.

– Черт вас побери, – проскрипел зубами лорд. – Сдаюсь, вы победили. Мы умеем побеждать, умеем и проигрывать! – и он в ярости швырнул свою рапиру на землю, развернулся на каблуках и пошел прочь.

Английские солдаты «на трибунах» замерли в молчании, даже медлительные буры растерялись, лишь один звонкий голос первым восславил победу «русского медведя». Сладкий голос голландской мадонны Дианы ван Дрейк:

– Жоржи! Жоржи!

Вдруг чья-то рука ласково потрепала его по плечу:

– Енюша! Енюша! Опять ты кричишь во сне! Просыпайся!

Глава вторая

Май 19** г.

г. Старокузнецк

Старокузнецк располагался в Среднем Поволжье, примерно в тысяче верст от Москвы. Название городу дали кузнецы – люди работящие, любящие огонь и железо, сабли и пушки. Именно они и основали этот населенный пункт лет триста назад посреди мордовских лесов, чтобы устроить прочный заслон от набегов кочевников – кубанцев и ногайцев. Со временем небольшой острог вырос до губернского центра с семидесятитысячным населением, чуть меньше чем Пенза, Саратов или Рязань.

Еще в XVIII столетии Старокузнецк занимался в основном торговлей хлебом и винокурением. Земля тут была плодородная, жирные черноземы, что впору на булку намазывать, неурожаи бывали редко. Сам город и губерния получили высочайше утвержденный герб – в зеленом поле скрещенные алебарда с молотом на фоне пшеничного снопа, – «означающий знатное земледелие здешней земли, трудолюбие местных жителей и отвагу людей служилых».

Всем известно, что истинное благосостояние города определяется не количеством увеселительных заведений или питейных мест, а, напротив, гимназиями, храмами и больницами. Так вот, в конце XIX века в Старокузнецке действовали губернский университет, триста с лишним церковно-приходских и воскресных школ, пятьдесят народных (вместе с женскими) училищ, губернская гимназия, реальное училище, духовная семинария, а также медицинское училище и всероссийски известное училище садоводства. Был городской театр, в котором служили целых три труппы с разными репертуарами, и десять частных театров, губернаторский симфонический оркестр (лучший в Поволжье), старейший цирк, принадлежащий русским антрепренерам Головановым, и, конечно, великолепный краеведческий музей при университете.

Любой житель Старокузнецка мог получить медицинскую помощь в великолепной, недавно выстроенной губернской земской больнице на двести коек с родильно-гинекологическим, инфекционным, глазным, амбулаторным и психиатрическим отделениями. При ней работали аптека, фельдшерские курсы и школа повитух. Главным врачом служил доктор медицины Андрей Юсупов. Штат тоже внушал уважение даже у столичных эскулапов: десять врачей, двенадцать фельдшеров, пятнадцать сестер милосердия и пять акушерок.

Надо заметить, что принимали больных и десятки частных городских и земских врачей. Одним из самых востребованных был Георгий Родин, которого неоднократно приглашали служить в губернскую больницу, тем более что Андрей Юсупов был его однокашником и приятелем по медицинскому институту. Более того, лица обоих украшали шрамы от рапир друг друга со времен славных студенческих дуэлей.

– Ты ж куда талантливей меня, Георгий! Ну что ты киснешь в своей частной практике, ты же врач от Бога! Жалованье у нас, конечно, не больно высокое, но тебе аптека, что от батюшки досталась, доход приносит! А ты у себя возишься со старыми девами да с ревматиками… А тебе впору ставить диагнозы, оперировать…

– Ответственность слишком высока, – отвечал Родин. – Мой свободолюбивый характер не позволяет брать ее на себя. Например, мне захочется сорваться и уехать туда, куда зовет вольный дух искателя приключений!

– Ох, Георгий… ну ты хоть не откажешь старому другу, если я попрошу тебя по-товарищески? – Юсупов поскреб затылок совсем уж по-крестьянски.

– Конечно, не откажу, если эта просьба не противоречит моим убеждениям.

– Никоим образом. Просто, коли уж меня назначили главным врачом нашей главной больницы, мне будет нужна твоя помощь… Ты же талантливее меня… Я, может, поднаторел в этих бюрократических кунштюках, но чутья у меня нет… И вряд ли будет…

Родин подошел к товарищу и крепко пожал ему руку.

– Конечно, Андрюша! Для меня будет величайшая честь нести добро в этот мир. Давай договоримся так. Каждый вторник я буду приходить в твою больницу, да-да, теперь она твоя, и даже не спорь… и буду работать бесплатно, только ради удовольствия и клятвы Гиппократа. И ежели вдруг привезут тебе сложного пациента, то можешь рассчитывать на меня в любое время дня и ночи!

* * *

По коридору больницы шел быстрым шагом молодой крепыш плотного сложения, одетый в просторный сюртук табачного цвета с бархатными боками, жилет из кремового манчестера и серые клетчатые брюки, тоже широкие и просторные. Лицо у него было красивое, гладко выбритое, обрамленное небольшими бачками и непослушным русым вихром надо лбом. Выглядел врач лет на двадцать пять, может, чуть больше. Его желто-зеленые глаза были цепкими, даже хищными. Это были глаза человека, видевшего опасность и даже саму смерть, но не боявшегося ее.

– Сердечно рад видеть, Георгий Иванович, – отдал Родину честь двумя пальцами Андрей Юсупов. – Прими привет от старого шпака.

Они крепко пожали друг другу руки и пошли, размахивая полами белых халатов, как ангелы – крыльями, притягивая простодушные улыбки и радостные приветствия пациентов. Всех – как выздоравливающих, совершающих моцион по светлому больничному коридору, так и лежачих, с макушки до пят перебинтованных и загипсованных, – радовали эти сильные, здоровые, энергичные молодые мужчины. По совести говоря, большая часть этих улыбок была адресована Родину – его открытое лицо, пружинистая походка, пронзительный взгляд много видавшего и все понимающего человека мгновенно располагали к нему кого угодно, будь то знатный гражданин с королевской подагрой или застиранный мужик, получивший удар в брюхо вилами.

Хотя более всего женщины не обделяли вниманием молодого, красивого доктора с глазами, в которых плескалось что-то жесткое и даже опасное, но вместе с тем весьма притягательное…

Одна из таких птиц (увы, это была не прелестная сойка или горлица, а скорее сорока, если не сказать ворона), угодивших в клетку родинского обаяния, собиралась завтра явиться к нему домой на прием. Хотя мысль об этом никаких телесных, а тем более душевных шевелений у Георгия не вызывала. Старая дева Елизавета Николаевна Сечина-Ледянская, мнящая себя любвеобильной поэтессой, давно обхаживала самого завидного старокузнецкого холостяка, но методы выбирала чересчур дерзкие и тем только отпугивала. Впрочем, до визита экзальтированной прелестницы было еще далеко, а покамест можно и по юсуповским пациентам пройтись, быть может, повезет на интересное дело.

– Тут третьего дня бабу к нам доставили с прелюбопытнейшими симптомами. Может, ты сумеешь понять, что ее терзает? – осторожно начал Юсупов.

Глаза у Родина засверкали.

– На что жалуется?

– На «палящие» боли в кишках, которые подозрительно быстро уходят после злоупотребления штофом водки…

– Неужто! – ответил Родин, уже догадываясь, от чего коллеге придется лечить «сложную» пациентку.

– Не веришь? Расспроси ее сам! – Юсупов с должным пафосом распахнул перед приходящим врачом дверь палаты и указал на койку возле окна. Там громоздилась куча цветастой ветоши, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся дородной бабой, из тех, что могла и коня и дом, как водится в русских глубинках. Пациентка поднялась на локте и взглянула на своих спасителей с болью во взгляде и при этом с какой-то странной стыдливостью.

– Ну-с, что тут у нас, голубушка? – ласково вопросил Родин.

– Ох, мой бог, болит мой бок! – в рифму, как бывалая былинница, отвечала баба. – Лет пять ужо как. Кишки закручивает, будто сам черт раскаленной кочергой шурудит. Так болит, что невсутерпь. Одно винцо помогает, пью его, родимое, пью, кишки-то и укладываются по местам…

– Лет пять?! Что ж вы раньше-то не приходили, душа моя?

– Так раньше-то ненадобно было, пила и пила себе. А теперича выпилась из ума, старая – после шкалика на блуд тянет, мочи нет. Была мужнина жена, а стала развратница, каких свет не видывал. Хлопну рюмашку и ну по кабакам бегать, юбки задрав. Сты-ы-ы-ы-ыдно, – забасила баба и уткнулась сизой физиономией в подушку. – Уж и муж сперва учил уму-разуму, а потом рукой махнул!

– Что вы, душенька, рано убиваться. Расскажите мне прежде, как у вас с аппетитом дело обстоит?

– Ой, милок, хорошо обстоит! Что вижу, то и кушаю. Картофельную похлебку да пирог с репой, потом ватрушку, еще кулиш и локшину с салом, гречневые лепешки… И это все на завтрак, а на обед…

– Погодите с обедом. Упадок сил ощущаете?

– Ищо как! Упадок и есть. Сколько ни съем, а потом все одно сяду и сижу, сижу, сижу…

– А живете-то где, матушка? На Хопре аль на Суре?

– На Пензятке, родимый, – баба почесала нос, напоминающий спелый баклажан. – До Хопра-то нам далече.

– А муж-то рыбалит?

– Как не рыбалить, батюшка. У нас на селе все рыбалят, и мужики, и ребятишки малые, и бабы. Я и сама грешным делом…

Тут Родин подмигнул Юсупову, и они вышли в коридор, оставив растерянную бабу ждать вердикта.

– Прошу любить и жаловать, коллега, – это солитер! – торжественно провозгласил Родин. – Лентец какой-нибудь, скорее всего. Местный народ выловленную на Пензятке рыбу не привык высушивать до ржавчины, солит ее скромно, таким манером, чтобы оставалась мягкая и жирная. Получается чрезвычайно вкусно, но потом у некоторых кишки шевелятся и «палящие» боли обнаруживаются. Эти лентецы до двадцати аршин могут достигать. Когда бодрствуют – борются со своим носителем за каждый кусочек пищи, отсюда и жор, и упадок сил: сколько ни ешь, а тебе ничего не достается. А если солитера водкой окропить, то он, разморенный и сытый, засыпает. Боль и уходит…

– Георгий, ты говоришь, что такое часто происходит… Тогда позволь спросить, почему же у нас совсем не бывает пациентов с гельминтами?

– Потому что простой народ привык со своими невзгодами по-простому и справляться. Некоторые крестьяне пытаются солитеров на блюдечко молока выманивать, но это порочная и малоэффективная практика. Тебе же пациентка попалась ответственная, к телу своему относится с уважением и хочет лечиться по науке. Дальше, полагаю, ты сам справишься. Благо для изгнания гельминтов современная медицина придумала множество действенных средств, начиная с пасты из тыквенных семечек и заканчивая чесночной настойкой натощак. Есть еще сложные случаи на сегодня?

– Пожалуй, что и нет, – задумчиво промолвил Юсупов.

– Оно и хорошо, пусть люди меньше болеют.

– Может, и хорошо, но предчувствия у меня прямо противоположные, неспокойно как-то… Думается мне, это лишь затишье перед бурей. Вон и сыщик Торопков приходил, твой старый друг, жаловался на головные боли. Говорит, загрузили его работой так, что ни на что больше времени не остается. Только болеть головой да сердцем.

– А у меня, друг мой, голова кругом идет от Елизаветы Сечиной-Ледянской. Поэтесса оказалась столь терпелива и упорна, что решила подключить тяжелую артиллерию. Заявила, что явится завтра ко мне на прием по причине болезни, неизвестной еще медицинской науке. Скорее всего вымышленной.

– И какая тебе охота с ней связываться? С такими женщинами не сладишь, у них семь пятниц на неделе и восьмая тоже пятница, – хохотнул Юсупов, направляясь в сторону своего кабинета. – Сегодня она – богиня поэзии, а завтра – капризная девочка с бантиками. Впрочем, ты у нас муж благородный. Найдешь, чем даму утешить. Ну, ступай. И спасибо за солитера! Может, придешь еще ко мне под крыло?

Родин ухмыльнулся, покачав головой, проворно сбежал по ступенькам и запрыгнул в коляску. По дороге долго думал про мадам Ледянскую. Голос с хрипотцой, низкий и приятный, а сама какая-то вся угловатая, нескладная. Одевается в черное, что только подчеркивает ее изможденную худобу, а выдающую возраст шею прячет под затейливым разноцветным боа.

«Что же ее может беспокоить? Снова депрессия, если только она всерьез заболела, а не просто внимание привлекает, – думал он, поймав себя на мысли, что ему почему-то стало ее немного жаль. – Судя по резким сменам настроения и густой вуали, под которой без труда угадываются красные от слез глаза, дело может быть в кокаиновой зависимости или мигренях. Впрочем, одно другого не исключает. Как непросто, должно быть, ходить в старых девах: душа еще цветет, как яблонька по весне, а тело уже огорчает первыми признаками старения…»

Родин еще посокрушался немного по слегка навязчивой и, по-видимому, очень несчастной Елизавете и принял решение оказать ей самый теплый прием, задействовав все свои душевные и профессиональные ресурсы.

Глава третья

Раннее утреннее солнце заглядывало в высокие окна докторского дома. Родин, усевшись за свой стол и изучая список дел на день, допивал ароматный кофе. Сегодня к нему записалась на прием Ледянская – причем время ей было назначено непривычно раннее. Родин хмыкнул.

Елизавета Николаевна Ледянская была известной в Старокузнецке персоной. Уже не юная, зато с возрастом не просто узнавшая, а сама назначившая себе цену дама была местной поэтессой. Модные веяния доходили и до глухой провинции, поэтому Ледянская была в курсе всех последних тенденций и ваяла свой образ и стихи в сообразности с ними.

Последние несколько лет, после долгого увлечения темой тяжелой крестьянской жизни, закрепощенности простых женщин и освобождения простого народа от гнета тяжкой работы, поэтесса из демократки суфражистского толка эволюционировала в романтическую даму с примесью модного декаданса.

Теперь она воздыхала по рыцарским романам, одевалась в подчеркивающие ее в чем-то даже болезненную худобу платья, рассуждала о трагической судьбе женщины, склонной к тонким чувствам, страдала о несовершенстве, подлости и низости окружающего мира, а также интриговала весь город стихами о некой запретной и тайной любви.

Родин, исходя из общей картины, подозревал у нее алкогольную зависимость. Но внешность Елизаветы Николаевны была, стоило признать, более чем эффектной. Высокая, тонкая, с большими драматическими серыми глазами и длинными каштановыми волосами, уложенными на греческий манер, она умела показать себя. Особенно хорошо она владела актерским искусством и, выступая в салонах со своими стихами, неизменно вызывала взволнованные чувства у мужчин и зависть у женщин. Немудрено, что такая персона была одной из любимых героинь слухов Старокузнецка.

Ледянской было назначено на десять часов. Родин взглянул на часы, вздохнул и перешел в рабочий кабинет.

С опозданием на двадцать минут (приходить вовремя женщине, к тому же поэтессе, считалось и вовсе зазорным) Елизавета Николаевна появилась у дверей его кабинета.

– Доброе утро! – поздоровался Родин, поклонившись. Ледянская, по новой моде коротко кивнув, ответила:

– Чудесное утро! В нем есть тонкость начала жизни дня и печаль его увядания. Правда, в последнее время я слишком рано встаю. Знаете, не могу уснуть, страдаю от бессонницы…

Родин предложил гостье присесть и отведать кофе. Ледянская согласилась. Георгий позвонил и попросил горничную принести кофейник, воды и каких-нибудь сладостей полегче. Судя по настроению поэтессы, она была расположена к долгому разговору, вероятно, с падениями в обморок и другими красивыми жестами, потому было бы лучше ее сперва немного накормить.

– Ну что же, Елизавета Николаевна, как ваши дела? Что вас беспокоит? Рассказывайте все, не бойтесь, ведь я же врач, – улыбнулся Родин.

Ледянская кокетливо взглянула на него исподлобья, повернулась вполоборота и, периодически посматривая на врача в особенно важных моментах, начала рассказ:

– Знаете, Родин, в последнее время я себя чувствую совершенно кошмарно. Нет, правда, я даже не помню, когда мне было бы хуже! Я страдаю бессонницей. Каждую ночь не могу заснуть, весь вечер в голову лезут разные мысли… – она бросила взгляд на доктора. – Потом, едва заснув, тут же просыпаюсь от мигреней. Господи, какие страшные мигрени! Мне кажется, что моя голова просто разваливается на сотни маленьких кусочков, каждый из которых болит и тоже раскалывается! – поэтесса заломила руки в жесте, показывающем эту картину. – И до обеда я страдаю, а затем еще полдня мучаюсь оттого, что хочется спать и совсем не хочется жить! Невозможно!..

– Так-так… – пробормотал Родин. – А когда это началось?

– Несколько месяцев назад. Я не могла уснуть две ночи подряд и два дня мучилась головной болью. И, как назло, я выезжала… неважно куда, – добавила она, явно рассчитывая заинтриговать, но Георгий не отреагировал, продолжая делать неразборчивые пометки в блокноте. – Я пошла к первому попавшемуся аптекарю, я уже не знала, что делать, я готова была хоть из окна бросаться, лишь бы не болела голова. Он мне дал унцию кокаина, и мне немного помогло. Потом вроде бы все прекратилось, порошок помогал, но мигрени все равно возвращались. Сейчас без кокаина я вообще не могу существовать на этом свете. Это такая беда!.. Я не могу ни писать, ни читать, ничего!.. Помогите мне, доктор!

Ледянская несколько увлеклась и схватила Родина за руку. Тот нежно, но уверенно ее отнял.

– Успокойтесь, Елизавета Николаевна, все будет хорошо. Так, я уже немного понимаю вашу ситуацию. Выпейте воды, – он протянул ей стакан, – отсчитайте пятнадцать глубоких вдохов. Расслабьтесь, посмотрите в окно.

Ледянская в точности выполнила указания доктора.

– Теперь дайте мне вашу руку.

Родин измерил пульс. Он был вполне умеренным.

– Ну, Елизавета Николаевна, у меня есть некоторые подозрения. Как часто вы употребляете кокаин?

– Практически постоянно. Иначе моя голова не дает мне даже подумать.

– Понятно. Я сейчас скажу пугающую вещь, но вам нужно будет отказаться от кокаина.

– Как же так?.. – Ледянская сверкнула глазами на Родина.

– Мне кажется, у вас могла развиться зависимость от лекарства. Я вам сейчас выпишу рецепт – есть отличные заменяющие средства. И режим. Придется вам недельки две соблюдать строгий режим дня. Никакой жирной пищи и алкоголя, минимум сладкого, а еще свежий воздух и никаких волнений.

Ледянская вздохнула, изображая покорность.

– Но как же это все выдержать, доктор? У меня столько волнений, столько эмоций, столько проблем, которые не дают расслабиться!

– Придется на время отложить их. Ничего не поделаешь, иначе от мигреней, бессонницы и кокаиновой зависимости избавиться не получится. – Родин заговорил с поэтессой, как с маленьким ребенком. – Ваш режим – залог вашего здоровья.

– А, понимаю. Ах, но столько волнений, столько…

– Ну же, чем меньше вы о них думаете, тем лучше.

– Хорошо, – торжественно кивнула Ледянская.

Пока Родин дописывал рецепт, Елизавета Николаевна резко сменила тему:

– Ну, раз уж нельзя о моих переживаниях, давайте поговорим о чем-нибудь еще. Георгий, я совсем не знаю, чем вы живете! До меня доходили какие-то удивительные слухи о ваших загадочных находках…

– Иногда приходится, – коротко отреагировал Родин. – Ничего выдающегося тем не менее.

– Так не бывает. – Первый раз за утро дама улыбнулась, хитро и кокетливо поглядывая на Родина. – Мне рассказывали, сейчас вы занимаетесь какой-то страшно интересной восточной загадкой. Какие-то клады, ключи, приключения. Это все так захватывающе!

– Угу, – неопределенно хмыкнул Родин.

– Расскажите, ну прошу вас! – Елизавета Николаевна протянула руки к врачу. – Меня сейчас так интересует тема Востока! Я начала новую книгу стихов о Турции, о Крыме… Но из-за этих болей совсем в голову ничего не идет. Может, вы сможете меня вдохновить или подать какую-то идею? Расскажите, я вас очень прошу!

Неожиданное оживление Ледянской удивило и немного расстроило Родина. Было заметно, что дама не собирается так просто его отпускать, и планы на утро несколько менялись. К тому же меньше всего Родину хотелось говорить о непонятных историях и восточных сказках, с которыми он так внезапно связался.

– Что ж вам такое рассказать? – улыбнулся он, протягивая листик с рецептом. – Вот, следуйте неукоснительно, – шутливо-серьезно добавил он.

– Непременно, – ответила Елизавета Николаевна таким же тоном. – Так что же там с загадками? Вдохновите меня, Георгий! – она снова взглянула на него с таким выражением, что Родин чуть не вздрогнул. – Я клянусь, что моя книга будет посвящена вам и вашим приключениям!

– С чего начать… Собственно, ничего особенного не происходит. Мне рассказали презабавную легенду, подтверждение которой я хотел бы найти. Думаю, она вам понравится, – улыбнулся врач. – Жило где-то в крымских степях некое безымянное племя кочевников. Они славились среди соседних племен своей непобедимостью. Говорили, их хранит сам шайтан – по-нашему, Сатана. И однажды это непобедимое племя завоевал крымский, скажем так, главарь другого племени, Ахмет-бей. И выяснилось, что племя было непобедимо потому, что у него была бесценная волшебная штука – «Зеркало шайтана».

– Как интересно! – воскликнула Ледянская, пододвинувшись ближе.

– Оно было, по легенде, создано самим шайтаном. Говорят, что когда человек в него смотрится, то видит все свои грехи и умирает от ужаса, и в древности им пользовались в боях, чтобы косить целые армии. Но именно тогда за Ахмет-беем гонялся наш казацкий атаман Червень, хотел отбить своих пленных и отомстить басурманину за грабежи и разбои. Почему-то турок в бою зеркалом не воспользовался, может, не успел узнать его. Тем не менее он сумел сбежать вместе с «Зеркалом шайтана» и замуровался в своей сокровищнице в крымских скалах. Как ни пытались казаки, но открыть эту сокровищницу не смогли. Огромная дверь закрывалась ключом, который остался где-то у визиря, и не поддавалась никаким возможным и доступным способам взлома. Казаки атамана Червеня отметили место этой сокровищницы на карте. Позднее и ключ, и карта попали к следующим охотникам за сокровищами, но они тоже не смогли открыть дверь: она была защищена каким-то непонятным секретом, о котором никто не знал.

Родин замолчал.

– Какая удивительная история! – Елизавета Николаевна весь рассказ не отрывала от Родина глаз. – А что же дальше? Как вы об этом узнали?

– А как давно вы были в нашем музее? – хитро улыбнувшись, спросил Георгий.

– Не помню… Профессор Смородинов, руководитель музея, признаться, немного меня раздражал… Хотя я помню этот скандал, когда он откопал какую-то фигурку, а потом ее украли… но к чему это вы?

– Золотой ключ в виде статуэтки витязя, найденный Смородиновым и украшающий зал восточных древностей, как поговаривают, именно от этой сокровищницы!

Ледянская восторженно ахнула.

– И такое чудо – вот тут, у нас, в глухой провинции?

– Говорят, что да. Ну а моя скромная миссия – проверить, откуда взялся наш ключ и что еще интересного вокруг этой истории можно найти, – внезапно поставил точку Георгий.

– Погодите! Ведь именно тогда вы помогали полиции с расследованием дела об убийстве нашего миллионера Стрыльникова! И говорят, к нему приложила руку иностранная разведка! Британская!

– Разное болтают люди, – уклонился от ответа Родин.

– Но ведь вы вместе с представителями полиции отправились в Крым?

– Да, было что-то подобное.

– Послушайте, это так интересно и вдохновляюще!.. – Елизавета Николаевна собралась было что-то продолжить, как в дверь громко постучали.

– Прошу прощения.

Родин подошел к двери и крикнул:

– Кто там, Дуняша?!

– Гаврила Михайлович Торопков к вам, – оповестила та.

Родин вернулся к обиженно нахмурившейся Елизавете Николаевне.

– Прошу прощения, вынужден вас покинуть, – отрапортовал он. – У меня неотложные дела, и времени на светские разговоры, увы, не остается. С вашими мигренями мы все выяснили, не правда ли? – Родин улыбнулся, пытаясь ободрить помрачневшую даму.

– Да, надеюсь, – сверкнула глазами она. – Что ж, спасибо за удивительный рассказ! Жаль, я так и не узнала, чем все кончилось, но тем лучше! Ведь вы непременно мне все расскажете! Даже не знаю, как теперь удержаться от волнений! – Ледянская подошла к Георгию совсем близко.

– Вы должны, – аккуратно отодвинулся он, поцеловал на прощание руку и аккуратно вывел даму из кабинета.

* * *

Торопков лежал на кушетке и стонал. В последнее время, особенно после навалившихся дел, Гаврила Михайлович страдал невыносимыми мигренями. Этот недуг стал проявляться в нем особо остро после дела о «Зеркале шайтана». Ведь он, давно не юнец, ползал, стрелял, падал и переживал. После этого приключения у него стало болеть сердце. Доктор Родин винил в этом износившиеся за годы полицейской службы сосуды и рекомендовал бокал вина либо бальзама перед сном.

Благоверная строго запрещала сыщику спиртное, но лекарство запретить не могла. Торопков был человеком хитрым и изобретательным, озорной нрав, любопытство и холерическая конституция характера его хоть и помогали в работе, но составляли ему дурную славу в провинциальном городке. Слишком часто интриги и скандалы следовали за ним по пятам, а полномочия старшего полицейского надзирателя сыскного отделения города придавали его визитам ощущение официальной неотвратимости. И все же Георгию импонировал Гаврила Михайлович, с его ворохом слухов, криминальных новостей, поразительных и загадочных историй. К тому же сыщик предоставлял неплохой поток кадаверов[3] для проведения следственных экспертиз. Когда тебе изо дня в день приходится врачевать сыпи, подагры и бессонницы, вовсе не так уж плохо разминать руки со скальпелем и ланцетом, перебирая по частям очередного убиенного бедолагу и практикуя новомодную в России следственную анатомию.

Родин накрыл Торопкову лицо мокрой салфеткой и велел полежать тихо и смирно – более шутки ради, чем для лечения. И в то же время велел Дуняше принести бутылочку польского бальзама и пару рюмок и сварить кофе покрепче. Сыщик ворочался и благозвучно стонал, под салфеткой шевелились его пышные усы. Услышав про лечебный бальзам, он замер. А через секунду, повернув голову, выглянул из-под салфетки лукавым левым глазом и заговорщически спросил:

– Георгий, душа моя, могу ли я быть с вами откровенным?

– Попробуйте, – врач ласково улыбнулся. Все-таки хитрый сыщик казался Родину весьма симпатичным.

– Это катастрофа, сущее бедствие… – Торопков взял еще одну драматическую паузу.

– Ну, что опять стряслось? – Родин решил не выказывать сыщику столь желанного ему любопытства.

– В городе паника, в жандармерии бардак, из Саратова выехала делегация Тайной полиции. Из Петербурга идут гневные телеграммы, поговаривают, что губернатора разжалуют. Это сущая катастрофа.

– Опять эсеры шалят? – попробовал угадать Родин, изображая скуку.

– Ах, если бы эсеры, если бы бомбы. Пиф-паф-бабах – и дело с концом. Ну, проворонили, отчитались – и дело с концом. Взяли мерзавцев – так медаль на грудь и статья в газете на разворот, красота, а не работа. Впрочем, нас она все равно не касается, пусть у Радевича голова болит. А тут – у-уй… – Торопков спрятался под салфетку, театрально изображая приступ мигрени.

– Так что все-таки стряслось? – не стерпел Родин.

– Похитили сына их сиятельства князя Святослава Соколовского. Прямо у нас на Пензенской улице.

Торопков приподнялся на кушетке, сняв наконец салфетку с лица. В дверях, оторопев, стояла Дуняша с бальзамом и кофе. Сыщик облизнул усищи. Георгий подумал, что через пять минут о происшествии узнают все горничные околотка, а через час и весь Старокузнецк. Телеграф и газеты не могли конкурировать с сарафанным радио, во главе которого была его Дуня. А уже через пару дней вся губерния будет гудеть о том, что сына их сиятельства убили заграничные «шпиены», отравили по приказу бомбистов или, что и вовсе крамольно, «заживо черти в пекло утащили, ибо их тятенька диаволу душу продали».

Но Гаврила Михайлович вовсе не был так раздосадован. Может, благодаря бальзаму, а может, старый плут и сам хотел распустить слушок. Надо признать, Торопков владел и традиционными методами сыскной работы, имел обширную сеть агентов, знал поименно городскую босоту, но зачем-то иногда мутил воду, распространяя слухи и небылицы, и как он потом ориентировался в народном творчестве, возникающем на этой почве, не понимал даже Родин.

Дуня быстро опомнилась, как могла, сделала вид, что ничего не услышала и поставила на низенький столик у кушетки поднос. Родин предложил Торопкову рюмочку бальзама, которую тот, немного пококетничав для приличия, с удовольствием выпил, крякнул и запил кофе. После легкого медикаментозного лечения они расположились поудобнее, смакуя терапевтический эффект наливки.

– И после разговора с губернатором полицмейстер вызывает меня в кабинет, – продолжил рассказ Торопков. – И, как я понял, чтобы слышало это, значится, все управление, говорит: «Достаньте мне его хоть из-под земли. Вы лучший сыщик губернии. Если не найдете, отправлю вас на каторгу, чего бы мне это ни стоило». В общем, вел себя как фараон египетский, прошу прощения за жаргон.

– Ничего плохого про господина начальника губернского полицейского управления сказать не могу, да и хорошего, наверное, не буду, – подтвердил, чуть осоловев, Родин. Все же с утра шестидесятиградусный бальзам пить было рановато.

– А затем врывается, значит, в кабинет исправник и тоже орет, что сюда едет охранка из самой Самары и что сам Столыпин по личному приказу их величества назначил следить за делом секретную службу. Вот я и разболелся от переживаний.

Детали служебной грызни были в этом деле наименее интересны Георгию.

– Так что с сыном их сиятельства? Кто выкрал и при каких обстоятельствах? Чего хотят за его возвращение?

– В том-то и дело, что неизвестно, кто и зачем. Князь с сыном были в нашем городке проездом и остановились на ночлег. Так Соколовский-младший просто исчез, а слугу, через комнату которого надо было пройти, злоумышленники усыпили эфиром. И никаких зацепок, ничего, пусто.

Родин задумчиво постучал ногтем по кофейной чашечке, перебирая варианты.

– А есть ли у его сиятельства враги?

– Да бог с вами, Георгий, какие могут быть враги у благороднейшего человека? Разве что другие князья да графья. Но полиция тут бессильна, – ответил, глазом не моргнув от очевидного вранья, Торопков.

И тут Родин кое-что припомнил. Их сиятельство отличились в подавлении третьего польского мятежа, еще в юность свою, будучи не более чем полковником. Святослав Воинович хоть и не обзавелся столь красочными прозвищами, как генерал-губернатор Муравьев, но в студенческие годы Родин не раз слышал от поляков прозвище Соколовского, которое можно было бы перевести как Палачовский. Неужто готовится новый польский мятеж? Столица давно была охвачена смутным пожаром террора. Иудеи, социалисты и анархисты творили бесчинства на юге. Рвались бомбы, покушались на жандармов и прокуроров в Киеве. После памфлета некоего Михновского, нелепо требовавшего образования какого-то государства на земле Малороссийской, был расстрелян министр Сипягин. Неужели революционная зараза развернула свои демонические крылья и на западе империи?

Родин поделился своими подозрениями, и Торопков подтвердил: поляки и вправду бузят. Некий Пилсудский совсем недавно создал революционную партию «Валка», а на беду ее поддерживают польские магнаты и богатые вельможные паны.

– Возможно, чтобы припугнуть князя, поляки и похитили сына, но выкупа покамест не требуют, – согласился Торопков и картинно заохал, схватившись за сердце. – Ой, не к добру это все, ой, помяните мое слово… Ох, сердце мое бедное…

Родин, покопавшись в своем шкафчике, нашел успокоительные капли и отмерил лекарство для Торопкова:

– Вот, выпейте. Вы знаете, мне кажется, это слишком старомодно – похищать кого-то, чтобы свести счеты. Его бы давно уже убили и успокоились. Слишком романтически выглядит вся эта история, вам не кажется?

Торопков глотнул капли, скривился и кивнул.

– Вы знаете, я бы даже посмел предположить, что тут может быть дело в самом сыне князя. Возраст юный, самое время для подобных глупостей. Это вполне мог быть побег, замаскированный под такое похищение. Классический сюжет.

Сыщик хихикнул:

– Да, и вправду, может быть, дело молодое. Ну и известно, что с отцом он был не в ладах, князь для того и взял сына в деловой вояж, чтобы хоть как-то наладить с ним отношения. Вот и наладил. Кстати говоря, о молодежи, я слышал, что у вас с Полиной Савостьяновой свадьба скоро намечается?

– Да не так и скоро, – вздохнул Родин. – У Полиньки брат во флоте служит, на Камчатке. Они недавно испытывали новые заряды, мелинитовые… ну, только вы понимаете, что все это страшная тайна… – Родин сделал большие глаза, – и произошел несчастный случай. Там в щепки разлетелось полкорабля. У Максима два ранения было, контузия, страшное дело. Его через Индию перебазировали домой, а там он ввязался в портовую драку, и его еще ранили. Так что теперь ему дорога в лечебницу. Вся семья Савостьяновых собралась ехать в Польшу на воды, там идеальная вода для его болезни, да и мне предлагают присоединиться, Поля очень упрашивает. Говорит, семейная гостиница их знакомых, будет время наконец спокойно пообщаться, отвлекусь от своих дел. А то я последние месяцы все бегаю да бегаю по делам. А потом уже, когда все подлечатся, свадьба.

Торопков понимающе кивнул.

– Контузия – это да… Пока не отлежишься – не очухаешься. Меня как-то тоже в одном деле взрывом приглушило… когда я служил у Белого генерала[4]. То еще, я вам доложу, удовольствие. Потом недели три отходил, а правое ухо стало слышать только через месяц.

– Вот-вот, – кивнул Георгий. – Да и мне надо бы прийти в форму, а то растолстел, умучился. Хотя мне не очень хочется ехать, когда такие дела вокруг творятся. Я тут нужнее. Да и скучно там…

– Да вы что, Георгий, поезжайте, конечно! Польша – дивный край. Да и отдохнете.

Родин поморщился.

– Вы же знаете все это «водное общество». Я там на второй день озверею от разговоров о шляпках и борзых.

– Ну, никто ж вас не заставляет это слушать. Отдохнете себе тихо, с Полиной, сами с собой. К тому же, раз вам так на месте не сидится… – Торопков хитро пошевелил усами.

Родин вопросительно на него посмотрел.

– Ну, Польша, поляки… – пояснил тот. – Вдруг вы оттуда сможете выйти на след недоброжелателей их сиятельства? А я могу вам письмами помогать, рекомендации дам на всякий случай.

Торопков явно намеревался открыть счет на нового польского агента и хорошенько с него поживиться.

Родин задумался.

– И вправду. Но давайте перенесем этот разговор на несколько дней, я еще все обдумаю и сообщу вам. А насчет лечения – заходите к Юсупову, он поставит вам пиявок к затылку, очень помогает.

Глава четвертая

А между тем отдых от дел земных никак не подразумевал отдых от дел сердечных. Георгий тяжело вздохнул и устроился в кресле у окна. В столь поздний час на улице, освещенной лишь газовыми фонарями, уже никого не было. Только какой-то паренек шел пружинистой походкой, поминутно рассеянно поднимая глаза к небу.

«Со свидания», – догадался Родин и тяжело вздохнул.

Нет, он не любил книжных историй об испепеляющей любви и подвигах во имя прекрасной дамы. Не видел себя в роли героя-любовника, соблазняющего самых примерных скромниц. Да и выматывающей, выжигающей страсти наелся в юности с Катериной досыта. Ему не хотелось бдений у балкона возлюбленной, да и от экзальтированных истеричных дамочек он подустал. Но жаждал Георгий такой простой и понятной человеческой любви: чтобы один взгляд – и на всю жизнь.

Еще давным-давно, в совсем прошлой жизни, дед Григорий Евдокимович подозвал к себе двенадцатилетнего Енюшу и сказал по-гоголевски, чувствительно хлопнув внука по плечу тяжеленной ладонью:

– А поворотись-ка, младшенький… Дай-ка я на тебя подивлюсь…

Мальчик повернулся вокруг своей оси мелкими шажками и снова замер, глядя в желто-зеленые глаза деда.

– Черт тебя разберет, Енька, – проскрипел старик, опираясь на свою неизменную клюку, – вроде и наш, родинский, а как присмотришься, что-то и зозулинское есть, что-то щекинское, шут тебя дери. Что ты квелый такой? Браты твои молодцы, родинское племя, а ты вроде и да, а вроде и нет. Нешто ты в отца пошел, а не в меня? Что ты возле него трешься?

– Батюшка такой печальный и одинокий после смерти матушки… – отвечал Енюша, потупя взор, – а вина в этом моя… Вот я и хочу поддержать его…

– Не мели ерунды! – крикнул дед. – Нет в том твоей вины! Защищайся!

Он бросил внуку крепкую палку, стоявшую у стены, и бросился на него со своей клюкой. Удары посыпались сверху, снизу, с плеча, тычком, с разворота… Мальчик ловко парировал, лишь отступая под штормовым натиском.

– В отмах бей! Не отступай! Бей! – рычал дед, не прекращая бить быстро, почти без замаха.

Внук изловчился, углядел брешь в этой мельнице ударов и, извернувшись змеей, попытался огреть противника по голове. Правда, это ему не удалось, старик ловко перехватил палку, вырвал ее у внука и отшвырнул в сторону, приставив свою клюку к горлу мальчика. Тому ничего не оставалось, как поднять руки.

– Нешта, – ухмыльнулся старик, – все ж таки Пётра тебя маленько научил на палках драться. Не зря, стало быть. Так вот, чего я хотел-то. Мне тут сказывали, ты с младшей поповной уже шуры-муры навострился крутить?

Георгий покраснел до корней волос, а дед захохотал.

– Нешта, правильно! Так и надо! Вот это по-нашему, по-родински, тут ты их всех переплюнул! Я вижу, у тебя будет горячая жизнь!

Мальчик улыбнулся, а предок продолжал:

– Стар я стал. Хоть одно доброе дело сделаю для тебя, потом будешь всю жизнь благодарить.

Он распахнул рубаху и протянул с груди, покрытой седой шерстью, потертый крест на кожаном гайтане.

– Клянись, что не женишься до тридцати лет. То моя предсмертная воля. Ты в меня тут пошел, от баб отбою не будет. Только не прыгай к первой, выжди, сравни.

– А как же… А ежели…

– Ежели даст Господь знак, то женись. А нет – и думать не моги.

– А что ж за знак, дедушка? – спросил Георгий, поднося губы к кресту.

– Мимо не пройдешь, – ответил дед.

Прошло время, и Георгий не один раз сказал деду спасибо. Каждый раз, когда он принимал решение жениться, думая, что вечная любовь – это и есть Божий знак, какая-нибудь небольшая деталь, будто подарок от деда, вдруг раскрывала его избранниц с такой черной стороны, что рассыпался доселе счастливый союз, и Родин думал: какой же я молодец, что не женился.

Последний случай был как раз с Катей Компанейцевой. Брюнетка уже переехала к нему, стала осваиваться, отвоевывать какие-то маленькие уголки, потихоньку переставлять мебель, как Георгий слишком, по ее мнению, откровенно заговорил с Полинькой Савостьяновой, дочерью его профессора. Разразилась буря, в стену летели сахарницы и чашки, и в очередной раз Георгий подумал: вот он, знак Божий. Не надо пока жениться.

А ведь была любовь, страсть, обветренные от поцелуев губы и расцарапанные в кровь спины, и слезы, и боль в сердце от счастья, и ежедневный ужас от того, что все закончится… И вот – такой пустячок и все вдребезги. И хорошо, хорошо, что вовремя углядел, а то была бы его семейная жизнь наполнена тьмой и скрежетом зубов. А все равно было грустно, когда Катя с блеском в глазах рассказывала про Ивана Гусева и про «Зеркало шайтана», которое вдруг тоже стало донельзя важным и нужным. Ведь она такая красивая…

– Уже не твоя, – снова зазвучал в голове голос деда. – Забудь. А лучшее лекарство от душевных томлений – это следовать старому закону: клин клином вышибают. Вон – Полинька только тебя и ждет.

Да и не просто ждет! Шутка ли – замуж ее позвал. Позвал-позвал!

Георгий посмотрел на свое отражение в оконном стекле (вот что значит, хозяйство ведется с любовью, и не женой, а нянюшкой – ни единого пятнышка, отполировано, будто хрусталь на званом обеде), призывая самого себя к ответу. Однако в размытом темном образе не увидел ничего необычного. Полинька ведь не первый год на него глазами Моны Лизы смотрит: барышня давно на выданье – шутка ли, двадцатый год пошел, а она все в девках! И ведь сколько ее уже Георгий знает? Он начал загибать пальцы: значит, когда учился в университете и к профессору Савостьянову на лекции ходил, она уже показывалась где-то на периферии, девчонка еще совсем, угловатая, с глупыми косичками… А потом, уже когда вернулся со своих южноафриканских кампаний героем, встретил расцветшую молоденькую девушку – личико премилое, тонкая и звонкая, будто ивушка…

Как там у Пушкина? «Пришла пора, она влюбилась…» Да, грешен, поспособствовал! А какому ж мужчине не будет приятен восхищенный взгляд юной особы?! Вот и проводил с ней времени больше, чем положено. Катерина хоть и сама по себе ревнивица и строптивица, да угадала правильно (теперь уж можно и сознаться): всегда Полюшке улыбался теплее, всегда с ней ласковее был, чем с обычной знакомицей. Но ради ее горящего преданного взора, ради интереса, что звездочками загорается в глазах…

От одного воспоминания о невесте Георгий распалился не на шутку. Неужто он ее все-таки любит? Все ж таки с женщинами посложнее, чем с международной разведкой или английскими бекасниками, так выходит? От пули в перестрелке можно и увернуться, завидев блеск ствола на лунном свете – насторожиться, а с дамами как быть? Речами ласковыми бдительность усыпят – ты растаял, сердце твое уже в тисках, и не выбраться!

Родин глубоко вздохнул. Как бы там ни было, он совершил очень импульсивный поступок, сделав это предложение. Можно сказать, в состоянии аффекта его совершил – после бегства Лилии да приключений с «Зеркалом шайтана». Он ведь все потерял: и возлюбленную, и друга детства, и дядьку названого, и сокровища с убийцей настоящим упустил! А что получил? Ничего!

Хотя нет, Георгий легонько ударил себя ладонью по лбу. Как же он мог забыть? Перед самым отбытием из Крыма на малую родину он получил в подарок бутылочку портвейна с нового императорского завода. Врач хоть и старался не злоупотреблять, однако ж хорошее вино – оно лучше любого лекарства, особенно если в правильной дозировке. А уж не попробовать напиток, что самому императору на стол подают, и вовсе грешно, тем более о подвалах нового предприятия ходили легенды: восемь тоннелей прямо в горах с идеальным микроклиматом… Чудо!

Георгий откупорил бутылку, налил благородный темный напиток в бокал из тонкого хрусталя. Вдохнул аромат: букет был превосходный, тонкий, с легким ароматом паслена. Сделал глоток и даже слегка зажмурился от удовольствия: производители свое дело знали! Вкус был полный, гармоничный и очень мужественный. Родин буквально чувствовал, как тепло крымского солнца разливается по его венам. И все тревоги стали уже не такими важными.

В конце концов, обещать – не значит жениться! Человек ведь только предполагает, а располагает Всевышний, никто не знает, как жизнь повернется. Родин ведь еще недавно думал, что судьба ему послала Лилию. Несчастную, обманутую и разочарованную в жизни девочку. Послала, чтобы он до конца жизни был ее спасителем и утешителем. Но когда эта девушка с лицом ангела сбежала, ему хоть и жаль было, да только будто камень с души свалился, когда он от нее записку прочел! Ведь если б то была суженая его, разве не ринулся бы он за ней, сметая все преграды на своем пути? Разве не разорвал бы в клочья всех, кто только посмеет подумать о том, чтобы их разделить? Быть спасителем для кого-то приятно и почетно, только это не жизнь, а вечная, каждодневная работа. А спасения людей Георгию, положа руку на сердце, хватало и в больнице.

Врач снова устроился в кресле и сделал еще один глоток. Зачем он себя мучает понапрасну? Чем демагогии разводить в ночи, не лучше ли хорошенько выспаться, а завтра с самого утра отправиться в деревню, навестить Полинушку. Глядишь, слово за слово, он для себя все и поймет.

* * *

Легкая коляска доктора катилась по проселочной дороге мимо цветущего луга. Кучер Еремей ловко правил двойкой лошадей. Жених довольно щурился от уже по-летнему яркого солнца. Природа пела: молодая зелень наливалась соком после обильных дождей, в воздухе витали ароматы трав, на ярко-лазоревом небе не было ни единого облачка. Все тяжелые и мрачные думы будто выветрились из головы, уступив место по-юношески легким мечтам. Врач даже стал насвистывать модную мелодию и уже готов был запеть в голос, но первые деревенские избы вынырнули из-за поворота дороги. Не солидно как-то петь при местной публике.

Тем более что ехал Георгий к небольшому, но уютному зданию сельской приходской школы, недалеко от усадьбы Савостьяновых, где Полинька преподавала местным детишкам естественные науки. Время было обеденное, так что между уроками, как верно рассчитал Родин, был перерыв. Легко выскочив из коляски, Георгий уверенно прошел в одноэтажное деревянное здание. Правда, куда идти дальше, он не знал. Несколько раз обведя взглядом двери без табличек, он решил спросить у одного из сорванцов, что бегали по узенькому коридору, но особо ретивый малый врезался в городского гостя сам.

– Звините, барин, – шмыгнув носом, промямлил мальчишка и приготовился бежать дальше, но Георгий ловко схватил его за плечо, останавливая.

– Экий ты шустрый. Ну, не красней, ругать не буду. Лучше скажи мне, где учительствует Полина Витальевна?

Мальчишка буквально расплылся в улыбке, в которой не хватало пары зубов.

– Отчего ж не сказать, барин?! Там, – мальчик ткнул пальцем в крайнюю дверь. – Плина Витальна сейчас у нас урок вести будет! Страсть как важно она читает, – мальчик уверенно пошел в сторону класса, видимо, решив стать провожатым городского господина. Глядишь, и перепадет чего. – Вроде про наши травы, ан выходит будто по-заморски, вот как!

Георгий усмехнулся: что с мальчишки взять?! Да и плохо разве, что он таким задиристым и предприимчивым растет? Если его энергию направить в верное русло, кто знает, может, новый большой коммерсант из него вырастет. Сейчас мир такой, что родине нужны люди с кипучей энергией и живым умом.

В светлой комнате, украшенной картинами с изображениями животных и различной растительности средней полосы России, было очень уютно. Совсем недавно силами местного духовенства, и в частности сурового отца Феликса (духовника Георгия), удалось собрать деньги на ремонт здания и закупить мебель. Так что длинные столы с лавками сменились настоящими партами, а у задней стены, напротив блестящей на солнце грифельной доски, выстроились шкафы с книгами, учебниками и альбомами с гербариями, которые для детишек собирали студенты профессора Савостьянова. Сами ученики в потертых, но чистеньких рубахах и сарафанах рассредоточились группками по кабинету, обсуждая свои важные детские дела. Правда, когда дверь скрипнула и Георгий вошел в класс, несколько пар любопытных глаз мгновенно впились в него. Жадные до нового, будто зверята, школьники по внешнему виду вошедшего старались понять, будет ли им интересен этот элегантный гость.

– Барин с городу, Плину Витальну ищет, – зычно объявил «провожатый», явно испытывая удовольствие от сознания собственной важности.

– Дурак ты, Гришка! Какой же это барин с городу, – с насмешкой сказала белокурая, серьезная не по годам девчушка, сразу видно – отличница. – Это же доктор Родин! Кто твоей тетке Марфе Васильне ногу-то лечил, когда ее отнять уже хотели? Эх ты…

Дети, поняв, что гость не просто абы какой, а очень даже уважаемый, мгновенно собрались вокруг него и жаждали утянуть свой кусочек общения.

– Полина Витальевна пока с директором общаются, – тихо сказал рыженький мальчик, который оказался на голову ниже своих однокашников.

Георгий удивленно поднял брови: малыш будто сошел с карикатур про черту оседлости, которые часто печатали в газетах, только вот видеть карикатуру в приходской школе странно. Правда, детей, в отличие от взрослых, вопросы национальности, видимо, не волновали.

– А вам зачем наша учительница? – набычившись, спросил крупный, но по виду совсем не злобный парень.

В нем Георгий узнал сына местного мельника Степана, такого же здорового и добродушного. С виду – разбойник, на темной дороге от него даже отпетые шугались. А в душе – добрый, такой жалостливый, что даже на кулачные бои не хаживал, все боялся, что пришибет кого ненароком.

– Да вот интересуюсь, не обижаете ли вы Полину Витальевну, сорванцы, – с доброй улыбкой заявил Георгий.

И тут же утонул в детском гомоне: малыши защебетали на разные лады, какая у них замечательная преподавательница. У каждого была своя история: кому на именины она пирог испекла, кому ленту подарила «шелковую и дорогущую», кому с уроками помогла. И по всему выходило, что вовсе она не кисейная барышня, а очень даже уважаемая особа. А уж когда дошло до рассказов о ее замечательных уроках, Георгий и вовсе рот раскрыл: чтобы крестьянские дети да такими знаниями влет щеголяли, надо было по-настоящему их заинтересовать, проявить живой ум, смекалку, глубокое знание преподавательской науки. Вот как выходит: глядел он, глядел столько лет на Полиньку, да самого главного и не разглядел.

Неожиданно дверь с грохотом отворилась, да так резко, что чудом на петлях удержалась.

– Чего разорались, малышня? – страшным басом проревел рябой увалень. Он вразвалку прошел на середину комнаты, пачкая светлые натертые половицы комьями грязи с поношенных сапог. – Совсем страх потеряли, юродивые?

Громила, криво ухмыляясь губами-варениками, дал щелбан еврейчику, да такой силы, что рыжик чуть не кувыркнулся на спину. Прихвостни бугая, которые просочились в комнату не так театрально, в голос загоготали.

– Где моя Полинушка? – рыкнул здоровяк. – Жениться охота! Не хочу учиться, а хочу жениться!

Георгия кто-то испуганно подергал за рукав сюртука. Это оказался тот самый задира Гришка, который привел его в класс, правда, теперь от его прыти не осталось и следа.

– Вот, он Плину Витальну обижает, – прошептал малец. – С дружками разбойными. И нам учиться не дают.

Георгий вообще-то не собирался связываться со школьниками, но этот здоровый лоб явно засиделся за партой, да и шутки его по поводу Поли были недопустимыми, так что пора преподать урок, который не входит в школьную программу. Дополнительное образование на вольных началах, можно сказать. Врач выпрямился во весь рост и подошел к богатырю.

– Ступай-ка, барин, пока не зашибся.

– Я доктор, – сохраняя полную невозмутимость, прервал его Родин, разве что поморщился от смрадного дыхания переростка, – так что первую помощь окажу по всем правилам.

– Ах, ты собрался драться, – загоготал увалень.

– Ну такого Кузьму я и сам возьму, – добавил его адъютант со сломанным носом. Он даже нагнулся, якобы для того, чтобы поправить штаны, но скорее всего, чтобы незаметно вынуть из кармана ножик либо свинчатку.

– Вот, понюхай, чем пахнет, – проревел громила, сунув кулак под нос Георгию.

Родин не стал долго размышлять, а быстро вскинув трость, ударил противника сначала в живот, потом по колену и, когда тот уже скрючился на полу, добавил по загривку. Все-таки школа – не место для кулачных боев: действовать нужно было быстро и четко. Перепуганный и ошалевший от такого быстрого поражения громила проскулил что-то неясное своим сообщникам. Те, хоть явно и трусили, все же ринулись в бой, надеясь одолеть количеством, да еще и с помощью стальных «аргументов». Однако действовали они хаотично, неслаженно, еще и норовили спрятаться за спинами соратников, так что Родину не составило труда быстро раскидать их по углам, нанося четкие и сильные удары тростью. Точно как учил его деда Пётра. Все молодцы валялись у стены, пара ножей улетела в другой конец класса, а Георгий даже не запыхался. Он стоял все такой же собранный, спокойный и невозмутимый, а вот ребятишки за его спиной заходились в крике, свисте и улюлюканье. Они создавали такой шум, что Родин даже подумал, что сейчас сюда сбежится вся деревня.

– А теперь послушайте меня, – обратился он к поверженным противникам, которые краснели как вареные раки, понимая, что весть об их позоре мгновенно разлетится по округе, – если я узнаю или хотя бы заподозрю, что кто-то из вас в школе бесчинствует или младших обижает, я приеду и тогда уже буду не тумаки раздавать, а беседовать по-взрослому. Хотите вести себя, как отрепье, когда вас пытаются в люди вывести, так получите по заслугам: я вам и казенный дом устрою, и прогулку по этапу. Увидите, как уголовнички живут, может, поумнеете да придете учителям ножки целовать. А теперь выметайтесь!

Родин был сам гнев. И на шалопаев, и на остальных ребят он произвел поистине демоническое впечатление. Он возвышался над ними, как скала, и буквально хлестал их словами, в которых слышался чистый металл. Его глаза, казалось, метали молнии. И если бы кто-то из местных хоть раз видел Федора Шаляпина в роли Мефистофеля, то нашел бы немало сходства между ним и Родиным в момент атаки.

Впрочем, был один зритель, который оценил спектакль по достоинству. В дверях, сурово поджав губы и нахмурив тонкие красивые брови, стояла Полина Витальевна Савостьянова. Она, безусловно, больше других учителей страдала от нерадивого поведения этой шайки и в глубине души была благодарна жениху за то, что он их утихомирил. Но вот средства, которые он использовал, противоречили ее глубоко гуманистическому воззрению. Своих подопечных она всегда учила решать вопросы умом, а не грубой силой, а тут такой наглядный пример противоположного подхода к воспитанию.

– Теперь я могу начать урок? – спросила Полина, не повышая голоса.

И поверженные, и победитель, и зрители как один повернулись к дверям. Полина в своих светлых одеждах, совсем невесомая, будто прозрачная, прошла к учительскому столу. – Ну, Антип, опять со своей шайкой хулиганишь? Ладно бы со здоровыми лбами связался, но к младшим-то чего? Только самый подлый трус будет слабых задирать, так-то, получили вы по заслугам. Идите. Да уроки приготовить не забудьте.

Побитый Антипка и его прихвостни не решались даже глаза поднять на учительницу. Так и вышли, понурив головы.

– Вот как? У нас здесь еще один хулиган?! – Если бы Полина повысила голос, эффект был бы смазан, но она произнесли эти слова спокойно и уверенно. Более того, в ее тоне появились насмешливые нотки. – И как, останетесь на наш урок?

Ребятишки затаили дыхание, шестым чувством угадав в разговоре что-то волнующее.

– Извините, Полина Витальевна, никак не могу. Но, может, проводите меня до коляски, чтобы я больше ничего не натворил?

Георгий был рад, что невеста не держит на него зла. Более того, то, как смело, спокойно, без заискивания и кокетства принимала она его помощь, просто восхищало. Как же раньше он не видел в Полине того благородства, с каким она относится ко всем и каждому, даже к тем, кто ведет себя с ней совсем неподобающе?

– Полинушка, – позволил себе вольность Родин, когда дверь кабинета затворилась за ними, – хотел вас проведать, а только расстроил.

– Полно вам, Георгий. Вы поступили как мужчина. Даже если я, как женщина, и не одобряю вашего подхода. Вы за меня вступились, как истинный рыцарь, – сказала она, потом попрощалась, улыбнувшись, и добавила: – И прошу вас, посмотрите Максима. Юленька говорит, ему стало хуже. И еще. Я вас люблю.

Георгий стоял как громом пораженный. Еще ни одна женщина не производила на него подобного впечатления ни показной скромностью, ни сладострастным очарованием, ни вульгарным напором. Его сердце екнуло, пропустило пару ударов и подлетело к горлу. Так вот она какая – настоящая любовь.

Глава пятая

В город Родин возвращался не торопясь и в самом лучшем расположении духа. Он, по-мальчишески окрыленный новым чувством, снова был хоть сию секунду готов к подвигам во имя возлюбленной. Воображение рисовало ему милейшие картины будущего счастья: вот они с Полинушкой прогуливаются по городскому палисаднику, а вот уже в светлых одеждах выбираются на пикник в погожий денек, а вот и теплый семейный ужин в уютно убранной столовой… При мыслях о еде в животе Георгия совсем непоэтично заурчало.

Он-то надеялся перекусить в деревне у Полиньки, но вышло, как вышло. Хорошо, что дома ждет заботливая Клавдия Васильевна, которая всегда что-нибудь да припасет для своего любимчика. Например, пожарские котлетки с картошечкой или говядину по-строгановски со сметанкой, а на десерт моченые яблочки или ягодное суфле, до которого Георгий был большой охотник. Доктор даже улыбнулся своим мыслям: как положено русскому, он искренне любил мир со всеми его удовольствиями, и вкусная еда занимала среди них не самое последнее место. Может, вследствие этого выглядел он далеко не худеньким, но не было в его комплекции мягкости или одутловатости. Родин был по-молодецки ловок и гибок, хорошо чувствовал каждый сантиметр своего крепкого тела. К тому же в кушаньях всегда знал меру, все-таки врач и совсем не враг своему организму.

Родин застыл на развилке, как былинный богатырь. Впору было камень устанавливать: направо пойдешь – домой попадешь (а оттуда уже, казалось, неслись манящие ароматы обеденного стола), прямо пойдешь – в губернскую земскую больницу придешь. Последняя не притягивала ничем приятным, однако Георгий два дня тому назад обещал своему другу Андрею Юсупову заглянуть, внепланово проведать пациентов. И как ни приятно было продолжить свои безмятежные мечтания, Родин решил, что дружеский долг и, разумеется, клятва Гиппократа важнее. И что самое главное, брата Полиньки, мичмана Максима Савостьянова поместили в больницу, и ему неожиданно стало хуже. Не самое лучшее знакомство с будущим шурином, когда тот лежит на судне, но, похоже, с парнем происходило что-то неладное.

Георгий едва въехал на больничный двор, а Еремей даже не успел остановить лошадей, как навстречу выбежал сам главный врач старокузнецкой больницы. Выглядел он не то напуганным, не то очень удивленным, каким Георгий видывал его еще во время совместной учебы, когда какая-нибудь медицинская загадка поражала Андрея до глубины души. Юсупов буквально подлетел к коляске Родина, чуть не силой стаскивая того на землю. Под таким натиском Георгий не удержал равновесия и неудачно приземлился на ноги, больно ушибив лодыжку. Разумеется, настроение его тут же стало хуже некуда: кому ж понравится, едва приехав на работу, получить травму, да еще и на голодный желудок?!

– Ну, рассказывай, – сурово сказал он другу и захромал, опираясь на трость, к больничному крыльцу. – Никак опять «загадочный» случай. Савостьянов?

– Зря ты смеешься, – Юсупов пропустил колкость мимо ушей, – на этот раз и правда чертовщина какая-то! С Савостьяновым все понятно – лихорадка после ранения, кровопотеря. Заживет как на собаке, ты сестер его слушай поменьше. Дрыхнет твой Максим, а тут, черт меня побери, с дамой…

– Тебе, дорогой мой друг, реже бы черт мерещился, – остановившись в дверях, Родин положил руку на плечо однокашника, – если бы ты меньше людям верил. Они ж тебе врут как один! А ты все жалеешь дураков. Не понимаешь, что они сами себе хуже делают. Ладно, показывай, что у тебя стряслось.

– Пойдем в третью палату, только не стучи ты так своей тростью проклятой! Опять к нам этот осел Бицке прикатил, ходит все, вынюхивает… То морфинистов среди персонала искал, теперь вот растраты. Я уже замучился все скляночки с лекарствами перетряхивать да пилюли подсчитывать! Но тебе этой волокиты бумажной не понять…

Георгий кивнул: да, безусловно, преимущество частной практики в том, что ты сам себе хозяин, но надо признать, что инспектор губернского врачебного управления Анатолий Бицке и ему самому кровь знатно попортил.

Как и многие подобные ревизоры, сам инспектор талантом врача одарен не был, посему испытывал жаркую зависть к тем, кто ежедневно спасал чужие жизни. И чем успешнее был доктор, тем больше ненависти он у господина Бицке вызывал, тем сильнее была жажда опорочить или подвести под неожиданный удар талантливого врача. Ну, а дуэт прекрасного управленца Юсупова и талантливого врача Родина и вовсе был занозой в самом неудобном месте у исследователя чужих уток!

Так что Бицке, как мог, цеплялся к обоим: то санитарные нормы проверит с микроскопом, то найдет недовольного лечением пьянчужку, который за стакан спотыкача какую угодно кляузу напишет, а то и вовсе побежит жаловаться, что, пока врачи на жалованье сидят без дела, в больнице орудует частный практик Родин, бывший палач Англо-бурской войны, который клиентов переманивает и удовлетворяет свои катовские[5] потребности.

Ясное дело, что честным профессионалам такие мелкие козни как с гуся вода, но мерзкий осадочек, увы, оставался.

В третьей палате эскулапы нашли сухую, стройную женщину, слишком, пожалуй, туго затянутую в корсет. Также дама отличалась каким-то несуразно большим бюстом, будто тот был приделан к ней искусственно, и пожелтевшим от болезни, осунувшимся лицом. Ее тонкие, сурово сжатые губы подрагивали от приступов боли. И, несмотря на то, что сидела на кровати она прямо, будто палка, было видно, что эта поза доставляет ей невыносимые страдания.

– Вот, Юлианна Фридриховна Шаффель. В Старокузнецке проездом: возвращалась из имения сестры к мужу в Москву да в дороге захворала. Сильные боли в районе живота, спазмы, жар. Аппендицит и желудочные инфекции исключили, так как нет рвоты и… других выделений. Травм никаких не было, – отчитался Андрей, сверяясь с данными анамнеза в блокноте.

– А по женской части? – негромко осведомился Родин.

– Никак нет. Пациентка утверждает, что у сестры провела почти четыре месяца, пока муж был в отъезде, и ничто ее не беспокоило.

Андрей Юсупов немного смутился. Он хоть и был врачом первоклассным, но безродным, и перед знатными пациентами немного робел, особенно когда речь шла о таких деликатных вопросах.

– Ладно, голубчик, дай-ка мне с… – Родин заглянул в блокнот, – Юлианной Фридриховной потолковать с глазу на глаз. У меня с дамами половчее выходит.

И то была чистая правда: Георгия с трудом можно было назвать писаным красавцем с обложек модных журналов, но было в нем какое-то мужское очарование, которое не оставляло равнодушной ни одну даму.

Юсупов вышел из палаты.

– Ну, Юлианна Фридриховна, теперь мы наедине и вам не нужно скрываться. Я – врач частной практики, к казенному учреждению никакого отношения не имею, все мои записи будут похоронены в моей картотеке или, что еще лучше, уничтожены. Теперь скажите, вы ведь знаете, что с вами…

Дама с трудом покачала головой в знак отрицания, но Родин уже видел – блефует. Человеческое существо, каким бы благородным оно ни было, боль терпит с трудом. И в минуты физических терзаний готово выложить перед доктором всю подноготную, если в ней, конечно, нет страшного секрета, который может навредить похлеще, чем недуг.

– Юлианна Фридриховна, я с вами шуток шутить не буду. Я давал клятву лечить даже против воли и непременно ее исполню. Прямо сейчас же велю, чтобы вас насильно вели к… – Родин бил наугад, – гинекологу!

Лицо пациентки изменилось всего на миг, но этого хватило, чтобы Родин все понял. Он был не просто врачом от Бога, но и порядочным физиогномистом, а также блестящим логиком. Все встало на свои места: и раздувшаяся грудь женщины, которая, судя по тому, как на ней натягивалось платье, еще недавно такой не была, и желание скрыть причину недомогания, и отказ от «глубокого осмотра», и даже спазматический характер болей и жар… Видимо, даме сделали подпольный аборт. Согрешила мадам без мужа, а везти бастарда в столицу – не только позор, но и потеря содержания, вот и решила поправить положение. Прискорбно, но не его дело осуждать.

– Послушайте, любезная, – начал Георгий без сантиментов. Сразу видно: женщина перед ним деловая и говорить с ней надо соответствующе. – Ситуация ваша очень щекотлива, но усугублять горе я не буду. Сейчас же вас отправят в хирургию, где опытный, я повторюсь, опытный и квалифицированный хирург, а не деревенский коновал, постарается все исправить. В карте мы запишем, что вы… ну, застудились по женской части, что переросло в инфекцию. Неприятно, но бывает.

– Я много купалась в пруду, – с благодарностью и огромным облегчением произнесла больная и тут же разрыдалась. – Закалялась… Криотерапия…

Двери отделения гинекологии закрылись за командой доверенных эскулапов. Все они были в курсе, что дело особой важности, но за своего главного врача-благодетеля готовы были под пули встать.

– Даже и не знаю, как благодарить тебя, Еня! – проговорил Андрей Юсупов. – Опять ты выручил меня… Ведь если бы проклятый Бицке чего пронюхал, ох и конфуз бы вышел. Эта Шаффель – дама могущественная, всех нас под монастырь подвела бы… Да и дело подсудное.

– Да, найти б того недоумка, который этим промышляет… да руки оторвать! – Родин хрустнул костяшками пальцев. – Но на его место другие придут. Спрос рождает предложение. Я вот думаю иногда, может, и стоило бы разрешить аборты. Столько женщин, ведь неплохих по сути, пострадало от этих мясников.

– Ой, Еня, опасные речи, хоть и не без здравого зерна. Только от нас ничего не зависит. Разве в России врачей кто слушает? Все решают бумагоперекладыватели типа Бицке этого…

– Эх, да что ж мы все о неприятностях?! Давай посмотрим Максима, а потом – отобедай-ка со мной, друг любезный, лучшего спасибо и не придумать!

– А это отличная мысль: я с утра на ногах, а во рту и маковой росинки не было. Иди к своему шурину. А я сейчас загляну в кабинет, переоденусь и сразу…

Но не успел доктор закончить фразу, как двери коридора распахнулись, и из них на всех парах вылетела каталка. Пара не на шутку обеспокоенных санитаров семенила рядом, проверяя пульс больного и пытаясь на ходу измерить температуру. Стало ясно, что обед откладывается надолго.

– Сам понимаешь, долг зовет, – пожал плечами Юсупов.

– Это Максим Савостьянов, – отчитался запыхавшийся санитар, – только привезли. Упал в обморок прямо в палате!

«Из огня да в полымя», – недовольно подумал Георгий и заковылял вслед за шустрыми санитарами. Увы, знакомиться с Максимом придется в операционной.

– И чего это у вас, доктор Юсупов, такой бардак в учреждении? – донесся до Родина гнусавый голос Бицке. – Ходят тут всякие без записей, шастают, как на проходном дворе. Доложить-с об этом надо. Опять этот недоучка у вас командует?

Андрей, который до этого старался наладить с мерзким врачебным инспектором дипломатические связи, только устало отмахнулся.

Ему хватало забот и без мелкого пакостника: в палате, где лежал храбрый мичман Максим Савостьянов, и правда творилось бог знает что. Во-первых, при мичмане всегда находился кто-то из членов его семьи: или отец, профессор ботаники, или одна из сестер, а то и все разом. Как ни пытались их выставить за двери, никакие увещевания не помогали, барышни тут же устраивали полные драматизма сцены со слезами и мольбами. Но, с другой стороны, помощи от них все равно было больше, чем от приставленной к Максиму медсестры Анюты, потому что (а это уже во-вторых) та вдруг вздумала влюбиться в Георгия и вела себя абсолютно неподобающе. А без Родина тоже обойтись было нельзя… И весь этот натуральный дурдом держался в каком-то подобии порядка только благодаря Юсупову.

– Ну, дорогой друг, что ты думаешь? – спросил Андрей, отведя Родина в сторону. – Что-то он как-то сдал за пару часов… – с этими словами главврач закатил глаза, изображая покойника. – Только что по палате ходил, шутил, спать лег и тут – на тебе…

Да, у Родина и Юсупова настала жаркая пора. Бравый моряк хоть и хорохорился, шутил с сестрами и отцом и вообще всячески подбадривал всех вокруг, сейчас выглядел совсем плохо. Температура начала расти, так что сбивать ее удавалось лишь незначительно, голову стали разрывать боли, от которых Максим то и дело срывался на стон, пока никто не слышал, хуже прочего были боли в мышцах и ломота в пояснице, от которой не спасали обезболивающие. А если прибавить к тому тошноту и холодный пот, то картина и правда вырисовывалась безрадостная.

– Симптомы – это следствие, пока мы тут с ним возимся, причина его уничтожает. Нужно зрить в корень, да только где он, я пока не знаю. Может, яд. Но кому в голову придет травить моряка, да еще и уволенного в запас? У него же ранение было на войне, на службу ему в ближайшее время вернуться не светит. Да и что это за яд такой? Чувствую, что-то мы упускаем. Крутится в голове, на самом кончике сознания, а все никак поймать не могу. Подумать мне нужно в тишине…

– Так езжай домой, я тебя прикрою.

Но Георгий только рукой махнул: стыдно бросать пациента. Да и Старокузнецк – город маленький, все равно кто-нибудь да прознает, что он дома, да тут же явится. Он ведь за дни болезни Максима к себе возвращался только рубашку сменить, и то прискакала Сечина-Ледянская. В ноги бросалась, умоляла быть с ней ласковым «в последний раз»… Будто первый был. Насилу отбился.

– Ну, нет так нет, тогда вот тебе, Енюша, ключ от моего кабинета. Закройся там да обмозгуй все как следует, а я пока приму удар на себя.

С этими словами Андрей направился к родственникам больного, отвлекая их внимание и давая Георгию возможность незаметно улизнуть.

Однако достигнуть спасительного кабинета главврача Георгию Родину было не суждено. В темной приемной его буквально к стенке приперла медсестра Анюта: девчушка из деревенских, бойкая, смышленая и феноменально настойчивая. Она сразу перешла к сути дела.

– Я вас люблю! Георгий Иванович, вы для меня все! Вы мой герой, мой свет в окне. Пошто вам эта Полинка, она же бесцветная и такая старая! Она любит только свои тычинки и пестики! А я молодая, я для вас на все готова.

Ее жаркий шепот приятно ласкал слух мужчины, да и молоденькое тело, так тесно прижимавшееся к нему, было по-своему желанным… Но к чему ему девчонка, почти ребенок? Пусть заводная, пусть жизнерадостная и влюбленная, но глупенькая той особой глупостью, которая происходит от отсутствия опыта и которую не исправить никакими книгами, а только прожитыми летами.

– Поцелуйте меня, Георгий Иванович, поцелуйте, как никого не целовали… А то я отравлюсь. Я не могу жить… зная, что вам не нужна…

Анюта запрокинула голову в призывном жесте. Георгий посмотрел в ее васильковые глаза, окинул взглядом милое лицо, курносый носик, веснушки, которые были заметны даже в полумраке, но совсем не портили девчушку.

«А, чем черт не шутит: поцелую, может, и отвяжется!»

Он уже готов был коснуться губами ее губ, но неожиданно медсестра прошептала:

– Поцелуй меня и увези на край света! В Индию, где на ночном Ганге светло от погребальных костров… Я взошла бы в огонь любви, чтобы никогда не просыпаться от счастья…

– Индия? – с удивлением отстранил руки девушки от своей груди Родин. – И откуда только у вас, Анюта, мысли такие в голове?!

– Да это из-за больного, – разочарованно попыталась объяснить девушка. Она не понимала, где прокололась, ведь, казалось, поцелуй возлюбленного у нее в кармане. – Он в бреду только Индию и поминает. А больше всего огонь какой-то, который пожирает тело.

– А почему ты назвала его «погребальным»? – прищурившись, с недоверием протянул Родин. Он чувствовал, что разгадка близка.

– Так это папенька их рассказали, что в Индии Максим Витальевич был на сожжении какого-то барина…

– Брамина?

– Да, его самого!

Родин неосторожно отпихнул от себя Анюту, которая снова попыталась приблизиться, и побежал к палате, прихрамывая. Нельзя было терять ни минуты. Его мысли работали так напряженно, что он даже не чувствовал боли в ноге.

– Ну, конечно, погребальные костры. Очищающий огонь. Там, на Востоке. А в Европе жгут заразу!

– Сыпь, ищите сыпь! – закричал Георгий, врываясь в палату. – Да не голыми руками, остолопы! А вы, Виталий Кузьмич, скажите-ка мне, есть ли у вашего сына прививка от оспы?

Растерянный профессор ботаники, сбитый с толку этим вопросом, несколько раз удивленно моргнул.

– Нет. Да и к чему? Он же служил-то у наших берегов. В экзотических портах только проездом бывал. Но изучал, разумеется. Он и индийскую историю любит, и про викингов в Дании, и конкистадоров… Ну и ко всяким нововведениям оспопрививательного комитета относился со смехом, мол, молодой, здоровый, тело в чистоте содержит и…

Родин не стал дослушивать лепет отца семейства.

– Оспа у него! Готовьте примочки, присыпки, пораженные участки на перевязку. А потом льдом обложите, да не как покойничка, а в грелках! Андрей, неси вакцину и успокоительное. Будет жить, голубчик. У доктора Родина так просто Богу душу не отдают…

Когда суета улеглась и стало ясно, что пациент непременно поправится и свою долю вакцины всенепременно получит, Георгий построил всех участников медицинской драмы в коридоре.

– Закрываем вас на карантин! Говорил же, нечего вам было нарушать режим работы лечебного учреждения…

– Зачем? – изумилась младшая из сестер Савостьяновых, семнадцатилетняя Юленька. – У нас-то прививки есть, мы же люди образованные…

И тут же, пискнув, притихла под суровым взглядом отца.

– Что правда, то правда, Георгий Иванович: мы всей семьей в первой же волне привитых были, только сына не смог вразумить. Голова горячая, сами же знаете, как оно бывает: разве кто из мальчишек отцов-то слушает?

– Плохо, значит, объясняли, – сурово отозвался Родин, потрясая блокнотом. Ему было жаль своего бывшего учителя: человек немолодой, такой стресс перенес. Но иногда нужно быть даже жестоким, чтобы люди осознали свои ошибки. Где ж это видано, чтобы у детей профессора, который медикам лекции читает и сам народ просвещает, такая тьма в голове была?! – Не могли слов найти подходящих, так дали бы почитать замечательного писателя-медика Святловского. Он в своих статьях все по полочкам разложил. Вот он пишет: «В Англии, где введены обязательные вакцинации и ревакцинация, умирает в среднем за год от этой болезни один, самое большее – двенадцать человек. Заметим – это во всей Англии; в Австрии же, не имеющей обязательного закона, в самые лучшие годы умирает от оспы не менее пяти тысяч человек за год. В одной Вене или у нас в Варшаве умирает от оспы ежегодно более, чем в целой Англии или даже в целой Германии».

Увидев, какой сильный эффект слова произвели на слушателей, оратор сменил гнев на милость.

– Ну да ладно. Пора нам всем отдохнуть. Максим ваш в надежных руках. Сейчас ему просто нужен покой и время на излечение. А нам всем необходимо поспать, считайте это моим врачебным назначением.

Уже возле коляски, которая должна была доставить семейство Савостьяновых домой, Родин увидел Юленьку. Девушка посмотрела на него влажными от слез благодарности глазами и сказала:

– Георгий, вы… вы такой… Самый лучший!

Она потянулась к нему губами, но подарила лишь целомудренный поцелуй в щеку. А потом ловко прыгнула в коляску.

* * *

Сконфуженный и обескураженный, Георгий Родин вернулся в больницу и отправился к изнуренному вирусом variola vera пациенту.

Здоровенный, атлетически сложенный Максим, даже скрючившись в три погибели, занимал собой всю койку и все равно свешивался с нее по бокам. На его оголившемся левом предплечье Родин заметил сизую наколку – парящая над волнами ласточка с глупым выражением и выпученными глазками. От беспокойных шевелений смуглого крепыша на чисто надраенный больничный пол то и дело плюхались резиновые грелки со льдом, а массивная голова больного со всклокоченными золотисто-пшеничными вихрами никак не могла найти себе подходящее место на горячей от его же собственного жара подушке. Родин молча перевернул подушку на другую сторону, поймав благодарный взгляд больного, затем решительно пододвинул стул и уселся напротив койки, намереваясь приступить к обстоятельному докладу о пользе оспопрививания. Однако не успел – храбрый мичман неожиданно разразился замысловатой тирадой, в которой упоминались самые разнообразные корабельные снасти, бешеные девятибалльные шторма и один нерадивый боцман. Максим поднял ясные глаза на Георгия и резюмировал:

– Пришвартуй мой дырявый дредноут, якорь мне в глотку! Что это было, господин доктор? Что за экзотическая лихорадка меня подкосила?

– Это, голубчик, оспа самая что ни на есть заурядная. Но вы не тревожьтесь, мы уже назначили надобное лечение, и в скором времени бывалый морской волк сможет вернуться на шканцы, хвост грот-мачтой, нос по розе ветров, – Георгий тоже попытался вплести в речь моряцкие прибаутки, которые слышал у матросов, когда плыл в Африку.

– Благодарю! Я и впрямь себя чувствую гораздо лучше. А ведь мне в последнее время, признаться, не очень везет. То какие-то польские хулиганы ногу покалечили, то взрыв мелинитовый случился…

Услышав про поляков, Родин насторожился. И тут они!

– А позвольте полюбопытствовать, что за поляки? И что они делали в Индии?

В глазах цвета чистого неба заплясали озорные огоньки, Максим огладил свои пышные усы и поведал:

– Дело было в Бомбее. Времени у меня было полно, раны уже не тревожили. Наша посудина отправлялась в Россию поздно вечером, и я отправился погулять. Совершал я променад по тамошнему порту, любовался видами Аравийского моря, наслаждался бризом… Затем отведал местного вина в одном из самых приличных с виду заведений и уже направился в сторону своего судна, как вдруг услышал женский визг. Между тем сумерки сгущались, но, заметьте, народу на улицах больше не становилось. Скорее, знаете ли, наоборот: как этот крик раздался, все в момент куда-то попрятались, как будто у них сиеста. Но я не мог не посмотреть, в чем дело, и побежал на звук, а там такая картина – два белобрысых великана волокли куда-то изящную красотку. Очевидно, против ее воли. Она кусалась, царапалась… Такая маленькая, а такая сильная! И все же эта пташка их, конечно, ни за что бы в одиночку не одолела. Еще помню, позади этих громил тень какая-то черная маячила – то ли пудель, то ли карлик, я поначалу не рассмотрел, к тому моменту уже совсем ночь наступила… Поглядел я на это беззаконие, выдернул ремень из своих штормовых клешей и с пряжкой кинулся на абордаж. Вломил златовласкам по самую ватерлинию…

– Почему златовласки? – не понял доктор.

– Ну не знаю, не то рыжие, не то белые – ответил Максим, поправляя грелку. – Впрочем, кем бы они ни были, все равно улеглись в рядок, нос к носу… Я отряхнулся, огляделся, не желает ли кто-нибудь еще со мной якорями сцепиться, смотрю – а девушка все еще здесь. Стоит скромно в сторонке, глаза как два блюдечка, красавица, каких мне давно не доводилось видеть. Признаться, я немного затрепетал и даже подумал представиться и проводить ее до дома. Но в тот же миг ощутил адское жжение в бедре, будто гигантская медуза ужалила. Этот пудель, которого я за громилами не разглядел, оказался вовсе не пуделем, а каким-то карлой или, может, ребенком – под балахоном было не видно.

– Может, монах? – Родин увлеченно внимал, даже трубку взял в руки, но забыл раскурить, так ему стало любопытно, чем дело кончилось.

– Зачем монах? Он был не в рясе, а в балахоне вроде походного, такой черный, с глухим капюшоном. Вот этот кроха и пырнул меня ножом куда достал, а именно – в бедро. Ваш покорный слуга опал как дырявый парус, а он меня ррраз… – Максим подскочил на койке и гневно трахнул кулаком по подушке, – кастетом по затылку! Искры из глаз посыпались, как звездопад, и – темнота… Пока опамятовался, их и след простыл. Ни девушки, ни карлика, ни его белобрысых штурманов. Только голова гудит, как рында, и крови из бедра натекла целая лужа…

Увлекательнейший рассказ отважного мичмана прервался неожиданным и весьма противным визгом, раздавшимся из коридора. По всей вероятности, медсестра уронила поднос со склянками или какая-нибудь грузная пациентка поскользнулась на влажном после дневной уборки полу. Но на всякий случай Георгий выглянул из палаты, и его взору предстала весьма комичная картина.

Растрепанный после прописанных ему пиявок Торопков с пунцовым от негодования лицом изловил за шкирку и взял в тиски извивающегося, как бешеный червяк, журналиста Рабинова. Этого пронырливого писаку Родин хорошо запомнил по первому знакомству, когда на того пало подозрение в покушении на лорда Мак-Роберта – светило британской науки. Последний из-за своей инвалидности передвигался на самоходной коляске и в тот памятный вечер был вероломно сброшен с крутой лестницы. Рабинов же намеревался разразиться сенсационной статьей об этом неприятном со всех сторон инциденте, но обстоятельства сложились для него не самым благоприятным образом: он угодил в жандармское управление, где провел несколько запоминающихся дней. Судя по набухшим жилам на бугристой голове старшего полицейского надзирателя сыскного отделения, удача и в этот раз отвернулась от представителя избранного народа…

– Господа, давайте успокоимся! – воскликнул Родин. – В чем, собственно говоря, суть конфликта?

Торопков отпустил ворот рабиновского сюртука и, сердито уткнув ему палец в грудь, выпалил, обращаясь к Георгию: – Проклятый прощелыга подслушивал у двери с блокнотом!

– Это же сенсационный материал! – пискнул саратовский щелкопер, нахохлившись. – Бесстрашный мичман спасает индийскую красотку! А вообще, я собирался взять интервью у глубокоуважаемого Максима Савостьянова на предмет взрыва. Даже заголовок уже сочинил: «Очередной провал романовской военщины», испытания мелинитовых снарядов привели к чудовищной катастрофе, и так далее, и так далее. Но заслушался его рассказом о карлике и понял, что не о том писать-то надо. Вот она, настоящая сенсация! Да за такое редактор меня на руках носить будет и, может статься, даже за границу пошлет, в ту же Индию… И вообще, господин полицейский сам подслушивал, вот.

– Я подслушивал сугубо по делу! – ничуть не смутился Торопков и, сдвинув мохнатые брови, обратился уже к Родину: – Как там Максим-то рассказывал, пшеки и карлик? А ведь сын Соколовского, представьте себе, пропал при сходных обстоятельствах: два блондинистых крепыша, черный коротышка, которого никто в расчет не принял, а он-то, верней всего, у них и верховодит.

– Вот-вот, – оживился Рабинов, извлекая пухлый блокнот из нагрудного кармана и слюнявя карандашик. – Как вы говорите? Черный карлик… верховодит бандой…

Торопков снова побагровел и, вырвав блокнот из потных веснушчатых рук саратовского писаки, разорвал его пополам как цирковой борец грелку. Рабинов зажмурился со страху и попятился, толкнув пухлым задом тележку с мензурками.

– Слушай-ка, иуда! – взревел сыщик, надвигаясь на журналиста и снова хватая его за многострадальный ворот. – Не суй-ка ты свой семитский нос в частную жизнь достопочтенных граждан, иначе сыскное отделение сунет нос в твою частную жизнь. Проведем, так сказать, анализ методов добычи сенсационной информации гражданином иудейского вероисповедания Рабиновым Шницелем Шлагбаумовичем или как там тебя!

– Я к вашему сведению, принял православие! – заметил репортер, уже готовясь в очередной раз услышать народную мудрость, которая не заставила себя долго ждать.

– Жид крещеный – что вор прощеный! – гаркнул сыщик.

Рабинов обмяк, скукожился, суетливо подобрал половинки блокнота и понуро поплелся к выходу, боязливо оглядываясь.

Торопков же, довольный своей удалой отповедью, расхохотался:

– Эк я его, Георгий! Не возражаешь, я опрошу твоего пациента попристрастней об энтом его индийском приключении? – И, не дожидаясь ответа, шагнул в палату.

Однако опрашивать было некого: мичман Максим Савостьянов, раскидав грелки и уютно свернувшись клубочком, крепко спал, да с таким безмятежным выражением на лице, какое присуще только абсолютно честному человеку с открытой душой.

* * *

Через пару дней Родин снова пришел навестить Максима. Неожиданный случай оспы, о котором, по-хорошему, нужно было оповестить вышестоящие инстанции, удалось относительно замять. С больным мало кто успел поконтактировать, из них большинство были привиты, а непривитым быстренько вкололи вакцину. Кажется, удалось обойтись без скандала на всю губернию, и Юсупов этому был весьма рад. Родин, сумевший наконец немного передохнуть, тоже пребывал в бодром расположении духа.

Войдя в палату, Георгий обнаружил, что у Максима гости – Юсупов, тоже зашедший проведать пациента, сам профессор Савостьянов и Полинька. Максим выглядел намного лучше, но, судя по выражению лица, был не очень доволен происходящим вокруг. Он лежал, мрачно поглядывая на отца, и только коротко кивнул Георгию в ответ на приветствие. Родин, раскланявшись и поздоровавшись со всеми остальными, попытался вникнуть в прерванный его приходом диалог. Полинька что-то с жаром рассказывала Юсупову.

– В Польше такие источники минеральных вод, вы себе не представляете! У этого региона просто удивительный потенциал. Даже такой курорт, как Виши, могут потесниться! Мы с папенькой хотим всей семьей съездить в Малопольское воеводство. Там есть чудное местечко Крыница-Здруй, рядом с городком Крыница. Там живет папин большой друг, пан Урбанович. Он владелец гостиницы. Мы там были два года назад – чудеснейшее место, уютный частный отель. Такая природа вокруг! Горы, речки, источники, все зелено-голубое… И пан Урбанович – замечательный специалист в ботанике. Они с папенькой и господином Зубером, геологом, целыми днями только и говорили, что о растениях. Пан Урбанович знает местную флору лучше, чем тамошние энциклопедии!

Виталий Кузьмич довольно усмехнулся, утвердительно покачивая головой. Юсупов внимательно слушал, хотя по нему было заметно, что светский разговор несколько отвлекает его от каких-то дел в лечебнице.

– А папенька вместе с господином Зубером нашли там невероятных качеств минеральные источники!

– Да, – подтвердил Савостьянов, – там минерализация вод отличается от всех окрестных источников и может сравниться разве что с французскими, и то это доказательства требует. Состав воды просто потрясающий. Поговаривают даже, что по женской части они очень помогают. И общеукрепляюще действуют на организм. Посему там решено делать завод, который будет разливать эту воду в бутылки, чтобы рассылать по всем краям. Ох, надо торопиться, съездить еще разок на лечебные воды, пока там все не загадили, – вздохнул он.

– Конечно, – кивнула Поля, – вот мы и торопимся в этом году успеть. И Максиму обязательно нужно с нами поехать.

Моряк скривился, скрестив руки на груди. Весь его вид выражал исключительное сопротивление.

– Никуда я не поеду! Ну что мне делать на водолечебнице, еще и помогающей по женской части! Я нуждающимися в лечении женскими частями не интересуюсь, – мрачно парировал он.

Родин хмыкнул, тщательно скрывая усмешку, Полина покраснела, а старший Савостьянов, хохотнув в голос, тотчас нахмурился.

– А тебе лишь бы развлекаться! Тебе бы сначала от болезни оправиться, прийти в себя, здоровье поправить, а потом уже во все тяжкие. И так еле спасли тебя уже трижды, может, пора задуматься?

– Отец, ну в самом деле, я там от тоски выть начну на третий день, – Максим не собирался соглашаться на столь скучную, на его взгляд, поездку. – Тем более эти поляки… Хватит с меня поляков, повидались уже.

– Георгий, ну хоть ты объясни ему, – обратилась Полина к Родину. – И кстати говоря, мы тебя тоже приглашаем с собой!

– Да-да, поедемте, – подтвердил Савостьянов. – Составите барышням компанию. Да и отдохнете, уж очень вы бледно выглядите.

Родин мысленно вздохнул. Что ему-то там делать? У него и здесь проблема на проблеме, отвлекаться на странные поездки… Очевидно, Савостьянов-старший хотел набрать материала для своей диссертации. Друзья-ботаники, невероятные знания о флоре – о каких там минеральных источниках речь, когда есть намного более интересные для старого профессора вещи? Конечно же, он намерен целыми неделями собирать себе гербарий. И нашел же хороший предлог для путешествия. Но он-то, Родин, тут при чем?

– Полинька, я не уверен, что буду уместен, – обтекаемо ответил Родин. – К тому же, как я могу бросить моих пациентов?

– Ну прошу тебя, Георгий! Всего лишь на несколько недель! Там такая славная гостиничка, сам пан Урбанович непременно тебе понравится. Тихое место, преинтересный собеседник. Отдохнем по-семейному. Да и вообще, тебе необходимо отдохнуть. Ты с этой работой очень себя мучаешь.

– Но куда я дену пациентов? – продолжал сопротивляться Георгий. – Я не могу так просто…

– Да можешь, – вдруг вступил Юсупов, которому порядком надоело на это смотреть. – Кто посмелее, побежит ко мне, кто потрусливее – к другим врачам, а в целом переждут, особенно наша мадам поэтесса. Ты же сейчас не ведешь никакого сложного пациента?

Родину не слишком нравилась перспектива этой поездки. Какое-то неполноценное свадебное путешествие с девушкой, с которой он даже еще не обручился, и ее семейством куда-то в польскую глушь, особенно сейчас, когда есть дела поважнее… Георгию, конечно, хотелось провести с Полиной больше времени и еще раз утвердиться в своих чувствах, но компания всего честного семейства его не очень-то вдохновляла. Впрочем, раз уж само семейство его звало…

– Не веду, – согласился Родин. – Но как скоро и как надолго придется ехать?

– В ближайшее же время, как только Максим будет способен выдержать дорогу, – ответил Виталий Кузьмич.

– Никуда я не поеду, – повторил на это Максим. – Я там помру со скуки. И еще, я обещал товарищам сразу же вернуться в строй, как только смогу, я же не могу их подвести!

– Ты уже трижды попадал в черт знает какие приключения! – разразился на это Савостьянов-старший. – Тебе все мало? Ты хочешь, чтобы четвертое тебя таки угробило? Поедешь, и точка!

– Смею добавить, что в ближайшее время вам, Максим, все равно придется забыть и о кутежах, и о драках, – встрял Юсупов. – По меньшей мере, они просто не принесут удовольствия, а в худшем случае, вы, несколько утратив силу и ловкость, можете оказаться в неприятной ситуации. Вам нужно серьезно восстановиться.

Максим нахмурился, взглянул исподлобья на отца и задержал взгляд какое-то время, но все же отвернулся, буркнув:

– Ладно.

– Вот и чудесно, – просияла Полина.

Родин, перекинувшись с Юсуповым еще парой слов о состоянии Максима, распрощался с семейством Савостьяновых и вышел в коридор. Пройдя несколько шагов и удачно спрятавшись за углом от навязчивой поклонницы-медсестры, Георгий столкнулся с Торопковым.

– О, Георгий! А я шел к вашему коллеге справиться о своей мигрени.

– Все давлением страдаете, Гаврила Михайлович?

– Да сил моих нет, Георгий. Мне тут, кстати говоря, ваш коллега рассказал о преинтересной истории с этим морячком…

– Он сейчас как раз у него, – махнул рукой Родин на дверь палаты Максима.

– Так вот, я же думаю – какие-то подозрительные поляки, слишком уж похоже на историю с Соколовским.

– Вы считаете? – скептически поинтересовался Родин. – Эдак каждого поляка подозревать можно. Меня, кстати, семейство Савостьяновых уговаривает ехать с ними в Польшу на воды.

– Георгий! – воскликнул Торопков и покраснел. – Вы просто обязаны туда поехать!

– Да почему же?

– Во-первых, присмотрите за барышнями и этим их неуправляемым братом, всяко им лучше будет. А во-вторых, это же какой шанс узнать поболее о том, что произошло с ним в Индии. И в-третьих, Георгий, чем черт не шутит… Вдруг вам удастся как-то найти концы того дела с Соколовским!..

Родин вздохнул. Похоже, поездка обещала быть чуть более веселой, чем он рассчитывал.

– Ну, хорошо, Гаврила Михайлович. Я, правда, не очень уверен, что удастся найти эти самые следы в такой глуши, куда Савостьяновы едут…

– Георгий, случай всегда на вашей стороне, – подмигнул Торопков и засуетился. – Так, тогда я вам выдам документы, которые непременно пригодятся вам в этом деле. Давайте зайдем ко мне в кабинет за папкой. И заодно в лечебных целях я употреблю настойку, а то что-то я слишком разволновался с этими всеми событиями.

Родин вздохнул, улыбнулся хитрому сыщику и отправился с ним.

Часть вторая

Глава первая

Как известно, когда человек молод, у него мало денег и много здоровья. Он расходует здоровье, чтобы наконец-то заслужить хоть какое-никакое состояние. Зато к старости у него становится много денег, а вот здоровье, увы, все поистрачено. И бедняга готов потратить любые деньги, чтобы вернуть хоть толику здоровья, бесследно тающего на глазах, как апрельский снег. Но, увы, чаще всего это не получается. Странно, не правда ли?

Эх, ввести бы в России воспитание, как в Древней Греции. Ведь тогда спортом занимались от мала до велика, и считалось это не нелепой блажью, а богоугодным делом! Атлет, победивший на Олимпиаде, покрывал славой не только свой род, но и свой город. Даже великий философ Платон был трижды победителем по панкратиону – кулачному бою! А наши философы? Да и большинство российских миллионеров совсем не похожи на древнего мецената.

Большинство обеспеченных жителей Старокузнецка, да, впрочем, и всей Российской империи, тоже заботились о своем здоровье. И тоже совсем нелогично. Вместо того чтобы заниматься бегом и плаванием, подобно древним грекам, богатые люди тратили деньги на поездки на воды, где пили водку и волочились за женщинами, а это, как известно, здоровье только губит. Увы, даже такое полезное и интересное времяпрепровождение, как посещение минеральных источников, превратилось в моду для богатеев средней руки. Или, может, туда посылают бесплатно подлечиться героев войны? Что-то о таком не слышали. Эх, воистину, недолго простоит мир, где так низко ценят жизнь и здоровье.

Впрочем, на многих курортах Кавказа яблоку негде упасть. Возможно, поэтому туда и ездят небогатые офицеры, промотавшие родительское состояние дворяне и молодые волокиты. Люди постарше и посолидней выбирают и курорты посерьезнее, чаще всего европейские. И лучше всего ценятся именно те небольшие гостиницы, где нет этой галдящей публики, где в соседях солидные европейцы, где семья содержателя гостиницы управляет ею уже сотни лет, где уютно и по-домашнему спокойно.

Возьмем, к примеру, Царство Польское. Большинство наших обывателей к нему относится с этаким презрением, мол, это не лучшая часть Российской империи (чем, без сомнения, заслуживают вполне справедливую ненависть самих поляков). Большинство даже и не знают, что в Польше, в Западных Карпатах, есть целая группа маленьких уютных домашних гостиниц с почтенной историей. Природа там очень красива, а лечебные воды, целебные грязи и чистейший воздух могут оказывать просто потрясающий эффект на захворавших путников и сильно укрепить самочувствие здоровых куда лучше итальянских или немецких курортов. Кухня в каждом отеле своя, и смеем вас уверить, готовить умеют. Да что там! В Польше все есть, а чего нет – так это полупьяных недорослей и офицериков подшофе, шумных балов, ссор и дуэлей. Туда приезжают отдыхать и лечиться серьезные семьи.

И многие из них считают, что нет лучше местечка, чем рядом со знаменитыми водами Крыницы. Там пять гостиниц: «Крест Господень», «Приют гусара», «У Вацлава», «Три черепа» и «Медвежье ухо». Последняя – самая затерянная из них, мало того, что находится выше других на западном склоне Карпат, так еще и сильнее остальных скрыта в лесах. О ней мало кто знает, тем более что ее постоянные гости этому очень даже рады: такая уединенность очень им импонирует.

Хозяева гостиницы, семья Урбанович, владели отелем чуть ли не со времени легендарного круля Ягайлы, который там останавливался перед Радзивилловским сражением. И надо отметить, что с тех самых пор весь курортный уклад оставался неизменным, чем Урбановичи очень гордились. А вот мебель, ванная, все там было хоть как бы и по старому – с гербами и клеймами на латыни, тем не менее самым современным, по последнему слову науки и техники.

Летом 19** года все девять номеров гостиницы «Медвежье ухо», как всегда, были заняты степенными постояльцами. В номере, находящемся в мансарде, жил пожилой русский профессор Савостьянов с сыном, мичманом Максимом, получившим сильное ранение, да еще и перенесшим оспу. Мичману насильно дали полугодовой отпуск на лечение, и он, пройдя курс терапии, отправился в Польшу с отцом. Последний был страстный ботаник, обожал Карпаты по причине местной буйной флоры. И диссертацию защитил по данной теме.

В этот раз профессор, видно, не смог противостоять нападкам дочерей – младшей Юленьки и старшей Полиньки, ему пришлось взять на курорт обеих. Они занимали комнаты на втором этаже. Дочкам тут действительно оказалось скучно, как справедливо предупреждал ученый, – ни балов, ни поклонников.

Соседние с ними номера занимал Георгий Родин и степенная семья польских дворян Лутковских: мать с отцом и юный сын, гимназист Янек.

На первом этаже номер снимал голландский художник де Койер со слугой и дряхлая немка с внучкой Дитой и служанкой. Напротив них два номера занимали английский лорд Эдвард Гленерван с юным сыном, гардемарином Джорджем. Адмирал приезжал в эту гостиницу регулярно – залечивал рану, полученную еще в Англо-бурскую кампанию, а вот сейчас взял с собой наследника: как видно, после смерти жены захотелось пообщаться с сыном.

И так называемый охотничий домик, небольшой флигель, занимала семья хозяев: Петр Урбанович со своей женой Барбарой и их немногочисленные слуги.

* * *

Гостиница, надежно спрятанная под кронами вековых карпатских деревьев, представляла собой наимилейшее зрелище: небольшой двухэтажный старинный особняк с мансардой хоть и был сложен из старых, грубо отесанных серых камней, напоминал скорее фахверковый немецкий домик, а не старинный замок. Шарма ему добавляла облицованная резным деревом пристройка, которая когда-то, очевидно, была открытой верандой. И если вечером какой-то путник поднимался к гостинице по небольшой тропинке, которая вилась чуть правее подъездной аллеи, пристройка казалась ему ярким фонарем, так живописно выглядели в сумерках большие, ярко освещенные окна причудливой формы.

Внутри убранство пансионата было не менее примечательным. Небольшой холл, в котором постояльцы оказывались сразу по прибытии, поражало их богато украшенной и отполированной до блеска стойкой, а также огромным кованым гербом, который висел прямо над ней. Правда, из-за малого количества гостей место портье почти всегда пустовало, но медный звоночек неизменно был в исправности на всякий случай. С одной стороны стойка упиралась в стену, обшитую богатыми панелями красного дерева, а с другой почти вплотную примыкала к тяжелой массивной лестнице, ведущей на второй этаж. Эта конструкция явно уступала остальному убранству в изяществе и появилась здесь еще в те времена, когда строили без изысков, но на века. Также в холле располагался миниатюрный камин и несколько простых и на вид не слишком удобных кожаных кресел, которые почти вплотную прилепились к решетке очага. Впрочем, хозяева не боялись, что кто-то обожжется, так как эти места неизменно пустовали.

Из холла в другие комнаты первого этажа выходило две двери. Налево располагалась столовая: комната в светлых тонах, большую часть которой занимал лакированный стол, накрывавшийся к обеду крахмальными белыми скатертями. Также обстановку составляли два старинных буфета-близнеца, на полках которых разместилась хозяйская коллекция фарфора.

Дверь направо вела к гостиной, в которой неизменно по вечерам собирались все постояльцы пансионата и его хозяева. Просторная комната, как и холл, была обита дорогим деревом, но лишь до половины стены, далее шли светлые, слегка выцветшие обои с затейливым цветочным рисунком, который, однако, вышел из моды еще полвека назад. Также стены были украшены картинами с изображением местных видов и сцен охоты. Кроме того, в наличии имелся ломберный столик для карточных игр, фортепиано, слегка потерявшее лоск от долгого использования, но все еще стройное и певучее, несколько кофейных столов, пара диванов, два поистине царских кресла и великое множество стульев. Вся мебель была разномастной, рожденной в разные эпохи разными мастерами в разных странах. И тем не менее все это великолепие было приведено в полнейшую гармонию умелой рукой хозяйки.

У передней стены гостиной, которая должна была вести в сад, находилась дверь в ту самую резную пристройку, на поверку оказавшуюся курительной комнатой. Ее основную площадь забирал бильярд, а стены украшали угрожающего вида головы животных. Эти трофеи неизменно пугали дам, что очень радовало мужчин, так как они могли не бояться неожиданной женской компании.

Еще одна дверь из гостиной вела в коридор и другие комнаты первого этажа, находившиеся с задней стороны дома и страдавшие от нехватки солнца, которая, впрочем, щедро компенсировалась их ценой. Так что насладиться отдыхом здесь могли и небогатые постояльцы.

В целом же все убранство дома как бы говорило: вы вовсе не в казенном заведении! Вы дорогие гости фамилии с богатой историей, наслаждайтесь теплом и уютом, чувствуйте себя как дома, в неге, спокойствии и заботе.

* * *

Русские гости во главе со старейшиной делегации Савостьяновым в первый день ужин пропустили: утомившись с дороги, они предпочли трапезничать в своих номерах, чтобы слегка прикорнуть после обеда, однако посетить вечерние развлечения не отказались. В холле профессор столкнулся с хозяином Урбановичем и, тут же позабыв про молодых, завел с ним разговор о местной флоре. Они так бы и провели весь вечер в холле, если бы проходившая мимо хозяйка не напомнила, что все уже собрались и ожидают только их.

Сначала в залу под руку вошли патриархи, так и не прекратив свой ботанический щебет, далее проследовали Родин с Полинькой, замыкали процессию хохочущая Юленька и мрачный Максим, который так до конца и не оправился от болезни. Впрочем, настроение молодого человека портилось не только от хворей, но и от строгого предписания врача избегать волнений, а также не пить и не курить. Последние два пункта были ему как шило в печени: где это видано, чтобы морской офицер отдыхал, как кисейная барышня?! Да и не отдых это уже, а ссылка! На гауптвахте и то дозволялось курить трубочку!

Новые гости сразу же приковали всеобщее внимание. Еще бы: жизнь здесь, в удалении от суеты городов, была так скудна на события! Но больше всех оживился англичанин Гленерван, который с первого взгляда узнал в одном из русских своего старого противника. Родин тоже слегка смутился, приметив отставного адмирала, но вида не подал. В конце концов, это все дела давно минувших дней, да и раз тот приехал на целебные воды – глупо продолжать скандал. Уповая на это, он, однако, предпочел не проверять, а сразу утянул Полину к диванам, на которых расположилась молодежь.

Через полчаса, которые были заняты знакомством и разговорами о погоде, все окончательно разделились на компании. Старшее поколение, Гленерван, Лутковский и де Койер, оккупировало ломберный стол, прихватив с собой бутылочку виски. Они планировали составить чудесную партию в вист и обсудить важнейшие вопросы: дела их детей, болезни, которые принес им возраст, местное лечение и славные времена, когда им не приходилось думать ни о чем из вышеперечисленного. Савостьянов и Урбанович расположились поблизости, то продолжая свой разговор о флоре, то подключаясь к беседе игроков.

Хозяйка пансионата села за фортепиано и стала наигрывать одну за другой легкие мелодии, компанию ей составляла старая немка, которая проявила недюжинные музыкальные познания, угадывая, несмотря на глухоту, каждую композицию и рассказывая о ее создателе. Пани Лутковская скромно присела в углу с книгой: несколько дней ее мучили головные боли, и она предпочла бы остаться у себя, но муж настоял на выходе «в свет».

Молодежь же, сочтя, что их общество из семи человек достаточно внушительно для прочих забав, устроила игру в шарады. Гленерван-младший тут же потребовал, чтобы слова загадывали на английском, а не на французском, немецком или русском, отвесив колкое замечание, что иностранцы хоть и окажутся с ним не на равных, но он будет подыгрывать. Родин после этого сразу проникся к гардемарину стойкой неприязнью, которая только усилилась, когда тот весьма бесцеремонно стал оказывать знаки внимания сразу всем девушкам. Очевидно, этот хлыщ считал себя дамским угодником.

Шарады, как и все прочие салонные игры, требовали немалой смекалки и определенной подготовки. Человек, участвовавший в игре впервые, с легкостью мог прослыть тугодумом, а то и вовсе оказаться в смешном положении. Правила утонченной забавы на первый взгляд были просты: участники распределялись на две команды – «зрители» и «актеры», ведущий загадывал слово, которое можно было разделить на два. Пантомимой или сценкой со словами (кроме загаданного, разумеется) показывали каждую часть, а потом и слово целиком. Главная же сложность состояла в том, что выступающие вовсе не старались внести ясность, главной их задачей было запутать зрителей. В особых случаях игра и вовсе напоминала театральное представление, когда из закромов извлекались старинные наряды, а с чердаков приносили реквизит, устраивались даже декорации, так что игра растягивалась на несколько часов к всеобщему удовольствию.

В «Медвежьем ухе» сундуки с древностями если и были, то извлекать их на свет божий никто не собирался. Играли по-французски, а иной раз даже без слов, на команды разбивались жребием. Первым демонстрировать загадки выпало Георгию, Полиньке и Янеку, сыну Лутковских. Пока они в курительной придумывали слово и распределяли роли, Дита решила поддержать светскую беседу с симпатичными военными.

– Ох, – начала она, зарумянившись, – обожаю шарады! И еще больше после того, как прочла «Джейн Эйр». Какая же чудесная писательница эта Бронте! Как тонко все подмечает, как точно передает чувства. Я бы когда-нибудь хотела так же влюбиться и испытать такие же приключения. А вы читали ее книги?

Последние слова девушка обращала к англичанину, потупив взор. От этой картины Юленька фыркнула: ей стало обидно, что хорошенькая Дита заигрывает не с ее братом.

– Нет, – холодно ответил Джордж, – не имею привычки тратить время на всякий вздор. Это чтиво годится только для трепетных дамочек, которые так и норовят в обморок упасть!

Немка отшатнулась, будто ее по щеке ударили.

– Надеюсь, вы придерживаетесь такого же мнения, – сменив тон на галантный, обратился англичанин к Юленьке.

Максим побелел от негодования. Человек горячий и прямой, он не терпел подобного отношения. Была б его воля, он бы тут же надавал наглецу затрещин.

– А вот и нет! Разумеется, я предпочитаю книги соотечественников, но поддерживаю Диту. Шарлотта Бронте – чудесный автор, который рисует портрет целого поколения вашей страны. А вы рассуждаете плоско, как, извините, солдафон.

Юленька говорила все это так колко и с таким девичьим задором, что после реплики было впору язык показать. И она бы это сделала, не сомневайтесь, если бы не зоркий взгляд отца, который хоть и не слышал ни слова, но понял, что дочь ведет себя слишком уж дерзко.

Гардемарин вскипел. Какая-то русская девчонка без роду и племени смеет ему, английскому дворянину, отвечать в таком тоне! Но с женщиной лучше дел не иметь… Он прищурился и приготовился отыграться на Максиме. Казалось, конфликта не избежать! Но в это время Родин, который краем глаза заметил перебранку, буквально силой потащил свою команду «на сцену». Он не хотел портить вечер, но поклялся себе при случае всыпать наглецу-британцу по первое число.

Игра в шарады проходила в полнейшем сумбуре: «актеры» путались в плохо отрепетированной сцене, поминутно бросая друг на друга удивленные взгляды. Юленька и Янек хохотали от души, Дита смущалась, но скорее с улыбкой, серьезная Полина пыталась призвать всех к порядку, однако волей-неволей срывалась на смех, который пронзал комнату, подобно звону колокольчика. Оттаял и Максим, видя, как счастливы его сестрички. Даже старшие дамы с одобрительными улыбками наблюдали за молодыми, вспоминая свои юные годы. Хмурились лишь Джордж, который бесился, что всеобщее внимание отвлеклось от его сиятельной персоны, и Родин, которого бесила игра в карты. Он не любил азартные забавы, так как считал их бессмысленными, особенно когда они велись на деньги. Авантюрист по натуре, он не находил удовольствия в желании сорвать куш и нажиться за пару часов. Ему по нутру были честные суровые приключения, когда человек вступал в схватку в открытую, а не колдовал над картинками. Но больше всего его раздражали косые взгляды, которые то и дело бросал на него Гленерван.

Старого адмирала, в свою очередь, выводило из себя пустое беспечное веселье. В игре в шарады он не видел ничего достойного представителей высшего общества. Эта потеха, по его мнению, годилась для желторотых юнцов и девушек на выданье. К тому же компания производила слишком много шума, который мешал ему сосредоточиться, и он бездарно провел уже две сдачи. А уступать, тем более каким-то простолюдинам, лорд не привык. Да еще и русский врач, старая заноза, незаживающая рана… Он выставил его полным дурнем перед солдатами. Тогда, в Африке, вояка еще долго после дуэли на рапирах слышал, как шептались и посмеивались у него за спиной подчиненные. О да, англичанин жаждал реванша – он хотел бы пустить кровь мерзавцу и испить сладкий кубок победы. Но делать это сейчас было просто неразумно.

Лорд скрипел зубами, ерзал, опрокидывал в себя виски стопку за стопкой, теряя весь лоск, и в итоге, раскрасневшись и окончательно захмелев, просто бросил карты на стол, заявив на всю комнату, что не привык играть по-мелкому. Его партнеры по висту сидели, открыв рты, ошарашенные такой невоспитанностью.

Остановили игру и молодые люди, с непониманием глядя на кабацкое поведение пунцового от гнева лорда. Тот, в свою очередь, подбоченясь, обвел всех взглядом и продолжил:

– Здесь у вас, на Востоке, видимо, не знают, во что должны играть настоящие мужчины в пабах, – в этот момент он выразительно посмотрел на Георгия. – Я предлагаю вам партию в дартс!

Он сказал это с видом победителя и немного стушевался, когда понял, что его тирада не произвела ровным счетом никакого впечатления.

– Вы что, не знаете, что это такое?! – с изумлением и насмешкой поинтересовался он.

Гости лишь развели руками. Джордж захохотал в голос.

– Что ж, позвольте вас просветить. Вечно британцам приходится учить всяких… несведущих. Это поистине героическое развлечение появилось на берегах туманного Альбиона несколько сотен лет назад, тогда в ходу еще не было пистолетов и пушек. Схватки были честными! Солдаты смотрели врагу в лицо, а не прятались по кустам, как дикари. – Гленерван вновь бросил на Родина взгляд, полный злобы и презрения. – Как известно, английские стрелки из лука – лучшие в мире!

– Да, и из винтовки тоже, – добавил как бы между прочим его сын. От этой неуместной ремарки Максим сжал кулаки.

– Несомненно, – подтвердил адмирал. – Чтобы не терять навык в мирное время, они и придумали это, на взгляд человека непроницательного, простое состязание. Есть легенда, что супруга одного из королей Англии болела и не могла выезжать с мужем на охоту. Да-да, дамочки, не удивляйтесь, на нашем славном острове даже женщины стреляют лучше многих иностранных солдат, – а вот эта шпилька была уже в адрес Максима. – Чтобы королева не скучала, ее супруг предложил альтернативу: кидать укороченные стрелы в шкуру быка.

Видя, что иностранцы все еще не осознают, о каком изобретении он говорит, Гленерван решил закончить лекцию и просто продемонстрировать дикарям, в чем суть. За несколько минут хозяева гостиницы отыскали в закромах все необходимое. Лорд и его сын повесили на стену крышку от пивной бочки и начертили мелом мишень. Гардемарин на несколько минут отлучился в номер, чтобы взять свои укороченные стрелы (на отдыхе он упражнялся в метании дротиков), и состязание началось.

Остальные гости, хоть и были крайне раздосадованы неприятной сценой, все же проявили к затее живой интерес. Больше всех оживилась Юленька, жадная до всего нового. Родин с Максимом тоже были не прочь показать свою меткость и утереть нос зарвавшимся британцам.

Гардемарин метнул все три дротика точно в яблочко. Его отец, хоть и принял на грудь больше, чем полагалось, тоже в грязь лицом не ударил – попал недалеко от центра. Пришла очередь славян. Первым метал стрелы порывистый Максим. Первая попытка закончилась провалом, следующая стрела ушла в «молоко», последняя хоть и оказалась в мишени, но у самого края. Англичане ликовали. Георгий, как ни старался, не смог улучшить достижений будущего шурина. Полина, повертев дротик в руках, просто передала его сестре. Юленька боролась со стрелами отчаянно, и одна из них даже ударилась о доску, но отскочила. Силенок не хватило. Остальные угрюмо взяли пас, поняв, что если мичман с задачей не справился, то и им она окажется не под силу.

– Что и требовалось доказать, – с самодовольством резюмировал лорд, вернувшийся в благостное расположение духа. – Британская империя снова одержала верх, славяне повержены. Впрочем, вам ведь не привыкать?!

О, если бы только в комнате не было дам… У всех мужчин, даже у голландского художника, который себя славянином не считал, просто руки чесались накостылять наглецу и его отпрыску как следует. Но леди все же присутствовали, и мужчины, как истинные джентльмены не по рождению, но по духу, молча проглотили обиду.

И тут неожиданно подал голос Янек Лутковский. Гимназист, лет четырнадцати от роду, деликатности взрослых вовсе не разделял.

– Пане англичане, вы показали нам занятную штуку. Она, конечно, хороша для приготовишек. Но давайте и я вас кой-чему научу!

– Да как ты смеешь! – пророкотал Гленерван так грозно, что мать мальчика кинулась к нему, чтобы защитить.

Однако юноша не стушевался, он хотел проучить зазнаек, и их реакция его только раззадоривала. Смех, да и только!

– Давайте пометаем ножички, пане… Вы вон какие ловкие, мигом нас обставите, – продолжил он льстиво, однако в глазах скакали черти.

– Янек! – ужаснулась Лутковская. – Ты нас позоришь! Прекрати немедленно паясничать! Неужели мы тебя плохо воспитали? И какие «ножички»? Где ты только этого понабрался? – от избытка чувств женщина всплеснула руками.

– Маменька, не сердитесь, мы в гимназии часто метаем ножички у конюшни. На щелбаны, боже упаси связываться с деньгами! Прошу вас, позвольте…

О, скольких матерей обманывал этот чистый и честный детский взгляд! Если бы знали они, какие шальные мысли скрываются за невинными улыбками! Если бы только представляли, на какие проказы способны их милые чада… Однако спектакль Янек разыгрывал не только для нее: он то и дело лукаво поглядывал на отца. Суровый, с седыми усами подковой, будто сошедший со страниц пособия «Патриархальная семья – создай и правь», пан Лутковский русских, конечно, не любил по причинам историческим, но к англичанам питал не намного больше симпатии. А уж эта парочка, которая чуть не лопалась от чувства собственного достоинства, и вовсе всю кровь ему выпила: вечно нос задирали!

– Давай, Янек, твои предки были лучшими фехтовальщиками у Стефана Чарнецкого! – вмешался он в спор сына и матери.

– С ребенком соревноваться не буду, – высокомерно заявил Гленерван. – Это уже превращается в цирк, я умываю руки.

– А я вот не прочь преподать урок этому щеглу. Ну, малыш, тащи свои ножи! – Раззадоренный победой Джордж не собирался отступать. Ему не хватило отцовской проницательности. Он решил, что легко одолеет польского недомерка.

– Тогда и я позволю себе попробовать, – с усмешкой добавил Родин. И с теплотой вспомнил деда Пётру, который обладал удивительно зорким глазом и метать холодное оружие в цель страсть как любил. Ну и воспитанника своего, разумеется, этому искусству обучил.

Как известно, история возникновения метательного оружия восходит к глубокой древности. Древние египтяне, римляне, индийцы, японцы и китайцы веками совершенствовали технику метания ножей в цель. Возможно, родилась эта метода еще в каменном веке, когда первобытный человек оценил эффект от брошенного заточенного каменного рубила, который был гораздо значительнее броска необработанного камня.

На Руси тоже умели и любили метать оружие. Даже слово «кинжал» происходит от древнерусского «кинь жало» и обозначало большой метательный нож – традиционный элемент вооружения дружинников. Вспомним хотя бы былину об Илье Муромце и Идолище Поганом, в которой Илья убивает врага метким броском своего кинжала. Также были широко известны так называемые славянские техники боевого метания ножа прямо во время рукопашной схватки, на критической дистанции – пол-аршина от кончика лезвия ножа до тела противника.

Родин метал ножи первым и делал это с такой легкостью и грацией, что каждый его бросок публика встречала бурными аплодисментами. Следующим был Янек, который, может, и уступал Георгию в технике, но точно – не в меткости. Когда на позицию вышел гардемарин, зал затаил дыхание. Неужто и на этот раз он блеснет?! Неужто весь оставшийся отдых придется слушать его бахвальство?! Первый нож – в цель! Хуже, чем у славян, но в цель. Новичкам везет. Следующий – мимо. Да так мимо, что чуть не попал прямо в картину. Хозяйка Барбара Урбанович готова была в обморок упасть – наследие предков чуть было не погибло! Третий нож просто позорно выпал из трясущихся рук англичанина. Гости едва сдерживали смех!

– Растриебонежить тримудосиротского полка бронебойную ягодь! Вот это победа! Накося выкуси, морда английская! – вырвалось у Максима.

– Здесь дамы! – профессор Савостьянов даже с кресла подскочил, ужаснувшись поведению сына.

Однако если бы кто-то спросил женщин, то они бы ответили, что полностью солидарны с русским моряком. А уж глуховатая немка, муж которой не один год служил на русском корабле, могла бы добавить чего позаковыристее…

Гленерван-старший ответил на это каким-то нечленораздельным мычанием, которое в равной степени могло означать и поздравление с реваншем, и проклятье всем славянам до седьмого колена. А затем, грубо схватив сына под локоть, удалился. Впрочем, никто не расстроился. Урбанович на радостях принес бутылку отличного вина «от заведения», и все сели праздновать.

Глава вторая

Давно в «Медвежьем ухе» постояльцы не засиживались в гостиной так долго, давно их разговоры не были столь оживленными, смех – громким, а компания – столь единодушной. Хозяин пансионата хоть и был немного прижимистым, а все же открыл и вторую, и третью бутылку домашней наливки, так что все слегка захмелели. Кроме Максима, который, несмотря на протесты, получил лишь смородиновый кисель. Тут его будущий зять, доктор Родин, был непреклонен: победа победой, празднование празднованием, а режим лечения нарушать нельзя! Не хватало еще испортить всем отдых новым витком болезни…

Но вот часы пробили полночь. Пани Лутковская и пожилая немка как по команде засобирались в свои комнаты, признавая, что их годы безудержного веселья позади. Присоединился к ним и голландский художник, который утром планировал отправиться на пленэр. Остальные же, разгоряченные событиями и алкоголем, идти на боковую не пожелали. Лутковский-старший, Урбанович и Савостьянов, прихватив сигары, уединились в курительной, лениво разыгрывая партию в бильярд и обсуждая политическую ситуацию в мире: ругали англичан, клялись в братской любви между всеми славянами, вспоминали, что когда-то трава за окном была значительно зеленее, люди – честнее и благороднее, а политики – умнее. Молодежь, и даже Янек, которому в честь его триумфа было позволено остаться со взрослыми, расселись кружочком на диваны. Всем было страсть как интересно послушать про гимназические проделки юного поляка. Учитывая недавнее происшествие, это обещало стать весьма увлекательным.

Поначалу парнишка немного смущался: он был не робкого десятка, но все же боялся ляпнуть лишнее. Однако потом расслабился, поняв, что его проделки никто не осуждает.

– А вот еще, панове, приключилась недавно забавная штука. Есть у нас один учитель, пан Пржебышевский. Мало того что фамилия такая, что язык сломаешь, так он еще и противный. Просто сладу с ним нет! Преподает у нас Закон Божий и латынь, да так нудно… На лекциях только и можно, что храпеть! И если бы только на своих уроках он выступал, но он норовит всех поучать когда ни попадя. От него больше всего взысканий. И я пару раз получал розог… – Янек всем своим видом дал компании понять, что он, может, и шалил, но явно не был достоин столь сурового наказания. – А между тем этот пан сам человек с гнильцой! Доносчик и лизоблюд! А уж какой ханжа… Всем мораль читает, а сам точно старая лиса. Устроил нам как-то работу проверочную, да такие вопросы составил, что отвечай не отвечай, а все одно – попадешь впросак. Ну и оценки, конечно, поставил одна хуже другой, только любимчики его, жирдяй Витовский и богатей Копач, остались победителями. Мы сначала хотели их поколотить, но потом придумали кое-что повеселее. Есть у нас в классе занятный хлопец – Вит Тазбир, его отец знатный охотник и вечно у того имеется какая-нибудь шкурка. Как-то принес он в классы хвост лисы. Чего им украшать, правда, непонятно…

Глаза присутствующих девушек как по команде блеснули, приобретя мечтательное выражение: уж они бы точно нашли такому шикарному меху применение.

– Так вот, мы подкараулили гада Пржебышевского, когда тот проходил по коридору, и, пока наш тихоня Смолярек начал спрашивать про спряжения и склонения, исхитрились и этот самый хвост профессору на задницу и прилепили! Прямо к его чернющей мантии! А он не заметил ничегошеньки и так с важным видом и разгуливал по гимназии! Идет, нос к потолку задрал, губы поджал, всем замечания раздает, а сзади болтается хвост самый настоящий! Вот смеху-то было, пся крев! Даже кое-кто из других учителей хихикал… Ну, мы потом взбучку получили, конечно, но не шибко. Видно, не одним нам этот святоша досадил.

Слушатели тоже засмеялись, признавая, что выдумка была достойной. А Янек, окрыленный успехом, продолжил:

– Эх, кабы не цукали нас старшие, совсем было бы легко учиться. В первый год так прижимают, что в пору домой бежать. И ладно бы за провинности тумаков раздавали, так нет же, получаешь за просто так. И где правды искать – не понятно, рука руку моет…

Есть у нас амбал Покора: здоровый лоб, а умишка кот наплакал. Покора страсть как любит младшим наряды раздавать: то заставит кровать его застилать каждое утро эдак с месячишко, а то и вовсе рабов себе выбирает, которые за него и уроки делают, и прихоти исполняют. Другие от него не отстают, но он самый вредный.

Было время, меня решил своим слугой выбрать. Я ему сразу шиш показал, а он подловил вечером в умывальной и накостылял как следует, еще и стульчик исполнить приказал. Это когда стоишь на согнутых ногах, будто присел, пока не свалишься. Только я этого решил ему с рук не спускать.

Дождался, когда из дома гостинцы передадут, старшие часто все отбирают, так я изловчился и у всех конфет, что маменька прислала, начинку извлек и через гусиное перышко в них чернила залил. Покора, конечно, ни о чем не знал и сладость отобрал, а мне только это и нужно было. Вечером он с друзьями добычей поделился, они ее жрать начали, да тут и попались. Все хари у них в чернилах и не отмываются. Они, понятное дело, пошли мстить, только я к этому подготовился. Подговорил друзей в спальне, нашли мы белила, развели с водой и ведро над дверью установили. Старшаки только к нам сунулись, так их и окатило! Они замешкались, а тут мы с палками, да и погнали их в коридор. Поймал их дежурный и всем взыскания да отработки за то, что шалят, шумят да после отбоя шастают!

Слушатели взорвались аплодисментами. Всем пришлись по нраву изобретательность и смелость юного Лутковского.

Тут прокашлялся Максим и повел долгий рассказ, о том как цукали гардемаринов в Морском корпусе, как он окончил корпус и корабельным гардемарином целый год ходил на корабле вокруг Скандинавии по маршрутам викингов, не преминул даже рассказать одну из древнеисландских саг про бога-проказника Локи, который подшутил над могучим Тором, превратив мирового змея Ёрмунганда в кошку и предложив силачу ее поднять. То-то хохотали все боги, когда Тор смог оторвать от пола лишь одну лапку.

Дита восторженно смотрела на мичмана и, кажется, даже не моргала. Впрочем, надо признать, что бравый моряк на всех девушек действовал примерно одинаково: с первого взгляда он мог слегка оттолкнуть их горячностью и бравадой, но уже через несколько минут они таяли под напором его истинно русского жизнелюбия, открытости и непередаваемого очарования. К тому же Максим, выросший в дворянской семье, мог быть обходительным и деликатным. Его манеры не были столь показательно утонченными, как у некоторых представителей высшего общества, да и флиртовать, как тот же Гленерван-младший, моряк не любил. Но тем сильнее проявлялась его мужественность. «Как за каменной стеной» – говорят о таких.

Пришла очередь Родина делиться своими историями, публика начала упрашивать рассказать что-нибудь занятное, про Англо-бурскую или греко-турецкую войну, но веселье прервали старшие.

– Пора бы уже и честь знать, – сурово сказал Лутковский, обращаясь больше к своему сыну, но остальные тоже засобирались.

Время клонилось к утру, и усталость, которую до этого молодые люди не замечали, вдруг навалилась на них в одночасье. Полинька сонно потерла глаза, Юленька зевнула. Душевно попрощавшись и пожелав друг другу спокойной ночи, гости разбрелись по своим номерам.

Уже в комнате, умывшись и даже улегшись в кровать, Георгий осознал, что весь сон как рукой сняло. У него отчего-то было гаденькое предчувствие. Чтобы отогнать гнетущие мысли, он сел за книгу. Была у него привычка принимать «литературное снотворное» – такие сочинения, от которых волей-неволей глаза слипаются. На этот раз под рукой оказался какой-то средненький романчик, купленный в лавке на вокзале по случаю. Автор был местный, польский, а история про очередного злодея, пытавшего воскресить злобное «страшило», хоть и заявлялась как «авантюрная», была полна штампов и нудных конструкций. Через три главы Родин начал клевать носом, окончательно потеряв нить повествования, и вдруг ему почудилось, что за стеной раздается какой-то шум. Он встрепенулся, прислушался, нет, показалось. Доктор встал, чтобы налить себе стакан воды, но неожиданно раздался явственный звук разбивающегося стекла.

Бабах!

Из комнаты Полиньки!

Родин поспешил в коридор и постучал в дверь возлюбленной. Нет ответа. Может, девушке стало плохо? Недолго думая, Георгий аккуратно надавил плечом, и хлипкая дверь отворилась. Выключатель нашел не сразу, но еще до того, как лампа осветила небольшой уютный номер, мужчина понял – беда. Легкие занавески развевались на ветру так, будто окно не закрыто, да и среди вещей был беспорядок. Все осветилось: так и есть, одеяло на полу, тумбочка сдвинута, ночник повален, разбит, оконное стекло выбито. И Полинушки нет. Похищена! Родин тут же выглянул на улицу, но преступники оказались проворнее: двор был пуст, и ничто не нарушало тишину теплой летней ночи.

Что же делать? Георгий несколько секунд растерянно метался по комнате, но осознав, что просто тратит драгоценные секунды, взял себя в руки, присел на стул возле небольшого письменного столика, на котором лежала раскрытая папка для рисования. Мужчина собирался с мыслями, рассматривая рисунки. Карандашные портреты гостей пансионата мелькали перед глазами, всего лишь наброски, но какие точные… Да, конечно, чего же он, надо всех срочно разбудить!

Родин быстро и бесшумно, чтобы не создавать паники, постучал сначала к Максиму, который показался на пороге уже в тельняшке, было заметно, что он проснулся раньше и уже собирался выйти сам. Пока моряк будил отца, Родин побежал в коттедж хозяев.

Сонный, перепуганный Урбанович ничего не понимал, весть о пропаже постояльца, да еще и девушки, привела его в панику. Международный скандал! Он тут же кинулся на конюшню, проверять, нет ли там следов злоумышленников, а Родин с хозяйкой побежали опрашивать остальных. Сначала – злосчастных британцев. Сын и отец, поднятые по тревоге, как старые вояки, были собраны и отвечали на вопросы четко, без суеты: спали, ничего не слышали. Георгий, махнув рукой, побежал в гостиницу. В холле столкнулся с трясущимся от нервного потрясения профессором Савостьяновым, он никак не мог взять себя в руки, только, схватившись за лацканы домашней куртки жениха дочери, запинаясь, твердил, что Лутковские не открывают.

– Почему они не открывают, Еня? Почему?

В холл выбежал Максим, доложил, будто он на войне: немка с дочерью и художник со слугой на месте, напуганы новостью, но точно не в курсе произошедшего. Было странно, что даже в такой ситуации, растрепанный, бледный, в тельняшке, как простой матрос, он все равно сохранял какое-то внутреннее достоинство. Пани Урбанович между тем вернулась от слуг.

– Кочегар Лешик! – вскричала она, запыхавшись. – Каморка! То есть он живет в каморке под комнатой Полиньки. Он слышал шум и голоса и будто бы что-то спускали сверху, видел лестницу, прислоненную к стене, но решил, что это пани на свидание сбежала.

– Допросим, но сначала нужно разбудить Лутковских, – быстро и деловито отдавал распоряжения Родин, – они спят крепко, не открывают. У вас есть ключ?

– Да, – растерянно кивнула хозяйка.

Поисковая группа поднялась наверх. Хозяйка, хоть и выбежала в исподнем, прикрывшись лишь шалью, связку ключей с собой прихватила машинально. Отворив дверь большого, в несколько комнат номера, она застыла на пороге, не давая остальным проходу. Максим, не церемонясь, оттолкнул ее и тоже замер. Даже в темноте было ясно: номер пуст, ни постояльцев, ни их вещей.

– Ах, собаки польские! Пшеки сраные! – вскричал Савостьянов-младший в запале, но тут же осекся и уже тише промолвил, обращаясь к хозяйке пансионата: – Простите, пани… Я… Сердечно простите.

Урбанович лишь коротко кивнула. О, как она понимала чувства этого молодого русского: вот из-за таких людей, как проклятые Лутковские, и случаются в мире несчастья! Как можно опуститься так низко, чтобы похитить беззащитного ребенка под покровом темноты?! Кто же дерется с женщинами? Воевать должны мужчины, открыто, на дуэлях… А эта низость запятнала весь польский народ. Ведь потом разбираться не будут, кто прав, скажут, что все потомки славных витязей в этом повинны.

Максим по лицу женщины будто прочел ее мысли.

– Вы – добрые и честные люди, – ласково прошептал он и, снова растолкав всех, кто стоял в дверях, бросился вон, не разбирая дороги, но на лестнице столкнулся с Урбановичем, и они вместе кубарем покатились вниз, зашибив по пути и кочегара Лешика.

– Отставить панику! – проревел Родин, оказавшись в холле. – Надо отправляться в погоню. Хозяин, вы выделите нам лошадей?

– Нет, угнали. Сволочи! Лучшую тройку и самую быстроходную рессорную карету. Остался наш старенький рысак, но вы быстрее своим ходом добежите.

– Да, вот еще… – Лешик, про которого все забыли, протянул Георгию перепачканную в земле ленту, такую Полинька носила в волосах. – Нашел возле лестницы под окном.

Родин забрал ленту, прижал ее к груди.

– Да хватит болтать! – вновь повысил голос Максим, на этот раз раздосадованный сентиментальностью Георгия. – Что делать-то будем?!

Повисло молчание, которое прервало деликатное покашливание. Все повернулись на звук: в дверях стоял Джордж Гленерван, полностью одетый в дорожный костюм.

– Я могу предложить вам свой автомобиль. Я джентльмен и моряк. Хоть мы немного не поладили вчера – джентльмен всегда поможет другому, тем более моряку. Наш шестицилиндровый «Нэпир» точно обгонит самых быстрых лошадей.

Максим и Георгий покосились на него с недоверием.

– А как же ваш отец? Не будет ли он против…

Джордж вспыхнул:

– Мой отец – офицер и джентльмен, что бы вы там себе не думали! И он никогда не будет на стороне воров, похитивших даму! В погоню! Я приготовлю авто, а вы пока оденьтесь.

– Да, – подхватил Урбанович, который наконец-то увидел свет в конце тоннеля, ведь если юную русскую вернут, то и происшествие можно будет замять, а значит, не будет пятна на репутации его гостиницы. – Пойдемте в гараж, я вам расскажу про короткий путь. Эти поганые люди, пся крев, про него не знают! Перехватите их у столицы.

Родин старался одеваться как можно быстрее, так, как его учили на войне. Пока спичка горит. Но, очевидно, навыки подрастерял, потому что Максим, справившийся первым, уже стоял в дверях номера Георгия. Родин с удивлением отметил, что мичман в дорожном костюме, застегнутом на все пуговицы, обрел поразительное сходство с младшим Гленерваном: их роднила офицерская подтянутость и шарм моряка. Даже в такой сложной ситуации они не теряли ни выправки, ни стати.

– Георгий, у вас ведь есть оружие? Захватите его с собой. Боюсь, все может обернуться прескверно, а мне бы хотелось иметь такого человека, как вы, чтобы прикрыть тыл. Мы пока не родственники, хотя буду горд, если породнимся.

С этими словами Максим поспешил вниз, Родин выбежал следом, схватив на бегу трость, и, подумав, забежал в спальню похищенной забрать наброски с семейством Лутковских. Кто знает, как обернется погоня?!

У главного входа их уже ждал Джордж, он несколько раз просигналил в гудок, подгоняя своих пассажиров.

* * *

Когда настоящие мужчины объединяются в группу для важного дела, особенно если делом этим является неотложное спасение прекрасной дамы, все разногласия отходят на второй план. На первый же выдвигаются собранность, трезвый рассудок и предельная производительность. В отличие от женщин, которым в любой выходящей из ряда вон ситуации дай только поголосить да посуматошничать, мужской пол не тратит на эмоции ни одной драгоценной секунды.

Родин где-то в глубине души, несомненно, места себе не находил. То, что Полю похитили, было ясно, но зачем степенной польской семье понадобилась девушка – было не просто непонятно, но и ввергало в ужас. Неужели революционная зараза проникла даже в головы старинного шляхетского рода Лутковских? Однако же Георгий был твердо убежден, что нет такого негодяя, который не дрогнул бы перед истинным хладнокровием и мужеством благородного смельчака, действующего сообразно собственному интеллекту, а не жажде наживы.

Джордж Гленерван за время, проведенное в допросах постояльцев, немного отошел от своего вечернего позора и проникся духом спасательной миссии. К тому же не в его характере было оставаться в стороне от любого беззакония, творящегося в непосредственной близости от джентльмена до мозга костей, к коим он себя причислял по праву рождения. Впрочем, двигала им большей частью не тяга к восстановлению справедливости, а отчаянное желание показать себя во всей красе, всю свою удаль, храбрость и предприимчивость. Кроме того, предстоящая ночная погоня сама по себе была отличным шансом прослыть блестящим драйвером, а заодно и проверить недавно купленный шестицилиндровый гоночный «Нэпир» в деле. Как-никак лучший британский автомобиль рубежа веков, неужто не сумеет он нагнать тройку каких-то дряхлых кляч?

Что до Максима, то внутри у него все клокотало. Бесстрашный мичман описывал вслух красочные сцены расправы над обнаглевшими ляхами, еретическими пшеками, чьи мерзкие линялые рожи непременно отведают сегодня ночью пудового мичманского кулака. А еще за то недолгое время, что он провел в местной здравнице, сделалось Максиму так тоскливо и тошно, что он, как ребенок, обрадовался этой возможности размять кости и вспенить кровь.

– В рот мне весла! – бормотал здоровяк, закидывая свое крепкое тело на заднее сиденье щегольского автомобиля. – Раз эти скучные люди не дают мне ни горло промочить, ни сигарку закурить, хоть прокачусь с ветерком и покажу мерзавцам, что бывает с теми, кто сестру моряка обижает!

Гленерван уже восседал за рулем, нетерпеливо ерзая, а Родин, который решил составить компанию Максиму на заднем сиденье, сверялся с картой, врученной ему рачительным Урбановичем. Несмотря на то, что темень была на улице такая, будто тебя головой в чернила окунули, света звезд зоркому врачу хватило, чтобы разглядеть все необходимые значки и надписи. Итак, впереди у них сотня верст по ночным дорогам через леса и горы, и где-то возле Радома или даже раньше они непременно должны нагнать коляску Лутковских.

Безмятежную ночную тишину польского курорта разорвал дерзкий рев мотора, и «Нэпир» рванул вперед, оставив вместо себя лишь клубы пыли и фейерверк гравия. Послушный автомобиль мчался по слабо освещенной звездами дороге, как хищная рыба, рассекающая мрачные морские глубины. Мужчины напряженно смотрели вдаль, будто силой воли пытаясь придать машине ускорения и приблизить горизонт.

Неожиданно в мерный гул мотора вмешался посторонний звук, похожий на чихание.

– Неужели этот эталон британской техники дал сбой? – с досадой пробормотал Гленерван, отметив, однако, что автомобиль не сбавил хода и вообще не подавал никаких признаков серьезной поломки. Кроме того, странный звук раздался не из мотора, который находился спереди, и не сзади, где сидели Георгий и Максим, а откуда-то снизу.

– Мистер Родин, вы тоже это слышали?! – крикнул он своему недавнему противнику, а теперь соратнику и, может статься, соучастнику небольшого преступления, связанного с нанесением травм нескольким зарвавшимся туземцам.

– Слышал, – недоуменно отозвался Родин. – Как будто что-то между колес… Может, рессоры?

Георгий завертел головой и даже перегнулся через автомобильное крыло, чтобы удостовериться в исправности колес, как вдруг заметил какое-то движение позади себя, в самом низу небольшого багажного отсека.

– Бог мой, Юленька! Вы как здесь очутились? И зачем?

– Ядрен компас, сестра! – укоризненно посмотрел Максим на девушку, которая села наконец прямо и с наигранной сконфуженностью отряхивала платье. – Что за фокусы, якорь мне в… в глотку! У нас тут серьезное и даже опасное мероприятие, а ты куда же? Вечно тебе на месте не сидится!

– Мужчины, милые мои, прошу вас, не сердитесь! Сами вы меня ни за что не взяли бы с собой, а я очень хочу спасти сестру! – пылко ответила Юля, прижимая кулачки к груди. – К тому же я страсть как люблю всяческие приключения. А еще отлично стреляю и говорю на многих европейских языках. Вот увидите, я вам еще пригожусь!

Родин, оценив столь искренний и благородный порыв, улыбнулся, но потом подумал и нахмурился. Что же теперь делать с этой барышней, не высаживать же ее на полпути в такую темень и в такой глухомани. Но брать с собой – не опасней ли? Не приведи Господь, начнется заварушка с перестрелкой, как они потом будут смотреть в глаза профессору Савостьянову? Посовещавшись, мужчины решили оставить девушку в багажном отделении, поскольку до предполагаемого места схватки оставалось ехать совсем недолго. При перестрелке она смогла бы укрыться от вражеских пуль в своем убежище. Юленька, разумеется, воспринимала убежище скорее как наблюдательный пункт и готовилась стрелять в похитителей на поражение.

Мотор «Нэпира» ревел, в ушах у решительно настроенных пассажиров свистел ветер, а теплая ночь и не думала заканчиваться, обволакивая гонщиков своей плотной, ароматной от местных трав пеленой, и лишь круглая тусклая луна на небе взирала на них скептически. Каждый участник экспедиции по спасению Полиньки верил, что вот-вот начнется что-то важное и захватывающее, и каждый боялся думать о том, что по каким-то причинам это что-то не начнется…

Но вот далеко впереди замаячила скачущая тень, и, присмотревшись, Родин углядел в ней ту самую коляску, запряженную лучшими лошадьми гостеприимного Урбановича. С замиранием сердца Георгий вглядывался в приближающуюся коляску и наконец рассмотрел свою невесту. Связанная Поля билась на заднем сиденье, не издавая ни звука.

«Видно, заткнули рот кляпом, изуверы», – с закипающей злостью подумал Родин и при этом отметил, что похитители больше не казались ему чинным польским семейством. Теперь эти трое выглядели как настоящие деловые люди. Та, которая в «Медвежьем ухе» изображала порядочную мать, уверенно правила тройкой, попыхивая сигаркой, а усатый псевдоотец семейства со своим якобы сыном заметили погоню и, кажется, собирались…

– Господа, пригнитесь! – крикнул Родин и потянулся за своим револьвером. В тот же миг грянули два выстрела и эхом прокатились по безмолвной черноте. – Все целы? Гленерван, не заденьте Полиньку! Юля, уберите руки от моей кобуры, прошу вас!

Оказывается, пока Родин оценивал диспозицию злоумышленников, переживая, чтобы англичанин из своего браунинга не зацепил переставшую извиваться, но все равно находящуюся на линии огня Полю, Юленька не теряла времени даром. Бойкая барышня, уверенная в том, что она чрезвычайно метко стреляет, добралась до родинской деревянной кобуры с длинноствольным револьвером ручной работы тульских мастеров и едва не обезоружила жениха своей сестры.

– Сейчас, сейчас, сестренка, потерпи, – шептала Юля, пытаясь извлечь тяжеленное оружие с невероятно длинным дулом и ввязаться в перестрелку.

Но Георгий вовремя пресек попытки выкрасть его револьвер и очень убедительно попросил девушку спрятаться в багажное отделение «от греха подальше». Максим поддержал его, используя такие словосочетания (папеньки-то рядом не было), что девушка ужом юркнула в свою норку.

Тем временем мерзкие поляки стреляли из своих наганов направо и налево. Максим сыпал проклятиями, то и дело порываясь прыгнуть на коляску, как пират на абордаж, вооружившись лишь своим кортиком. Но Родин и Юля умоляли его этого не делать, и мичман, страдающий от своей бесполезности, пытался деморализовать противника страшной бранью, которую ляхи, судя по их красным, как бурак, лицам отлично понимали.

Вдруг «Нэпир» круто вильнул.

– … – так выругался по-английски Гленерван-младший, резко тормозя, что даже Максим изумленно открыл рот.

Увы, наличие Полиньки как живого щита и спрятавшаяся за тучи луна сделали свое дело – ни одна из пуль, выпущенных гленервановским браунингом и родинским безымянным револьвером, не достигла цели, а вот наганы Лутковских оказались более удачливыми и пробили правое переднее колесо роскошного «Нэпира». Автомобиль, умело осаженный англичанином, медленно сполз в придорожную канаву и торжественно застыл, как павший скакун.

– Это провал, – проскрипел сквозь зубы Родин, с болью глядя вслед удаляющейся коляске.

Поляки ликовали, исчезая в тумане. Юленька рыдала. Максим молчал.

Глава третья

Пассажиры, кряхтя, выбирались на обочину. За время продолжительной гонки их порядком укачало. Максим с хрустом разминал суставы и отчаянно крутил головой, словно выполнял новомодный среди либералов японский гимнастический комплекс упражнений. Родин досадливо отряхивал запачкавшуюся одежду – казалось, вся пыль Польши впиталась в его платье. А вот Юленька повела себя как истинная леди. Сделав книксен, она обратилась к отважному водителю:

– Сэр, позвольте вас поблагодарить от всего сердца! Вы – настоящий джентльмен. Такими благородными юношами, как вы, должна гордиться Британия!

Джордж вспыхнул пунцовым румянцем – настолько ярким, что даже ночная мгла не могла его скрыть. А русские соратники Гленервана-младшего лишь добавили в топку дров, присоединившись к восхвалению качеств молодого аристократа. Максим с чувством пожал ему руку, сказав, что даже рад навалившимся неприятностям, которые позволили разглядеть отвагу брата-моряка. А Родин весьма лестно отозвался о его водительском мастерстве. Добила цветущего от счастья англичанина Юленька, внезапно подпорхнувшая к нему.

– И вообще, вы такой душка! Я счастлива, что на этой пустынной дороге мы оказались именно в вашей компании! – она легонько чмокнула в щеку остолбеневшего островитянина. Тот пробормотал что-то невразумительное в ответ, поклонился и схватился за запасное колесо. По всему было видно, что для отпрыска благородной фамилии куда проще заняться физическим трудом, чем пережить этот внезапный шквал чувств и откровенностей.

Тем не менее следовало решать, что делать дальше. Очевидно, разбойники двинулись в Варшаву, и следовало мчаться за ними по горячим следам. Требовать этого же от Гленервана было бы непорядочным. Он и так скорее всего получит нагоняй от отца за угнанный и помятый автомобиль.

– Кхм, сударь, – вежливо откашлялся Родин. – Мы оставим вас наедине с вашим могучим Буцефалом. Надеюсь, удастся устранить поломку до рассвета?

– Ни малейших сомнений! – фальцетом воскликнул все еще переживающий душевную бурю Джордж.

– А мы отправимся в город. Разведаем обстановку.

Троица направилась по дороге размашистым шагом. Юленька озорно помахала англичанину, и он несмело улыбнулся ей в ответ. Лутковские вместе со своей жертвой оторвались от погони буквально в полутора верстах от Варшавы, что было весьма кстати для пешеходов.

Темные улочки предместья быстро сменились сонными респектабельными улицами, на которых даже мерцали фонари. Разобраться в хитросплетении закоулков и тупичков между каменными зданиями посреди ночи было непросто. Выручила Юленька. Она торжествующе указала в нужном направлении и возглавила шествие. Вскоре троица стояла на пороге полицейского участка. Родин уважительно посмотрел на девушку.

– Нда-с, преудивительнейшая интуиция. Впечатлен, – и галантно открыл дверь своим спутникам.

В приемной горел свет, но было пусто. А из-за приоткрытой двери в кабинет доносились какие-то звуки. Родин отбил замысловатую дробь по косяку и шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения.

За массивным дубовым столом восседал главный блюститель порядка. И он был хорош! Вислые усы топорщились, словно у принюхивающегося кота. Залихватский чуб, днем уложенный в благообразную прическу, застил правый глаз. А левый отливал темно-сливовым пламенем и при этом слегка косил на столешницу. На ней же царило великолепие, достойное кисти мастера фламандской школы. Изрядно покромсанный кабаний бок возвышался над витками ароматной чесночной колбасы. Крутобокие маринованные огурчики и луковки обрамляли блюдо с духмяным бигусом. Венчала натюрморт ополовиненная четвертная бутыль со сливовицей.

Полицейский не сразу разглядел гостей, но поняв, что он не один, воззрился на посетителей с немым гневным вопросом. Родин коротко поклонился и обратился к офицеру:

– Господин ротмистр, прошу прощения за столь позднее вторжение, однако мы крайне нуждаемся в вашей помощи.

Глаз хозяина полыхнул лиловым сиянием, а ус встопорщился еще более. Горделиво подбоченившись, он с чувством произнес:

– Ни розумем росийску мове!

Максим при всем желании не мог помочь выпутаться товарищу из лингвистической ловушки. Неожиданно вперед выступила Юленька. Она изящно поклонилась и бойко прощебетала:

– Подрожуяцы с пшиемночья витамы шляхетны пана![6]

Ее кавалеры еще не успели никак среагировать, а грузный ротмистр соколом вспорхнул из-за стола, пал на одно колено перед смутившейся девушкой и лобызал ее персты.

– Панна, вы словно ангел украсили своим присутствием мою скромную обитель! – сыпал он любезностями на весьма неплохом русском. – И вы, панове, – полицейский поднялся и поклонился гостям. – Располагайте мной, ротмистром Феликсом Фасолью из свентокшисских Фасолей. Буду счастлив помочь вам в сей тревожный час!

Полицейский проворно достал стопки и плеснул сливовицы мужчинам. Для девушки он вынул из секретера запыленную бутыль, выбил пробку и налил в фужер богемского стекла темного вина с густым ароматом. После этого вопросительно посмотрел на ночных визитеров. Юленька тем временем достала рисунки, взятые Георгием с Полиного стола. Она протянула их ротмистру и певуче задала вопрос:

– Шляхетны пан, якие роджине есть так?

Усач глянул на портреты и басовито расхохотался. Немного отдышавшись, он ответил по-русски:

– Пардон, мадемуазель. Но называть этих разбойников семьей могут лишь заезжие московиты да немцы. Видите ли, они есть сущий бич Божий и нет ни одного полицмейстера от Катовице до Белостока и Львова, который не мечтал бы их упрятать за решетку. Лишь для того, чтобы потомить их в сырости на голодном пайке перед тем, как вздернуть. Прошу еще раз прощения за неаппетитные подробности. – После этого хозяин тонко нарезал дичи для гостей, тщательно вытер пальцы и взял рисунок в руки. – Их вся Польша кличет Сарматами. Некоторые полагают, что в том много чести. Ведь все старые шляхетские роды ведут свою летопись от сарматских воевод. Но на самом деле прозвали их так за дикую жестокость. Ничем нельзя их разжалобить. Только золото имеет власть над ними.

Юленька сидела, широко распахнув глаза. Чем дальше вел рассказ усатый полицейский, тем ей становилось страшнее. Но суровый шляхтич не намеревался щадить чувства, он резал правду-матку.

– Вот кто это, скажите мне, будьте столь любезны?! – толстым пальцем пан Фасоль тыкал в хорошо известные путешественникам физиономии.

– Это пан Лутковский, это его жена, пани Лутковская, – отвечала Юленька. – А этот ангелочек – их сын, гимназист Янек.

– Нет же, панна Юля! Вы заблуждаетесь! Этот благообразный лис – Казимеж Сушка. Он долго лиходейничал в Литве в их непролазных лесах – и под Вильно, и под Минском. Там заслужил кличку Польдек. До сих пор этим душегубским прозвищем мамки своих детишек пугают. Мол, украдет тебя Польдек да схарчит заживо. Так и есть – грабежи, разбои, похищения людей. Вот только насчет людоедства достоверных сведений нет! – ротмистр шумно осушил стакан со сливовицей. – А эта милая мордашка на самом деле – Инга Натансон, она же Вильбек. Мошенница на доверии. Немало шведов, датчан, пруссов и латгальцев опорожнили свои кубышки, заслушавшись ее медовыми речами. Вместе с Польдеком – они страшная сила. Но хуже всех он – Адам Каролек. Да-да – ваш ангелочек! Ему всего восемнадцать лет от роду, но он уже присвоил себе громкое имя Сапега, а заодно и часть фамильных драгоценностей этого магнатского рода. На нем креста ставить негде – разбойник, насильник, убийца и морфинист. Ему доставляет удовольствие измываться над своими жертвами!

Побледневшая Юленька вскрикнула. Родин, нахмурив брови, вопросил:

– Позвольте, но почему же эти выродки до сих пор на свободе?

– Э-э-э, пан Георгий, если бы так просто было их словить, – печально протянул полицмейстер. – Сарматов мы не можем найти. Те опутали сетью страха все польские земли. Их знает вся Варшава и укрывает вся Варшава. Не из любви, нет. Из страха!

– Но что же ждет Полю? Скажите, где нам ее искать?! – воскликнула дрожащая Юленька.

– Вы точно хотите это знать? – пристально глянул пан Фасоль. Получив кивок в ответ, он медленно проговорил: – Искать похищенную панну можно где угодно и нигде – с одинаковым успехом. Сарматы могут быть в любом месте. Даже в соседнем доме – и мы этого не узнаем. Впрочем, и нет большой нужды искать ее. Вас найдут самих. Ждите, скоро они пришлют палец девушки и требования выкупа!

Тонкий бокал богемского стекла выскользнул из пальцев Юленьки и, ударившись об пол, разлетелся на сотни разноцветных осколков…

* * *

Итак, Максим, Родин и примкнувшая к ним Юленька отправились в центр Варшавы, где, по словам пана Фасоли, они могли напасть на след банды Сарматов. Поначалу Георгий всячески противился компании девушки: уже было ясно, что поиск негодяев не приведет в музей или костел, а в злачных местах юной красавице делать нечего. Правда, по пути в Варшаву очень быстро выяснилось, что девушка вовсе не тихоня! Она болтала без умолку, да так складно, что оба мужчины волей-неволей отвлекались от тягостных мыслей, развлекала спутников забавными историями, вычитанными в книгах и журналах, напевала задорные песенки на разных языках и даже нарисовала очаровательный скетч, на котором был изображен Гленерван-старший в виде перегревшегося и дымившего вовсю самовара.

Родин рисунок похвалил, заметив, что девушка рисует не хуже сестры, а та, смутившись, призналась, что и портреты в комнате похищенной – ее рук дело: она оставила их на столике в номере сестры поздно ночью, уже после того, как они попрощались. Воспоминание о трагедии снова навеяло компании темные думы. Чтобы как-то исправить положение, Максим решил рассказать очередную скандинавскую легенду, самую веселую, по его мнению, – про то, как пресловутый проказник Локи узнал, что бессмертный Бальдр все же не совсем бессмертный. Матушка безгрешного красавца Бальдра обошла все девять миров, взяла клятву с каждого металла, с каждого камня, с каждого растения, с каждого зверя, с каждой птицы и с каждой рыбы в том, что никто из них не причинит вреда сыну. Но Локи опередил старушку и выточил стрелу из омелы, про которую та впопыхах забыла.

Боги, узнав о том, что Бальдр неуязвим, стали простодушно развлекаться: метали в него стрелы и копья, камни и дротики, рубили мечами и боевыми топорами. А тому хоть бы хны: ни синячка, ни царапинки! Локи тем временем сунул стрелу из омелы брату красавчика – слепому Хеду, и тот убил Бальдра одним выстрелом – прямо в сердце.

Пока мичман рассказывал зычным голосом суровые оды о доблестных воинах, кровавых сражениях, мудрых богах и пирах в Вальхалле, где павшие герои могут испить мед поэзии, Юленька кивала, боролась со сном и поддакивала:

– Здорово, братец! А дальше? Эх! Здорово! А эту сагу я знаю! Давай расскажу, что дальше было! Ведь этот Локи еще раз погубил Бальдра! Превратился в старуху великаншу и сказал, что не хочет его воскрешения! И красавчик бог так навсегда и остался из-за него в царстве Хель! Вот хитрюга, а?! Навсегда, пока не настанут Сумерки богов!

Максим и Георгий действительно были впечатлены, но в большей степени не сагой, а самой Юленькой. Максим был так увлечен карьерой моряка, что и не заметил, как выросла его сестричка-проказница! А Родин и вовсе не замечал прежде младшей Савостьяновой, по привычке считая ее ребенком. И вот перед ними начитанная, образованная, воспитанная девушка, талантливая художница, недурная певица, современная, даже с некими задатками эмансипе. Вот как, оказывается, легко пропустить то, что лежит у тебя под самым носом!

Уже в центре города слово взял Максим. Им пора было решать, с чего начать поиски, и у него на этот счет был блестящий план. Он закурил трубку, жестом оборвав Родина, который приготовился напомнить о режиме лечения. – Дорогой мой друг и соратник, я знаю, что ваша клятва Гиппократа заставляет печься о моем здоровье в любой ситуации. Но позвольте напомнить, что у нас тут экстренная ситуация! Наверняка, когда этот древний лекарь писал свои заветы, он не учитывал поиски пропавших сестер и невест! А посему все отменяется! К тому же мне намного лучше.

Он с удовольствием затянулся ароматным табаком, привезенным из-за границы. Такой на судне курили только высшие чины. Была у Максима и матросская махорка, но ее он набивал, только когда хотел эпатировать публику или когда желал втереться в доверие к простым мужикам «из народа».

– Итак, я предлагаю не терять времени и сразу после того, как хорошенько выспимся, отправиться в порт. Первое дело – найти там кабак, и чтобы репутация похуже. Здесь река, а не море, значит, персонажей из дальних плаваний не будет. А местные матросы знают поболе, чем сухопутные. К тому же, – он несколько раз затянулся и выдохнул дым затейливым колечком, что, надо отметить, придавало его словам вес, – в таких заведениях нередко проводят время контрабандисты и прочая шушера. А нам только их и надо! У меня есть небольшой опыт по части подобных забегаловок. Найдем там какого-нибудь моряка, я потолкую с ним по-братски, угостим парой кружечек, глядишь, он нам все и выложит.

– Отличный план, – похвалила брата Юленька.

Родин ее оптимизма не разделял, но лучшей идеи у него не было.

– Так выпьем же за это! – с радостью откликнулся Савостьянов и достал из кармана фляжку. – Ром – первейшее дело в любом приключении!

Парень сделал внушительный глоток и предложил напиток Родину, но тот нахмурился:

– Не думаю, что это пойдет вам на пользу. Все-таки полного выздоровления так и не произошло!

– Моряку ром – лучшее лекарство, тысяча чертей! – парировал Максим. Ругался он больше «для виду», для поддержания образа, так сказать. Георгия это не впечатляло, он снова попытался образумить мичмана, но тот лишь демонстративно выпил еще. Что ж, эта битва была проиграна.

* * *

Самый отвратительный притон на Висле носил незатейливое название «Бородатый боцман». Впрочем, табличка над его оцарапанной дубовой дверью была такая выцветшая, что едва ли можно было разобрать, что там написано. Но эта таверна ни в какой рекламе и не нуждалась. Каждый местный пройдоха знал, что самые темные делишки проворачиваются именно здесь – в переулочках Праги, правобережного округа Варшавы, названного в честь соседней столицы, неподалеку от порта. Заведение это пользовалось такой дурной славой, что даже пражские жулики с базара на Ружыке боялись здесь появляться без крайней необходимости. Да что там воры и карманники! Даже полицейские всеми правдами и неправдами отказывались даже рядом проходить: завсегдатаи питейной отличались диким нравом и прежде втыкали нож в бок, а потом уже разбирались.

Нашим героям на злосчастный кабак указал какой-то не в меру наглый юнга, который буквально вывалился им под ноги из дверей склада. Видимо, мальчишке за что-то надавали неплохих тумаков. Родин быстро смекнул, что физиономия у хлопца бандитская, и ткнул Максима в бок, дескать, побеседуй с пареньком. Впрочем, мичман и сам все понял. Видал он таких в портах тысячами: наверняка беспризорник, кошельки подрезать научился раньше, чем говорить. Хорошо, что на судно попал: при толковой команде станет человеком, но без оплеух в воспитании не обойтись.

– Слышь-ка, поц, – начал хамовато и развязно Максим по-русски, не очень умело подражая речи одесских жуликов, – гуцай досюда. Скажи, где нашей хевре перекантоваться? И не лепи антона, говори знатное место. Где здесь дела делаются? Да не дрейфь!

Парнишка глянул на него с недоверием. Чужаков здесь не любили, а тем более – русских. Да и выглядела компания слишком опрятно. И дело было даже не в одежде: «деловые люди» очень любили принарядиться с шиком. Было что-то в манерах, во взглядах и даже в том, как они стояли.

– Живее, малец, – вдруг подала голос Юленька. – Баронесса фон Штейн вечно ждать не будет!

Юнга побелел, покраснел, а потом снова побелел. Об одесской воровке ходили легенды далеко за пределами воровского мира Российской империи. Еще бы! Никому кроме этой девицы не удавалось обокрасть помазанника Божьего – императора Николая II. Мальчишка, трясясь как осиновый лист, указал, куда надо идти, и сбежал со всех ног от греха подальше. Может, барышня ему и соврала, но опыт подсказывал, что в таких делах сомневаться или, не дай бог, переспрашивать, как легавые, – последнее дело. Есть люди, которые получше него разберутся.

– Ловко я его?! – победоносно подмигнув, игриво вскричала Юленька, как только они скрылись в тихом переулке.

– Душа моя, – помрачнел Родин, – откуда вы только имена такие знаете?

– Из газет, – замялась девушка.

– Надо бы папеньке сообщить о вашем чтиве, – съязвил Максим и приложился к фляжке, громко булькая.

– В любом случае, не стоит именами подобными козырять. Этот малец нам с трудом поверил, а уж бывалые и вовсе на смех поднимут. Видно, не хватает нам конспирации. – Родин цокнул языком и глубоко задумался. – Не будем больше рисковать, представимся «деловыми людьми» из Петербурга. Скажем, что бордель держим, а Сарматы у нас девицу умыкнули.

– Георгий, да вы самый настоящий гений! – восторженно пропела Юленька, взглянув на мужчину влюбленными глазами. Вот каким должен быть настоящий герой: говорит мало, думает быстро, не суетится, не храбрится. Мечта! – А я тогда могу быть…

– Не дури, сештра, ты падшую женсчину в глаза не видзела… – неразборчиво парировал Савостьянов, не выпуская трубку изо рта. Он боролся со шведской спичкой, но табак все никак не желал раскуриваться под укоризненным взглядом врача.

– Может, и не видела, но… – Девушка игриво ухмыльнулась и в долю секунды слегка растрепала прическу и расстегнула несколько пуговок на платье. – Как?

Родин был вынужден признать, что картина заманчивая: тонкая белая шейка переходила в изящную линию плеч, а невинно торчащие хрупкие ключицы были просто созданы для поцелуев. В другой ситуации подобный вид мог бы вскружить ему голову.

Максим неодобрительно покачал головой: спектакль спектаклем, но рисковать честью сестры он не собирался. Однако, встретив упрямый взгляд девушки, передумал спорить. Он знал это выражение, потому что не раз видел его в зеркале.

– Только, ради бога, не лезь на рожон. Не хватало еще и тебя из беды выручать!

«Бородатый боцман» встретил компанию неприятным полумраком, облаком зловонного дыма самых дешевых папирос и устойчивым сивушным амбре. По небольшому залу с обшарпанными стенами были расставлены тяжелые деревянные столы с низкими скамьями. Мебель была побита и испещрена вырезанными надписями на всех языках мира, большую часть из которых было невозможно прочесть. В самом темном углу располагалась стойка, однако стояла она так хитро, что разглядеть за ней бармена было решительно невозможно, а вот ему открывался весь зал как на ладони. У другой стены висела линялая плотная серая занавесь, очевидно, скрывавшая укромный столик для особых клиентов. Другой обстановкой кабак похвастаться не мог.

Его украшением были две юркие и расторопные официантки. Одна из них – миловидная, хоть и одноглазая Марьянка, бывшая любовница местного каталы, который пытался ослепить ее из ревности. Говорят, она в ответ перегрызла ему горло зубами. Но это, конечно, все сказочки – бутылочной «розочкой» она сожителя прирезала.

Другая, безымянная Огник (огонек то бишь), по слухам, ходила содержанкой у одного богатого генерала. Только он девчонку с консервной фабрики поматросил и бросил, как узнал, что беременна. На улице Огник простудилась, заболела и ребенка потеряла, чуть сама не умерла, но выкарабкалась и затаила обиду. Месть ее была сладкой: как-то ночью она незаметно пробралась в дом к бывшему любимому и устроила пожар. Да так хитро все продумала, что никто не спасся. Правда, и сама девушка пострадала, пожелав насладиться зрелищем полыхающего особняка. Упавшая балка обожгла ей лицо и руку.

Как можно догадаться, в столь колоритном заведении и посетители были «достойные»: весь цвет самого дна преступного мира Варшавы. Частенько бывал здесь Микола-Самородок, которого выгнали из киевской гимназии «за тихое прилежание и громкое поведение», а он не растерялся, перемахнул через границу и стал самым известным торговцем живым товаром в округе, за что и получил кличку. Сиживал за местными столами Казимир Банкир, ближайший друг одессита Михайловича, который первым додумался открывать банки-однодневки. Казимир, правда, размаха приятеля повторить не сумел (а тот выманил у Российской империи сумму огромнейшую), но казну пощипал неплохо. Случалось, что и Жанна фон Биккель заглядывала, деловая женщина широкой души перетравила так много мужей, что выпивать с ней никто не решался.

Однако на этот раз никого из именитых гостей в притоне увидеть не посчастливилось. Заняты были лишь три стола. За одним громко выясняли отношения пятеро моряков. Однако они были слишком пьяны, чтобы в их бессвязной перебранке можно было разобрать хоть слово. Еще за одним столом мирно обедали два представительных гражданина: смешной пузанчик с прозрачно-серыми, цвета грязного льда, глазами убийцы и длинный рябой рыжий. Когда Родин прошел мимо них, до него донесся обрывок разговора:

– Ты же ладный атаман, – гнусавя и растягивая слова говорил толстый, – и вдруг идешь на дело без своего кента.

– А кто знал, что ты здесь, – оправдывался тонкий.

– Не наши клиенты, – подтолкнул Родина в спину Максим. – Надо бы хозяина поспрашивать.

Родин и Савостьяновы уселись за ближайший к стойке стол. К ним неторопливо, развязно виляя бедрами, подплыла одноглазая официантка.

– Што изволите?

– Нам бы с хозяином поговорить! – с места в карьер начал Максим.

Родин скривился: он себя старым не считал, но необдуманное рвение молодого Максима его раздражало. Доктор сразу почувствовал, что ему еще придется вытаскивать этого «смельчака» из какой-нибудь передряги.

– А што ето? – насторожилась одноглазая, наметанным взглядом оценивая пришлых.

– Дело есть. Да не твоего ума. Говори, гости из столицы империи пожаловали. Да поставь на стол лучшее пойло, черт тебе на якорь!

Девица ухмыльнулась: хамоватый гастролер пришелся ей по душе.

– Могу принести «Бешеного пса», коль не трусишь.

Максим лишь одобрительно махнул рукой. Девушка удалилась, и не успела компания обсудить сложившуюся диспозицию, как перед столом словно из-под земли вырос крепкий коренастый мужик в потасканной матроске. Его широкое умное лицо украшала густая, аккуратно подстриженная темная борода, пышные усы, отливавшие рыжим, и баки. В нем сразу угадывалась морская походочка – как в море лодочка, а вот глаза, злые, близко посаженные, не предвещали ничего хорошего.

– Ну, чего пожаловали? – приятным басом пророкотал мужик, обращаясь больше к Максиму. Не только рыбак рыбака издалека видит, но и моряк сразу отыщет своего среди сухопутных.

– А ты сам кто таков? – без всякой учтивости протянул Максим, закуривая.

Бородач окинул его недовольным взглядом, присел за стол, на который подбежавшая Марьянка ловко опустила четыре бокала.

– Боцман. Капитан местной кают-компании.

– Сашка Индиец. А этот уважаемый господин известен как Савелий Никифоров, он же Доктор.

– Мамзель Жужу, – жеманно прощебетала Юленька, глупо похлопав глазами. Она протянула руку Боцману, и тот весьма галантно ее поцеловал.

Максим хрустнул пальцами: он же просил сестру привлекать поменьше внимания!

– Какой галантный кавалер… Сразу видать настоящего морского волка!

Боцман довольно усмехнулся и подкрутил ус. Родин закашлялся: хороша актриса!

– Где ходили? – перехватил инициативу Максим.

– Да на разных морях-то побывал. Чай, не деловой, как ты. Контрабандист небось? Знаю я таких. Да не надувайся, что кашалот! Я твоего брата шибко уважаю. Сам-то я боцманом на «Кайзерине Августе» служил.

Максим уважительно присвистнул. Этот бронепалубный крейсер был настоящим кораблем будущего. Более ста метров в длину, три винта, паровые машины… Да что говорить, один запас угля на его борту – восемь сотен тонн! Настоящий «убийца» на воде! Чтобы на подобном судне поставили боцманом – главным над всеми низшими чинами, нужно быть настоящим профессионалом и поистине незаурядным человеком! Шутка ли, знать весь экипаж по имени, помнить, кто что знает, кто что умеет, чтобы организовать работу команды наилучшим образом. Неудивительно, что их собеседнику удалось так ловко устроить свое заведение и умело маневрировать среди акул местного бандитизма, оставаясь на плаву и в прибыли.

– За это надо выпить! – решительно заявил Максим. С Боцманом нужно было срочно завязать самую сердечную дружбу, потому что если уж он не знает, где Полинька, то сам дьявол ее не найдет.

Крепко чокнулись. Боцман и Максим осушили грязные стаканы до дна. У мичмана аж глаза на лоб полезли. Родин лишь пригубил для вида: трезвый ум ему еще понадобится. Юленька сделала полглотка и закашлялась, да так сильно, что даже слезы из глаз потекли.

– Что это? – спросила она, едва оклемавшись.

– Фирменный напиток – водка, малиновый сироп и несколько капель табаско. Родился рецепт в Щецине, это наш польский город. Конечно, для крепких духом он… Вам, русакам, нужно было водку нести. Эх, Марьянка, проказница… Хороша девка?

– Хороша, – кивнул Максим, – только мы не по ее душу. У нас здесь дельце есть деликатное. Мы люди деловые из Петербурга. Везли в наш столичный бордель одну девицу… Элитную. Есть у нас на таких спрос.

Боцман понимающе кивнул: публичные дома в Царстве Польском, как и в Российской империи хоть и не одобрялись, но были разрешены. Работали в них в основном крестьянские дочки, понаехавшие в большие города за лучшей жизнью: кто-то приходил сам, кого-то заманивали, но были и те, кого похищали. Среди последних нет-нет да и встречались представительницы богатых семейств. Такие дамы, разумеется, на панели не стояли, их приберегали для особых клиентов. Было известно даже несколько случаев, когда в руках бандитов оказывались дворянки. Правда, чаще всего такие барышни кончали с собой, чтобы не допустить позора.

– Так везли мы, везли, да не довезли! Сарматы ваши берега попутали: выкрали девчонку, а за нее золота плачено аршин! Не по понятиям такие дела, и за это с них надо спросить. Ты здесь человек видный, уважаемый, может, знаешь, где найти их: Казимеж Сушка по кличке Польдек, Инга Натансон, она же Вильбек, и восемнадцатилетний Адам Каролек по кличке Сапега? Иными словами – колода Сарматов!

Боцман несколько секунд задумчиво крутил свой ус, а затем кивнул кому-то за спинами русских. Родин обернулся и тут же заметил, что к ним идет усатый здоровяк, которого в кабаке раньше не было. Выглядел мужик устрашающе: у него было лицо безжалостного мясника и кулачищи, которыми можно было без проблем проломить пару-тройку беспутных голов за один раз. Не самая приятная компания.

– Вот, Ежи Мертвая Кровь, – представил мужика Боцман, – потолкуйте с ним. Он вам все и расскажет.

Хозяин подал Ежи какой-то знак и ушел за стойку. Ежи присаживаться за стол не стал и возвышался над собеседниками могучей горой.

– Сарматы, значит? – скрипучий голос, будто ножом по стеклу водят, нагнетал уныние. – Надобно на улицу выйти потолковать. Эти шельмы и меня обули. Знаю я, где паскуд искать, но у стен есть уши. Вон сидит фраерок – на филера похож.

Громила повернулся и пошел к выходу, за ним бросился Максим, за братом поспешила Юленька. А вот Родин, замыкавший процессию, держал ухо востро. Ему этот нежданный помощник пришелся не по нутру.

Как только компания оказалась на улице, Мертвая Кровь лихо свистнул, и к дверям кабака выбежало человек двадцать бандитов самой мерзкой наружности, плотно заблокировав переулок, отрезав все пути к отступлению.

– Это, братцы, шпики! – прокурорским голосом объявил Ежи, указывая на Родина и Савостьяновых пальцем, похожим на огромную сардельку. – Порешим их здесь!

С этими словами он кинулся в драку. Родин среагировал первым, одним движением он оттолкнул Юленьку к двери таверны, пряча ее за своей спиной, и вскинул трость. Он уже видел таких здоровяков, когда ходил на кулачные бои в родном Старокузнецке. Силы у них было пруд пруди, а вот умишка не хватало, да и в маневренности они проигрывали. Всего лишь доли секунды ему хватило, чтобы прицелиться и ловко ударить тростью бугаю в шею. Затем еще удар в висок, толчок в живот, в бок – точно в печень. Впрочем, последнее было лишним – Ежи Мертвая Кровь рухнул без сознания. Остальные бандюки, видя поражение предводителя, ринулись в атаку.

– Ах вы зелень подкильная! – заревел Максим, лихо и умело расстегивая свой ремень с огромной пряжкой. – Червяки гальюнные! Отправим-ка вас к Дейви Джонсу! Получай!

О, какая это была битва! Если бы в том переулочке случайно оказался какой-нибудь знаменитый баталист, он бы непременно написал монументальное полотно. Волны воров и разбойников с ножами и кастетами накатывали на Родина с тростью и Максима с кортиком и ремнем и разбивались под их точными, резкими ударами.

Тяжелая бляха кожаного офицерского ремня стегала лица и спины, оставляя кровавые борозды, кортик скользил по телам негодяев, раскрашивая их одежду красным.

– Сзади! – раздался полный ужаса оклик Юленьки.

Родин успел среагировать, в повороте он выкинул трость вперед, чувствуя, что она находит препятствие: какой-то подлец подкрался со спины и уже готов был выстрелить. Набалдашник трости попал ему по плечу, негодяй все же спустил курок, но промахнулся от боли и неожиданности. Пуля попала в своего. Родин без всякой пощады нанес стрелку удар по голове и услышал, как сзади рухнуло тело: это Максим прикрыл его тылы – мощным ударом вырубил толстяка, решившего накинуть на Георгия удавку.

Этот был последним. Родин, Максим и Юленька возвышались над грудой валяющихся и стонущих тел. Враги были повержены.

Ловким движением Родин выхватил стилет из своей трости, приподнял голову начинавшего приходить в себя Ежи и полоснул ему по лбу.

Юля вскрикнула, но Георгий знал, что делает: пустая царапина, а очень деморализует испытуемого, особенно когда глаза начинают заливать потоки крови.

– Кровь у тебя пока живая, – заметил Родин. – Но дело поправимо.

– Помилуй, пан! – завопил Мертвая Кровь. – Не убивай!

Но Георгий невозмутимо сделал еще один неглубокий надрез. Алая кровь залила все лицо извивающегося Ежи.

– Ты вот что, пан, – сказал неторопливо доктор. – Видишь, люди мы серьезные, шутить не любим. Куда Сарматы нашу панночку дели?

– Не могу знать! – орал Ежи. – Одно знаю, москальку они не для себя сработали, заказ был! Вельможного пана древнего шляхетского роду, а чей – не ведаю-ю-у-у-у-у-у-у!

Стилет Георгия провел еще одну полосу – по брови.

– Шароевского! Пана Шароевского!

Глава четвертая

Рекомендательное письмо Торопкова, подкрепленное подписью Радевича, открыло двери в святая святых польского политического сыска – Третье охранное отделение. На удивление, отправиться туда предложила именно Юленька.

– В газетах читала, – потупила она взор, – что охранка, особенно польская, всех подобных ясновельможных панов держит на карандаше. Потому что именно они, представители древних родов, и финансируют все русофобские боевки.

– Три тысячи чертей на румбу! – гаркнул Максим. – Ой, не те газеты ты читаешь, сестренка! И боюсь, как бы ты сама не оказалась героиней подобных публикаций! Похоже, твое общением с тем студентом, кошку ему в пятки, на пользу тебе не пошло!

Родин поспешил прекратить семейные драмы, чувствуя что у него странно заторопилось сердце при упоминании о неизвестном студенте.

Они сидели в небольшой кофейне при гостинице, у огромного окна, раскинувшегося во всю стену на парижский манер, и размышляли об информации, полученной от пана Эмиля Синявского, очень просившего никому не упоминать ни его имени, ни звания.

Итак, Северин Шароевский – потомок древнейшего рыцарского рода, чьи предки служили еще при князе Болеславе Забытом. Юный шляхтич, ставший прообразом главного героя модного романа мадам Войнич, учился в колледже иезуитов, когда вдруг узнал, что его любимый духовник помогает жандармерии в борьбе против патриотов Польши. Именно отец Людвиг стал причиной разгрома интернациональной социально-революционной партии «Пролетариат» в 1886 году, когда многие были казнены или брошены в тюрьму.

Шароевский бросил колледж и все свои средства начал тратить на борьбу с церковью и государством. Он финансировал все террористические и революционные организации в Европе, но боролся больше с Богом. Он стал совершенным мистиком и основал запрещенную Церковь Люцифера, видя в себе одного из верных слуг Антихриста, который уже пришел на землю и скоро явит себя в последнем бое – Армагеддоне. Он постоянно в связях с различными темными личностями, мистиками, Блаватской, расстригами, медиумами, анархистами, шаманами, торговцами опиумом и кокаином.

Впрочем, как добавил пан Синявский, все эти данные мало подтверждены и могут ввести в заблуждение даже профессионалов политического сыска, ибо являются больше результатами досужих сплетен, а не фактов.

На небольшом круглом столике дымились ароматным паром изящные чашечки английского фарфора. Максим, откинувшись на витую спинку венского стула, обжигаясь, отхлебнул изрядную порцию горячего кофе. После чего, шепотом чертыхаясь, поставил чашку обратно на блюдце и принялся сосредоточенно отвинчивать крышку фляжки. Влив до самых краев своего любимого темного рома, резко пахну´вшего на всю кофейню, наконец сделал глоток и блаженно закатил глаза. Юленька насмешливо фыркнула:

– Дорогой братец, вероятно, ты запамятовал, что мы зашли сюда выпить кофею.

Максим широко распахнул очи и воззрился на юную блюстительницу нравов с притворным недоумением.

– Однако ж я и попиваю кофеек! С благородным напитком мореходов всех стран и времен – черным ямайским ромом.

Юленька сморщила носик и сделала вид, что принюхивается.

– Вот ром-то ты и пьешь! С малю-юсенькой толикой кофе.

Максим отвернулся к окну и произнес в пространство вечерней Варшавы:

– И все же я не вижу причин, которые могли бы мне помешать смешивать напитки в любимой мною пропорции…

Родин подмигнул Юленьке, и та, ободренная поддержкой, усилила нажим, обнаружив в своем звонком голосе стальные нотки:

– За исключением одного пустяшного обстоятельства. Нам жизненно необходимо придумать, как выйти на этого загадочного Шароевского! И наши две головы, разумеется, хороши, но три – так ще краше, как говорят поляки. Улавливаешь намек, а? Твой ум нам нужен свежим, трезвым, незамутненным!

Максим потешно надул губы, явно обидевшись. Он укоризненно посмотрел на товарищей и важно произнес:

– Тем не менее сознание мое прозрачно, как ключевая вода. Вы недооцениваете подлинную морскую закалку. В доказательство я готов представить вам мой план действий!

– Нуте-с, прошу! – заинтересованно сверкнул глазами Родин.

– А нечего тут плести концы в линь верстой длины! – браво шарахнул кулаком по столику Максим. – Надо еще разок наведаться в тот кабачок к матросикам, да и выведать у них пристрастно – где этот пират ошвартовался!

Родин, не скрывая досады, отодвинулся.

– Казалось бы, разные люди – кавалеристы и моряки, а все норовят решить наскоком! Были мы уже в том кабачке, и ясное дело, что выведать там ничего не удастся, хорошо, ноги унесли! Да и Шароевский явно не их круга господин!

Юленька, увлеченно расправлявшаяся с изящным кремовым пирожным, пропела, не отвлекаясь от своего занятия:

– Друзья мои, всему живому нужна еда! А богоборцам нужно что-то особенное! Наживка, аппетитная и заметная издалека!

Родин даже привстал от пронзившего его озарения.

– Именно, Юленька! Ай да светлая голова! Ну, предложим нашему ясновельможному гурману кое-что интересное!

И только Максим недоуменно вертел головой, переводя поочередно взгляд то на сестрицу, то на компаньона. Однако общее возбуждение передалось и ему. Он отставил в сторонку чашку, в которой плескался уже чистый ром, и заговорщицки сел на краешек стула, склонившись к товарищам.

Родин несколько даже торжественно зашептал:

– Самое важное, что нам не придется играть незнакомые роли. Особенности биографии моей и вашей, Максим, послужат нам на пользу. Вы же видели индийских браминов, йогов, дервишей, факиров и прочих волшебников?

Максим, по-прежнему ничего не понимая, ответил:

– Не один десяток раз. А однажды, во время стоянки в Мадрасе, я несколько дней провел с йогами, которые хотели наставить меня на пути почитания Шивы. Собственно, ритуальные воскуривания, которым предаются с утра до вечера эти бородачи, меня и задержали в их обществе. Доложу я вам, чарас, почитаемый ими за верное средство для просветления, навевает удивительные видения…

Родин остановил увлекшегося воспоминаниями соратника:

– О подробностях похождений – не сейчас. Я же, в свою очередь, наблюдал обряды готтентотов, иначе именуемых бушменами, и шаманов воинственных зулусов, вынесших древнее знание из сердца Африки. Вот эти наши познания и станут ключом к Шароевскому.

– И каким же образом?! – воскликнул донельзя заинтригованный Максим.

– Мы сыграем на старой страсти просвещенного общества к мистике, – приглушенно произнес Родин. – Войдем в образы медиумов, хоть и выросших в ретроградской России, но широтою познаний и ростом духа объявших весь мир! Я предстану в образе бура, который тесно связан с зулусскими культами, вы, Максим, станете поклонником культа Шивы, а вы, Юленька, будете нашим медиумом.

Юленька, отложив десертную ложечку, покачала головой.

– Медиумы-гастролеры ищут мецената?

– Именно! – с восторгом ответил Максим. Он стянул с соседнего стола скатерть и принялся делать из нее чалму. – Я стану брамином, который видит будущее…

– Эдак мы Полю никогда не отыщем, – заметила Юля, пытаясь незаметно отодвинуть чашку от брата. – Ежели мы узнали, что он покровительствует революционерам, то надо это и обыгрывать.

Родин учтиво кивнул ей, чувствуя себя заигравшимся остолопом. Девушка опять оказалась умнее двух вместе взятых мужчин, точнее одного с половиной, потому что мичман прилично окосел.

– Представимся русской сектой! Жертвоприношения, похищения людей, поджоги церквей, убийства священников! Будем просить под это деньги, а там и предложим свои услуги как похитители. Так и поймем, что же с Полинькой!

Максим восхищенно пристукнул ладонью по столешнице и единым махом осушил чашку.

– А там – за грудки его и кортиком в пузо. Ха-а-а!

* * *

Осторожные расспросы хозяина кофейни и его дочек, молниями носившихся по залу и на кухне, помогли найти место, где имело бы смысл забросить сети. Среди всего многообразия питейных заведений Варшавы наибольшей популярностью у поэтов, студентов и радикальной молодежи пользовался кабачок под пафосным названием «Ожел Бялы», или же «Белый Орел» – древний символ польских королей. Туда-то и направили стопы трое храбрецов, как только вечер опустился на каменные улицы.

Друзья оделись в черное, а Максим еще и нашел в одной из лавочек с дешевыми украшениями грубые крупные костяные бусы и такой же браслет. Среди добропорядочных горожан молодые люди выглядели откровенно дико, но стоило им переступить порог «Белого Орла», как они смешались с прочими, вычурно одетыми личностями.

Юленька кошечкой шмыгнула за пустой угловой столик, а ее спутники встали посреди зала, озираясь. Максим откашлялся и громко произнес, сложив руки лодочкой у груди:

– Бом Шанкар! Бом Боленат! Бом Шива![7]

Родин покосился на товарища – тот опять все перепутал:

– Слава нам! Смерть врагам! – крикнул врач, вздымая обе руки к небу.

К ним приблизился патлатый тип с костистым нервным лицом, облаченный в подобие греческой хламиды.

– Естеж тутай по раз перший, панове?[8] – свысока бросил он визитерам.

– Да, мы прибыли с Русского Севера, а здесь впервые и рассчитываем на ваше гостеприимство, – вежливо ответил Родин.

Лохматый грек изумленно поднял брови и нагло расхохотался, не отводя взгляда от чужаков.

– Зобачь, панове, кто же пшизнана![9] – воскликнул он, указывая пальцем на ощетинившихся гостей. – Пся крев!

– Вот только царских ищеек нам тут и не хватало, – рыкнул издалека какой-то здоровяк, напоминавший гусара из исторических романов.

– А этого москалика я видел в охранке, когда меня на допрос таскали, – добавил усач, подозрительно глядя на Максима. – На разводе филеров он правофланговым стоял!

– И агентшу с собой взяли!

Усатый молодец подскочил и замахнулся, метя кулаком в голову Родину. Но Георгий ловким тычком под ребра отправил его под столик. Максим размахнулся над головой ремнем и метко щелкнул пряжкой по зубам другому подступившему было типу. С диким воплем: «Курва-а-а-а!» – тот свалился на пол, извергая из пасти фонтан крови. Однако смелых бойцов окружали крепкие парни, и численное преимущество было за ними. Родин вытащил из трости стилет, с сожалением понимая, что это провал операции. Так им на Шароевского нипочем не выйти… Но не пропадать же ни за понюшку табаку…

Неожиданно под темными сводами зазвенел юный чистый голос:

Крев наше длуго лея каты,

Вчаж плына луду горшке лзы,

Надеже йеднак справж заплаты,

Вовчас седжами беджем мы![10]

Пожилой здоровяк загремел на весь зал, подхватив последнюю строку песни:

– Вовчас седжами беджем мы!

Драка остановилась, а Юленька продолжала звонко выводить по-польски пламенные слова «Песни польских повстанцев» Болеслава Червенского.

И каждый раз последнюю строку повторял весь зал вслед за прекрасной запевалой. Когда Юленька замолкла, ее нежданно появившийся покровитель и защитник поклонился ей и представился по-русски:

– Премного благодарен за истинное удовольствие, кое вы доставили мне и всем здесь собравшимся пением бессмертного «Красного знамени». Позвольте представиться, я – Ян Загреба, социалист. Что же привело сюда вас и ваших спутников?

Родин выступил вперед. Слегка поклонившись Загребе, он представился и молвил:

– Мы здесь по делам секретным, но в этом месте посторонних людей не бывает, смею надеяться. А потому тайн от вас хранить не станем. Что вам известно о Русском ордене?

Загреба пожал широкими плечами.

Родин, удовлетворенно усмехнувшись, продолжил:

– Да, беречь секреты наши люди умеют. Тогда я просвещу вас. Вам, как и всем истинным интеллигентам, известно, что много веков назад правящий класс руками своих приспешников – христианских святош – насадил чуждую религию для лучшего управления народными массами. Через столетия гнета, смерти и искоренения истины посвященные пронесли веру в исконных богов. На Руси издревле поклонялись владыке земли и воды – Ящеру. И как жестокие церковники ни запрещали великое празднование весны, в потаенных лесных общинах наши жрецы приносили жертвы. Так тысячелетия вершили таинства предки славян – общие для нас с вами.

– Жертвы? – спросил костистый забияка в хламиде и плотоядно облизнулся.

– Да, самых красивых, чистых и нежных девушек исстари топили в озерах, чтобы умилостивить Ящера и показать ему преданность человеческую.

– Красивый обряд! – вздохнул кровожадный грек польского разлива.

– Настало время свергнуть поработителей – и царя, и проклятую Русскую православную церковь! – загремел на весь зал Родин, воздев руки над головой. – Кто, как не вы, борцы за свободу угнетенной Польши, сможете понять нас и помочь нашему делу?!

В зале раздались одобрительные возгласы и дружные аплодисменты оратору. Загреба движением руки остановил шум и задал вопрос:

– Фронду вы поддерживаете, против угнетателей боретесь – и это замечательно. Но что же вам нужно от бедных поляков?

Родин подался вперед и с чувством произнес, стараясь выглядеть как можно более убедительным:

– Даже до заповедных мест Индии и диких уголков Африки, где мы собирали мудрости всех народов, дошли слухи о великом богоборце пане Шароевском. Знакомство с ним и его помощь были бы крайне полезны в нашей борьбе! О том мы, скромные медиумы северного братства, вас и просим.

Загреба расхохотался в замолкшем зале. Резко переменив тон, он ядовито бросил:

– Явились тут два жебрака[11] да курва с ними и тешат нас тут сказочками. Но пан Шароевский таким дурачкам завсегда рад – он любит посмеяться. За хорошую басню он вам, глядишь, и грошей отсыплет. Да, я поведаю ему о вас. – Пристально глянув на Юленьку, язвительный социалист продолжил: – Только одно я не уразумею – отчего ж вы с собой только эту девку таскаете? Разве сподручно двоим одну пользовать? Или вы ее по очереди? Отдайте ее мне, настоящему мужчине, тогда-то я и расскажу Шароевскому о вашей просьбе!

Приспешники Загребы еще не успели рассмеяться злой шутке своего предводителя, как Максим подскочил к нему и со всего маху звезданул кулаком в лицо. Могучий насмешник лишь слегка отшатнулся и утер выступившую из носа юшку. Защитника сестринской чести цепко схватили за руки поляки. Загреба загудел густым басом:

– То еще не шутка была, панове. Я тут позанятнее придумал. Толпой одного бить не по-рыцарски. Вяжите руки этому провокатору, да и мне тоже. Сейчас мы сойдемся в честном единоборстве по закону наших пращуров.

Распоряжение заправилы выполнили шустро и беспрекословно. Обоим бойцам за спиной стянули руки в запястьях широкими кожаными ремнями. В центре кабака расчистили круг, и поединок начался.

Максим наскакивал с еле сдерживаемой яростью на обидчика: бодал его головой, пинал ногами, коленями и пытался сбить с ног плечом. Грузный Загреба бил редко, но метко. Каждый его толчок отправлял на пол молодого человека, но он раз за разом поднимался. Поначалу симпатии публики были явно на стороне польского богатыря. Но бойцовый дух Максима, его неукротимость и пыл с каждым мгновением завоевывали признание. И уже через десять минут разогретые пивом и сливовицей посетители «Белого Орла» выкрикивали «Максим!» и «Загреба!» в равной пропорции.

После особо свирепой атаки юного моряка на пол упали оба борца – исчерпали силы до самого донышка. Зал одобрительно засвистел, заулюлюкал и захлопал в ладоши. Обоим помогли подняться. Запыхавшийся Загреба довольно проревел:

– Что я вам скажу, панове! Этот юный рыцарь – честный человек. Шпики так биться не умеют! Платный провокатор, как до крови доходит, теряет свой гонор. Лишь горящие верой в свою правоту готовы стоять до конца. Что-то такие среди жандармов и полицейских не попадались! Я на своей шкуре убедился, что эти трое – те, за кого себя выдают. Отныне они – под моей защитой. Горе тому, кто возжелает причинить им зло!

Он обнял Максима, крепко пожал руку Родину и виновато склонил голову перед Юленькой:

– Не держите обиды на меня, прекрасная панна! Слова мои были пусты – всего лишь небольшая проверка. Надеюсь, как представители тайного общества, вы меня понимаете. Позвольте теперь проявить истинное польское гостеприимство!

И Загреба увлек за собой троицу к богато накрытому столу на самом почетном месте в зале.

* * *

После того, как было выпито неисчислимое количество пива, водки, настойки, наливки, зубровки, меда, крупника (Максим тут явно преуспел, чем вызвал дополнительное уважение польских революционеров), Загреба отвел русских фанатиков в сторонку и, сделав серьезное лицо, назначил им встречу:

– Приходите сюда же в полночь в полном составе. Язычники поедут со мной, а барышня останется в кабаке как гарантия вашего подобающего поведения у пана Шароевского.

Ни Максиму, ни Георгию идея оставить барышню в качестве залога совсем не понравилась. Максим понимал, что честь его сестры для каждого из присутствующих в этом злачном месте является понятием относительным, особенно после сальных шуточек старого пошляка Загребы.

Что до Родина, он вдруг осознал, что беспокоится не только за безопасность Юленьки. К своему стыду, Георгий был вынужден признать, что не хочет отпускать от себя эту непоседливую, но и очень интересную девушку. Если с Полинькой ему было спокойно и уютно, как летним утром на реке (но ведь долго так не просидишь – скучно!), то с Юлей он чувствовал себя не только мужчиной, но и ярким мужчиной.

Любвеобильный Родин прежде знавал самых разных женщин, но никогда еще не встречал такого уникального сочетания чувственной красоты с интеллектом, смекалкой, решительностью и, что самое удивительное, неуемной тягой к приключениям. И не то что терять, а даже отдавать на хранение Юлю он решительно никому не собирался!

– Барышня едет с нами, и это не обсуждается! – ледяным тоном отчеканил Родин. – Без ее энергии мы не сможем провести сеанс народной магии, чтобы доказать пану Шароевскому серьезность наших намерений.

Загреба гнусно ухмыльнулся и пожал плечами:

– Ну, смотрите сами. Начнете у этого индюка выкаблучиваться, сами же и пожалеете.

Остаток дня друзья провели, прогуливаясь по окрестностям и наблюдая за жизнью города. Родин от души хохотал над меткими Юленькиными замечаниями о прохожих, пока не подметил, что Максим на него как-то странно посматривает.

«Догадался, что ли? – озадаченно подумал поглощенный новыми чувствами Георгий. – Надо держать себя в руках, не хватало нам еще драки между участниками спасательной миссии!»

Ровно в полночь язычники-самозванцы вернулись в пристанище радикальной молодежи, где их уже ждала коляска, запряженная тройкой гнедых, и три пыльных мешка, которые Загреба бесцеремонно натянул им на головы. Коляска тронулась, и вскоре Родин понял, что повороты считать бессмысленно: извозчик сделал несколько замысловатых кругов по Варшаве и, судя по изменению вибрации экипажа, выехал на проселочную дорогу.

До усадьбы Шароевского они добрались примерно через час. С облегчением стянув мешки, друзья увидели гигантское мрачное здание, со всех сторон окруженное высоченной каменной стеной с башенками, которую, в свою очередь, окружала непролазная лесная чаща. Замок представлял собой трехэтажное строение с вытянутыми окнами и высокой башней по центру. Дубовые ворота были закрыты, но не заперты. В одном из окон горел свет – видно, Шароевскому не спалось, да и наверняка его уже предупредили о скором визите русских чудаков.

Загребу на экскурсию по логову черного князя не пригласили, и он, нисколько этим не расстроенный, улегся спать, а Максим, Георгий и Юля в сопровождении высокого слуги, вооруженного саблей и двумя револьверами, отправились к хозяину. В замке было сыро и неуютно. Свечки в тяжелых канделябрах горели через одну, по коридорам гулял промозглый ветер, по стенам сновали мохнатые пауки, и создавалось впечатление, что они тут – единственные живые существа.

Друзья, следуя за слугой, долго плутали по холодным закоулкам и крутым лестницам, пока не услышали задорное пение. Мужской голос выводил игривые рулады где-то совсем близко, и «язычники» пошли на звук. Демонический полуночник оказался красивым холеным вельможей с аристократическими чертами лица, аккуратно подстриженными усиками и глазами цвета стали.

Несмотря на позднее время суток, Шароевский был одет с иголочки и пребывал в приподнятом настроении. Он холодно улыбнулся, когда в роскошно обставленной зале с полыхающим камином и накрытым столом появились трое незнакомцев. Глава черной сети, опутавшей всю Европу, пригладил роскошную золотую шевелюру и широко улыбнулся. Взгляд его при этом остался цепким и неприятным.

– Прошу к столу! Мои друзья сообщили мне о приезде преинтереснейших личностей из Российской империи, а я как раз подумывал, чем бы занять вечер и кого бы угостить моей фирменной кровяной колбасой, сделанной по секретному рецепту.

– Страсть как люблю кровянку! – воскликнула Юленька и устремилась к столу.

Родину ужасно не понравилось сочетание фраз «кровяная колбаса» и «секретный рецепт», но он так проголодался, что решил не забивать себе голову ерундой и уселся за внушительный дубовый стол, на котором аппетитно громоздились яства. Видно, с мечтами о том, что путешествие в Польшу принесет ему заветное похудение, можно распрощаться… Максим тем временем уже доедал второй кругляшек колбасы, с нескрываемым аппетитом заедая его теплым луковым хлебом и запивая вином из высокого хрустального бокала. Перекусив, «сектанты» принялись вешать на аристократичные уши польского князя отборную русскую лапшу.

– Мы представляем тайный Русский орден, целью которого является полное уничтожение Церкви и восстановление на земле Русской древней языческой веры северного направления. Мы поклоняемся нашему хтоническому божеству Ящеру…

В этот момент Юленька запела высоким красивым голосом:

Сиди, сиди, Ящер,

В ореховом кусте,

Грызи, грызи, Ящер,

Каленые ядра!

Дам тебе, Ящер,

Красную девку,

Алую ленту!

И сидит Ящер, ладу-ладу,

Орешки лущит, ладу-ладу,

Веретено точит, ладу-ладу,

И жениться хочет, ладу-ладу!

Глаза у Шароевского так странно вспыхнули, что Родин поежился и затараторил, мысленно крестясь:

– Наша задача – чтобы вместо уродских церквей шумели дубравы, чтобы в ручьях журчала живая вода, а не плесневела в серебряных чашах мертвая! Жертвы? Мы их не боимся! Наш отец – Ящер – истосковался по крови!

– Все это очень забавно, господа… – перебил его Шароевский. – Хоть и странно. Впрочем, главное, что мы с вами сходимся в вопросе уничтожении института Церкви. Не знаю, как для русских, но для свободного народа Европы он чрезвычайно вреден и даже опасен. – Он закурил сигару. – Как вы понимаете, грядет мировая война, вслед за которой непременно последует передел Европы, и моя задача – вносить посильный вклад в формирование нового мира. Мира, который засияет, очистившись и закалившись войной, омывшись… – Шароевский посмотрел на кружок колбасы в своей руке и отправил его в рот. – Подмигнув, вельможа наполнил стремительно опустевшие бокалы гостей и заключил: – В новом мире я хочу жить хорошо. Поэтому и строю свой правильный гешефт. Ваши же мотивы, откровенно говоря, не представляют для меня интереса, однако вы, как я понимаю, пришли говорить не об этом своем Ящере. Сразу уточню, что для меня физическое устранение Церкви, как, впрочем, границ между странами и царей вообще, – вклад в будущее, деньги на него мне приносит дело, доставшееся от прадедов. И я, как человек практичный, не привык их раздавать кому попало…

– А нельзя ли полюбопытствовать, что за дело? – осторожно спросил Родин, залюбовавшись огромным кристаллом непонятного происхождения, который стоял на каминной полке между бронзовой фигуркой зубра и старинными часами. – Нельзя ли и нам вкупиться? Авось наша сметка поможет вашей коммерции? Ведь вы торгуете людьми? Мы, потомки ушкуйников и варягов, неплохо с этим справляемся!

Князь хитро прищурился и ответил:

– Не людьми. Да и потомков викингов мне не потребно, мы, шляхтичи, и сами умеем управляться со своими делами.

– А Сарматы? А выкупы? – ляпнул Максим.

– Слухи, – улыбнулся Шароевский. – С уголовниками я дел не имею. Только революционеры.

– Не повредят ли революционные костры вашей негоции? – спросила Юля, чтобы увести разговор от опасной темы.

– Соль в том, что производимые моей компанией товары нужны людям постоянно, независимо от времени года или благосостояния народа, при царе или при демократии. Потому и не бедствую… Но вернемся к сути вашей просьбы. Я согласен спонсировать ваш орден. На определенных условиях, разумеется.

– Мы пойдем на все, – уверенно сказал Родин, отставив бокал и сделав вид, что приготовился внимательно слушать.

– С вас – подрыв трех старинных храмов и убийство трех священников в России. Можно больше, если войдете во вкус, но если меньше – сделка не состоится. По факту выполненного задания вы получите тысячу золотых червонцев.

Максим, который добрался до блюда с соленостями и уже вонзил зубы в истекающий соком зеленый помидор, вдруг икнул и уставился на князя как на лесное чудище. Родин пнул его ногой под столом, вроде бы незаметно, и с невозмутимым видом ответил:

– Что ж, ваши условия вполне разумны и выполнимы. В ближайшее время с вами свяжется наш человек и доложит о выполненной работе. Без жертв великие дела не делаются! К слову, о жертвах. Вы ничего не слышали о черном карлике, что похищает людей, заручившись поддержкой двух здоровенных блондинов? Мы бы очень хотели предложить ему свои услуги.

Шароевский засмеялся, давая понять, что этого «психа» интересным не считает.

– Да, есть один фанатик, и он в самом деле невысок ростом. Какой-то представитель древнего дворянского рода, помешанный на сказках и мифах. Мы нашли общий язык на почве ненависти к Христу и решили помогать друг другу. Они живут где-то в глуши, так что мы наладили взаимовыгодный обмен рядом товаров.

– Зачем же ему подростки? – с наигранным равнодушием спросил Родин. – Жертвы приносить?

– Помилуйте, какие жертвы! Это же Европа, а не ваша сумасшедшая дремучая Русь. Этот господин устроил нечто вроде закрытого ордена: готовит из похищенной молодежи будущих воинов-богоборцев. Он их тренирует, учит, воспитывает и даже кормит специальным образом по каким-то древним рецептам: на огромном дубе провяливает туши особым способом зарезанных быков, чтобы давать это мясо, пропитанное всеми ветрами, юным воинам. Представляете? Что-то вроде раблезианского Телемского аббатства.

– Все это были люди весьма сведущие, среди них не оказалось ни одного мужчины и ни одной женщины, которые не умели бы читать, писать, играть на музыкальных инструментах, говорить на пяти или шести языках и на каждом из них сочинять стихи и прозу. Нигде, кроме Телемской обители, не было столь отважных и учтивых кавалеров, столь неутомимых в ходьбе и искусных в верховой езде, столь сильных, подвижных, столь искусно владевших любым родом оружия; нигде, кроме Телемской обители, не было столь нарядных и столь изящных, всегда веселых дам, отменных рукодельниц, отменных мастериц по части шитья, охотниц до всяких почтенных и неподневольных женских занятий, – процитировала по-французски Юленька, и Максим восхищенно прищелкнул языком.

– А как у него с колдовством? Обрядами? Жертвами?

– Колдовство? – брезгливо поморщился Шароевский. – Что за бред? Мы цивилизованные люди. Грядет война, где сразятся закостенелые мракобесы и передовые нации, которым просто мешает вера в Распятого. Вот и все колдовство.

– Очень интересно… Хотелось бы тоже познакомиться с ним поближе. Может, вы знаете, как выйти на этого человека?

– Ну, мы, допустим, общаемся через газету. Он дает специальным образом зашифрованные объявления, содержащие сведения о заказе, а мои посредники доставляют ему юношей и девушек в определенное место. Там будущих воинов пичкают снотворным и увозят. Обычно заказ конкретный: упор делается на воинственность, хорошую генетику, полезные умения и навыки, чтобы из этих отборных человеческих особей получались лучшие воины. Платит он, конечно, хорошо. Впрочем, как вы понимаете, все это не ваше дело…

Родин осекся и засуетился:

– Да, простите, конечно. Мы и без того уже злоупотребляем вашим гостеприимством. Благодарю за отменное угощение и любопытную беседу.

Максим, покряхтывая, вылез из-за стола и топтался возле камина, разглядывая часы.

Друзья распрощались с Шароевским и уныло побрели по темным коридорам.

«Итоги неутешительные, – думал Родин. – Потратили столько сил и времени, чтобы оказаться в глухом лесу, посреди ночи, без каких-либо зацепок относительно нашего дела, да еще и с ужасной изжогой… Похоже, миссия по спасению Полиньки снова провалилась».

Глава пятая

Полуденное солнце разливало над городом розово-желтое марево. Его огненные блики играли на черепичных крышах, окрашивая их в цвет крови. Тяжелые тени скапливались в переулках и наваливались на редких прохожих. День выдался тяжелый, душный и изматывающий. Совсем непривычный для здешних краев.

На тихой улочке вблизи порта с визгом остановилась карета, из которой вытолкали трех человек с мешками на головах, после чего повозка, сопровождаемая неистовым ржанием запряженных в нее лошадей, унеслась в неизвестном направлении. Эта сцена напоминала сюжет какого-то шпионского романа, только ее участники вовсе не были в восторге от того, что в нем участвуют. Дезориентированные пленники начали поспешно стаскивать холщовые мешки и выглядели они в этот момент совсем не героически.

– Проклятье! – прорычал Максим, который справился первым.

Следом за ним от пыльных мешков избавились Юленька и Георгий. Все трое жадно хватали ртами теплый воздух, пытаясь отдышаться. Настроение у компании было хуже некуда, ведь еще пару часов назад казалось, что они поймали удачу за хвост и разгадка близка. Но спасительная ниточка выскользнула из рук. Что делать, не знал никто.

Родин был в отчаянии: в медицине он привык находить ответы на самые сложные загадки, да и в жизни логика и блестящий ум всегда помогали ему распутывать самые сложные узлы событий. Более того, процесс разгадки хитроумных головоломок доставлял ему истинное удовольствие. Но сейчас он был бессилен. Ведь на кону была жизнь Полиньки! А он чувствовал, что топчется на месте, и в голове не было ни одной мысли о том, куда двигаться дальше. В глазах своих соратников Родин видел такое же замешательство, и это не внушало ему никакой надежды.

– Кх-кх, – горестные мысли Георгия прервали покашливания Максима, который как раз раскурил трубку и неудачно вдохнул дым. – Ну и что делать, морского дьявола мне в трюм? Я как-то потерял фарватер.

Юленька развела руками, произошедшие события тоже порядком выбили ее из колеи. Георгий покачал головой: в последнее время они слишком часто действовали наобум и пришло время как следует пораскинуть мозгами.

– Я так и думал, – захохотал Максим. – От ваших идей, мои милые юнги, и раньше толку было не особо много. Зато все мои идеи срабатывали на ура! И у меня снова созрел план!

Юля и Георгий недоверчиво посмотрели на мичмана, сияющего, как самовар.

– Ну, говори, – с легкой обидой сказала девушка брату.

– Нам нужно вернуться в порт! – торжествующе сказал моряк и многозначительно поднял вверх палец, словно он открыл какое-нибудь светило или даже галактику. – И как можно скорее! – он замахал руками на пытающегося протестовать Родина. – Нет, мой друг, больше никаких драк, кабаков и бродяг. Так, поспрашиваем морячков, не слышали ли они чего. Моряки – народ свободолюбивый. Наверняка кто-нибудь из них и вызнал чего про мятежников.

Родин не верил ни единому слову вспыльчивого соратника о том, что он не будет нарываться на неприятности, но все же махнул рукой. Отрицаешь – предлагай, а ему предложить было пока что нечего.

Из переулка компания удивительно быстро выбралась к реке. Это была одна из первых гранитных набережных Вислы, которая находилась на Пражской стороне. Устроил ее генерал-губернатор граф Коцебу в целях не только эстетических, но в большей степени для того, чтобы устроить на реке с быстрым течением и многочисленными отмелями судоходный фарватер. Однако место это стало излюбленным для прогулок простых горожан, ведь так приятно совершить променад у реки теплым летним вечерком! Вот и сегодня довольно много местных жителей и гостей Варшавы вышло на прогулку – легкий бриз спасал от жары.

Русские шли спешно, но аккуратно, стараясь не привлекать к себе внимания. Максим с важным видом курил трубку, глядя вдаль, Георгий и Юленька шли рядом. Девушка то и дело нежно поглядывала на мужчину из-под полуопущенных ресниц. Родин ловил эти взгляды, и сердце его то и дело пропускало удар. Врач вынужден был признать, что, кажется, не на шутку увлекся юной Савостьяновой.

Как же Георгию хотелось сейчас остановиться, обнять девушку, утешить ее, приласкать, прогнать из ее взора тоску… Это были опасные мысли, ведь он все еще был женихом ее сестры, но стоило признать, что яркая, смелая, бойкая, умная не по годам Юленька подходила его горячей натуре намного больше строгой и скромной Полиньки. Нет, Родин любил свою невесту, искренне, всем сердцем… Проблема была лишь в том, что сердце это оказалось слишком большим и жарким, так что занять его целиком одной даме было не под силу. Против собственной воли Георгий раз за разом находил очарование одновременно в нескольких красавицах и никак не мог отдать первенство одной. Все женщины были такими разными! Кто-то пленял скромностью, кто-то пылкостью, одни эксцентричностью, а иные аристократичностью, манили его и простые, открытые, и загадочные, лукавые… Одним словом, он любил женщин такими, какими их создал Бог. Ничего от них не требовал, не желал изменить их натуру, лишь дарил свое восхищение и преклонение.

Великий Джакомо Казанова, известный тем, что испытывал самые искренние чувства ко всем соблазненным женщинам, как-то сказал, что любовь – «это род безумия, над которым разум не имеет власти». Также он утверждал, что любовь – «это болезнь, которой человек подвержен во всяком возрасте и которая неизлечима».

И Родин, идущий по булыжной мостовой Варшавы и глядящий на хрупкую юную Юленьку, был с ним полностью согласен! И даже готов был дополнить, с чисто медицинской точки зрения, что это чувство – вирус, причем чрезвычайно заразный! Ведь как часто наша влюбленность – всего лишь ответ на внимание другого человека. А Юленька, очевидно, была весьма неравнодушна к Георгию и не особо это скрывала. Более того, умная и начитанная барышня, несмотря на свой возраст, в совершенстве владела искусством обольщения. В женских чарах она была куда искуснее сестры. О, как томно она поглядывала украдкой на объект обожания, каким невинным румянцем заливались ее щеки, как нежно украдкой касалась руки возлюбленного, как многообещающе вздыхала порой… Ни одному мужчине не под силу противиться этой невинной и вместе с тем такой сладострастной игре!

Родин тяжело вздохнул. Неужели он так никогда и не остепенится? Неужели не найдет успокоения подле жены? Неужели ему не суждено стать отцом семейства? О, как сложен, как невозможен выбор!

– Que se passe ici?[12] – послышался грассирующий вскрик впереди.

И прежде, чем Родин успел понять, что произошло, в Максима на полном ходу врезалась какая-то юркая коренастая фигура. От неожиданности молодой человек выронил трубку и, чертыхаясь, попытался удержать равновесие. Фигура, тоже пробубнив проклятья, ринулась дальше, но Родин ловко ухватил ее за воротник сюртука, удерживая на месте. Савостьянов, как только пришел в себя, еще не успев поднять трубку и как следует разглядеть обидчика, громогласно проревел:

– Я вас поучу вежливости, месье!

Родин в этот момент, оттесняя добычу от разъяренного моряка, взглянул ей в лицо. Перед ним предстал бледный от испуга саратовский журналист Рабинов!

Да-да, тот самый щелкопер, который с месяц назад подслушивал под окнами Родина и которому Торопков чуть не намял бока. Ох и умел же этот прохвост ввязываться в неприятные истории! Будто на роду ему было написано совать нос куда не следует и получать за это тумаки.

– Вот так встреча… – протянул Родин, все еще закрывая писаку от Максима, который потирал руки, готовясь отомстить за нанесенное оскорбление.

– Вы задерживаете представителя прессы! – завизжал Рабинов, размахивая веснушчатыми руками, как пловец. – Я спешу на телеграф! Вы не имеете права! Мне нужно срочно передать новость в номер! Да отпустите же меня!

– Какую еще новость? – заинтересовался Георгий. – И каким ветром вас вообще сюда занесло?

Насупившийся журналист исподлобья глянул на Родина, которого, разумеется, узнал с первого взгляда, но, переведя взгляд на Максима, все же решил сотрудничать, поняв, что Георгий – его единственный защитник.

– Завтра на Висле будет проходить знаменитая парусная регата, я, собственно, командирован сюда освещать событие, – начал Рабинов нехотя. – Среди участников Варшавское гребное общество, Прусский яхт-клуб из Данцига и чемпионы Санкт-Петербургского речного яхт-клуба.

– Эка невидаль! – перебил его Максим.

Родин жестом призвал мичмана к молчанию и взглядом указал ему на валяющуюся на земле трубку, в надежде, что Максим отвлечется и не будет мешать.

Про регату он знал, кстати, тоже из газет.

Варшавское гребное общество возникло как клуб, объединивший по интересам представителей разных слоев польского столичного общества. В него, в частности, входили мелкие служащие банков, страховых обществ, представители ремесленных кругов, врачи, адвокаты, а также незначительное количество аристократов. Ежегодно в июне и августе проводились обязательные соревнования судов, а в сентябре – так называемая Рекордная гонка на парусных, гребных или моторных судах с особым призом. В качестве поощрений победители регат обычно получали золотые, серебряные и бронзовые значки и памятные медали.

– Да не сама гонка новость! – возмутился Рабинов, которого задело такое отношение моряка к своей персоне. Он пожелал восстановить журналистскую честь. – Я, знаете ли, не какой-нибудь дилетант! У меня обширные связи! Я умею найти подход ко всем! Вот давеча разговорился я в таверне с Коньковым, это наш русский чемпион, – эти слова он произнес со значением, дескать «разговорю кого угодно», – и он мне сообщил, что на нашем судне бермудский парус, а не гафельный.

Максим, уже нашедший трубку и осматривающий ее на предмет повреждений, захохотал.

– Эх ты, сыщик! Какая разница? Так это зависит от вооружения лодки – оно либо бермудское, либо гафельное. И неизвестно, какое скоростнее.

Оскорбленный в лучших чувствах «скандальный» корреспондент решил выложить все карты на стол.

– Коньков плавал у Бермудских островов и узнал секрет более удобного и эффективного паруса – это будет сенсация! Утренние газеты просто разорвут этот город!

– А ну-ка, дай-ка прочесть, что ты там написал! – потребовал Родин, который все еще не выпускал из рук сюртук Рабинова. – Давай-давай, мы по достоинству оценим твой талант.

Рабинов, смирившись с судьбой, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Георгию, а тот передал Максиму. Пусть оценит знаток.

Очередная провокация российской военщины. Как стало известно из достоверных источников, имперское величие снова не дает покоя нашим так называемым спортсмэнам. Так, русский чемпион Коньков (впрочем, мы уверены, что после дисквалификации он со своим чемпионством распрощается) решил снова выиграть, используя грязную игру. Варшавская Рекордная гонка может быть выиграна Коньковым, ибо использование им бермудского паруса может дать ему внушительную фору. Таким образом Коньков, опекаемый самим министром обороны, снова унизит империю в глазах Европы, ибо очевидно, что…

– Да я тебя в порошок сотру, сухопутная крыса! – проревел Максим, комкая листок.

Он сжал кулаки и готов был кинуться на писаку, который, съежившись, отступил за спину Родина, но Георгий остановил компаньона.

– Э-э-э, нет, – прошептал он ему на ухо, – мы его по-другому используем.

Наконец-то у Георгия созрел план. Пришло его время расставлять фигуры на доске и разыгрывать свою хитрую комбинацию.

– Ты, уважаемый дурак, – без обиняков начал он, – ну, скажи мне на милость, разве кто будет на первую полосу помещать статьи о парусах? Вот я удивляюсь: рыскаешь ты по городу, все чего-то вынюхиваешь, а главной сенсации не увидел. Ну да Бог с тобой. Иди, куда шел. Тебя только засмеют.

С этими словами Родин развернулся, делая вид, что готов уйти, но теперь уже Рабинов вцепился ему в рукав.

– Какая такая сенсация?

– Все-то тебе расскажи! – ухмыльнулся Георгий. Ему было даже удивительно, как быстро журналист ухватил наживку, впрочем, вспоминая их предыдущие встречи, это было не так уж удивительно: умишка у Рабинова было немного, зато жажды прославиться благодаря жареным фактам – пруд пруди.

– Ладно, только учти, что наших имен в статье раскрывать нельзя. Дело скандальное.

Рабинов закивал, аки китайский болванчик.

– На эту самую регату из России прибудет особа голубых кровей. – Родин вскинул брови и сделал паузу, любуясь произведенным эффектом. – Юный князь, инкогнито, – продолжил он заговорщическим шепотом.

Писака поплыл: он уже видел, как редактор осыпает его золотом за такую эксклюзивную информацию! Он потихоньку вытащил из внутреннего кармана сюртука блокнотик, который был как брат-близнец того, который еще в Старокузнецке разорвал Торопков, послюнявил сточенный почти до основания грифельный карандаш и, не дыша, конспектировал каждое слово своего «информатора».

– Фамилию его я тебе не скажу, потому что права не имею, да и опасное это дело. Да, опасное! Князь этот планирует прямо с регаты сбежать и скрыться в Европе, потому что на него уже вышла охранка. Преследуют из-за либеральных взглядов и богоборческих статей, которые по всему Петербургу ходят в списках и смущают молодежь. Я, признаться, и сам читал. Очень проникся, – прижав руку к сердцу, пооткровенничал Родин, окончательно убивая последние капли недоверия, что еще плескались в душонке саратовского щелкопера. – В Европе князь хочет найти тайный орден, будто бы имеющий представительство в Польше, и вместе с ним бороться с русопятством и православием.

Рабинов чуть не попискивал от восторга! От такой жареной сенсации газетчик был просто на седьмом небе от счастья.

– Молю вас, благодетель, хотя бы намекните, что это за личность. Хоть один малюсенький намек! – он чуть на колени перед Родиным не упал, а тот только того и ждал.

– Ну, напиши, что сиятельная персона остановилась в гостинице «Сиренка». Все, больше ничегошеньки не скажу, даже не умоляй. Неохота мне из-за тебя на каторгу отправляться!

Журналист не стал испытывать терпение нового друга, спрятал блокнот в карман и со всех ног устремился к телеграфу, только пятки сверкали. Как только коренастая фигурка пропала из виду, Родин захохотал. Он наконец-то был рад: все складывалось ровно так, как он и рассчитал. От избытка чувств он даже приобнял Юленьку и покружил ее. Девушка, хоть и не поняла причин радости возлюбленного, тоже начала звонко смеяться. Она вся растаяла от внезапного порыва Георгия. А вот Максим все еще стоял озадаченный.

– Так, отставить! – начал он по-военному. – Кто-нибудь мне объяснит, что здесь только что произошло?! Какого лешего вы отпустили этого бумагомарателя и что вы ему наплели?!

Максим терпеть не мог чувствовать себя тугодумом, а гамбит Родина он никак не мог просчитать! Впрочем, Георгий был на него не в обиде, сейчас ничто не могло омрачить его приподнятого настроения.

– Друг мой любезный, ну что же вы?! Успокойтесь немного и сами все поймете!

– Но ведь «Сиренка» – это наша гостиница! – всплеснув руками, восторженно прощебетала Юленька, посмотрев на Родина с таким обожанием, что это уже выходило за рамки приличия.

– Тысяча чертей тебе на компа́с! Да я все понял, кажется… Ай да Родин, ай да… – Максим не стал цитировать классика полностью, а просто достал из кармана початую фляжку и выпил за здоровье блестящего мыслителя.

– Друзья, предлагаю обсудить наш план по пути к номерам. Не стоит опаздывать на встречу наших «гостей».

Компания, на этот раз не спеша, двинулась по набережной в ту сторону, куда совсем недавно унесся саратовский писака.

– Итак, все предельно просто: как только этот прохвост Рабинов телеграфирует «сенсацию» в свою газету, а филиал ее находится и в Варшаве, о ней тут же прознает карлик. Я в этом уверен: у таких организаций, к которым он принадлежит, агентурная сеть не хуже государственной разведки. Он тут же кинется вызнавать, что за князь. Мы, как вернемся в гостиницу, задержимся в холле, вести себя будет нарочито осторожно, общаться шепотом, пару раз упомянем Петербург и тайные общества так, чтобы нас непременно кто-нибудь услышал. Роль князя я возьму на себя. Спрошу у портье, в каком часу завтра начнется регата. Таким образом, как только карлик со своими прихвостнями явится в гостиницу, ему укажут на мой номер, а там мы их уже будем поджидать!

Юленька от восторга захлопала в ладоши, а Максим одобрительно улыбнулся.

– Эх, жаль, я на принца не сгожусь, – с сожалением протянул Савостьянов, – больно рожа обветренная. Но вы, дорогой мой соратник, просто гений! Я чрезвычайно рад, что мы с вами породнимся!

Солнце окончательно опустилось за горизонт, унося с собой дневную духоту. В вечерней прохладе счастливая компания продолжила путь. В теплом свете уличных фонарей, который преображал город как по мановению волшебной палочки, они, полные надежд, строили грандиозные планы по счастливому спасению Полиньки.

* * *

Родин лежал на кровати в одежде, закинув руки за голову, и предавался размышлениям. Револьвер лежал под подушкой, стилет – под рукой. На полу, закутавшись в тонкое одеяло, похрапывал Максим (Юлю заперли на пять замков в соседней комнате да и еще подперли дверь тяжелым сундуком). В окошко светила луна, освещая небольшой номер, превращенный в засаду.

Все это очень странно: если таинственный карлик похищает только отборный биоматериал для создания своих воинов-богоборцев, то зачем ему Поля? Она добра, умна, красива, и генофонд там, бесспорно, хороший, но ведь она далеко не валькирия. Успехи в ботанике? Для чего это северным варварам? Весьма сомнительно, что из этого нежного ангела с открытой душой и чистыми помыслами можно сделать суровую воительницу, отвечающую столь высоким запросам, даже если сутки напролет кормить ее вяленым на ветру мясом. Надеюсь, завтрашний день принесет нам больше ответов. Бездействие невыносимо!

Георгий еще долго ворочался в постели, вспоминая чудесную прогулку по набережной, красноречивые Юленькины взгляды, ее звонкий смех и то волшебное чувство легкости и собственной неподражаемости, которые охватывали его рядом с этой удивительной девушкой. Родин уткнулся лицом в подушку и вздохнул, мысленно упрекая себя за ненаблюдательность: «Как же ты не разглядел всего этого при первом знакомстве? И что же ты, ловелас неугомонный, будешь теперь делать со своими чувствами к Полиньке? А с ее чувствами к тебе?.. Э-э-эхээх…»

Максим всхрапнул, пробормотал что-то гневное о брамселе и боцмане, отвернулся к стене и засопел.

Георгий был вынужден признаться себе, что если он сию же секунду не уснет, то не сумеет совладать со своими инстинктами и проберется в Юленькин номер. Мучительным усилием воли он запретил себе думать о том, что может быть там, и провалился в сон. Но приснилась ему почему-то не Юля, а несчастная, измученная сектантами Полина, которая со связанными за спиной руками пыталась откусить от огромной туши, подвешенной к дереву. Туша раскачивалась «на семи ветрах» и била девушку по лицу. А потом появился карлик и со словами: «Ты нам не подходишь!» – поволок рыдающую Полю на жертвенный костер…

Рассвет ответов, увы, не принес. Георгий и Максим проснулись ранним утром, в час выхода местной газеты, и, внутренне собравшись, напряженно вслушивались в звуки, доносившиеся из коридора. Но за дверью было подозрительно тихо – никто не собирался вламываться к ним в номер, несмотря на то, что на улице уже вовсю горланили мальчишки-газетчики.

– Сенсация! Сенсация! В Варшаву прибыл беглый российский князь! За ним ведется охота! Тайный орден!..

И чем истошней кричали варшавские хлопцы, тем стремительней таяла надежда Георгия на то, что его приманка сработает. Неужто карлик не читает местных газет? А может, он вообще не умеет читать?! Или не понимает по-польски?..

Мужчины подождали еще какое-то время и решили заглянуть к Юле, чтобы пригласить ее позавтракать в местном кафетерии и обсудить дальнейшие планы.

«Она у нас девушка смекалистая, – со стыдливой нежностью думал Родин. – Может, подскажет что-нибудь дельное».

Однако Юлин номер был пуст, сундук отодвинут к стене, а кровать аккуратно застелена. Максим хохотнул:

– Вот непоседа! Опять куда-то упорхнула. Никак ей на месте не сидится!

Родин тоже было заулыбался, но вдруг заметил на столе белый, исписанный аккуратным женским почерком листок и в животе у него все сжалось, как перед дракой. Георгий взял в руки письмо и, холодея от самых ужасных предчувствий, зачитал вслух:

Мои дорогие мужчины! Благодарю вас за посильное участие в спасении моей сестренки. Простите, что уезжаю, не попрощавшись, но иначе вы бы меня ни за что не отпустили. Я все поняла! Проклятый карлик должен был похитить меня, а не Полину. Я обладаю всеми необходимыми навыками, чтобы стать лучшей воительницей: метко стреляю, прекрасно фехтую, знаю восемь языков. К тому же я отличная наездница и, как вы уже, наверно, успели заметить, бесстрашная искательница приключений…

По моей вине сестра оказалась в смертельной опасности, и я никогда не смогу себе простить этого. Знаю, что вы меня поймете… Выход у меня теперь один – вернуться к Шароевскому и молить гада о том, чтобы он отдал меня карлику со следующей партией будущих воинов. Если понадобится, я соблазню этого негодяя и выведаю у него все, что мне нужно!

Когда нас везли в замок в этих ужасных мешках, я запомнила все повороты до единого и уверена, что сумею найти дорогу. Верьте в меня, я проберусь в логово врага и непременно спасу Полю! Прощайте!

P.S. Смею надеяться, что теперь-то вы, Георгий, хоть иногда будете думать обо мне…

– Проклятье! – вскричал Родин и, скомкав письмо, отшвырнул его в угол. – Что значит «соблазню»?! Кого? Шароевского? Карлика? Да он же… Да они же…

– Еж твою медь от клотика до юта, что же они творят-то такое! Женщины! – Максим забегал по комнате, бессильно потрясая кулаками. – Что я теперь отцу скажу, как в глаза ему буду смотреть, а? За одной сестрой поехал, вторую проворонил! Убью эту гниду Шароевского, клянусь честью моряка, раздавлю, как клопа!

Родин без сил опустился на постель и еле слышным голосом произнес:

– Максим, это конец. Карлик не клюнул на объявление. Мы с вами повороты не считали и где искать Шароевского понятия не имеем…

Максим посмотрел на Родина больными глазами, зарычал, как раненый зверь, и со всего размаху метнул какой-то тяжелый предмет в стену. Предмет, оказавшийся огромным, с два кулака, кристаллом разлетелся на куски. Георгий ошеломленно спросил:

– Что это было?

– Да уже неважно! Трофей. Умыкнул у мерзавца-князя, когда возле камина отирался. Пока вы там геноцид священников обсуждали, я прогуливался по зале, чтобы его проклятая колбаса в желудке улеглась, разглядывал сувениры. Вижу – кристалл красивый, милая вещица. Юля такие любит. Ну, и сунул в карман незаметно. Хотел вот подарить сестре, когда все закончится…

– А все и закончилось… Боже, какой позор! – Родин обхватил голову руками и застонал. Он, конечно, втайне мечтал, что вся эта ситуация с его, будем говорить начистоту, двойной влюбленностью как-нибудь разрешится сама. Но чтобы таким чудовищным образом! Надо взять себя в руки и что-то решить, причем как можно скорее…

Максим тем временем все метался по номеру, раскидывая мебель и выкрикивая морские ругательства. Разбитый сувенир хрустел под его ногами. Родин поднял один из осколков и задумчиво на него посмотрел. Понюхал. Лизнул.

– Похоже на соль…

– Да хоть на сахар, какая теперь разница! А знаете что? Гори оно все синим пламенем! – Взъерошенный и раскрасневшийся моряк резко остановился напротив Родина и с безумием во взгляде заявил: – Застрелюсь! Застрелюсь морской водой! Как флотский офицер!

– Какой водой, Максим? Хоть вы-то с ума не сходите! – Родин надавил Максиму на плечи, но тот вырвался.

– А вы как думали, я жить с этим буду? Двух сестер прошляпил! Двух красавиц в самом расцвете лет! Это у вас в армии все проще пареной репы – пулю в рот и отчалил, никакого фасона, – тараторил ополоумевший от горя мичман воодушевленно. – А на флоте есть свои традиции! Для этого надо залить в ствол морскую воду, усилить пороховой заряд патрона и запечатать гильзу воском… Сейчас, сейчас… Дайте же ваш револьвер, покажу, что такое настоящий флотский шик!

Максим набросился на Родина и стал проворно его обшаривать. Георгий вскочил с кровати и попятился к стене, всерьез подумывая о том, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Но для начала решил все же воспользоваться голосом разума:

– Позвольте, а где вы собираетесь взять морскую воду?

– Ах, черт… И правда, где ж ее взять, а? До моря тут ехать и ехать. Ладно, использую обычную воду, только брошу туда эту чертову соль.

Максим опустился на карачки и неуклюже стал сгребать ладонями куски кристалла. Родин, который все еще держал в руке самый большой осколок, почувствовал знакомую, ни с чем не сравнимую щекотку где-то внутри черепа, предвещающую большое озарение. Обычно это ощущение появлялось аккурат перед постановкой правильного диагноза, сегодня же его накрыло неожиданно.

– Соль… «Соль в том, что производимые моей компанией товары нужны людям постоянно…» Стоп! – Георгий приблизил осколок к глазам, еще раз лизнул, кивнул, и вдруг лицо его озарилось. Он вцепился в кристалл со всей силы, как утопающий в трухлявую дощечку, и воскликнул: – Послушайте! Нет нужды стреляться! Я знаю, где искать Юлю! Дайте вашу карту, живей!

Максим озадаченно протянул Родину карту Урбановича и вопросительно на него уставился. Родин устремился к столу, расправил помятый листок и начал водить по нему пальцем, бормоча:

– Дело в том, Максим, что основной бизнес Шароевского – соль! Кристалл, что вы позаимствовали у князя, и есть его продукт, который всем нужен. Уничтожение Церкви, спонсирование террористов, убийство духовенства – все это лишь хобби, а дело, которое оставил ему прадед…

– Солевой магнат? И что это нам дает? Мы же не знаем, где его искать!

– Знаем! Вот! Смотрите! – Георгий победоносно указал на место, именуемое Величкой. – От Варшавы нас везли до замка около часа, а эта Величка расположена как раз в часе езды. Знаете, чем она знаменита?

– Не знаю… – Максим пока не разгадал, к чему клонит его компаньон, но уже понял, что стреляться не нужно, и пребывал в некоторой растерянности от пережитых потрясений и того, что не довел начатое до конца.

– Здесь расположены знаменитые соляные шахты. Им миллионы лет, видимо, предки Шароевского в свое время наложили лапу на это богатство, и теперь князь торгует солью в таких масштабах, что может замахнуться на изменение мирового порядка в угоду своим сумасбродными идеям… Думаю, его замок находится неподалеку от шахт – это было бы логично…

– Так что же мы медлим?! Скорей в Величку!

Родин ловким движением свернул карту, проверил наличие револьвера и, подхватив воодушевленного Максима, рванул на улицу, где возле отеля столпились скучающие извозчики, обсуждающие последние городские сплетни. Друзья выбрали коляску, запряженную самыми ухоженными и жизнерадостными конями, и пообещали вознице тройную оплату, если он домчит их до Велички быстрее ветра.

– Только бы не опоздать, – возбужденно шептал Родин. – Только бы успеть до того момента, пока Юленька не решится на что-нибудь непоправимое!..

Глава шестая

Каменную соль в Величке добывали аж с XIII века. Еще в 1044 году Казимир I Восстановитель выдал привилегию соляным копям, назвав их «magnum sal alias Wieliczka». В XIV веке соль добывали и транспортировали вручную, а поднимали из шахты при помощи специальных валов. В следующем веке валы сменил ворот – горизонтальные колеса, толкаемые по кругу людьми, а затем и лошадьми.

Вот как описывает копи Жан Хоиснин, посетивший их в 1572 году вместе с посланниками короля Франции: «Место, в которое полчаса спускаться нужно в больших и мощных подъемниках, выдерживающих вес пятидесяти человек. Внизу можно увидеть огромные пещеры, вырытые в соляных скалах, как улицы города».

Шахта показывала развитие соледобычи на протяжении семи столетий. Она представляет собой коридоры и галереи на семи подземных уровнях на глубине до двухсот саженей общей протяженностью более двухсот верст вдоль северной границы Карпат.

Очевидно, в Средние века предки Шароевского и монополизировали часть шахт, продавая соль по всей Европе.

Максиму в экипаже не сиделось. Он то и дело вскакивал, криком требовал от извозчика не щадить лошадей. Потом без перехода нижайше умолял ускориться, называл голубчиком и сулил денег. Скрежетал зубами, размахивал кулаками, выкрикивал сложносочиненные морские проклятия. Родин держался как полнейшая его противоположность – был хмур, сосредоточен и молчалив. Он видел, что извозчика нет нужды понукать – лихой усач и так выжимал из своих коняг все силы.

Коляска неслась через мрачный лес. Дорога петляла, и в крутых виражах экипаж заносило – то и дело возникала опасность перевернуться. Но извозчик умело ерзал по лавке, смещая центр тяжести, и колеса вновь опускались на грунтовую дорогу. Максим, в очередной раз вскочивший на ноги, получил по лицу свистнувшей гибкой веткой – как хлыстом. Щека у него была рассечена, кровь текла за ворот, и это происшествие немного отрезвило его. Неожиданно деревья расступились и коляска вылетела на хорошо знакомую опушку перед псевдоготическим замком Шароевского.

– Запрашем панов! – лихо выкрикнул штурман остановившегося экипажа. – При-еха-ли! – по-русски медленно добавил он и широко улыбнулся.

Родин заплатил условленную сумму, добавил сверху столько же и попросил подождать часок-другой, укрывшись в подлеске.

Максим рванулся к замку, не разбирая дороги. Его более сдержанный товарищ кинулся следом и с трудом догнал буйствующего молодого человека. Крепко держа за плечо горячего мстителя-спасителя, Родин рукой указал на неприступные высокие стены и мощные дубовые ворота, укрепленные толстыми стальными полосами.

– Как вы собираетесь штурмовать эту крепость, голова садовая? Охолонитесь же, иначе и сестер погубите, и сами сгинете. – Максим перестал вырываться и начал прислушиваться к жаркому шепоту. – Вы знаете, кто наш враг? Как он умен и коварен? Нужно тщательно разведать обстановку и нанести удар так, чтобы ответить у него не было ни единого шанса.

– Да, вы правы! – с трудом проговорил Максим. – Но как нам провести эту разведку, если внутрь попасть невозможно?

Родин добродушно пихнул его в грудь и хлопнул по полевой сумке, болтавшейся за спиной у Максима.

– Раз нет приглашений, то мы и не будем внутрь торопиться. Мы и так все прекрасно выясним. Про бинокль забыли?

Максим скорчил конфузливую гримасу. Действительно, он уже порядком намозолил глаза своим спутникам, хвастаясь прекрасным морским биноклем «Карл Цейс». Надо же забыть об этом чуде оптики, когда оно понадобилось по-настоящему!

Родин увлек моряка к одиноко стоящему дубу, росшему в десятке саженей от крепостной стены. Его раскидистая крона высотой готова была соперничать с мрачным замком, стрельчатые окна которого уже начали разгораться в сгущающихся ранних сумерках.

– Ну-с, господин морской волк, настало время похвастать умением карабкаться по мачтам, – сказал Родин, касаясь ладонью морщинистой коры старого дерева. – А то я лазил, конечно, по деревьям в детстве, но давно уже, стоит признаться, утратил сей полезный навык.

– Да уж, а моя практика марсового матроса здесь тоже будет бесполезна. Дерево-то не обхватить! – Максим наглядно продемонстрировал толщину ствола, приложившись к нему расставленными руками. – Но недаром говорят, что Индия – кладезь древних знаний. Видел я, как тамошние парнишки взбираются на баньяны – те деревья даже пошире дуба будут. Мне линь потребуется – такой, чтоб до нижних ветвей хватило.

Веревка нашлась, Максим привязал ее к ремню и ловко просунул в пряжку мощный складной охотничий нож, проверив надежность крепежа. Широко размахнувшись, он забросил ремень на ветвь. Утяжеленная пряжка с размаху впечатала свой стальной зуб в древесину. Поплевав на руки, Максим споро начал взбираться по стволу. Через минуту он уже восседал на ветке и подбадривал Родина:

– Натягивайте линек и ногами упирайся в ствол. И вверх подтягивайтесь. Да-да, именно так!

Эта процедура у ветерана африканских баталий отняла вчетверо больше времени, чем у моряка. Затем верхолазы забрались еще на пару древесных этажей и приступили к наблюдению.

Родин последовательно разглядывал комнату за комнатой через мощные окуляры. Максим нетерпеливо ерзал рядом, рискуя сверзиться оземь. Вдруг зоркий доктор негромко вскрикнул и протянул бинокль его хозяину.

– Взгляните сами. Только умоляю – держите себя в руках!

Максим прильнул к биноклю и зашептал:

– Вот же мерзавцы, морских ежей вам в гузно! Я же вас на рее вывешу в рядок!

В знакомом им кабинете Шараевского у пылающего камина на стуле с высокой резной спинкой в просторных белых одеждах сидела Юленька. Перед ней стоял хозяин замка и, воздев руку, вдохновенно вещал о чем-то. В сторонке стоял тот самый загадочный карлик и то ли внимал оратору, то ли обдумывал какие-то свои коварные планы.

Максим зашевелился и пополз по ветке к стене. Родин схватил его за ворот.

– Опомнитесь! Вы не сможете пробраться к ней. Ждите подходящего момента.

Голос разума хоть и с трудом, но все же пробивался к сознанию Максима. Он скрипнул зубами, ничего не ответил и снова вернулся к биноклю.

В комнате появились двое здоровяков, которые встали за спинкой стула пленницы, почтительно ожидая распоряжений. Карлик подошел к Шароевскому и что-то вложил ему в руку, прикрывая предмет корпусом от остальных. Магнат довольно ухмыльнулся и резким жестом что-то велел сделать здоровякам. Максим с ужасом наблюдал, как тот, что стоял ближе к окну, извлек из-за пазухи плотно набитый песком носок и обрушил его на затылок ничего не подозревающей Юленьки!

Бедная девушка рухнула на каменный пол. Разъяренный брат выронил бинокль и полез за револьвером. Родин остановил его.

– Тихо, тихо! Момент для нападения на мерзавцев скоро наступит. Думаете, они ее в замке оставят? А зачем тогда лишили ее сознания?

– Что? Опять ждать?! – не таясь уже, вскричал Максим. – Мы дождались уже до того, что ее бьют. Нужно, чтобы они ее совсем убили? Тогда вы решитесь действовать?

– Не глупите, прошу вас! Они сейчас чувствуют себя в безопасности. И эта уверенность не должна покидать их. Иначе они действительно могут убить Юленьку!

– Можно подумать, что вас это тревожит! – саркастически рассмеялся Максим. – Вы кружите головы обеим девочкам, а сами холодны, как говядина с ледника!

– Я… Я честен и с Полей, и с Юленькой! Вы не можете упрекнуть меня в двойной игре! Я… – Родин осекся. – Смотрите, я же говорил, что сейчас будет шанс расквитаться с негодяями.

Здоровяки положили бесчувственное тело девушки на носилки и в сопровождении Шароевского и карлика вышли из кабинета. Родин ухватился за веревку и спустился вниз – куда проворнее, нежели взбирался. Максим отцепил нож, смотал ремень и веревку, а потом отчаянно сиганул вниз с ветки. Он мягко приземлился и перекувыркнулся.

– Что же, я готов повстречаться с паном – любителем кровушки! – очень недобро блеснул глазами разгоряченный молодой человек.

Они притаились по обе стороны декоративной кустарниковой изгороди, обрамлявшей дорогу к замку. Дверца в тяжелых воротах вскоре заскрипела, и на аллее показалась процессия: двое гигантов с носилками, коротышка за ними и хозяин замка в качестве замыкающего. Максим высунул голову из зарослей. Родин поднял вверх ладонь – не спеши, остынь! Но стоило моряку увидеть бледное личико сестры, как он потерял всякий контроль над собой.

– Стойте, ублюдки! – завопил он и рванулся сквозь живую изгородь.

Пока он продирался сквозь ветви, оказавшиеся удивительно цепкими и прочными, Шароевский со своей шайкой успел отбежать на приличное расстояние. Родин с Максимом кинулись вдогонку.

– Что ж ты наделал! Они сейчас двинут к соляной шахте! – отчаянно кричал Родин.

* * *

Молодые люди выкладывались, как призовые легкоатлеты, но расстояние между ними и похитителями не сокращалось. Шароевский и его подручные споро подбежали к входу в штольню и скрылись внутри.

Георгий и Максим потеряли след как только выскочили из дощатого пристроя в черный зев соляных копей. Вокруг было темно хоть глаз выколи. Шаги звучали совсем иначе – эхо множило звуки, и определить направление на слух стало решительно невозможно. Да и высчитать расстояние до цели было сложнейшей головоломкой. То дуновение из вентиляционных каналов и крысиных лазов отчетливо доносило уверенные команды Шароевского. То дробный топот вражеских ног вдруг делался тише комариного писка и словно укатывался за линию подземного горизонта. Родин подсвечивал дорогу тускло горящей лучиной, которую удалось отщипнуть от закаменевшего дерева тоннельного крепежа. Порывы сквозняка то и дело грозили лишить незваных гостей единственного источника света.

Наконец молодые люди очутились на развилке. Максим взвыл от отчаяния – направление дальнейшего продвижения было совершенно непонятно. Он начал было сыпать ругательствами, но Родин резко схватил его за рукав и быстро прошептал:

– Помолчите!

Откуда-то снизу доносился голос Шароевского, который по-русски говорил карлику:

– …история этой шахты, почтенный Сигурд, насчитывает почти девять веков. Польские короли владели Величкой до Первого раздела Речи Посполитой. И немало золота им принесли эти недра. Уже тогда, сто пятьдесят лет назад, здесь было четыре уровня. А сейчас их уже десяток – спасибо австрийцам, которые отхватили в ту пору сии земли. Их новшества до сих пор используются – пневматические дрели, к примеру. Я собираюсь полностью механизировать солеварню. А вот и подъемник. Сейчас он паровой, а раньше работал на конной тяге. Но даже во времена Анри Валуа, который процарствовал у нас годик, прежде чем усесться на французский престол, здешние кабины опускали и поднимали по пятьдесят человек за раз! Кстати, тогда шахту могла посещать исключительно высшая знать. Сейчас, конечно, правила у меня здесь куда демократичнее. Порой, хе-хе, заходят и непрошеные гости, но далеко уйти у них не получается.

– Подъемник – единственный путь вниз? – с сильным акцентом спросил карлик.

– Нет, здесь еще есть лестница в дальнем коридоре – где-то с полверсты от входа. Но ее в темноте найти практически невозможно – туда ведет узкий тоннель, весьма запутанный. А кабину подъемника мы оставим внизу. Так что у наших недругов нет ни единого шанса еще раз потревожить нас.

Заработал механизм подъемника и заглушил голоса. Родин, благодаря разговорчивости экскурсовода, примерно понимал, в каком направлении им двигаться и что искать. Медлить было нельзя – похитителям и без того досталась хорошая временная фора.

Найти искомый узкий коридор не составило труда. Но лучина догорела, и молодые люди остались без источника света. Продвигаться вперед теперь приходилось на ощупь. Максим вдруг неожиданно заговорил с Юлей:

– Прости, что не уберег тебя. Но теперь-то с тобой все хорошо. Ты надежно укрылась здесь…

Родин ущипнул его. Максим ойкнул и замолчал. Через полминуты он произнес:

– Это темнота и тишина так давят, что начинают мысли путаться. Мне вдруг показалось, что сестра совсем рядом.

Коридор петлял довольно долго, пока Родин не споткнулся, шагнув в пустоту.

– Ступенька! – успел предупредить он Максима.

На спуске странные видения начали посещать и Георгия. Ему поочередно мерещились Поля и Юленька, их прозрачный смех колокольчиками звенел у него в ушах. Пару раз он останавливался – слышались стоны или чье-то тяжелое дыхание. Из настороженного оцепенения его выводил Максим, который тыкался в спину и недовольно бурчал по этому поводу.

Движение по лестнице вниз казалось бесконечным – цель уже не была столь очевидной. Казалось, что смысл жизни доктора и моряка в том, чтобы ногами считать тысячи и миллионы ступеней. Чудилось, что темнота осязаема и приходится прикладывать немалые силы, дабы преодолевать ее сопротивление. Максим всхлипнул:

– Юленька, ах, как же славно тебе в этих белых одеждах – ты вся словно светишься изнутри!

На этот раз Родин вмешиваться не стал. Его сознание просто зафиксировало, что спутник снова начинает заговариваться. И вдруг ступени кончились. Георгий снова чуть не пропахал носом каменный пол – удержался на ногах чудом.

Вдалеке показались красноватые отсветы на стенах. Вначале Родин счел это обманом зрения, но по мере приближения они не исчезали. Вскоре можно было разглядеть силуэты. Максим приободрился и снова шагал рядом – собранный и решительный.

Они вошли в большую освещенную залу. Максим потрясенно всплеснул руками и кинулся в центр. Там, на пьедестале, стояла девушка в белом. У Родина мелькнула шальная мысль: «Он прав – это ж Юленька!» Но иллюзия развеялась, стоило подойти ближе. Это была соляная скульптура, искусно высеченная из гигантского кристалла. У основания горели несколько масляных лампадок. «Святая!» – догадался Родин. А еще в зале стояла пара фонарей. Только Максим успел подобрать и зажечь один из них, как вдалеке снова послышался знакомый голос:

– Кладите ее на деревянную тележку. Здесь пол ровный и идет постоянно под наклоном – докатимся до места с комфортом.

Не глядя друг на друга, молодые люди рванулись в погоню. Когда они добежали до тележек, Шароевского и компании там уже не было – лишь вдалеке мелькнул отблеск фонаря. Родин запрыгнул в тележку, а Максим принялся разгонять ее, толкая сзади. Буквально через полминуты экипаж набрал уже приличный ход – мускулистый локомотив еле успел заскочить на деревянную платформу.

Еще через минуту показалась тележка ничего не подозревающих похитителей. Родин жестом показал Максиму, чтобы тот не издавал ни звука. За грохотом колес Шароевский и его амбалы вряд ли услышат приближение возмездия. И все же выдержка изменила Родину. Он схватил карлика за плащ, когда тележки разделял буквально один аршин. Не ожидавший нападения, карлик взвизгнул от испуга и по-кошачьи умудрился вывернуться из плаща. Досадливо отбросив ненужную тряпку, Георгий приготовился перепрыгнуть на тележку противника. Но перед ним неожиданно встал Шароевский с наведенным в упор охотничьим ружьем крупного калибра.

Оба ствола смотрели аккурат в грудь Родину. Тот успел лишь подумать: «Какая жалость – погибнуть и не завершить дела!» Время замедлилось, и было видно, как Шароевский начинает давить на спусковой крючок, а на его лице расплывается зловещая ухмылка. Прицел ему сбил кристалл соли, попавший под колесо. Ствол качнулся вниз, и пламя ударило под тележку.

Родин и Максим полетели кубарем на пол тоннеля. Выстрел угодил прямо в ось и переломил ее. Похитители удалялись, а Шароевский начал раскатисто хохотать. Ярость исказила лицо Родина. Он выхватил револьвер и выстрелил не целясь. Хохот прервался. И в следующее мгновение тело Шароевского свалилось с тележки. Еще через миг она вместе с карликом, его помощниками и жертвой скрылась за поворотом.

– Нее-еет! – душераздирающе закричал Максим. – Сестрички, любименькие, простите!

Родин положил ему руку на плечо и крепко сжал его.

– Я не люблю клятв – бесполезное занятие похваляться чем-либо заранее. Но я тебе обещаю, что мы найдем девушек. Даже если придется идти до края земли. И мы отомстим тем, кто их украл. Пусть их прикрывает хоть целая армия.

И столько было уверенности в его голосе, столько несгибаемой стали, что Максим сразу понял – да, так оно и будет…

Глава седьмая

Колеса пролетки нервно стучали по раздолбанной загородной дороге, спицы поскрипывали, будто жаловались на свою нелегкую судьбу, да и прочие части экипажа вплетали свои стоны в общую минорную увертюру. Небо затянули низкие тяжелые тучи, отчего оно стало серым, будто выцветшим. Казалось, еще пара минут и они должны были обрушиться на землю стеной воды. И где-то вдалеке протяжно кричала неприятным голосом какая-то особенно громкая птица. Словом, все вокруг находилось в полной гармонии с подавленным настроением наших героев.

Молодой мичман безвольно опустил плечи и так ссутулился, что со стороны его вполне можно было принять за уродца-горбуна. Горе от потери сестер буквально выпило из него все соки.

Впрочем, сидящий рядом Родин тоже не выглядел цветущим. Он побледнел, щеки его потеряли привычный здоровый румянец, под глазами залегли синеватые тени, а на лбу явственно проступило несколько глубоких морщин. Он был напряжен как струна, которая готова была лопнуть в любую секунду.

Ах, если бы он только мог, как в сказке, обернуться волком, он бы тотчас нагнал похитителей и растерзал их! Будто Иван-царевич, он бы вызволил из рук чародеев свою царевну… Только по всему выходило, что он – Иван-дурак и снова оказался ни с чем.

Пустой взгляд Георгия был устремлен за горизонт, казалось, что он впал в какое-то волшебное оцепенение, будто околдованный. Но на самом деле под этой холодной личиной скрывалась жаркая работа мозга. Котлы его мыслей кипели на полную, а сам врач только подбрасывал в них угля.

«Отчего Юленька поступила так неразумно? Да, она думала, что ее жертва поможет избавить сестру от горестей заключения, но разве не лучше было все обсудить?! Разумеется, он, Родин, ей бы запретил подвергать жизнь такой опасности… Поэтому она к ним за советом и не пошла. Храбрая, отчаянная малышка!»

Родин глубоко вздохнул и снова замер. О, как бы ему хотелось удержать прекрасную девушку от такого опрометчивого поступка, как бы ему хотелось заключить ее в объятья и оставить подле себя навечно! Разделить с этой истинной валькирией все приключения и радости, которые только готовит им жизнь…

«Да, навечно-то никак не выйдет», – одернул Родин сам себя. Он ведь уже дал слово другой. Полиньке. Чудесной нежной девушке, которую приняли за сказочную воительницу и увезли за тридевять земель. А ведь она совсем не такая. Она чуткая и скромная, ласковая и храбрая… Каково ей сейчас вдалеке от дома, от родных, в лапах этих чудовищ? У Родина защемило сердце.

Не мог он разорваться между сестрами Савостьяновыми! Каждая из них была ровно то, что он искал. Соединить бы их в одну – была бы чудо-женщина… Но их было две, и обе были в беде! На роду, видимо, Георгию написано спасать своих возлюбленных… Только как это сделать на сей раз?! Карлик скрылся, Шароевский умер, так и не выдав тайны. Опять они там же, где начинали: глядят на уравнение, в котором одни неизвестные, а ошибок в решении делать нельзя, потому что время не на их стороне.

От злости на себя и на всю сложившуюся ситуацию Георгий, который вовсе не отличался спокойным нравом, начал комкать в руках тряпку, что лежала у него на коленях. Через несколько секунд этих манипуляций он уставился на объект вымещения злости и, несколько раз моргнув, затейливо выругался. Емкую фразу можно было расшифровать так: вот ведь простофиля, сижу здесь, сопли на кулак наматываю, а карманы плаща, что с карлика стянул, не проверил! Вот почему уныние – смертный грех! Только ему поддашься да руки опустишь, сразу обо всем на свете позабудешь. Засосет тебя горе в трясину, да так там и сгинешь. Нет! Это совсем не по-русски! Нет такой беды, с которой наш человек не справился бы!

Родин сразу ощупал внутренний карман: он сам обычно хранил что-то ценное именно в нем и был уверен, что мерзкий карлик поступал так же. Пальцы мгновенно ухватили что-то твердое. Несколько секунд он боролся с одежкой, пытаясь понять, где лицо, а где изнанка, наконец прорезь кармана обнаружилась, и Георгий извлек оттуда сверток. При ближайшем рассмотрении он оказался диковинным свитком из дубленой кожи, каких уже давно не делают. На первый взгляд это была реликвия тех времен, когда летописи были не пережитком древности, а сборниками актуальных новостей. Родин развернул свиток: его коричневая поверхность была сплошь испещрена странными значками, будто палками какими-то. Имелись и иллюстрации: волки, огромное затейливое дерево и дракон. Полный набор какой-то чертовщины, одним словом.

– Глядите, – Родин, не церемонясь, ткнул Максима локтем в бок, демонстрируя добычу. Он частенько забывал о правилах этикета, когда бывал чем-то увлечен. В такие минуты в нем бывало больше от авантюриста деда Пётры, чем от богобоязненного и учтивого отца.

Савостьянов бросил на свиток равнодушный взгляд и без эмоций резюмировал:

– Это руны древнескандинавские.

– Да вижу я, что руны… Только что нам с того? Тут вот еще что-то есть, – Родин обшарил другой карман и вынул из него странный кристалл. Повертел его в руках, понюхал. – Будто бы соляной, морем пахнет… Вы что думаете?

Максим снова посмотрел на компаньона. Но на этот раз в его глазах стал разгораться огонек. Кажется, до моряка, наконец, дошло, что чудные артефакты Родин берет не из воздуха, а из плаща похитителя, а значит, это все не безделушки с ярмарки, а важные улики!

– Едрить твою надвое! Родин, друг мой дорогой, а я ведь эту галиматью прочитать могу! – парень рассмеялся. – Да не смотрите вы так на меня! Я ж после окончания морского корпуса был отправлен на практику, чтобы звание мне присудили. Гардемарина то бишь… Это уже потом, после практики годичной, мичмана дают, но не в этом дело! – Максим махнул рукой и полез в карман за фляжкой, которую, как обычно, держал при себе. – Я ж коргардом… гардемарином корабельным ходил в Данию на яхте «Северная» на верфь «Бурмейстер и Вайн». Уж не знаю, говорят ли вам эти названия о чем, да только там в тот момент на воду спускали яхту «Штандарт».

Родин кивнул. Кто же в империи не слышал про нее?! Яхта-красавица регулярно мелькала в газетных заголовках: уж больно государь любил на ней принимать именитых гостей. Кто только ни побывал в ее строгих и элегантных, украшенных деревом, но без лишней вычурной позолоты, каютах: сиамский король, император Германии и президент Французской республики. А Вильгельм Второй гостил даже дважды. Только вот Георгий никак не мог понять, к чему ведет Савостьянов. Не будет же он рассказывать всю историю нового судостроения? Максим, заметив, что его не понимают, помахал ладонью, как бы говоря, что он приближается к сути.

– Мне посчастливилось участвовать в ходовых испытаниях яхты. Ходили мы и к берегам Норвегии, в порты, конечно, заходили, – Максим сделал глоток из фляжки и протянул Георгию, тот не отказался. – И в одном порту подобрали мы занятного пассажира, профессора. Такой чудной! Бакенбарды – что твое мочало, усы аккуратные, локоны вечно напомажены, а очки кривые! И глаза жутко косили, наверное, от учености его. Он все время с книгами ходил, кашалот ему в глотку! А как голову от них отрывал, так нападал на всех с расспросами. И прицепится хуже, чем клещ! Короче, надоел он всем очень быстро…

Савостьянов скорчил рожу и провел ребром ладони по шее, чтобы показать, как именно профессор всем надоел. Родин лишь хмыкнул: знавал он таких профессоров. Вот, батенька Максима тоже удержу не знает, коли речь заходит о его любимой ботанике. Впрочем, колкий комментарий Георгий оставил при себе: все же он любил семью Савостьяновых вместе со всеми их причудами.

– Этого Бугге, так нашего пассажира звали, командование на меня и спихнуло. А там уж выяснилось, что Софус, он сам требовал по имени себя называть, был отличным малым, семеро чертей мне на якорь! Просто очень уж он свою науку любил. Он же всю жизнь собирал их скандинавские предания да мифы. Ничего больше и не видел, кроме богов их воинственных. Крепче всего изучал Эдду, несколько ее выпусков издал… – Максим говорил о профессоре из Христиании с явной любовью и почтением, видно было, что чем-то его этот ученый муж зацепил. – В общем, он мне их предания читал, я ему былины рассказывал, так слово за слово и подружились. В итоге за год с лишним эти руны я научился худо-бедно разбирать. Кеннинги научился понимать, ну это такие особенные метафоры вроде «шип ран», что значит меч, или «вепрь волн» – то есть корабль. Я не уверен, что все правильно вспомню, но этот текст вроде разбираю. Вот слушайте, – и он начал медленно, по складам читать:

В ворота тугие

На полночь иди,

Потом на закат,

Пройди меж клыками

Фенрира смело,

Левый резец

Тюром обломан.

Дракона направь

На акулий плавник,

И борона не тронет дракона.

Ошую кинжал,

Одесную копье

К смерти иди

и Короны достигнешь.

Слава Мидгарда

Со смертью проходит,

Но богами любим

Корону отвергший,

Распявший себя

На ветвях Иггдрасиля!

Родин вопросительно смотрел на Максима: стихи были, конечно, красивые, не без выдумки, но как они относились к делу – было решительно не понятно. Молодой человек, в свою очередь, смотрел на свиток и чесал затылок.

– Это про Рагнарок, Сумерки богов. Как у нас Судный день и Апокалипсис… Только написано странно. Я, конечно, слово в слово не перескажу, что мне Софус читал, но это точно другой текст. И это… камень, который у вас на коленях, я его тоже где-то видел.

– Ясно, что ничего не ясно. Однако совершенно очевидно, что нам, друг мой, придется предпринять путешествие в Скандинавию! Эти ваши златовласки – потомки викингов, а никакие не поляки! И все эти саги, руны, Сигурд – это подтверждают! Как раз по Висле они доберутся до Гданьска, а там до Скандинавии рукой подать!

Родин приосанился, и голос его зазвучал бодро, как обычно бывало, когда он чувствовал, что впереди его ждет нечто увлекательное. От этого предвкушения дальней, полной самых невероятных происшествий дороги кровь его начинала бурлить, а кончики пальцев будто колола тысяча иголок! Душа его пела и рвалась вперед, на волю!

– Нас ждут великие дела! Море зовет! В Варшаву! В порт!

Родин так завелся, что даже тростью указал, куда именно стоит править, однако Максим его воодушевления не разделил.

– Не хочется вас огорчать, соратник, но у вашего плана есть изъян: по воде мы до моря не доберемся. Ведь ежели от Варшавы двигаться по Висле к Дании, нужно пройти через Гданьск, а он нынче отошел Пруссии и даже зовется по-немецки, Данциг. Граница перекрыта! Нет, флисаков, которые дерево сплавляют по реке, конечно, пропускают, но мы с вами на бревна никак не тянем.

Родин задорно улыбнулся и подмигнул Савостьянову.

– Нет, любезный, этот момент я учел! И именно поэтому просил поторопиться: нам непременно нужно попасть на регату! Она открывает все границы. Голову даю на отсечение, наш карлик уже на одном из кораблей! Как ему иначе добраться до Скандинавии? Никак!

– Эх, видимо, я все-таки тяну на бревно! На дубину стоеросовую! И как это вам удается всегда выход найти?! – хлопнув себя по колену, проговорил Максим с нескрываемым уважением. – Старт регаты вечером! Должны успеть!

С этими словами он хлопнул извозчика по плечу и велел поторапливаться. Пролетка резво припустила вперед, навстречу выбравшемуся из-за туч солнцу.

* * *

В порту было не протолкнуться. Казалось, вся Варшава от мала до велика собралась на набережной, чтобы насладиться роскошным шествием местных и заграничных парусных судов. Торжественные мероприятия, посвященные открытию регаты, уже завершились, но в воздухе все еще витало праздничное настроение – гонка должна была стартовать с минуты на минуту. На яхтах шли последние приготовления: капитаны нервно отдавали команды, матросы шныряли по палубам, и даже белые паруса как-то нетерпеливо вздрагивали на ветру, готовые в любую секунду широко распахнуться и тянуть свои яхты навстречу заветной победе.

В толпе дам и господ, ожидающих столь редкого в здешних краях зрелища, то и дело мелькали белые бескозырки юных яхтсменов. Мальчишки, мечтающие о дальних морях и опасных приключениях, по случаю праздника не стали противиться своим маменькам и все как один послушно надели белые шортики и лакированные ботиночки (правда, все как один к концу дня замарались как поросята, но кто же возвращается с приключений в чистых штанах?). Вышагивающие по булыжной мостовой нарядные девушки строили глазки матросам и хихикали. Но ни Георгию, ни Максиму не было дела до всеобщего веселья, а на хихикающих красоток Родин и подавно смотреть не мог – слишком свежи были воспоминания о Юленьке…

У напарников имелась цель, и они готовы были сломать любые преграды на своем пути, лишь бы достичь ее. Поэтому, добравшись до порта, Максим и Георгий не стали терять ни секунды драгоценного времени и подбежали к первой попавшейся яхте, на борту которой затейливым шрифтом было выведено название: «Teuton». «То, что нужно! – обрадовался Родин. – Поглядим, что за псы-рыцари Тевтонского ордена рассекают волны на этом фрегате. Если наш карлик прибыл из Дании, пруссаки не могли его не заметить. После недавней войны отношения между этими нациями, мягко говоря, напряженные. А тут еще соревновательный дух регаты…»

Возле «Тевтона» с важным видом раскуривал трубку внушительных габаритов яхтсмен. На массивной голове пруссака красовалась фуражка с глянцевым черным козырьком, а его необъятная туша была плотно упакована в щегольскую жилетку и отутюженные белые брюки, придававшие грузному мореману сходство с огромным снеговиком. Рядом с солидным пузаном околачивались два взмыленных матроса. Судя по их потным красным лицам, они хоть сию секунду готовы были бросить эту чертову регату и направиться в ближайший кабак. «Охо-хо, господа моряки! – усмехнулся Георгий, глядя на колоритную троицу. – Сдается мне, ваша гонка закончится позорным поражением. В яхтенном спорте первое дело – дух коллективизма, чувство локтя, работа в команде. А у вас тут, как я погляжу, сплошная показуха и кандибобер. Хотя… Нам это только на руку».

– Guten Abend, sehr geehrte Herren! – громко поздоровался Родин, улыбаясь всем лицом. – Was für ein schönes Boot![13]

– Не утруждайтесь, ваш немецкий ужасен, а я русским владею в совершенстве и с превеликим удовольствием выслушал бы все дифирамбы в адрес моего судна, однако же не имею ни малейшего желания делать это за минуту до старта регаты. – Жирдяй со скучающим видом отвернулся и гаркнул матросам что-то оскорбительное по-немецки, на что те сверкнули глазами, но все же забегали.

– Мы не отнимем у вас и полминуты, – притворно залебезил Родин. – Нам необходимо задать всего один маленький вопросик. Позвольте представиться: Георгий Родин, практикующий врач города Старокузнецка, а это – мой друг, Максим Савостьянов, мичман императорского флота. С кем имеем честь?..

– Барон Вильгельм фон Норштейн, Прусский яхтенный клуб, – вальяжно отвечал толстопузый.

– Я смотрю, вы отлично подготовились к регате и явно настроены на победу, коей мы вам несомненно желаем от всей души. И вы наверняка знакомы со всеми участниками этого впечатляющего соревнования если не лично, то хотя бы понаслышке… Скажите, любезный, не оказалось ли среди ваших соперников кого-то, кто по каким-либо причинам объявил о своем отказе от участия в регате?

– Как же, как же, был один такой. Напыщенный уродский карлик на паршивой долбленке «Ульв». Этот dänischen Schweine[14] так перетрусил, что уплыл в свою поганую Данию и даже взнос за участие в гонке не забрал. Как вам это нравится?

– Правильно сделал! Куда его жалкой трухлявой посудине тягаться с такой ласточкой, как ваш великолепный «Тевтон»! – Родин невероятно обрадовался, что его догадка подтвердилась, но… Этого было недостаточно.

Георгий подмигнул Максиму, и тот, моментально уловив намек, вкрадчивым голосом обратился к распалившемуся пруссаку:

– Сударь… Вы, верно, очень спешите? Регата вот-вот стартует, и вам не терпится задать жару соперникам.

– Верно, очень спешу. И, пожалуй, распрощаюсь с вами и взойду на борт, – толстомясый начал неуклюже разворачивать свою тушу спиной к непрошеным гостям, но Максим вцепился в его рукав и настойчиво произнес:

– Ввиду того, что и мы с Георгием чертовски спешим, я вынужден попросить вас о небольшой услуге.

– О какой еще услуге? Вы что себе позволяете?! – барон запыхтел и напыжился, всем своим видом давая понять, что какие-то там услуги – это не по его части.

– Уродский, как вы верно подметили, карлик похитил двух моих сестер, одна из которых совсем недавно стала невестой Георгия. Возьмите нас на борт «Тевтона», я отлично управляю яхтами, и вместе с моим другом мы гарантированно поможем вам выиграть эту гонку. А заодно нагоним датскую свинью и спасем Юленьку и Полиньку.

Максим не стал уточнять, что рассчитывает нагнать датскую свинью еще на Висле. Однако, оценив судно профессиональным взглядом моряка, он был готов поспорить с кем угодно, что эта посудина имеет все шансы на победу даже с такой странной командой на борту. Стало быть, и карлика они нагонят в два счета.

– Ха-ха! Это немыслимо! Нет, вы слышали?.. – обратился Вильгельм фон Норштейн к матросам, которые побросали снасти и в предвкушении забавного представления уселись на парапет. – Я приехал в эту глушь не для того, чтобы гоняться за глупыми фройляйн в компании каких-то авантюристов!

– Но войдите же в наше положение! Это вопрос жизни и смерти двух юных невинных девушек! В конце концов, я не авантюрист, а моряк, такой же, как и вы. Я мичман Императорского флота, и в гонке по воде мне нет равных… – Тут Максим, конечно, слегка приврал, но это, увы, все равно не сработало.

– Весьма сожалею, судари, но я намерен победить своими силами и не нуждаюсь в балласте! – высокомерно рявкнул барон.

– Прошу вас как моряк моряка, – взмолился Максим, – нам очень надо в Данциг. Мы будем делать все, что скажете: драить палубу…

– Не надо мне ничего драить! – Барон не на шутку разозлился, брезгливо попятился от настойчивого русского мичмана, как от прокаженного, и закричал матросам: – Peter! Werner! Leinen los! Schnell![15]

Максим понял, что перегнул палку, вконец растерялся и принялся оглядываться по сторонам в поисках более сговорчивых яхтсменов. Тем временем Родин устал смотреть, как унижается его друг, и взял инициативу в свои руки.

– Если мы не догоним карлика ни на Висле, ни в Данциге, – рассуждал он, все крепче сжимая трость в руке, – то окажемся в крайне неприятном положении, а этого допустить никак нельзя. Чтобы довести начатое до конца, нам нужна эта яхта в полноправное владение!

Приняв непростое для него решение, Родин невозмутимо направился в сторону матросов. Те скорчили зверские рожи и встали в боксерскую стойку. Георгий пригнулся, на случай, если кто-то из ребят решит пустить в ход кулаки, и лихо вдарил своей тростью по голени того, что покрупнее. И пока ушибленный, скуля как кутенок, опадал на мостовую, доктор поразил его коллегу – метким тычком той же трости в солнечное сплетение. Скулящий попытался подняться, ухватив Родина за брючину, но мгновенно был отправлен в глубокий нокаут ребром могучей докторской ладони по белобрысому затылку. Второй, задыхаясь и раскачиваясь, пошел на Георгия, как медведь-шатун, но уже через секунду прилег рядышком со своим товарищем с расквашенным носом и в полной дезориентации.

– «Солдатик-матросик, нелепый вояка…» – пробормотал Максим, обалдевший от такой прыти своего компаньона, и ловко запрыгнул на борт «Тевтона».

Тем временем Родин подошел к толстяку и, не дожидаясь, пока тот его атакует ручками-шпикачками, боднул барона головой прямо в круглое пузо. Вильгельм фон Норштейн крякнул, неловко попятился, споткнулся о камушек и, потеряв равновесие, плюхнулся на зад, подняв вокруг себя клубы пыли.

– Караул! Убивают! – заголосил пруссак по-русски противным фальцетом и попытался принять вертикальное положение. Однако его комплекция сыграла с ним злую шутку: барон замешкался и, встав на карачки, опрометчиво повернулся к врагу своим объемистым тылом.

– Лучше бы вы, любезный, сразу согласились на наши условия, – Георгий разочарованно вздохнул и отвесил барону такого смачного пинка, что с головы пруссака слетела фасонистая фуражка, а сам Вильгельм звонко тюкнулся лбом о мостовую и повалился на бок, тяжело дыша. Максим присвистнул от восхищения и отметил про себя, что с Родиным ему лучше не ссориться.

На счастье, именно в эту секунду стартовала долгожданная регата. В небе с веселым грохотом взорвались разноцветные салюты, зрители одобрительно зашумели и захлопали, и потому никто не обратил внимания на потасовку у «Тевтона» и трех стонущих иностранцев. Друзья подняли якорь, и яхта, нарушая все правила пафосного международного соревнования, понеслась по Висле, легко лавируя между другими судами. Попутный ветер раздувал добротный парус, бравый мичман умело управлял «Тевтоном», а Родин сосредоточенно глядел вдаль: его терзало смутное предчувствие, что все у них только начинается…

* * *

Свежий ветер наполнял парус яхты, как страстный поцелуй тугие щеки юной красавицы. В стальной воде главной польской реки отражалась пронзительная синь небес и редкие облачка, быстро исчезающие за горизонтом. Пасторальные пейзажи по левому и правому бортам сменялись с калейдоскопической скоростью. Милые небольшие деревушки перемежались обширными полями и ладными опрятными дубравами. Мелькнул даже древний городок, так и оставшийся неопознанным. С крепостной стены бухнула доисторическая пушчонка, последний век явно служившая исключительно декоративным целям. Словно в ответ, раскатисто хлопнул парус. Родин оторвался от стихов и мимолетно усмехнулся:

– Участники регаты ответным салютом приветствуют восторженных варшавских обывателей! – и обратился к Максиму, уверенно правившему послушным суденышком: – Идем ходко, не так ли? Каковы наши шансы?

– Не хотелось бы сглазить, – сквозь зубы ответил молодой шкипер, не глядя на своего спутника. – Но если зюйд-вест не переменится, скоро у нас появится возможность сцапать проклятого коротышку!

Родин явно хотел что-то еще спросить, но, пристально изучив напряженное лицо товарища, предпочел промолчать. Максим был как натянутая струна – одно неосторожное движение могло оборвать жилы его души, и волевой и отважный мичман в мгновение ока обратился бы в жалкую тряпку. Георгий видел подобное ранее, а потому старался быть как можно бережнее к компаньону. Он зажмурил на мгновение глаза, и перед внутренним взором моментально предстало лицо силача Ван де Кастелее.

Пышущий здоровьем фермер Яп возглавлял небольшой партизанский отряд бурских повстанцев, который крайне удачно пиратствовал по британским тылам на протяжении почти полугода. Громогласный командир всегда был не прочь незатейливо пошутить и первый начинал раскатисто хохотать. Он обожал угощать своих собратьев-стрелков и иностранных волонтеров жареной на углях говядиной под домашнее пшеничное пиво, а после заводил веселые песни. Пуще прочего же он любил демонстрировать окружающим фотографии своих четверых белокурых дочурок и такой же светловолосой супруги. Он нежно водил огромным пальцем по их лицам и называл нараспев имена: «Стерре, Маделиф, Фенне, малышка Эли и моя красавица Хендрика».

Семейство Ван де Кастелее забрали в концентрационный лагерь английские каратели – слава о деяниях его главы докатилась даже до Лондона. Жизнерадостность Япа пропала без следа. Он бледнел и худел день ото дня. Пару раз с верными людьми предпринимал отчаянные попытки прорваться через многочисленную охрану к своим девочкам, но отряд вынужденно отступал под пулеметным огнем. Надежда угасала в когда-то ярко-синих глазах здоровяка, превращаясь в грязно-серую муть осенних луж.

Однажды ночью явился беглец из лагеря. Он принес страшную весть – всех из Ван де Кастелее повесили, включая даже малютку Эли. Яп не проронил ни слезы, но к утру сложил с себя полномочия командира и вернулся на ферму. Он стал молчаливым и отрешенным, лицо бывшего весельчака никогда не посещала улыбка. Ничто ему не помогало: ни участие товарищей, ни заботливое лечение Родина. Даже возвращение пятерых узниц домой, слухи о казни которых оказались очень сильно преувеличенными, не помогло Япу вновь обрести себя. Он сломался окончательно и бесповоротно.

От тягостных воспоминаний Родина отвлекло злобное бормотание.

– Уж из моих-то рук этот мерзкий карла не вырвется! Я-то цепкий и хваткий. – Тут Максим обнаружил, что его шепот чересчур громок. Он посмотрел в упор на Георгия и с вызовом заявил: – Да, я считаю, что мы продолжаем оставаться в положении вечных охотников-ротозеев исключительно по вашей милости! Как могли вы прозевать карлика?! Этот единственный шанс, который никак нельзя было проворонить, бездарно упущен.

– Вынужден вам напомнить, что мы тогда чудом уцелели, – обезоруживающе улыбнулся Родин. – И одного из похитителей все же удалось свалить. А скоро настанет черед второго.

Максим сварливо взвизгнул не своим голосом:

– Нет уж! Я теперь не позволю вам встать между мной и моими сестрами! На сей раз я сделаю все сам и сделаю это правильно.

Он пронзил Георгия огненным взором и холодно перевел взгляд на реку. Родин промолчал.

«Нет, друг мой ситный, поодиночке у нас с вами нет даже призрачной надежды одолеть столь матерых врагов. Во имя ваших сестер я продолжу молчать, а вы не станете отказываться от моей помощи. Даже если нужно будет принудить вас принять ее!» – произнеся этот внутренний монолог, доктор снова взялся за листы с переводом стихотворения.

Максим, конечно, помог невероятно, признав в поэтическом строе, в метафорах и именах собственных отрывок из скандинавской саги. Несомненно, отгадка должна лежать где-то в северных суровых землях. И вопросов о том, куда именно держит путь яхта карлика, не остается. Беда лишь в том, что Дания, Швеция и Норвегия – страны очень даже немаленькие. Не стоит сбрасывать со счетов Исландию, ведь это островное государство сохранило в наибольшей степени уклад и язык времен викингов. Да и про Гренландию не стоит забывать – ведь эта земля уже много столетий неотъемлемая часть Дании. Наконец, Финляндия – страна нескандинавская и давно входящая в состав Российской империи, но при том семь веков кряду рассматривавшаяся грозными шведскими вояками в качестве полигона для набегов и грабежей. Да уж, сузил область поисков, называется! Родин решил внимательнее вчитаться в хитросплетенье слов.

Пройди меж клыками

Фенрира смело…

Так, Фенрир – это вроде бы такой исполинский волчище, дитя Локи. И пасть у него, надо думать, соответствующая – если меж клыков можно спокойно пройти.

Левый резец

Тюром обломан…

Да, тоже занятная история. Сын Одина храбро вложил руку в пасть этому самому Фенриру. А вот обратно вынуть ее уже не смог. Стало быть, разменял руку на клык – тоже не из простого теста был сделан Тюр! Значит, не надо бояться, надо уподобиться богу побед и воинской доблести – ну тут вроде бы они на верном пути.

Дракона направь

На акулий плавник,

И борона не тронет дракона…

Здесь Георгий начинал блуждать в потемках. Конечно, можно предположить, что акулий плавник – метафора треугольного паруса. Аналогия, что называется, на поверхности. Но вот откуда нужно взять дракона, каким образом его направить на акулий плавник, да еще так, чтобы борона не тронула дракона? Если летающий дракон – это аэроплан, то при чем тут борона? Черт, какая еще борона? Может, борода? Или ворона? Может, мичман ошибся? Ворона тоже летает, но куда ей трогать дракона, дай Бог, чтобы саму не сожрали. Заковыристая загадка – тут головой тронуться недолго!

Впрочем, дальше начинались форменные непролазные дебри. Кинжал и копье еще можно было как-то объяснить, однако Корона и Мидгард заставляли доктора лишь бессильно разводить руками. А финальное четверостишие и вовсе казалось форменным заклятием, но никак уж не скрытым посланием, содержащим в себе четкие указания.

Но богами любим

Корону отвергший,

Распявший себя

На ветвях Иггдрасиля!

Раз за разом Родин шепотом повторял эти строки, но ни на дюйм не приближался к пониманию.

– Чертовщина какая-то! – досадливо произнес он себе под нос и поднял голову. На обоих берегах начинались рабочие предместья какого-то крупного города.

«Распял себя на ветвях древнего ясеня вроде бы сам Один, – припомнил Георгий уроки профессора Смородинова, – и глаз он тоже пожертвовал, чтобы получить мудрость и научиться меду поэзии. То есть это единственный понятный кусок в этой висе, или как там ее. Что боги предпочтут мудреца, принесшего себя в жертву ради мудрости, королю или конунгу… А эти бороны, клыки – слишком непонятные метафоры…

– Куда же нас привела Висла? – спросил Георгий у Максима.

– К Данцигу, – нервно ответил кормчий. – Скоро уже устье, а злосчастного недомерка и Полюшки с Юленькой все не видать!

– Позвольте-ка мне воспользоваться вашим биноклем. Вроде бы река здесь течет прямо…

Максим молча протянул Родину футляр. Тот же моментально приник к окулярам и повел их по линии соприкосновения воды и воздуха.

– Вот! Вот! – Георгий закричал, тыча пальцем вниз по реке. Протянул бинокль его владельцу. – Сами посмотрите – до них верст восемь, не больше!

Максим жадно схватил бинокль и вперился взглядом в даль.

– Да, пять миль ходу до стервеца, – удовлетворенно проговорил он. Впервые за долгое время он посмотрел на старшего товарища прежним открытым взором. – Мы их догоним через пару часов. Есть все же на свете справедливость, и я своими руками вырежу его проклятое Богом сердце!

Прогноз Максима оказался чересчур оптимистичным. В самом устье Вислы до яхты карлика оставалось еще не меньше мили. И его команда наконец-то заметила погоню. Немедленно поднялся и раскрылся второй парус. Судно заметно прибавило ходу. «Тевтон» перестал нагонять похитителей. А вскоре расстояние между двумя яхтами начало увеличиваться. Беглецы держали курс в открытое море и явно надеялись затеряться на просторах Балтики.

Отчаяние Максима было велико, как колокольня Ивана Великого. Он то и дело кидался к парусу, пытаясь расправить его как можно шире. Поминутно менял галс в надежде поймать больше ветра. Но тщетно. Родин сохранял присутствие духа.

– Как вы определите их курс? – деловито вопросил он у шкипера.

– А? Что? Курс? – заполошно ответил Максим, глядя перед собой невидящими глазами.

– Посмотрите внимательно, в каком направлении они движутся, – это очень важно понимать!

– Норд! Они идут строго курсом норд!

Родин на секунду задумался. Он старательно восстанавливал в памяти карту Балтийского региона.

– Они движутся в сторону Швеции или Финляндии, – скорее заявил утвердительно, нежели вопросительно, доктор.

– Да-да. Но они могут пристать к любому берегу, если мы их упустим – море не хранит следов! – с отчаянием воскликнул Максим.

– Спущусь вниз, поищу карты, – успокаивающе ответил Родин. – Рано или поздно они будут вынуждены пристать к берегу. А там мы найдем их след. Вся хитрость – попытаться вычислить, куда они могут направляться.

Откровенно говоря, в трюм Георгий отправился не столько ради поиска карт, сколько в стремлении немного перевести дух. Горе брата, лишившегося сестер, давило буквально физически. Нет места на палубе, где можно было бы укрыться от стенаний страдающего человека, от его полубезумного взгляда, от несправедливых обвинений и проклятий. Дело ведь не только в сочувствии к терзающемуся юноше. Родину сейчас просто кровь из носу требовалось сосредоточиться, пытаясь разгадать планы похитителей. На кону стояла жизнь двух невинных девушек, и права на ошибку более не оставалось. Максим, готовый собственной кровью расплатиться за свободу сестер, невольно лишал компаньона и без того призрачных шансов ухватиться за верную нить.

Морские карты лежали в водонепроницаемом рундучке. Тусклого света, который проникал через крохотные иллюминаторы, было недостаточно, однако Родин смог в потемках разглядеть огромный порт, лежащий аккурат на севере по отношению к текущему положению мореходов. «Похоже, игра ваша раскрыта, господин черный карлик!» – возбужденно прошептал сыщик поневоле. И тут его взгляд упал на большой продолговатый ящик, тщательно занайтовленный в носовой части трюма…

На палубе Родин появился с сияющим ликом. Его настолько переполняла радость недавних открытий, что даже Максим вынырнул из пучины горького горя и выпалил, глядя на товарища широко распахнутыми глазами:

– Неужели нашли?

– Нашел, еще как нашел! – торжествующе произнес Георгий.

– Да не томите ж вы, конька вам морского… – говорите!

– К северу от нас расположены острова – вот оно, их место назначения!

– Идиот! – Максим со всего маху залепил себе пятерней в лоб. – Ну, конечно же! Я обязан был сам вычислить это! Моряк – с печки бряк, стыдобинушка! Но… – он внезапно помрачнел. – Это настолько очевидно. А что, если нас водят за нос? Идут сейчас курсом норд, а потом, оторвавшись, ночью сменят его – ищи-свищи потом!

– Я убежден, что сейчас карлику не до вихляния. Он ведь был уже уверен, что оторвался, когда в Гданьской бухте брал северный курс, – ответил Родин. – А во-вторых, мы ему не предоставим возможности сбежать от нас!

– Это как?! – воскликнул донельзя заинтригованный мичман. – Из ветра я уже выжать не смогу ничего, а у них площадь парусности вдвое больше, да и мореходные качества датской яхты куда выше, чем у этой прусской посудины. Вы затеваете какую-то магическую хитрость?

– Нет, друг мой, никакой магии – исключительно наука! Новейшее техническое приспособление выведет нас в лидеры, – Родин сделал приглашающий жест. – Прошу вас, сударь, пожаловать за мной в недра нашего корабля. Все равно в одиночку мне ни за что не справиться.

В трюме доктор торжественно откинул крышку дощатого ящика и радостно произнес:

– Вот он, лодочный подвесной керосиновый мотор Ола Эвинруда – гениальное изобретение для горемык в нашей ситуации.

– Надо же, – благоговейным полушепотом откликнулся Максим, не сводящий завороженных глаз с тускло поблескивающего агрегата. – Я про такие изыскания лишь краем уха слышал во время учебы в Морском корпусе.

– И теперь один скандинав поможет нам в погоне за другим, – подхватил Георгий. – Пусть и американского разлива.

– Но что же мы стоим! – спохватился Максим. – Давай скорее поднимем мотор, установим его и запустим!

С тяжелым двигателем пришлось повозиться. Из тесного трюма поднимать здоровенную махину – то еще предприятие. Приладив мотор на корме, компаньоны спохватились – в баке сухо, как во рту у пьяницы. Неужели топлива нет? Бидоны с керосином были обнаружены под плотным брезентом в трюме. Наконец бак был заправлен до краев и все готово к запуску.

Максим дернул стартер, но двигатель лишь чихнул разок. Мичман с кривой дрожащей улыбочкой протянул трос Родину.

– Запустите вы, у меня нервы ни к черту – руки ходуном ходят!

Доктор приладил стартер на место. Плавно и сильно дернул его – мотор взревел, а через несколько мгновений часто застучал.

– Ура-а-а! – раскатисто возопил Максим и погрозил кулаком в северном направлении. – Теперь-то вы у нас попляшете, гниль подпалубная, растудыть вам… червонного… в якоря до полного…!

Скорость заметно выросла, яхта летела словно ласточка. Однако до вечера нагнать беглецов так и не удалось. Ночью Максим отказался выключать двигатель, но при этом очень сильно переживал, что в темноте они не увидят судно карлика. Родин уговорил его несколько успокоиться и разделить ночную вахту – завтра понадобятся свежие силы…

Туманное утро застало яхту в таком же одиночестве, что и на закате. Георгий приглушил мотор – нестись очертя голову в белой мгле было не очень дальновидно. Даже со своим сугубо сухопутным опытом доктор понимал это. Ветер вскоре разметал в клочья влажный саван над поверхностью моря. Вдалеке на севере выступили черные скалы и небольшие холмы островной гряды.

«А вы, эскулап эскулапыч, оказались правы. Если б не заглушил мотор – сейчас бы плавали среди обломков!» – удовлетворенно отметил про себя Родин.

Немедленно раздался недовольный голос Максима, который, потягиваясь, поднимался из трюма:

– Почему же вы заглушили мотор? Где злодеи?

– Нам надо дождаться, когда туман рассеется окончательно, чтобы сориентироваться. Ведь секстан на борту есть.

– Толку в этом секстане! – раздраженно закричал Максим. – Мы так и не догнали карлика, и мотор хваленый не помог! Ваш дурацкий оптимизм и ни на чем не основанная самоуверенность в очередной раз привели нас к провалу…

Он что-то продолжать орать, сжимал кулаки, проклинал и грозил, но Георгий уже не слушал. Без лишних слов он вырвал из-за пазухи у опешившего соратника бинокль и навел его в южном направлении. Пару мгновений спустя Родин медленно процедил:

– Хваленый мотор превзошел самые смелые ожидания. Будьте любезны, посмотрите внимательно на ту точку.

Максим прищурился и завопил, не веря собственным глазам:

– Мы обогнали их! Вот потеха! Бегите за винтовкой, – скомандовал он, бросаясь к рулю. – Нам надо спрятаться в остатках тумана, чтобы не обнаружить себя раньше времени.

Тактика морских разбойников, интуитивно примененная молодым моряком, оказалась столь же действенной, как и тысячу лет назад в этих краях. Подпустив вражеское судно к себе буквально на три кабельтовых, «Тевтон» вырвался из белой завесы, угрожающе рыча мотором. На яхте карлика их моментально заметили и подняли крик. Максим торжествовал. Он нагонял беглецов словно гончая подраненного зайца. Счет уже шел на минуты. А Георгий ловил кормчего в оптический прицел добротной «маузеровской» винтовки. Но тут шкипер вражеской яхты предпринял маневр, которого от него никто не ожидал. Он направил судно прямо на чернеющие из-под воды острые камни.

– Что он делает?! – в ужасе закричал Максим. – Он сейчас угробит свою калошу, а вместе с ней и моих девчонок!

Даже Родин не нашелся, что ответить. Лишь сжал цевье винтовки так, что побелели суставы. Однако вражеская яхта, не сбавляя хода, юрко запетляла и проскочила мимо смертельно опасных рифов, углубляясь в лабиринт островов.

– Глушите мотор! – закричал Родин. – Разобьемся же!

– Нет, ни за что! – яростно зарычал Максим.

– Не будьте дураком! Вы не сможете повторить этот маневр на полном ходу, – гневно ответил Георгий. – Он-то знает фарватер, а мы – нет!

Максим заглушил двигатель и зарифил парус. После встал посреди палубы, воздел руки к небу и душераздирающе прокричал:

– Ненавижу Тебя! Ты, кого мы называем Отцом всего сущего, в который раз уже лишаешь меня надежды! Возможно, мне и не стоило притворяться, что я богоборец. Сразу же необходимо было влезать в сию одежку всерьез и навсегда. Как можно надеяться на сочувствие Твое? Ведь Ты не пощадил единственного сына своего! Какое же дело Тебе, черствому сухарю, до детей человеческих!

– Хватит богохульничать, Максим! – тихо и серьезно попросил Родин. – Вам потом будет невыносимо стыдно, что в минуту слабости вы обратили черные слова против Создателя. Мы не в древнегреческом театре! И Зевс не покарает вас молнией. И вообще, хватит этих истерик, мне надоели ваши…

– Прекрасно, тогда я виню вас! – Максим упер указательный палец в грудь товарищу. – Неудачи и беды преследуют нашу семью с того момента, как вы познакомились с нами. Сейчас две мои любимые сестры пропадают, беззащитные милые создания – вы этому причина, и только вы!

Георгий упер руку в бок и несколько насмешливо обратился к обвинителю:

– Безусловно, ваш монолог производит впечатление. Браво! Но каков прок от такой слабенькой для театра речи? Пшик, пустышка, зеро! Выяснить отношения мы всегда успеем, а сейчас нужно решить, что предпринимать дальше.

– Дальше?! – взревел Максим. – Я сожгу к чертям эту проклятую утиную дыру, а после застрелюсь!

Он и впрямь бросился к бидону с керосином, намереваясь вылить содержимое на палубу. Родин кинулся к обезумевшему напарнику, схватил его за грудки и отвесил пару полновесных оплеух.

Хлесть! Бах!

– Хватит ныть, баба! Вы моряк, выпускник славного Морского корпуса, как смеете позорить сейчас свое гордое звание и вековые традиции русского флота! – Георгий хлестнул наотмашь по щеке притихшего компаньона еще раз. – Думайте, как нам пройти за яхтой карлика, приказываю!

– Но пройти за ними невозможно, – пролепетал Максим. – Сами видите – рифы торчат, как борона.

И это было правдой. Воды не было видно, камни торчали повсюду, как ежиные колючки. Это напоминало скорее нескошенную каменную стерню, чем морские воды. Хотя как? Борона?

– Борона! – воскликнул Родин. – Я это уже слышал! Где же тогда пасть великанского волка?

Максим недоумевающе смотрел на него, а Родин стремительно вертел головой.

– Да, вот верхняя челюсть, там нижняя. А вот и обломанный клык! – в порыве чувств он хлопнул по плечу Максима. – Ну, что же вы, голова садовая, – про стихи забыли?

– Да-а-а… Точно – это же вылитая пасть Фенрира! – ахнул наполняющийся надеждой, как воздушный шар водородом, Максим. – Вы – гений! Чертов гений, …твою… тройным морским узлом в жерло… и с подветренной стороны и в…!

– Погодите радоваться. Плавник акулы – это та треугольная скала, торчащая из воды. У автора был зоркий глаз и меткий слог, надо заметить. Туда нужно направлять дракона. Но что же такое дракон? С небес мы никак не прилетим на крыльях…

– Я понял! – счастливо пискнул сорвавшимся голосом Максим. – Драконом украшали нос драккара – древней скандинавской ладьи. Название «драккар» от этого и происходит. Нам нужно править аккурат на тот акулий плавник!

Он рванулся было распускать парус, но Родин остановил.

– Мы рискуем разбить судно, если пойдем под парусом или на моторе. В таком случае погубим и себя, и Полю с Юленькой. Беритесь-ка за весла, пора вспомнить гребную науку.

У Георгия поначалу перевоплощение в галерного раба вызывало боль в конечностях. Никак не удавалось приладиться и загребать всей лопастью. Но Максим проявил себя умелым наставником. Чувствовалось, что в Морском корпусе гардемаринов немало гоняли на шлюпках. Удачно перевалив за гряду подводных скал, вокруг которых пенились белые буруны, гребцы немного перевели дух. А Родин вслух задал вопрос – и компаньону, и самому себе:

– Не в Стокгольм, стало быть, держал путь карлик. Куда же мы приплыли?

– Судя по всему, это Аландские острова, – откликнулся Максим. – Крайне запутанный архипелаг – то ли шесть, то ли семь тысяч островов, можете себе представить?

– Это чья земля? Шведов или наша?

– Архипелаг входит в состав Великого княжества Финского, – продолжал рассказывать моряк. – Но уже почти пятьдесят лет считается демилитаризованной зоной. Тут, на главном острове, есть наши части, но до них еще добраться нужно.

– Ясно, – задумчиво произнес Родин. – Семь тысяч островов на перекрестке границ, а строгого контроля нет. И воякам путь заказан. Очень удобное местечко, знаете ли, для того, чтобы вершить любые черные делишки, которым вредна лишняя огласка. Давайте-ка поднажмем!

И компаньоны поднажали. Периодически Максим ставил парус, когда свободная вода хоть чуточку расступалась. Но большей частью они шли на веслах среди опасных рифов по извилистому то ли фьорду, то ли шхере. Ладони доктора покрылись водянистыми пузырями, которые лопались и ужасно саднили. Но вот яхта вошла в довольно обширную бухту, с высокой каменной стеной, за которой виднелись очертания острова. Максим незамедлительно обшарил всю его береговую линию биноклем и торжествующе воскликнул:

– Оно!

Родин забрал у него оптику. Остров окружала вторая крепостная стена. А из-за стены к небу стремило ветви исполинское дерево – то ли ясень, то ли дуб. На таком расстоянии сложно было разобрать детали. Однако Георгий разглядел, что на ветвях покачиваются продолговатые предметы, обернутые в холстину, – те самые говяжьи туши, которые вялили на ветру. Любопытно. Однако главным подтверждением, что чутье их не подвело и привело в нужное место, была яхта карлика. Она легонько подскакивала в прибое, ошвартованная у деревянного причала среди других яхт и древних драккаров.

Родин протянул бинокль Максиму и неожиданно крепко прижал его к себе.

– Эх, брат! А мы нашли его-таки! Нашли, будь неладен этот остров…

Черное время – века начало!

Могучие конунги силы сплотили,

Чтобы схватиться в битве кровавой,

Мечи накормить в грозный час Рагнарока.

Чтоб содрогнулись чертоги Вальгаллы

От радостных криков воинов храбрых.

Стольких бойцов не видала Вальгалла

С начала времен от создания мира!

Сам Одноглазый с трона Асгарда

Шлет во все земли воронов черных,

Лютых волков, и гадов ползучих,

И рыб ядовитых, и пчел смертоносных.

Скоро от горя матери взвоют,

Криком зайдутся отцы-горемыки,

Когда их сынов, дочерей их любимых

Сожрет Одноглазый в час Рагнарока.

Это начало, первые слезы,

И это – конец,

Последние вздохи и стоны

Последнего мира.

Рагнарок. Глава 1. Речи Знающих

Часть третья

Глава первая

Тяжелые черные драккары один за другим выныривали из густого рассветного тумана. Часовой на бревенчатой вышке успел бы предупредить сонную деревушку, если бы его не сморило в час волчьей стражи. Впрочем, толку от этого все равно не было бы. Слишком близко к берегу обрывалась туманная полоса. Чересчур много воинов сжимали в руках секиры и мечи на приближавшихся кораблях. И уж больно суровы были их лица. Бежали они отовсюду, и ярл, по рассказам, за баснословные деньги купивший у пьяного кормчего карту, вел свои черные просмоленные ладьи к крохотному островку, со всех сторон окруженному непроходимыми скалами. По пути он грабил и жег деревни и города и собирал армию воинов, землепашцев, охотников и рыбаков.

– Остров затерянный, окруженный непроходимыми рифами, и живет там крохотное племя, и никто бы его никогда не нашел, – похвалялся кормчий, пересчитывая серебро, перед тем как ловкий удар меча снес ему голову, – кабы я не торговал с ними воском и медом из Гардарики. А кроме меня никто про него не знал и не узнает.

Паруса самого большого из драккаров украшали три переплетенные треугольника – словно густой еловый лес проступал на ткани. Любой из чтящих старую веру людей Севера сразу признал бы в них знаки Одина. И великая тревога поселилась бы в сердцах тех, кто увидел их перед собой. Ибо нет никого с добрыми намерениями под такими парусами. А хуже всех из подобных морских бродяг – датский конунг Рагнар Отступник. Нет в его сердце жалости, одна лишь жгучая ненависть.

Огромный человек с русой в проседи бородой, заплетенной в две толстые косы, что стоял подле мачты главного корабля, махнул левой рукой. Жилистый остролицый парень тут же согнул огромный лук и спустил звонкую тетиву. Длинная стрела, оперенная маховыми гусиными перьями, прошила шею так и не проснувшегося караульного. Бородатый гигант поднял правую руку и выждал до того момента, когда головной драккар скребнул килем по донным камням. Он коротко глянул на свое напружинившееся воинство и махнул могучей дланью.

– Во имя Одина! – негромко прогудел басом и, взяв тяжелый двуручный боевой молот, размашистыми шагами последовал за викингами.

Налет на спящую деревню был стремительным и беззвучным. Воины слаженно перекрыли все выходы за частокол и собрались двумя большими группами у морских и лесных ворот. К главным – морским – неспешно подошел чернобородый главарь нападавших. За пять шагов до преграды из толстого дубового теса он начал замах. Сделав еще три шага, могучий почитатель Одина обрушил жуткий удар на ворота. Добротное дерево, привезенное с юга, разлетелось в щепки. Одна из створок, протяжно загудев, рухнула оземь. В образовавшийся проем ринулось воинство, ревущее: «Thur aïe!»[16] Тотчас рухнули и лесные врата. Крики боли и ужаса заполнили деревушку.

Мужчин, схвативших спросонья топоры и мечи, захватчики рубили прямо на пороге их домов. Женщин и детей волокли в центр деревни, где возвышалась деревянная церковь. У богато украшенного дома на деревенской площади несколько воинов в наспех одетых кольчугах – многие даже без шлемов – пытались сопротивляться. К ним направился предводитель со страшным молотом наперевес. Он заревел, перекрикивая шум битвы:

– Сложите оружие! Незачем сильным мужам убивать друг друга без нужды.

Светловолосый оборонявшийся в серебристой кольчуге и с длинным мечом крикнул в ответ:

– Я Фрейбьёрн, сын Торкетиля Свиньи, хевдинг этой деревни и окрестных земель острова. Кто тот, что предлагает мне и моим людям опустить мечи?

Гигант с молотом расхохотался, продолжая надвигаться на тесно сбившуюся кучку вокруг хевдинга.

– Неужели ты не узнаешь меня? Ведь недаром мною пугают детей во фьордах Норвегии, в землях вендов, в Ирландии и здесь, в Дании. Я – конунг Рагнар Отступник!

Фрейбьёрн, продолжая отбиваться от воинов Рагнара, отступал, но все же нашел возможность дерзко воскликнуть:

– Теперь я узнаю тебя! Но не слишком ли много берешь ты на себя, называясь конунгом? Ведь царство твое – соленые волны. А над землями твоими власть конунга данов. Не потому ли тебя кличут Отступником, что ты избегаешь битвы со Свеном Эстридсеном?

– Неразумны слова твои, хевдинг. Ибо я сын Кнуда Великого – никто не сможет этого оспорить. А по материнской стороне я потомок Ивара Широкие Объятья. Пусть жалкий трус, мой двоюродный брат, сел на троне в Виборге – я не жадный. Но уж Сконе[17] в любом случае принадлежит мне – по праву наследника отца и матери, – и власть моя там крепка.

Норвежец отбил направленное ему в грудь острие и прохрипел:

– Что же ты забыл здесь, сконец? Земли наши небогаты, и ты не добудешь большой славы, одержав над нами победу.

Рагнар остановился и сказал значительно:

– Согласен с тобой. Ибо мало достойных осталось в Норвегии с тех пор, как сгинул в Англии конунг Харальд Суровый. Он мог бы стать правителем всего Севера и обложить данью остальной мир, но зря отвернулся он от старых богов. Харальд слишком много слушал жирных попов в Миклагарде[18], когда служил византийскому императору. Ваш конунг напрасно внимал конунгу Гардарики Ярицлейву Скупому[19], которого русы зачем-то именуют Мудрым. Женитьба на Элисиф, дочери Ярицлейва, лишь укрепила Харальда в христианстве. Возможно, эта вера рабов хороша для греков – они слабы и трусливы. Вряд ли поклонение Христу пойдет на пользу русам – они хорошие воины, и много наших породнилось с ними. И уж точно кресту нечего делать на Севере – или мы забыли, кто такие есть? У тебя хорошее имя, Медведь Фрейра, думаю, недаром так назвал тебя твой отец, Шлем Тора. Ваша семья уважает настоящих богов. А если так, твой путь лежит со мной – на север.

Фрейбьёрн дрался уже из последних сил, но все же выкрикнул с усмешкой:

– Надо понимать, что, если я откажусь отойти от веры Христовой, пощады не будет ни мне, ни моим людям?

– Ты правильно понимаешь мои намерения, – важно ответил конунг.

– Женщины и дети, что ждет их?

– Тех, кто отречется от ложной веры, мы оставим здесь с миром. – Рагнар повернулся к воющим от страха женщинам, дрожащим на пронизывающем ветру в одном исподнем. – Когда вы отслужите мне, сможете вернуться за своими женами и сыновьями.

В этот миг двери церкви распахнулись и на крыльцо вышел священник, держащий высоко над головой крест.

– Одумайтесь, дети мои! Посланник бесов, именующих себя богами, искушает вас, чтобы вы предали веру во Христа. Заклинаю вас, не слушайте его прельстивые речи!

Рагнар обернулся к священнику и громко расхохотался.

– Вот тебя-то нам и не хватало на празднике возвращения к Одину! – Конунг обернулся к толпе: – Кто хочет последовать за этой ощипанной черной курицей?

Из толпы шагнули пара старух, женщина с горящим взором и очень худой юноша. Рагнар презрительно фыркнул:

– Немного же поклонников у твоей веры, священник. В этих землях вся сила у истинных богов!

– Эти чистые сердца – святые! – вдохновенно вещал с крыльца церкви невысокий человечек. – Они будут подле Христа в день Страшного суда, а все прочие – низвергнуты в геенну огненную!

– Бабьи сказки! – рявкнул Рагнар Отступник. – Конец мира настанет в великой битве. Рагнарок близится, и мы будем готовы к нему! Да и с вами тянуть не стоит. Гоните этих предателей в ту хибару с крестом, а черную курицу свяжите и отправьте на драккар к прочим пленникам!

Воины, подталкивая щитами, загнали трех женщин и парня внутрь церкви. По приказу конунга они заколотили дверь и обложили строение тюками с соломой.

– Сегодня мы принесем славную жертву отцу нашему Одину, – торжественно произнес Рагнар. – Пусть это пламя выжжет ложного бога из ваших сердец! – в этот момент статный воин поднес конунгу пылающий факел. Чернобородый поднял его высоко над головой, а затем со всего маху воткнул в центр соломенной кучи. Огонь быстро охватил стены церкви, свежий ветер раздувал его все сильнее. Сквозь гудение и треск костра доносились жуткие крики.

– Мужчины, ваше место на драккарах. Женщины, почитайте отныне Фрейю. Вы видите, какая участь ждет тех, кто предает истинных богов! – Произнеся это, Рагнар развернулся и медленно пошел к кораблям…

Долгих полтора месяца драккары конунга Рагнара поднимались вдоль побережья на север. По пути его армия грабила норвежские деревни, жгла церкви, убивала убежденных христиан и пленила священников. За время путешествия войско чернобородого великана увеличилось на треть. Фрейбьёрн со своими людьми разместился на корабле ближайшего помощника Рагнара – ярла из Сёдерманланда[20] по имени Свартхёвди Волчезуб. Это был тот самый высокий воин, что подал факел Отступнику при сожжении церкви. И хоть свеи редко ладили со сконцами, ставя себя выше, ярл Свартхёвди безоговорочно признавал главенство морского конунга. Люди из разных земель собрались под началом Рагнара. Были на кораблях невысокие молчаливые валлийцы с огромными луками – самые меткие в мире стрелки. Среди флота драккаров шли пять ладей с молчаливыми русами, которых привел с собой Олег, князь из Альдейгьюборга[21]. А на корабле самого Рагнара важно восседал закутанный в меха колдун из Лапландии, которого все называли просто Финн[22].

Солнце уже вторую неделю не опускалось за горизонт. И норвежцы, и свеи в беседах между собой утверждали, что Рагнар напрасно подходит столь близко к краю земли, но роптать открыто не смели. Наконец головной драккар повернул в жерло узкого, змеистого фьорда. Мрачные скалы высились над головами притихших воинов. Фьорд постоянно разделялся на рукава и в их хитросплетении никто бы не разобрался, кроме конунга, взявшего кормило в свои руки и не спускавшего глаз с секретного дневника неведомого кормчего. Неожиданно узкое пространство раздалось и корабли вошли в широкий залив. Посреди него высился гористый, поросший лесом остров. Волчезуб оскалился своей хищной ухмылкой, за которую заслужил свое прозвище:

– По всему видно, что мы наконец достигли того места, о котором говорил конунг Рагнар.

Корабли приставали к берегу, и воины вытаскивали их на гальку. Рагнар Отступник восседал на огромном валуне, ожидая, пока его воинство выстроится на узкой полосе камней-окатышей. Лицо его было сурово и торжественно.

– Люди Севера, вы откликнулись на мой зов и последовали за мной сюда – на самый край земли. Некоторые из вас оступались, но все же хранили в сердце верность нашим истинным богам. Темные времена настают, и многие правители поднимают крест над своими странами. Для детей Одина становится тесно в их родных землях. Здесь будет наша твердыня. Сюда не сможет добраться ни один чужак. Даже если найдет он дорогу, заклятья Финна, – Рагнар указал рукой на колдуна в мехах, который важно наклонил голову, – эти заклятья отведут глаза христианам и погубят самых глупых и упрямых из них. С благословения Одина мы воспитаем здесь самых сильных и свирепых воинов – из ваших детей. Они будут не просто викингами, их сила сравняется с мощью богов! Сами асы не устыдятся стать плечом к плечу с вашими детьми, когда настанет час Рагнарока. И тогда-то мы сметем в Нифльхейм[23] всех поклонников Христа, Мухаммеда, почитателей еврейского бога и всех прочих предателей! А теперь настало время для того, чтобы принести Одину великую жертву. Мы докажем, что способны не только сотрясать воздух громкими словами. Ведите черных куриц – настал их час.

Люди Свартхёвди ринулись выполнять приказ конунга. Они вывели с драккаров связанных между собой в длинную цепь священников. Воинство вступило в лес и тронулось вглубь острова, возглавляемое Рагнаром. Стонущих, измученных христиан безжалостные свеи подгоняли короткими копьями. Внезапно деревья расступились и перед глазами изумлённого Фрейбьёрна и его людей предстал невероятных размеров ясень – крона его, казалось, достигала самого неба.

– Я никогда не был в столь священных местах! – воскликнул Фрейбьёрн. – Ведь это же древо Одина, о котором столько рассказывают скальды!

– Ты прав, норвежец, – прогудел в ответ Отступник. – Через это древо Один дарует нам силы. И кровь этих ворон поможет ему вырасти еще выше!

Здоровяки поставили священников на колени, а ярл прохаживался мимо шеренги, поигрывая топором.

– Великий Один, отец богов и пращур всех настоящих людей! Прими этот дар от нас – жизни врагов твоих, прислужников Христа. Они пришли незваными на земли, что отдал ты людям своим, и ничего, кроме смерти во славу твою, не заслуживают. Дай же взамен нашим детям силу, которой доселе не видывал ни единый человек. И выступят они в воинстве твоем, когда настанет Рагнарок!

С последними словами Отступника воины ударили мечами. На землю полились потоки крови, щедро питая корни ясеня. Потянули за веревки, вздымая ввысь мучеников. Даже задыхаясь в петлях, те славили Христа и Богородицу. Вскоре они затихли, и лишь порывы ветра раскачивали их тела…

Крепость долгие годы возводили вокруг великого древа воины разных племен по приказу Рагнара. Под неприступными стенами проходили обучение сыновья поклонников Одина. Рабы на лодках строили вторую крепостную стену – в воде, чтобы ни один драккар не нашел затерянный остров.

Сменялись поколения, а колдуны и военные вожди острова не теряли надежды однажды произвести на свет человека, равного силой богу. Ибо никто не вечен, одна лишь истовая вера не погибнет, пока остаются люди, отдающие ей себя без остатка…

Глава вторая

Родин решил не искушать судьбу и сказал Максиму повернуть прочь от ворот и обогнуть островок. Понятно, что здесь их никто не ждал, да и сами путешественники были настолько измотаны долгими странствиями и чередой тяжелых испытаний духа, что ни морально, ни физически не были готовы вломиться в логово врага через парадный вход, подвергая себя и девушек новой опасности. Требовалось найти другой путь к цели, более безопасный и сулящий героям эффект неожиданности.

Пока же пятиметровая каменная стена являлась для них не только преградой, но и укрытием. Нужно было тщательно, без суеты, обдумать следующий шаг, ведь от него зависело буквально все. Родин каким-то необъяснимым чутьем понимал – Полинька и Юленька живы, но он также отдавал себе отчет в том, что они с Максимом находятся на последнем пределе. В душе он был готов прямо сейчас разобрать эту стену по камушкам, лишь бы спасти свою невесту Полю и ее сестру (или свою возлюбленную Юлю и ее сестру?..), но рассудок подсказывал, что действовать нужно крайне осторожно.

Впрочем, Максим не разделял хладнокровного спокойствия компаньона и метался по палубе, бормоча проклятья в адрес карлика, конунгов и их бестолковых кровожадных богов. Его некогда золотистая, а сейчас какая-то пегая шевелюра топорщилась во все стороны, губы растрескались на соленом ветру, а в глазах трепыхалось безумие, и Родин вдруг подумал, что Савостьянов теперь совсем не похож на того уверенного в себе, веселого и жизнерадостного мичмана, каким он был всего пару дней назад.

«Полагаю, я выгляжу не лучше, – заключил Георгий. – Нервы ни к черту, того и гляди начну грубить своему единственному напарнику и единомышленнику…»

Родин сделал несколько глубоких вдохов, глядя на звезды и как бы советуясь с ними, собрался с духом и решительно направился к Максиму.

– Нам нужна кошка, – бодро заявил он ворчащему компаньону и потрепал его по плечу, чтобы тот сосредоточился.

Максим резко замолчал и уставился на Георгия.

– Откуда здесь взяться кошкам? Мы в море, тут только рыбы! Вы что, Родин, бредите?

– Веревка с крюком. Иначе – кошка. Чтобы забросить ее на стену и провести рекогносцировку местности. – Георгий нарочно заговорил по-командирски, надеясь, что Максим, моряк до мозга костей, среагирует на этот тон должным образом.

– А-а, крюк-кошка. Сейчас-сейчас, где-то я ее видел… – Всполохи безумия в глазах мичмана затихли, и он наконец начал проявлять хоть какой-то энтузиазм.

Кошка нашлась довольно быстро, и не абы какая, а абордажная, как будто амбициозный толстопуз Вильгельм фон Норштейн собирался на своем «Тевтоне» не на престижную гонку, а в пиратский поход за наживой. Максим привязал к железяке два каната и, лихо раскрутив ее надо головой, с легкостью забросил на стену. Крюк звякнул о камни, и соратникам пришлось на время затаиться. Но с острова не раздавалось ни звука, только море негромко шелестело о борт, да голодные чайки-полуночницы истерично кричали друг на друга.

С трудом взобравшись по очереди наверх, то и дело поскальзываясь на мокрых камнях, Георгий и Максим осторожно заглянули за стену и обомлели: их взору предстала еще одна стена, на этот раз аршина четыре высотой, от которой героев отделяло саженей сто воды. Но самое ужасное было то, что преодолеть этот ров ни на яхте, ни вплавь не представлялось никакой возможности: весь периметр той, второй стены был утыкан слепящими глаза прожекторами, рядом с которыми виднелись темные фигуры за пулеметными гнездами прямо на высоте. Замысел хозяев был предельно ясен: каждый непрошеный гость, попавший в поле зрения пулеметчика, тут же попадал под град пуль и отправлялся на дно кормить рыб.

– Это пулеметы «Максим», – зашептал Родин. – Я видел такие на Англо-бурской войне. Триста выстрелов в минуту… Без шансов. А если у них модифицированные модели, то там и оптический прицел имеется. Впрочем, с такой иллюминацией он не требуется: посмотрите, их проклятые фонари освещают каждый сантиметр воды. Что интересно, лучи света шарят только по водной глади, то есть мы с вами можем тут хоть гопака плясать, нас не заметят. Но как только мы окажемся внизу… Как же нам туда пробраться?..

Но Максим Родина уже не слушал. Чертыхаясь, он спускался обратно на яхту, и Георгию ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Знаете что, надоело мне тут якоря вымачивать! – заголосил Максим обиженно и вместе с тем очень злобно, вышагивая по палубе туда-сюда, и глаза его опять заволокло нехорошей пеленой. – Все бесполезно! Здесь даже дохлый карась не проплывет, не то что два бездарных кретина на ворованной гондоле! Вы, Георгий, как хотите, а я домой не вернусь. Уж лучше умереть под пулями и попасть в Вальгаллу, ха-ха! Какая ирония: Максим геройски погиб под пулями «Максима»… Так моему отцу и передайте!

– Погодите! – укоризненно прервал Родин лихорадочную тираду мичмана. – Во-первых, это будет ни капли не геройски, а банальный суицид. Вас сию же секунду изрешетят и не спросят, как звали. А во-вторых…

Тут Георгий замешкался, поскольку еще не успел придумать это самое «во-вторых», и снова задрал голову, рассчитывая, что и на этот раз ему помогут дружелюбные звезды. Но пауза затягивалась, а решение все не приходило. Только чайки продолжали надрываться, без каких-либо усилий паря на потоках сильного ветра наперегонки с буревестниками.

– Будь я пулеметчиком в этом Богом забытом месте, я бы от скуки стрелял по птицам, – подумал Родин, но тут же сам себя одернул, – хотя как по ним стрелять, если они планируют так высоко в небе, куда прожекторы не добивают. Да и не должны они добивать: вряд ли эти мерзкие сектанты, какими бы они ни были мракобесами, опасаются, что в их святилище кто-нибудь прилетит по воздуху… По воздуху!

От поразившей его догадки Родин подпрыгнул и даже хлопнул в ладоши. А потом схватил Максима за плечи и, жадно заглядывая ему в лицо, выпалил:

– Там, где не проплывут рыбы, пролетят птицы! Не дохлым карасем, так беспечной чайкой! Максим, я придумал! Нам надо как можно скорее, пока не рассвело и пока мы с вами не попадали без сил, соорудить воздухолетательный снаряд, как у господина Можайского, и спланировать с нашей стены, за ту, которая пониже. Прожекторы светят только на воду, никто нас не засечет! Ну же! Думайте!

Максим нахмурил лоб и задумчиво произнес:

– А ведь и правда… Слушайте, Александр Федорович Можайский преподавал у нас в корпусе морское дело, и наши гардемарины даже несколько раз мастерили простенькие дельтапланы под его руководством. Однажды он целую лекцию посвятил рассказам про короля парения Отто Лилиенталя. Этот невероятно целеустремленный господин был твердо убежден, что конструкция пригодных для воздухоплавания аппаратов нисколько не должна зависеть от любого рода двигателей. По его мнению, чтобы воздухолетательный снаряд требовал как можно меньше вложений, своей формой и приблизительными размерами он должен точно соответствовать крыльям крупных летающих птиц…

Максим оживился и забегал по палубе, сгребая в кучу все необходимые для создания дельтаплана материалы: рангоут, паруса, люверсы, слаблини. Затем он разложил все это перед собой и принялся мастерить дельтаплан, время от времени указывая восхищенному Родину, где подержать, что подтянуть и как привязать.

– Нет, вы только представьте! Наверно, этот Отто был истинным немцем… Вот взять нашего человека. Скажем, пришла в русскую голову идея создать летательный аппарат. Так ведь нам же не хватит никакого терпения, чтобы часами, как Лилиенталь, стоять посреди поля, всем туловом прислушиваясь к ветру. Часами, Георгий! А наш что? Наш бы так не сумел. Он бы разбежался и прыгнул с обрыва, переломал бы ноги и похерил аппарат. А Отто, прежде чем подняться в воздух первый раз, недели напролет бегал по холмам как умалишенный, а после прыгал со специального помоста, установленного в его же собственном саду, а потом опять бегал – искал центр подъемной силы.

– И как, нашел? – Больше всего Родина смущал тот факт, что по отвесной пятиметровой стене, сплошь состоящей из покрытых мхом склизких камней, не особо-то разбежишься…

– Нашел! – Максим, в этот момент закручивающий какой-то хитрый узел, добродушно посмотрел на Родина, улыбнулся и торжественно заявил: – Свой первый полет король парения совершил… просто поджав колени! Колени, Георгий! Он даже не разбегался… Наш друг Отто вообще считал, что для воздухоплавания достаточно развить в себе так называемое «птичье чутье», то есть способность угадывать, в какую сторону и с какой силой прямо сейчас подует ветер.

– Но ведь у нас с вами такое чутье совсем не развито…

– Это ничего! – Максим закончил сооружать дельтаплан и, уперев руки в бока, с гордостью взирал на свою «поделку». – Мы с вами будем парить сверху вниз, что существенно упрощает задачу. Видите во-о-он ту башню?..

Родин посмотрел в ту сторону, куда указывал его незаменимый помощник, и на самом деле неподалеку от их наблюдательного пункта увидел высоченную, раза в три выше наружной стены, башню с небольшой, но пологой площадкой на самом верху. Пожалуй, то, что выглядело поначалу как бредовая идея, рожденная отчаянием, стало приобретать очертания полноценного эффективного плана… Максим тем временем пролез под дельтаплан, закрепил его у себя на спине, жестом пригласил Георгия привязаться к нему сзади и продолжил вещать:

– Так вот, наш замечательный, распрекрасный, великолепный Отто, благодаря которому мы с вами сейчас воспарим, как птица Рух, к середине тысяча восемьсот девяносто шестого года совершил две тысячи полетов, причем некоторые – на расстояние до двухсот пятидесяти метров. Нам же, заметьте, лететь совсем недалеко. Более того, пару раз ему даже удавалось подняться выше той точки, с которой он стартовал, то есть буквально взмыть в воздух!

– Давайте обойдемся без парящих полетов, а то не ровен час повторим судьбу Икара, – пошутил Георгий, который не привык отправляться на сложное дело без хорошего настроя. – Его папенька Дедал, к слову, упрашивал не только от солнца держаться подальше, но и от воды – чтобы крылья не намочить, что для нас, как вы понимаете, гораздо более актуально…

Невольные последователи идей Лилиенталя перебросили абордажную кошку на башню и приступили к тихой осаде своей будущей взлетной площадки. Если бы кто-то в этот самый момент посмотрел на остров издалека, он бы увидел, как гигантская белая моль медленно ползет наверх по каменной стене башни, надежно укрытая от лучей прожекторов. Но на бесконечные мили вокруг не было ни души, и только чайки с буревестниками могли наблюдать за своим неуклюжим побратимом, надеясь, что он сверзится в море и им наконец будет чем поживиться. Однако герои благополучно добрались до цели и, помолясь, взяли курс на дерево с тушами.

– «От шага к шагу, от прыжка к прыжку, от полета к полету», – громко провозгласил Максим, и не успели герои взять разгон, как мощный шквалистый порыв ветра подхватил их и стал плавно увлекать в сторону островка, аккурат над водной гладью, по которой скользили хищные лучи прожекторов.

Родин едва удержался, чтобы не закричать от восторга, но вовремя вспомнил о пулеметчиках и прикусил язык. Больше он ничего вспомнить не успел, поскольку земля вдруг стала стремительно приближаться, и через каких-то пару секунд дельтаплан рухнул в заросли кустарников неподалеку от злосчастного дерева. Крылья воздухолетательного аппарата намертво застряли в ветках, и герои стали торопливо отвязываться, чтобы их не застигли врасплох, как двух марионеток на веревочках. Максим, тяжело дыша и похохатывая, спрыгнул на землю и, ощупывая Георгия, прошептал:

– Вы целы?.. Так вот, я не договорил. В том же тысяча восемьсот девяносто шестом году Отто Лилиенталь сломал себе позвоночник, когда его дельтаплан перевернулся под внезапным резким порывом ветра. Перед смертью он сказал своему брату: «Kleine Opfer müssen gebracht werden!» – что означает: «Небольшие жертвы должны быть принесены!» Будем надеяться, что оскверненный нашими инженерными экзерсисами «Тевтон» станет последней жертвой на сегодня…

* * *

Ночь была холодна и неприветлива. Видимо, где-то в море разыгрался шторм, взбесив волны: они кидались на скалистые берега острова, будто свора диких собак, грозясь разорвать все на своем пути. Прожекторы, направленные на воду, то и дело выхватывали из темноты их пенные пасти. Картина достойная кисти Айвазовского: насколько величественная, настолько и пугающая. Ветер гнал по небу тяжелые тучи, которые скрывали полную луну и россыпь холодных далеких звезд на несколько мгновений, а затем летели дальше.

Самая подходящая погода для ночной вылазки: достаточно светло, чтобы не зажигать факелы, но вместе с тем достаточно темно, чтобы две крадущиеся перебежками фигуры не были обнаружены дозорными с их неусыпными прожекторами. Во мраке Георгий и Максим двигались будто ночные тени: бесшумно они преодолели пространство, отделявшее их от места высадки до стены, которая огораживала логово похитителей. На этом месте Родин ожидал увидеть замок в духе французского Мон-Сен-Мишель: неприступные каменные стены, которые могли бы штурмовать отважные рыцари, шикарный замок с бойницами, в залах которого могли бы скрываться мудрые алхимики и их ученики, величественные шпили, украшенные цветастыми флагами с затейливыми гербами… Но взгляду его предстал лишь небольшой чисто скандинавский град, обнесенный невысоким частоколом. Ничего грандиозного.

Нет, разумеется, Георгий, хоть и не лишен был некой романтичности, вовсе не думал, что найдет здесь утопическое Телемское аббатство из «Гаргантюа и Пантагрюэля». Но, преодолев ограду, недалеко от пристани он увидел лишь гигантское древнее древо, по виду ясень, и около пяти деревянных домов вокруг, которые на первый взгляд ничем не отличались от солдатских казарм. И никаких дивных садов, фонтанов, библиотек, зверинцев и ипподромов, галерей и театров, которые так вдохновенно описывал Рабле. И не похоже было, чтобы здесь, среди суровой скандинавской природы, в спартанских условиях растили нового сверхчеловека.

– Интересно, почему охрана только на стене? – шепотом спросил Георгий у спутника, который так и норовил кинуться вперед, забыв о конспирации. На всей территории едва ли нашлась пара кустов, которые могли служить укрытием. Все пространство по периметру легко просматривалось. Родин, который хорошо помнил уроки маскировки, полученные в Англо-бурской войне, был крайне обеспокоен этим фактом. – Где часовые?

– Весьма самоуверенные, – отмахнулся Максим, который был слишком близко к цели, чтобы думать о таких мелочах, как осторожность.

– Недооценивать противника – первая ошибка молодости, – коротко и строго заметил Родин, удерживая Максима за руку чуть выше локтя. Он и сам был горяч и порой опрометчив, но и держать себя в руках, когда того требовали обстоятельства, тоже умел. Наверное, сказывалась медицинская практика, когда одно неверное решение может стоить пациенту жизни.

– Какое огромное дерево!

– Да, и пахнет аппетитно…

Максим умолк и осторожно стал пробираться поближе к ясеню. Родин выдохнул: его маневр удался, он отвлек внимание друга. Все-таки Савостьянов был офицером, а значит, выдержки ему было не занимать, главное – вернуть мысли в правильное русло.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что на раскидистых ветвях покачивалось тюков двести, обернутых в парусину. Максим шлепнул ладонью по самому крупному тюку – видимо, ноге огромного быка.

– Мясо вялят. Типичный способ хранения припасов в этих краях. Уважаемый, не хотите ли откушать? Я, признаться, проголодался.

– А у меня вот, если честно, аппетита нет, – с кислой миной отозвался Родин, зорко оглядываясь вокруг. Интуиция подсказывала ему – что-то здесь нечисто. Он уже собирался поделиться подозрениями со спутником, когда тот резко обернулся, уставившись на один из домов.

– Вы слышали? Кажется, женские голоса. Наверное, где-то здесь спят мои сестры!

– Нужно осмотреться, не зря ведь вокруг ни души, к тому же…

– Это точно женский крик! – повысив голос, оборвал его Максим и кинулся к ближайшему деревянному бараку. Георгий поспешил за ним, хотя сам мог бы поспорить, что не слышал ничего, кроме шума волн.

Моряк ринулся к окну, но через слюдяное стекло невозможно было ничего увидеть. И прежде чем Родин угадал следующее движение, молодой человек уже подбежал к двери и дернул ручку на себя, пытаясь ее открыть. Дверь не поддалась. Максим чертыхнулся, отступил, желая вышибить преграду, но…

Бах!.

Буквально из ниоткуда появился какой-то высокий громила, своим свирепым видом напоминавший викинга из древних легенд. Родин успел собраться и нырнул под удар еще одного здоровяка, который вынырнул из темноты рядом с ним. Инстинктивно он ударил противника тростью в коленную чашечку и, когда тот согнулся от боли, добавил кулаком в голову. Он слышал, как буквально в двух шагах от него обороняется от нападающих Максим, крича и матерно ругаясь, но приблизиться и помочь соратнику не мог, так как на него самого кинулся второй викинг. Этот был умнее и старался избегать трости, здоровяк был значительно больше Родина и явно дрался как профессионал.

Однако Георгий все-таки брал верх, уклоняясь от мощных ударов. Он уже готов был провести сложную комбинацию, итогом которой должен был стать победоносный удар в кадык, но первый, поверженный, противник, очнулся от нокаута и, ухватив Георгия за щиколотку, повалил его наземь. Второй нападавший рухнул сверху, обездвижив Родина.

Уже лежа на земле связанный, доктор из-за плеча врага увидел, что еще трое молодцов скрутили отчаянно сопротивляющегося, но жестоко избитого Максима. В следующее мгновение компаньона от него закрыла темная низкорослая фигура, которая что-то каркнула скрипучим голосом, и Родин тотчас получил мощный удар по голове. Мир утонул во мраке забвения.

* * *

В себя Георгий пришел, чувствуя спиной грубую кору ясеня. Он стоял на коленях, чувствуя на своем плече железную хватку одного из здоровяков. Повернувшись, он увидел рядом Максима, в такой же позе, также удерживаемого огромным бородачом. Пространство вокруг них освещал фонарь, который держал в руке один из громил. Судя по синяку, который расплывался на его обветренной светлой коже, тот самый, которого он уложил первым.

Рядом стояли еще двое. Они были похожи, как братья-близнецы: высокие, хорошо сложенные, у них были одинаковые суровые лица, светлые бороды, голубые глаза, которые выражали лишь покорность хозяину, как у хорошей бойцовской псины. Хозяин стоял тут же. Это был карлик.

Его замотанная в какой-то обветшалый балахон фигура не могла вызвать ничего, кроме омерзения: белесые волосы были почти бесцветны и редки, кожа напоминала оттенком ощипанную куриную тушку, голова деформирована и один глаз почти отсутствовал, сплющенный кожей. Карлик опирался на высокий посох, украшенный какими-то массивными подвесками, и заметно горбился.

Родин окинул его профессиональным взглядом, сразу отметил гидроцефалию, кифоз и ахондроплазию – явные признаки вырождения. Даже имея богатую практику, все эти болезни, собранные вместе в одном человеке, Георгий видел впервые. Доктора накрыла волна отвращения и какой-то брезгливости. Нет, он уже понял, что ничего возвышенного на этом Богом забытом острове не увидит, но все-таки была надежда, что за непривлекательным фасадом все же скрывается нечто более возвышенное, чем кучка фанатиков. А по всему выходило, что он жестоко ошибся. Теперь он по-настоящему испугался за судьбу Полиньки и Юленьки. Кто знает, что с ними сотворил этот уродец?!

Гнев закипел в нем. Но, в отличие от Максима, который, как только открыл глаза, попытался вырваться из лап конвоира, за что тут же получил чувствительный удар, сохранял внешнее спокойствие. Не стоило злить тех, на чьей стороне численное превосходство. Здесь стоило проявить смекалку, потому что мертвый он возлюбленных точно из беды не выручит.

Карлик же наблюдал за всем происходящим холодно и безучастно. Он будто принадлежал другой эпохе и другому миру, который давно умер и оставил лишь одного своего сына здесь, на земле. Карлик глядел на трепыхания Максима с презрением, будто был высшим существом, которое имело некое знание, недоступное остальным. И Георгий сразу понял, как стоит общаться с этим индивидом.

– Юнцы, чьи сыны вы, ответьте? – Голос карлика, скрипучий, как старый кованый сундук, был глубоким и хорошо поставленным, в нем чувствовалась какая-то необъяснимая мощь. Слова его лились будто строки старой баллады. – Ответьте, пред тем как лечь на алтарь Одина.

– Мы хотим учиться вашей мудрости, – ответил Родин, не дав Максиму и рта раскрыть. Не хватало еще, чтобы соратник все испортил какой-нибудь неуместной дерзостью.

Темные, с синеватым оттенком губы карлика растянулись в неприятной улыбке. Он дотронулся до массивного кулона на груди, будто размышляя, стоит ли продолжать допрос.

– Каким же наукам обучены вы? И чем вы можете послужить Одину?

– Я умею сражаться! – ответил Родин, гордо вскинув голову, надеясь, что произвел достаточный эффект.

Карлик коротко рассмеялся, но в этом смехе чувствовалось снисхождение, которое проявляет кот, играя с мышью.

– Все мужчины умеют, если они не траллы или нидинги[24], да и те способны держать в руках меч, ежели их никчемной жизни грозит смерть. Смелому лучше, чем трусу, придется в играх валькирий; лучше храбрец, чем разиня испуганный, что б ни случилось.

– Я обучался искусству врачевания и химии, – Георгий тщетно пытался играть роль того, кто мог бы заинтересовать карлика.

– Ты ведаешь яды? И знаешь ли руны, что жизнь отбирают?

– Да.

– Что это за трава? – Карлик ткнул носком сапога в заросли невысоких кустов с белыми соцветиями.

Родин присмотрелся.

– Это…

– Отвечай же, или отправишься в дом рабов, убирать нечистоты и сдирать ногти с рук и ног мертвецов.

– Болиголов! – крикнул Георгий. – Его же называют омегом, а по латыни – кониум, то есть волчок! Потому что если съесть слишком много его плодов, то голова будет кружиться, как у детской игрушки! Он очень противно пахнет – как мышиная моча! А из его сока делают сильный яд, именно им отравился Сократ!

Карлик кивнул своим приспешникам.

– Отведите его в дом сейдов, там ждут тебя испытания во имя великих богов.

Викинг полоснул ножом по путам, стягивавшим руки Родина. А уродец перевел взгляд одного белесого глаза на Максима.

– А я мореход, – откликнулся парень, вступая в игру, правила которой, кажется, понял.

Карлик снова ухмыльнулся, сделал какой-то знак охраннику Максима, и тот сунул парню в руку соляной кристалл. Точно такой, какой они нашли вместе с загадочной грамотой в трофейном плаще после погони в шахтах. Максим недоуменно повертел артефакт в руках. Было ясно, что этот камень как-то связан с морским делом, но вот как?!

Устав ждать, карлик приблизился к пленнику и вырвал костлявой, но сильной рукой кристалл из его рук.

– Неведомо тебе дело морское, юнец. А коли разумел бы его, так известно бы тебе стало, что держал ты в руках компас. Направь его на небо, коль солнце скрыто облаками, узришь на его гранях две картины, но различны будут краски их. Но коли правильно расположишь кристалл, так, чтобы яркость уравнялась, определишь, где светило, и курс верный проложишь. Ты же, червь неразумный, обмануть меня пытался, за это отправишься в зал траллов.

– Но я знаю другой компас, секстан, да…

– Все это не нужно.

– Но я умею сражаться, – резко парировал Максим.

– Скоро сражаться будут боги, – без выражения откликнулся карлик. Было видно, что он потерял к пленнику всякий интерес.

Откуда-то из глубин своей ветхой черной мантии он извлек кожаную флягу, украшенную затейливой ковкой, потемневшей от времени. Здоровяки без всякой команды налетели на Максима и Родина и зафиксировали их прежде, чем те успели понять, что происходит. Они зажали своим жертвам носы, а карлик с удивительной ловкостью влил в их хватающие воздух рты какой-то отвар.

* * *

Родин мучительно глотал вязкую смесь со вкусом вымерзшей земли, перепрелых трав, злых хохочущих грибов, ледяных океанских глубин, соленой выжженной морской глубины.

А карлик пел низким сочным голосом. Били барабаны, горели факелы, выли лютни, и в голове у Георгия плясали, бились о стенки черепа странные слова, которые он, разумеется, понимал.

Две тысячи лет

братья будут

биться друг с другом,

Запад с Востоком

в распрях погибнут;

тягостно в мире,

треснут щиты,

век бурь и волков

до гибели мира;

щадить человек

человека не станет.

Невинных тела,

по обычаю асов,

сожнут с Иггдрасиля,

усадят в Нагльфар

из ногтей мертвецов,

в буре клинков

с волка пучины

губящего ветви

из Сутей Глейпнира

в воду бросают.

Ёрмунганд гневно

поворотился;

змей бьет о волны

и яд изрыгает…

Родина волокли, крепко держа за руки, но он сам подпевал карлику, потому что, разумеется, знал, о чем поется в этой прекрасной черной песне.

Пали, отступили, заснули в своей извечной войне боги. Поникла гигантская голова могучего Тора, выпал из мускулистой руки боевой молот Мьельнир, закрылся единственный глаз мудрого Одина, и даже прекрасный златокудрый Бальдр, окутываясь в белые одежды, заснул на огромном дереве, раскинув руки, словно пытаясь обнять ускользающий мир.

Заснул волк Фенрир, прикованный к небу и земле, цепью, выкованной подземными гномами – черными альвами; заснул под толщей океана мировой змей Ёрмунганд, кусая себя за хвост; заснул красивый страшной красотой Локи; заснули огненные и инеистые великаны – заснули все, уступая право владеть миром чужим, незнакомым богам. Богам, несущим, Хель их забери, любовь и войну под странными флагами – белыми, красными, но не черным с изображением стальноклювого ворона.

Все заснули, кроме потомков древних конунгов, черных гномов-альвов, детей храбрых викингов, колдунов войтов и сейдов, свободных крестьян-бондов и трудолюбивых и покорных рабов-траллов. Разве они могут заснуть, когда боги спят? Разве они могут допустить, чтобы и мир погрузился в сумерки вместе с богами?

Нет, они сделают так, что сумерки обратятся в ночь, а ночь никогда не бывает вечной – на самом конце ее хвоста всегда жжется огоньком восход, который возгорит и пожрет самую ночь, чтобы дать миру утро и новый день!

И день и ночь куют, творят, вытягивают, вываривают, извлекают они вокруг огромного ясеня – потомка того самого Иггдрасиля, который соединяет небо и землю и на котором сам великий Один распял себя в обмен на мудрость…

Куют они на темных верфях жуткие подводные драккары, строят гигантский черный корабль, делают смертельные яды, чтобы переродить Солнце мертвых и разорвать цепь Глейпнир, сковавшую волка Фенрира, – ту самую цепь из шума кошачьих шагов, дыхания рыб, птичьей слюны, корней гор, жил медведя и бороды женщины.

Но…

Огромные песочные часы крутанулсь вокруг своей оси, загудел, зашатал ветвями гигантский ясень, закаркал черный одноглазый ворон на его ветвях, захрипел огромный змей в его корнях.

Серый снег повалил хлопьями с замерзшего неба, лед сковал океан, и косоглазый азиат вогнал копье в русого бородача, а рыжий ирландец разнес с одного выстрела курчавую голову чернокожего воина.

Поплыли по застывающим морозною кашей черные ладьи с драконьими, кабаньими, волчьими головами. Люди в заиндевевших доспехах стреляли друг в друга из луков, ружей. И вот, возвышаясь над ними, как исполин над песчинками, медленно и тяжело потек по волнам огромный корабль, протыкающий мачтой свинцовые облака, а килем царапающий дно океана. Но кто стоит на руле, кто бьет в медный диск, отбивая такт, кто правит черным парусом, кто сидит на румах, кто гребет веслами?

Мертвецы. Высохшие от северных ветров, скорчившиеся от холода, кто совсем желтый скелет, кто истлевшая мумия в рваном тряпье, а кто истекающий черными сгустками крови из глаз и ушей.

Из чего же построен страшный корабль? Слишком черное для янтаря, слишком мертвое для дерева, слишком прозрачное для стали. Ногти, это ногти мертвецов, тех самых, что стоят на его палубе.

И вот, в ужасе от вида гигантского корабля, продрогшие люди на крохотных корабликах начали плеваться друг в друга огнем – по воздуху, по воде. Из пучин океана показались свинцовые рыла подводных кораблей, и огненные плевки понеслись под водной пеной. Огонь, пламя, кровь окрасили мрачные льды дикими пляшущими зарницами.

А где же солнце? Нет его на небе, упало оно через мириады льдинок в тучах, сквозь толщу океанской воды, и стало из дневного – ночным, из огненного – ледяным, из живого – мертвым. И спряталось оно в одном из подводных кораблей.

Махнул рукой крохотный человечек, и вылетело Солнце мертвых из жерла пушки подводного кораблика. Но не понеслось стремглав на вражеские судна, а рухнуло вниз, тяжело и устало.

Через бесконечные глубины, версту за верстой, падало, тонуло Солнце мертвых в толще воды. Шли часы, а может и годы, но достигло оно дна в беспросветных глубинах среди тьмы, пожирающей тьму и исторгающей тьму.

Но разве оно нашло покой в мире, где нет и не было жизни? Нет! Оно закатилось в черную впадину, еще более черную, чем сама чернота, и что-то встрепенулось в жутких глубинах, заворочалось, вздрогнуло и – жуткий рокот потряс землю.

Солнце мертвых прокатилось по лабиринтам ноздри мирового змея, который обвивал всю землю, кусая себя за хвост, и дошло до его мозга. Встрепенулся змей, воздрожал и исторг из себя мириады бочек жуткого яда. Всколыхнулась земля, всколыхнулся океан.

Омертвели воды и стали белыми от брюх всплывших рыб и китов. Какие только чудища не поднялись мертвыми из подводных глубин, сразу взрываясь от неведанного ими доселе воздуха!

Застонала земля, и хлынули на сушу волны, высотой царапающие небо и заливающие вулканы…

А боги, древние уставшие боги, ждали своего часа среди этих вечных сумерек, чтобы наконец-то умереть и потом возродиться в мире силы и храбрости.

Еще схватится в последней битве мудрый Один с сорвавшимся с цепи волком Фенриром и падет в его мертвых челюстях… Еще сразит могучий Тор мирового змея и сам рухнет отравленный потоками яда из его мертвой пасти, и умрет восставший от вечного сна мир, чтобы снова проснуться вечной весной – весной вечной…

Глава третья

Родин открыл глаза. Перед ним был высокий деревянный потолок. Странно, голова не болела – ни от похмелья, ни от страшного удара. Более того, наоборот, тело и разум звенели от восторга предстоящей схватки.

Георгий приподнялся – он лежал на земляном полу в куче чуть подвяленной травы. Тело нудело, все же пара тычков достигла цели. Правда, кулаки были сбиты – значит, его соперники не только давали, но и получали.

В голове вдруг пролетели все вчерашние образы, и Георгия вырвало едким травяным узваром.

– Водички, водички попейте, – сказал чей-то голос по-русски. – Вот, это чистая. С непривычки душа не приемлет.

Родин повернул голову. Перед ним сидел на корточках подтянутый юноша лет двадцати в холщовой рубашке.

– Вы по-русски кричали, вот я и догадался, что вы – соотечественник. Пейте, пейте, пусть дрянь выходит.

Антон Соколовский собственной персоной, чуть более возмужавший, чем на фотографической карточке (видно, снимали его еще в гимназии, там ему было лет пятнадцать, а тут уже бородка с усами), совал Георгию деревянный ковш с водой.

– Вас где взяли? В России? Или тут, в Европе? Вы ученый? Ну не молчите же! Меня зовут Антон, по местному – сейд Тон, я биохимик. Сейд – значит что-то вроде колдуна, и местные мужчин-сейдов не жалуют. Считается что настоящее колдовство – удел женский.

Родин потер виски. В голове вдруг зазвенело.

– Поэтому у нас сейды-с в основном девушки, молодые ученые, то есть последовательницы Склодовской-Кюри, Веры Поповой и Клеопатры Алхимистки, мои коллеги, из химиков я тут, признаться, один мужского полу.

Тут у Родина что-то звякнуло в голове, будто кормчий на заколдованном корабле из сна ударил по медному диску. Антон Соколовский! Вот где он видел это сочетание имени и фамилии! Уж конечно, не в польских прокламациях про Палачовского. В журнале Русского физико-химического общества и Военно-медицинском журнале. Ученик и последователь Карла Нейберга и Луи Паcтера. Вундеркинд, еще в десять лет споривший с самим Менделеевым, в двадцать лет совершил прорыв в токсикологической химии и военной токсикологии! Юноша же продолжал:

– Помимо сейдов есть тут, как и в любом скандинавском гарде, те, кто ловит рыбу, выращивает хлеб, делает пиво – крестьяне, есть кузнецы, судостроители, мастера-оружейники, все это свободные люди, по местному – бонды. Есть собственно викинги, помощники Сигурда. Они выходят в море бить китов, совершают набеги, привозят пленных, тут следят за порядком. Это бойцы и моряки, как водиться-с. Есть и совсем парии – траллы, что-то вроде рабов, делают самую черную работу, и попасть в эту категорию – означает погибнуть ни за грош. Так что я рад тому, что встретил вас именно в нашем, сейдовском доме. Кстати, ваше лицо мне кажется знакомым… Я, видимо, встречал вас в научном обществе Старокузнецка?..

– Вполне возможно! Я ваш коллега и земляк, Георгий Родин.

Лицо юноши озарила улыбка.

– Я угадал! Я читал вашу монографию о ядах Южной Амазонки!

Родин смутился. Эта была его студенческая работа, написанная под вдохновением книг о приключениях лорда Мак-Эндрю, окончившего свои дни в соленых крымских водах при расследовании тайны Чертова зеркала… Работа, откровенно скажем, слабая и по большей части фантастическая. Но приятно, что ее читали и даже запомнили представители молодого поколения.

– Да, спасибо, – сухо сказал Георгий, – но ваши работы куда важнее для науки, нежели мои скромные поделки. Ваши находки про использование горчичного газа как оружия куда интереснее.

Юноша зарделся.

– Это еще гимназические опусы. Эх, жаль, папа́ хочет… – Георгий отметил, что Антон сказал не «хотел», а именно «хочет», значит, верит в свое возвращение, – чтобы я шел служить по дипломатической линии, а не развивался как военный ученый. – Он нахмурился. – Ну ничего, ничего… Я ему докажу… Я им всем докажу! Скоро будет большая, великая война, и дипломаты будет не нужны, а мы, мы изменим весь мир!

– Что же вы докажете? – спросил с грустной улыбкой Георгий. – Надо понимать, что вы разрабатываете яды для этого сумасбродного карлика не ради высокой науки? Эти яды потом отравят русских… не думаете же вы, что датчанин обратит ваше оружие против своих соотечественников… и никто не напишет об этом в научных журналах! А если и напишет, то навряд ли вы тем самым обессмертите свою фамилию как ученый, а не как простой отравитель.

Соколовский-младший посмотрел на Родина грустными глазами.

– А вы жестоки, – сказал он. – Ведь я не сам пришел к Сигурду. Меня схватили в Саратове, приволокли сюда, оглушая ударами песочного кистеня и мухоморного отвара. Уже здесь меня морили голодом и пытками, которые не оставляют следов на теле – только в душе. Я долго держался, но… чего лукавить? Мне нравится придумывать, нравится создавать… А война – не все ли равно против кого будет направлено оружие?

– Конечно, нет!

– Изобретение быстро покорит весь мир! И встанет на вооружение каждой страны мира, вам это отлично известно. Нобель считал: если у противников появится оружие, с помощью которого они смогут моментально уничтожить друг друга, то они поймут, что ничего не выиграют от войны, и прекратят конфликт! А Гатлинг, изобретатель пулемета, думал, что если война сделается еще более ужасной, то народы потеряют наконец охоту прибегать к оружию.

– И вы верите в это? – улыбнулся Родин. – Увы, мировые правители не столь благоразумны, война в крови и у Джона Буля, и у микадо…

– Конечно, я не верю в эту пацифистскую чушь! – расхохотался Соколовский со странным блеском в глаза, который заставил доктора насторожиться. – Да и Гатлинг с Нобелем, хоть и шутили-с для журналистов, сами изобретали все более совершенные орудия убийства. Идеальные! А Депре и Гутри![25] Уверяю, еще пару лет, и горчичный газ будет уничтожать целые армии! А что говорить про изобретения господ Беккереля и Резерфорда?[26] Это же оружие, оружие, которое способно превратить в пыль целые континенты!

Соколовский вскочил и развел руками. Дом был с низкой крышей, из дерева, обмазанного глиной, в углу, в грубом каменном камине теплился огонь.

– Но все это старичье, дедушки военной науки, которых мы сметем с лица земли! У нас на острове мы создадим триумф, финальный аккорд! Здесь собраны лучшие молодые умы мира! Понимаете, мира! Тут есть даже знаменитая Мадхави Сингх! Вы знаете, кто это?

Родин покачал головой.

– Как? – Антон высоко поднял бровки, и стало понятно, что он еще ребенок. Пытающийся играть во взрослые игры ребенок. – Она одна из трех создательниц Солнца мертвых!

– Трех кого? – Георгий не разобрал странное сочетание.

Соколовский-младший начал возбужденно объяснять:

– Все это наши совсем прорывные методы, не только покамест не озвученные научному миру, но даже не произнесенные самим себе в робких разработках. Солнце мертвых – это древний мистический символ обновления мира! И оно имеет несколько форм: Красное, Черное и Белое.

Георгий даже не успел ответить, а юноша все продолжал:

– Есть три прорывных, как в метафорическом смысле, так и в буквальном, технологии массового уничтожения. Радиоактивная Беккереля и Кюри, биохимическая Нейберга и Менделеева и диссоциативная – наша.

– Что за последняя технология? – спросил Родин, похолодев.

– О! – Соколовский раскраснелся от возбуждения. – Пока это лишь разработки, но, ручаюсь, еще пару месяцев, и мы расставим все точки над i! Под воздействием радиоактивного излучения температура воды резко понижается и вода превращается в лед! Начинается вечная зима!

Родин кивнул.

– Про распад воды в лабораторных условиях я, разумеется, слышал.

– Ха-ха! Лабораториями пусть оперируют господа британцы! Мы же мыслим в мировых масштабах! – Соколовский яростно сжал кулаки. – Так вот, в сочетании с первыми Кали высочайшей мощности мы сможем создать оружие, которое поборется силами с Океаном!

– Что? – Родину показалось, что он ослышался. – Как это – с океаном?

– А вот так! Деление ядер вступает в реакцию, выделяется энергия – Красное Солнце мертвых, начинается процесс распада воды – Белое! Вкупе с биохимическим фактором – Черным Солнцем, уничтожающим белковые соединения в воде, воздухе и на земле за сотни верст от взрыва! Это тотальное оружие приведет нас к всеобщей мировой войне!

– Как-с? – содрогнулся Георгий.

– Так-с! – с восторгом закончил свою триумфальную речь Соколовский. – Последствия взрыва будут ужасны. В войну ввяжутся другие мировые державы. Наступит великая, очищающая война, которая даст жизнь новому миру!

– Но зачем? Зачем это вам, совсем еще молодому человеку, который не познал жизни…

Лицо Антона вдруг стало старческим и усталым.

– Познал… Не так много, как хотелось бы, но мне куда как хватило-с… А то, что я юн, все это и объясняет… Разве вы не мечтали, когда маменька вас выпорола за краденый из кухни вишневый пирог, отомстить всему человечеству и пасть первым?

Родин не стал сразу отвечать «нет», это было бы неправдой. Увы, ему сразу вспомнилась история, когда его выпорол не мать, не отец, а деда Пётра, и не за пирог с вишнею – Георгий никогда не страдал от голода, ел всегда вволю, и ежели бы захотел пирога, то попросил бы его – и сразу получил. Дедушка бил его палкой за трусость. Шестилетний Георгий вернулся со двора за мельницей с опухшей правой стороной лица: внук мельника проиграл барчонку в бабки и, не желая платить долг, решил уладить проигрыш дракой.

– Сам бей! – голосил деда Пётра, хлеща внука палкой. – Сам бей, дерись, грызи, души, сам! А то убью! Запорю! Понял? Убью!

Но! Был момент, когда несчастный влюбленный Георгий четырнадцати лет утащил у отца из сейфа револьвер и долго сидел в саду, вставив масляное дуло себе в рот.

Убить себя или весь мир (ибо ты сам и есть весь мир, какая разница) – вот и все, что он хотел. Слезы текли по щекам неиссякаемым водопадом, и было страшно и прекрасно: как же он, такой красивый, талантливый и вдруг – его предпочли глупому княжонку… Ольга, эта божественная девушка, как она могла… Но как она пожалеет! Как она пожалеет!

И снова сзади неслышными кошачьими шагами подошел деда Пётра. Он не стал выбивать револьвер изо рта внука, не стал говорить, что жизнь стоит того, чтобы жить, не стал провоцировать на выстрел. Он сел рядом и дал Георгию в руки шерстяной колпак.

– Мозги вылетят, башку разнесет, стенку забрыжжешь… Хоронить потом будут в закрытом гробу… Учись, внучек, красиво умирать.

Тишина долго плавала над их головами. Дед курил трубку, поглаживал себя по коленям.

– Я тоже лет в пятнадцать из-за поповны собирался себе горло косой перерезать, – сказал он. – А потом еще из-за Аннушки, дочки мирового судьи, утопиться хотел. А потом, за двадцать уже перевалило, мельничиха была – Матрена. Думал из ружья прямо на мельнице у нее застрелиться. Что там… А еще через годик художница приезжала из Питера. Эх, красивая! Сашенька… Тут да, ножиком по рукам полоснул, вон – шрамы до сих пор, да… Так что я разбираюсь, как надо, ты спрашивай, если чего.

Эх, жаль, не было рядом с Антоном Соколовским такого деда Пётры, да и отец его занимался государственными делами, а не сыном – и вот теперь сын собирается за это развязать величайшую из войн на земле.

* * *

Химик Соколовский хоть и не отличался проницательностью, все же смог заметить, что его собеседник не разделяет восторга перед людоедскими планами ученых. Погрузившийся в воспоминания, Родин был понур и мрачен. Антон делано бодрым голосом воскликнул:

– Хоть час Рагнарока и близится, но живем мы вполне мирной жизнью в весьма живописном месте! Мой долг, как старожила, познакомить вас с островом, – Соколовский подал руку Георгию. – Ну же, вставайте! Вы сочтете эту прогулку весьма познавательной, уверяю вас.

Родин посмотрел на химика невидящими глазами – жуткие картины разворачивались перед его внутренним взором: горящие городские улицы, вырванные с корнем вековые дубравы, пустоши на месте пшеничных полей. «Это необходимо остановить любой ценой!» – подумал доктор. Он тяжело поднялся, проигнорировав протянутую руку. Прошил насквозь взглядом Соколовского, от чего тот вздрогнул, и медленно произнес:

– Пожалуй, вы правы. Жизнь продолжается, несмотря ни на что. А моя, очевидно, будет какое-то время тесно связана с сим местом. Так что польза от прогулки несомненна. Ведите, окажите любезность!

Антон буквально просиял. Подавленное состояние Родина он списывал на шок после насильственной доставки и доставшиеся ему тумаки. Он был вполне искренен в своем желании помочь гостю освоиться. Юный химик широкими шагами вел не поспевающего за ним Георгия, вертящего головой на ярком свету, как застигнутый врасплох филин. Полянки, залитые солнцем, перемежались густыми зарослями орешника и стройными перелесками – хвойными и лиственными. Соколовский, встав на вершине небольшого холмика, раскинул руки и весело прокричал:

– Замечательнейшее место, должен сказать. Ни одна, даже самая защищенная бухта Европы не может похвастать столь ровным климатом. От бурь и штормов мы укрыты соседними островами архипелага. Но при этом повсюду царит морская свежесть, обогащенная кислородом от пышной островной растительности. Зимой здесь не бывает пронизывающей стужи, каковую ожидаешь в столь высоких широтах. А летняя изнуряющая жара в этих краях просто немыслима. Нет докучающего северного гнуса. Но при этом сельскохозяйственные культуры вызревают здесь не хуже, чем в Провансе или Тоскане. Викинги полагают, что эти феноменальные условия объясняются покровительством богов, и Одина в первую очередь. Знаете, в этом что-то есть. Поневоле уверуешь!

Антон широким жестом обвел раскинувшиеся в низине поля и невысокие дома. Пейзаж был способен вдохновить даже искушенного художника. Идиллическая картина совершенно не вязалась с осознанием того, что обитатели сего места готовились принести войну для всего мира. Соколовский продолжал рассказывать:

– Вот тот дом на возвышении, самый большой – в нем живет Сигурд, владыка этого острова.

– Карлик? – почти утвердительно задал вопрос Родин.

– Ну да, он самый. Между прочим, он ведет свой род от морского конунга Рагнара Отступника, который первым облюбовал этот остров и выстроил здесь крепость. Среди его предков есть и датский король Кнуд Великий, который владел также Швецией и Норвегией, Англией, Шотландией и Ирландией. А если копнуть в глубь истории, то владыка всего Севера Ивар Широкие Объятья тоже родич Сигурда.

Георгий пренебрежительно хмыкнул:

– Для потомка великих воинов, богатырей, наводивших ужас на всю Европу, мелковат он будет.

Соколовский смутился, словно Родин сказал нечто дурное о его родном отце. Со скрытым жаром он бросился защищать своего покровителя.

– Не сомневайтесь, он действительно наследник своих предков и островом владеет по праву – в летописях отражено все скрупулезнейшим образом. А его малый рост и физические недостатки… Что же, и этому есть объяснение. Население острова очень невелико, и предки Сигурда всегда относились с повышенным вниманием к чистоте крови. Перекрестные браки на протяжении многих десятков поколений значительно увеличили риск возникновения врожденного уродства. Человека, более слабого духом, несомненно, подобное испытание сломило бы, но не таков наш вождь!

Родин вздохнул и грустно произнес:

– Крепкая воля еще не свидетельствует о полном душевном здравии.

– О нет! – вдохновенно возразил Соколовский. – Вы ошибаетесь, ибо даже в наш век торжества науки сложно найти во всем мире второго столь же блестящего ученого, как Сигурд Рагнарссон. Да, его голова, возможно, не столь красива в сравнении с античными статуями, но сей сосуд содержит драгоценнейший мозг, работающий точнее самого совершенного механизма!

– Я не подвергаю сомнению интеллектуальные возможности вашего королевича, – устало ответил Георгий. – Но тот разум, что не имеет нравственной основы, вредоноснее самого опасного безумия.

Антон не нашелся, что сказать на это. Он предпочел продолжить повествование об островной жизни.

– Дом, ближний к жилищу Сигурда, занимают воины. Именно они отправляются в походы во внешний мир. Морские яхты и оружие, произведенные на острове, пользуются заслуженной популярностью у ценителей. Так что воины не только проводят операции по похищению и тайные миссии, но также ведут честную торговлю. Между прочим, их предки, принимаемые исключительно за разбойников и охальников, тоже уделяли коммерции большую часть времени. К примеру, наших предков викинги предпочитали не грабить, а родниться с ними и вести торговлю к обоюдному удовольствию. Ну, и охрана острова, разумеется, тоже лежит на их плечах.

Дальше химик показал три одинаковых дома, к которым было пристроено невероятное количество подсобных помещений, а трубы над крышами высились подобно густому лесу. Строения находились на приличном удалении друг от друга. Антон с плохо скрываемой гордостью заявил, что эти дома отданы сейдам – ученым на службе у Сигурда. Каждый из домов вел свое направление научной деятельности. Самый дальний вел исследования в области радиевого излучения. Самый большой, изобилующий сарайчиками причудливых форм, проводил химические и биологические опыты. А наиболее опрятный домик разрабатывал «психологическое оружие», как туманно сформулировал Соколовский. Эту часть островной жизни химик, по понятным причинам, знал лучше прочих и готов был повествовать о ней до заката. Родину пришлось прервать его и развернуть в сторону других домов, взяв оратора за локоть.

– А там кто живет, милейший мой проводник?

– Эти дома населяют наши кормильцы – бонды, – охотно принялся за новую тему Антон. – Кузнецы и оружейники живут в здании фабричного вида – оно заметно выделяется среди прочих. Между прочим, большая часть инструментов и приборов для научной работы изготавливается на нашем острове. И качество продукции, заверяю вас, не уступит лучшим английским, российским или германским образцам. А кое в чем наши мастера значительно превосходят своих коллег. Они ведь трудятся не только ради богатства, но и во имя тысячелетней веры предков.

Родин хмыкнул, но в полемику вступать не стал, задав другой вопрос:

– Но вот продовольствие островитянам, несомненно, приходится закупать на материке.

– Ошибаетесь! Еще как ошибаетесь! – воскликнул донельзя довольный Соколовский. – Несмотря на невеликие размеры острова, бонды выращивают здесь все важнейшие сельскохозяйственные культуры. Здесь процветает передовое животноводство. А окрестные воды просто кишат рыбой. Вы еще убедитесь, что даже самые ленивые траллы, дряхлые старики и калеки на этом благословенном острове питаются лучше, чем представители зажиточных классов Великобритании или нашей родной России. Мы, ученые, не только занимаемся разработкой оружия, но и внедряем самые передовые методы хозяйствования, разрабатываем невероятно эффективные химические удобрения.

– Ваши бы золотые головы да на благое дело использовать… – еле слышно пробормотал Родин.

Антон снова не услышал или предпочел сделать вид, что не услышал, и указал в низину, где в укромной бухте от ветров и посторонних глаз надежно укрылась верфь. Он поведал, что за яхтами выстраиваются в очередь толстосумы со всей Европы и даже прогрессивные богатеи из Малой Азии. Военные корабли перекупают друг у друга воинственные пруссы, британцы и французы. А китобойные суда уходят даже в далекие Канаду и Японию. Однако лучшие изделия никогда не продаются посторонним. Георгий заметил две полукруглые возвышенности, поднимающиеся над спокойной водой гавани – словно два исполинских дельфина выставили спины.

– О! А это новейшие разработки, которые курирует лично Сигурд, – горделиво произнес Соколовский, проследив за взглядом своего подопечного. – Подводные лодки, на которых и будет размещено Черное Солнце. Одну лодку Сигурд планирует продать микадо, а другую нашему государю императору. Да-с, до завершения постройки осталось совсем немного времени. А там дальше – два древних драккара, те самые, на которых Рагнар Отступник прибыл сюда со своим войском.

Родин промолчал. Чудовищная катастрофа была даже ближе, чем он мог предположить. Этих безумцев необходимо остановить. Но как? Дабы хоть как-то поддержать разговор он ткнул пальцем в замызганное строение, скрывавшееся за высоким забором близ портового склада.

– А это что за дом?

– Э-э-э… – замычал Антон. – Там обитают эти… траллы, – и пояснил, увидев немой вопрос в глазах Георгия: – Рабы Сигурда. Самые никчемные и ленивые отбросы. Они не способны испытывать радость от созидательного труда. Приходится их принуждать выполнять самую черную и примитивную работу.

– Как интересно! – с непонятным выражением лица негромко вскрикнул Родин. – Прогрессивнее некуда – сохранять рабство посреди Европы, когда даже худшие из сатрапий стыдятся его.

– Да, между прочим, прогресс есть! – с вызовом ответил Соколовский. – Давайте-ка подойдем к тому ясеню.

Молодые люди направились к невероятных размеров дереву, раскинувшему зеленый купол в самом сердце острова. Прошли мимо совершенно черного от времени драккара с черепом змеи на носу, лежащего близ каменной ограды. Антон осклабился:

– Тысячу лет ждет своего часа старичок и ведь уже почти дождался!

Наконец они приблизились к древу. На нижних ветвях висели туши животных, пока не обернутые в парусину: коровьи, свиные, бараньи и козьи.

– Вот оно, свидетельство прогресса, – сказал Соколовский, указывая на туши.

– Вяленье мяса? О да! Думаю, пращуры из пещерных времен признали бы сие открытие за новинку, – саркастично ухмыльнулся Георгий.

– Напрасно ехидничаете. Мясо, вяленное таким способом, крайне полезно и вкусно, – с достоинством заявил Антон. – Однако же пойдемте в дом сейдов, пора вам ознакомиться ближе с тем, как вы будете жить дальше.

Антон провел коротким путем до дома химиков и биологов. Пригласив Родина войти внутрь, он уверенно двинулся по лабиринтам коридоров и переходов. Подвел к девушке, склонившейся над хитроумным прибором, и весело произнес:

– А теперь, сударь, вы поступаете под опеку нашего юного дарования. Познакомитесь сами, я же откланиваюсь.

Засим он исчез, а девушка медленно обернулась и посмотрела на Родина чистыми красивыми глазами. Георгия словно молния пронзила. Поначалу он даже слова лишнего не мог выдавить из себя, прохрипев лишь:

– Вы!..

– Георгий, душа моя, как же рада я вас видеть! – улыбаясь, пропела звоном колокольчиков Полинька.

– Боже, какое счастье видеть тебя целой и невредимой! – прошептал Родин, не чувствуя, как по его щеке скатывается слеза.

– А что здесь могло бы случиться со мной?! – воскликнула Поля с легким смешком. – Право, не держите хозяина острова за дикаря. Разумеется, он прекрасно знает, что я дочь ботаника Савостьянова, кое-чего успевшая добиться и самостоятельно. Моей жизни здесь ничто не угрожает.

– Вы не представляете, Полинька, какой это страшный человек! – с жаром заговорил Родин, сжав ее ладонь в двух своих могучих пятернях. – Ведь он мечтает погубить род людской, безумец!

– Ах, оставьте этот вздор! – Поля выдернула руку и вдохновенно затараторила: – Ведь вы ровным счетом ничего не знаете. Сигурд – гений. Да, он и мы, его верные последователи, мастерим сверхоружие. Но преследуется ли цель уничтожить человечество? Разумеется, нет! Сигурд лишь мечтает низвергнуть ложные религии, с помощью которых власть имущие тысячелетиями держали под пятой людей. Кесарю кесарево – а с чего бы это вдруг? Назовите мне хоть одного достойного наследного правителя, который мог бы, подобно Сигурду, двигать прогресс вперед и вдохновлять свой народ. А церковь говорит: падите ниц пред ними, вашими законными владыками. Косность и рабство! Наше Черное Солнце должно пробудить уснувших богов, истинных, которые не боятся идти на смертный бой с открытым забралом!

Лицо ее разгорелось, волосы растрепались, а речь была пламенна, как у лучшей декламаторши из императорского театра. Однако Родин заметил, что зрачки глаз Полиньки неестественно расширены. И она вроде бы как смотрела на него, но в то же время видела гораздо больше, нежели физиономию доктора. «Эге, да тебя ж, красавица, грибным отваром опоили, демоны безбожные!» – смекнул он.

– Чем же вы занимаетесь? – спросил он. – И как ботаника может служить в создании столь мощного оружия?

– Для этого надо решить загадку из древних саг! – с восторгом защебетала Полинька. – И мы уже нашли секрет верного решения! Я уверена, раз вы с нами, нам обязательно удастся докопаться до сути!

– Какую загадку? – изображая интерес, спросил Родин. – Из каких саг?

– Слушайте же! – ответила Полинька и принялась рассказывать.

* * *

– Враг богов волк Фенрир был младшим из детей коварного Локи. Несмотря на то, что древние пророчества говорили, что рожден он им на погибель, волка взрастили асы у себя в Асгарде, но он вырос и стал настолько велик и ужасен, что лишь Тюр, бог воинской доблести, отваживался кормить его. И боги решили изготовить крепчайшую цепь из самых крепких металлов. И прозвали ее Ледингом, и принесли к волку, и подбили его испытать той цепью свою силу, но он порвал ее, как тоненькую нить. Тогда сделали асы другую цепь, вдвое крепче прежнего, и назвали ее Дроми. Но и ее разорвал волк, да так, что по всей земле разлетелись кольца. С тех пор и пошла поговорка: избавился от Лединга и освободился от Дроми, – если кому что стоило большого труда. Стали тут асы опасаться, что не связать им волка, и Всеотец послал Скирнира, гонца Фрейра, под землю в страну черных альвов к неким карлам и повелел им изготовить путы, прозванные Глейпнир. Цепь эта была создана из шести сутей: шум кошачьих шагов, женская борода, корни гор, медвежьи жилы, рыбье дыханье и птичья слюна. Потому этого и нет в мире: все ушло на производство цепи. Путы были гладки и мягки, как шелковая лента, а насколько прочны они были, это ты сейчас услышишь. Когда асы получили эти путы, они крепко поблагодарили гонца за услугу и поплыли в озеро, что зовется Амсвартнир, к острову Люнгви. Они позвали с собою и волка и показали ему эту шелковую ленту, и подбивали, чтобы он ее разорвал. Волк отвечал: «Если вы свяжете меня так, что мне не вырваться, то поздно мне будет ждать от вас пощады. Пусть один из вас вложит мне в пасть свою руку в залог того, что все будет без обмана». И лишь Тюр наконец протянул правую руку и вложил ее волку в пасть. И когда волк уперся лапами, путы стали лишь крепче, и чем больше он рвался, тем сильнее они врезались в его тело. Тогда все засмеялись, кроме Тюра: он ведь поплатился рукою. Увидев, что волк связан надежно, асы взяли конец пут, прозываемый Гельгья, протянули его сквозь большую каменную плиту – она называется Гьёлль – и закопали ту плиту глубоко в землю. Потом они взяли большой камень, Твити, и зарыли его еще глубже, привязав к нему конец пут. Волк страшно разевал пасть и метался и хотел всех покусать. Они же просунули в пасть ему меч: рукоять уперлась под язык, а острие – в небо. И так распирает меч ему челюсть. Дико он воет, и бежит слюна из его пасти рекою, что зовется Вон. И так он будет лежать, пока не придет конец света. – Полинька многозначительно подняла пальчик: – Мерзких детей породил Локи, но большое могущество у этих детей. Отчего же не убили боги волка, если ждут они от него большого зла? Как вы думаете, Георгий?

Родин смешался и пожал плечами.

– А вот почему! Так чтили боги свое святилище и свой кров, что не хотели осквернять их кровью волка, хоть и гласят пророчества, что быть ему убийцею Одина в час Рагнарока.

– Милейшая история, – прокашлялся доктор. – Что же вам надо разгадать? И зачем?

Полинька, ничуть не смутившись, ответила:

– Как вы понимаете, вся эта история пропитана глубочайшим символизмом. Если мы найдем антивещества для каждого из шести сутей, мы сможем разорвать Глейпнир и освободить Фенрира, который пожрет солнце и самого Одина!

Родин охнул.

– Конечно, все это тончайшие и мудрейшие метафоры. Что, например, сможет уничтожить суть кошачьих шагов?

– Собачьи, – мягко ответил Родин, чтобы не спорить с обезумевшей возлюбленной. – Или мышиные.

– Георгий, хватит дурачиться! – крикнула Полинька. – Какие еще мышиные? Мы должны разработать определенный состав трав и антивеществ, разгадать поэтику древних саг, работы много! А вы – мышиных!

* * *

Решив более не подливать масло во всепожирающее пламя, полыхавшее в глазах невесты, Георгий сменил тему разговора:

– А где же Юленька? Вас же вместе доставили?

– А-а, ее сразу приняли в дом воителей. Там ценят женщин. Юлька же у нас такая, валькирия!

– А что же с вашим братом, Полинька? – мягко произнес Родин. – Ведь его кинули в дом рабов.

– Ну какой он раб, сами посудите! – беспечно ответила Поля, мгновенно перейдя от вдохновенного вещания к легкомысленному щебетанию. – Он умудрился поссориться с местным из дома воинов. Слово за слово, сцепились – горячая кровь у обоих. Вечером им предстоит биться на хольмганге.

– Боже, вот так новости! – опешил Родин. – Что же его ждет в случае поражения?

– Он станет трупом или траллом, – почти даже весело произнесла сестренка. – Ибо зачем Сигурду в его воинстве те, кто не может одерживать победы!

Родин ничего не ответил. Красноречивее слов была его отвисшая челюсть. «Бедная девочка, она тут совсем уже разумом тронулась!» – мелькнула мысль.

А Полинька словно прочла ее и серебристо рассмеялась:

– Нет-нет, я не сошла с ума! Не смотрите на меня так. Просто взгляните на это с другого угла – мы сейчас находимся на великом пике истории. И традиционные сентиментальные ценности отваливаются от душ, способных видеть дальше своего носа, как высохшая на солнце грязь. И наши Солнца – да! – они избавят человечество от лишнего и наносного. Представьте, какие грандиозные задачи стоят перед нами. Шутка ли – сковать льдом все воды! Это завораживает! Между прочим, даже виднейшие ученые не могут предположить подобный масштаб. Сигурд намерен заявить, что это оружие способно заморозить море лишь на жалкую сотню миль вокруг. Ха-ха, дурачье с регалиями! Мы, молодые, будем править миром, и власть наша превысит ту, что ныне есть в руках монархов. Так говорит Сигурд, и я верю ему!

Родин продолжал молчать. А девушка мило улыбнулась ему и откровенно призналась:

– Кроме этого, я теперь обрела вас. И мне ничего более не нужно для счастья. Пусть Юленька будет неотрывно в свите Сигурда. Пускай Максим выиграет битву и заслужит право стать викингом. Они будут среди воителей, мы – среди ученых. А все вместе – делать одно поистине великое дело. – Поля указала Георгию на ступку и внушительную горку коры и корешков. – Скоротаете время до вечера с пользой. А я направляюсь в лабораторию.

«О черный карлик с гадкой черной душой, не избежать тебе ответа за свои преступления!» – думал Родин, со страшной силой опуская пестик. Окажись сейчас рядом владыка проклятого острова, одно мокрое место осталось бы от него. Прогулка по острову и разговор с Полинькой разбередили душу Георгия. Ему многое предстояло обдумать до вечера…

* * *

К вечернему поединку собралась вся островная элита. Не было лишь карлика и его свиты. Зато воины, бонды и сейды толпились вокруг утоптанной площадки и подбадривали бойцов. Эрик Весельчак – рыжеволосый бугай со шрамом на щеке, создававшим жутковатую иллюзию неестественно широкой улыбки, – снаряжен был отменно. Длинный бахтерец прикрывал ноги до середины бедра. Колени и плечи были спрятаны под усиленной броней. Прочные наголенники и кольчужные перчатки делали руки и ноги практически неуязвимыми. На голове сидел мощный шлем, скрывавший значительную часть лица. В левой руке он держал каплеобразный эмалированный щит, а правой поигрывал слегка изогнутым мечом.

– Эта толедская сталь, отнятая моим пращуром у знатного мавра в Андалусии восемь веков назад, всегда приносит победу! – хвастливо проревел Эрик, вызвав бурную овацию в толпе.

Облик Максима вызывал одну лишь жалость. Проржавевшая кольчуга была разорвана у ворота, а правый рукав заметно отличался длиной от левого. Ноги защищали одни лишь стеганые штаны. Щит у него был небольшой и сделанный из досок, напоминавший крышку от бочки. А мясницкий топор, конечно же, не производил даже десятой части того впечатления, что великолепный клинок противника. Шлем Максиму достался и вовсе карикатурный – с развесистыми бычьими рогами.

– По обычаю наших предков, хольмганг есть суд праведный! – начал седобородый ратник, один из самых старых среди присутствующих. – Мешать поединщикам нельзя. А им запрещено покидать площадку – это равносильно проигрышу. Пусть Тор одарит вас своей неукротимой силой. Начинайте!

Эрик рванул, как ядро из пушки. Меч его сверкнул красной молнией в закатных лучах и отсек кусок щита, которым неловко заслонился Максим. Публика одобрительно заулюлюкала. Моряк нанес удар, целя в шлем викинга, но тот без труда парировал его. Ответный удар обрушился в центр дощатого щита. Меч застрял в вязком дереве, и Эрик отчаянным рывком смог вырвать его из ловушки. Противники принялись кружить вокруг друг друга, не решаясь атаковать снова.

Гудение толпы, жаждущей яркой схватки, принудило викинга напасть первым. Он нанес удар острием снова в центр щита, а затем крутанул его над головой и хлобыстнул мечом по комичному шлему Максима. Один рог был отрублен начисто, шлем слетел с головы, а Максим с трудом удержался на ногах. Было видно, что у него поплыло перед глазами – он зашатался как пьяный.

– Только тралл не ведает разницы между боевым доспехом и ритуальным! – насмешливо прорычал Эрик. – Кто рогат, словно бык, не должен противиться закланию!

Максим отдышался, встал напротив наслаждающегося вниманием зрителей Эрика и с ненавистью произнес:

– Я не раб, а воин. И сейчас ты в том убедишься.

Моряк без замаха швырнул разбитый щит в лицо викинга. Тот заметил неладное лишь в самый последний момент и не успел уклониться или отбить тяжелый предмет. Бросок оказался метким – щит угодил поперек широкой улыбки Весельчака, хлынула кровь. А Максим времени не терял. Ухватив топорище двумя руками, он нанес несколько страшных рубящих ударов по голове и груди растерявшегося соперника. Эрик захрипел и рухнул как подкошенный. Победитель, воздев над головой окровавленный топор, закричал:

– Победа достается достойным!

Толпа завопила от восторга и бросилась обнимать Максима, качать его на руках. Тот выглядел сущим именинником – никогда Родин доселе не видел у друга столь счастливого лица.

– Что ж, – раздался откуда-то сверху сильный голос Сигурда. Оказывается, он наблюдал поединок с крепостной стены, стоя рядом с выключенным прожектором и пулеметом. – Добро пожаловать в нашу стаю, молодой викинг. Ты с честью выдержал все испытания!

Глава четвертая

На гард навалилась тяжелая, терпкая, одурманивающая, как зелье Фрейи, ночь. Вдосталь вкусившие зрелищ викинги, бонды и сейды расходились по домам. Окровавленный и чрезвычайно довольный собой Максим обнимался с ликующими сестрами: его взяли в дружину Сигурда, а значит, с постыдным званием раба можно попрощаться, да и к Юленьке он теперь будет поближе. Между тем Юленька и Полинька, разодетые в плащи с меховой оторочкой, с причудливо заплетенными волосами и полыхающими гибельным огнем глазами, смотрелись уже как аборигенки, как важные винтики пульсирующего механизма острова, будто никогда и не было у них той размеренной жизни в захолустном Старокузнецке с чаем у самовара, папенькиными гербариями и вышиванием на пяльцах.

Георгий отстраненно подумал, что его сердце больше не заходится при виде Юли. Ведь та Юленька, что стреляла глазками и писала трогательные записки, осталась где-то на варшавской набережной… Но это, конечно, просто от переутомления. Надо поскорей вытащить девушек из этого ада, отмыть, переодеть, причесать, а потом уже прислушиваться к своим душевным шевелениям…

А пока в свете разгорающихся костров все казалось Родину зловещим, все предвещало беду. Он молча взирал на девиц, которым, судя по их счастливым личикам, вовсе не нужна была его помощь, как вдруг услышал возню позади себя и, обернувшись, заметил неопрятного раскосого тралла, очевидно лапландца.

Тралл ловко ухватил за ноги труп убитого Эрика Весельчака и поволок его в темноту. Мертвец чертил головой по земле бурую кривую и недобро улыбался Родину шрамами. Георгий отошел от ликующей толпы и тихонько пошел вслед за рабом, впрочем, его ухода никто не заметил.

Вскоре доктор оказался у входа в смрадное подземелье, расположенное на отшибе гарда.

«Должно быть, это что-то вроде мертвецкой, – подумал он и, выждав минуту, украдкой спустился вниз. Спрятавшись за вязанкой дров, накрытой козлиной шкурой, Родин с интересом наблюдал за приготовлениями к огненному погребению. Тралл водрузил тело Эрика на добротный топчан и, вооружившись щипцами, напоминающими стоматологические, стал деловито вырывать у трупа ногти – сначала на руках, а потом и на ногах. Каждый ноготь он бросал в заранее заготовленную миску, но Георгия эта странная процедура не смутила: по рассказам профессора Смородинова он знал, что из ногтей мертвецов в царстве подземной богини Хель будет построен огромный корабль Нагльфар. Именно на нем армия мертвецов и инеистых великанов поедет по замерзшим водам океана на последний бой с богами. Когда боги с чудовищами убьют друг друга, Мировое древо заполыхает огнем и рухнет, все обитаемые миры покроет пепел, из которого впоследствии родится новый, совершенный мир.

Древние скандинавы хотели, чтобы Нагльфар не был готов как можно дольше, поэтому ногти стригли коротко, особенно те, кто был максимально близок к смерти, – старики и воины. Отдельной частью скандинавского похоронного ритуала было вырывание у покойников ногтей. Боги строго следили за этим и жестоко карали тех, кто носил длинные ногти. Оттого все были осторожными и следили, чтобы кто-нибудь не умер с неостриженными ногтями; ибо каждый такой прибавляет материал, из которого будет выстроен Нагльфар.

Родин словно вспомнил, как профессор Смородинов рассказывал: «Дело в том, что пальцы пригодны, образно выражаясь, для рассмотрения тайн: ими щупают, изучают, исследуют. А ногти, напротив, бесчувственные, это намек на внешние вещи, бездуховные, в которых есть тайны для колдунов, разглядывающих ногти, в отблесках которых эти вещи содержатся. Оттого корабль из ногтей мертвецов может скользить только по поверхности замершего, «безжизненного» моря».

Однако тралл, который все это время бормотал себе под нос что-то бравурное, не спешил сжигать содержимое миски. Вместо этого он высунулся из подземелья и стал подзывать кого-то с улицы. Георгий улучил момент и заглянул в корытце с ногтями. Их там оказалась целая куча! Куча желтых заскорузлых закорючек со следами крови, грязи и кусками мяса, намного больше тех двух десятков, что принадлежали Эрику.

– Ничего себе «намек на внешние вещи»! – присвистнул Родин и поспешил назад в свое убежище. – Что за странная коллекция?..

Тем временем тралл вернулся за миской и всучил ее подоспевшему на помощь коллеге, отдав тому краткое указание на непонятном языке. Затем раб скрылся в одном из закутков подземелья, а Георгий незаметно выскользнул на улицу и последовал за «курьером».

Тралл с миской ногтей долго петлял по закоулкам гарда и наконец привел своего преследователя в просторную пещеру, слабо освещаемую парочкой воткнутых в стены факелов. Посреди пещеры высился гигантский драккар цвета запущенной гангрены – землисто-синий с грязно-янтарными вкраплениями. В голове Георгия вспыхнуло воспоминание: полчища мертвецов на огромных черных кораблях стоят, повернувшись раскуроченными истрепанными лицами к солнцу. А солнце срывается с небес, ухает в воду и навсегда угасает в ледяной просоленной бездне.

«Невинные тела, по обычаю асов, сожнут с Иггдрасиля, усадят в Нагльфар из ногтей мертвецов…» – вспомнил Георгий слова песни, что пел карлик, вливая ему в глотку зелье.

Он потряс головой, отгоняя видение, но где-то вдалеке гулко застучали барабаны – викинги готовились к огненному погребению. Мозг бывалого врача, отважного искателя приключений, бесстрашного спасателя бедовых дев, по суровости духа не уступающего истинному викингу, размяк и дал сбой. Пространство исказилось, сердце подхватило ритм барабанов и постучалось в уши, в глазах замельтешил пепельный снег. Георгий прислонился лбом к холодному камню пещеры и сделал несколько глубоких вдохов, отгоняя морок. Морок ушел, а драккар остался на месте, явственно источая зло.

Родин сполз по стене и закрыл глаза, но запахи и звуки донимали его, будто такими же клещами пытались вытащить из подсознания какую-то важную мысль.

«Если мне суждено здесь умереть, – думал он, – неужели мне вот так же выдернут ногти и отправят на пылающей ладье за горизонт? И взойду я на черный драккар, и встану бок о бок со скелетами и мумиями, и поплыву навстречу Рагнароку… А может, не терять времени даром, пойти да прямо сейчас вскарабкаться на этот Нагльфар… Нагльфар! О ужас!..»

Родин вскочил на ноги, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Это же и есть тот самый Нагльфар! Сигурд построил его из ногтей мертвецов и вовсю готовит свой кустарный апокалипсис. Рагнароку быть, и запущен он будет именно с этого треклятого острова. Бомба «Солнце мертвых» заморозит океан, а сооруженный из ногтей корабль единственный сумеет преодолеть ледяные пустоши…

Родин рванул было к выходу из пещеры, чтобы как можно скорее предупредить Максима и девушек о надвигающейся опасности, но опоздал – его верный соратник, некогда бравый мичман Савостьянов, вошел в пещеру как к себе домой и уверенным шагом направился к траллу, который возился возле драккара. Максима было не узнать – он смыл кровь и облачился в одеяние викингов: поверх шерстяной туники у него была наброшена меховая накидка, а кожаные штаны он перетянул ремнями. Отросшие за время скитаний пшеничные волосы он обрил с висков, а те, что остались, заплел в тугую косу и украсил бусинами. Глаза его из нежно-голубых сделались хрустально-ледяными, нервической лихорадки и след простыл, и вообще – если бы не знакомый голос, Родин и не узнал бы моряка императорского флота, любителя порисоваться перед дамами и завернуть сочное морское ругательство. Раскрыв рот, Георгий наблюдал, как викинг Максим прошествовал к траллу и, размахивая лесорубным топором, заявил:

– Для достойного погребения Эрика Весельчака требуется принести жертву! Поскольку любовниц и жены у мертвеца не было, отправиться в Вальгаллу он должен в сопровождении тралла…

Тралл бросил свои дела и, не говоря ни слова, безропотно уложил голову на колоду. Топор Максима взметнулся, блеснул в свете факелов и со свистом сорвался вниз, без труда отделив голову от тела и глухо тюкнув о древесную плоть. Голова раба отскочила и покатилась, а руки стали загребать воздух, будто пытаясь поймать потерянное и приставить на место. Кровь толчками хлестала из шеи, заливая колоду, тулово дернулось пару раз и неуклюже повалилось на землю. Родин всхлипнул: стук топора жаркой болью отдался в висках. Зрелище ритуальной казни показалось ему жутче любого боя, жутче вскрытия сгнившего трупа, жутче всего, что он когда-либо видел. Тем временем Максим, не меняясь в лице, закутал тело раба в парусину, взвалил его на плечо и понес вон из пещеры. Родин ринулся за ним.

И снова по багровой кровяной дорожке, на сей раз нарисованной кровью тралла, – этот остров был насквозь пропитан человеческими соками! Георгий брел как во сне, не понимая ничего и понимая при этом одно: если он остановится и задумается, тотчас сойдет с ума. Максим приволок тело жертвы назад, к кострам возле ясеня, где уже разгоралась погребальная пирушка, и свалил ношу на землю.

Ободранное со всех сторон дерево сверху было раздвоено обугленной трещиной – следствие молнии, и только на самой макушке можно было найти пару жухлых листиков. Все пространство вокруг ясеня было изрыто жертвенными ямами, тут и там торчали из земли белые кости, а вместо завяленных туш Родин с ужасом заметил на ветвях дерева человеческие тела. Как жуткие новогодние игрушки, они раскачивались на ветру, завернутые в перепачканную кровью парусину будто в оберточную бумагу.

«О боги! – ужаснулся Георгий. – Да война же тут совершенно ни при чем! Сигурд – просто умалишенный фанатик! Он в самом деле вознамерился устроить Рагнарок. Поэтому-то ученые и не общаются между собой, иначе давно бы раскусили его планы! Каждый из них разрабатывает свою великую идею без оглядки на коллег, но никто даже не подозревает, во имя чего все это затеяно…»

Пораженный страшной догадкой, Родин напрочь забыл о безопасности. Выпучив глаза, он вышагивал туда-сюда и возмущенно бормотал:

– Эти светила науки ничего не знают о мощи глубинных бомб, которыми будут напичканы субмарины на верфях… А кто знает? Вряд ли Сигурд разбирается в этом вопросе настолько, чтобы заранее оценить ущерб от своих действий, но ведь он искренне верит, что сумеет заморозить весь океан! А вдруг эти бомбы настолько мощные, что уничтожат все живое на земле?.. Не может быть. Этого просто не может быть. Однако рисковать нельзя! Ведь погибнуть могут все, кто окажется рядом… Что же делать? На эту троицу положиться нельзя, мухоморный настой сделал из них совершеннейших болванов. И хорошо, если не навсегда…

В практике Родина бывали случаи, когда единожды отравленные грибами пациенты на всю оставшуюся жизнь оставались хихикающими троллями и только и делали, что с утра до вечера ловили невидимых мушек и слушали музыку, звучащую у них в головах.

Очевидно, что теперь для Максима и его сестер Рагнарок стал таким же желанным и предопределенным, как запоздавшая весна для северянина. Рассчитывать на их помощь было глупо и безответственно. Родин растерянно смотрел по сторонам и не мог найти, к кому обратиться. Викинги хлестали эль из перламутровых рогов, хохотали, предвкушая пир, и меньше всего были готовы все бросить только потому, что какой-то полоумный русич наплетет им небылиц.

В этот момент на плечо Родина упала тяжелая рука. Обернувшись, он увидел Максима и по его лицу сразу понял – это конец. Обветренные скулы викинга смялись складками безумного оскала, глаза углубились и потемнели, а в голосе слышался рев сорвавшегося со всех цепей волка Фенрира.

– Грядет война! – пафосно провозгласил Максим, железной хваткой сдавив плечо Георгия. – Наконец-то все мы оказались на своих местах. Мы с Юлей встанем в строй воинов и устремим свои копья против врага, вы же с Полей наварите нам пробуждающих древние силы зелий и залечите наши раны!

Родин счел, что лучше ему от греха подальше промолчать. Максим кивнул проходящим мимо траллам, и те, подхватив Георгия под руки, уволокли его в дом сейдов.

* * *

В доме Черного Солнца царил хаос. Все обитатели острова вконец одурели от мухоморного отвара, но ученым было особенно худо. В их случае коварное действие зелья подкреплялось опьяняющим исследовательским азартом, который, как известно, сгубил не один светлый ум и безо всяких грибов. Некогда уважаемые профессора, важные доктора наук и гениальные ученые теперь напоминали сброд юродивых и кликуш. Наплевав на порядок и стерильность, они бессистемно переливали что-то из одних колбочек в другие, ожесточенно спорили, потрясая грязными кулаками, и даже швырялись друг в друга скомканными исчирканными бумажками.

В одном углу патлатый юноша в круглых очках закапывал дурно пахнущую мутную жидкость в глаза несчастному траллу, в другом седовласый ученый муж толок в ступке ядовитых жуков, а еще один молодой ученый и вовсе потерялся в других мирах: лежа на спине и дрыгая ногами, он будто пытался сбросить с себя что-то громоздкое, видимое только ему, и натужно мычал. Родин нашел глазами Полиньку, и из груди его вырвался стон. Изможденная, с отсутствующим видом, она сидела в куче засушенных трав и производила странные манипуляции: вязала маленькие травяные венички и снова распускала их, поджигала корешки, нюхала дым, морщила нос, чихала и снова поджигала. Георгий тихонько окликнул ее, но Поля, посмотрев сквозь него, снова уткнулась в свой гербарий.

«Если таким, прямо сказать, наплевательским образом Сигурд пытается создать биологическое оружие, то никакой он не сверхчеловек, а шут гороховый, – злобно подумал Родин и тут же осекся. – Но опасный, черт возьми, шут. Ладно, люд ученый, попробую обратиться к вашему разуму, чай, не все еще мозги себе замухоморили».

Георгий подошел к большому дубовому столу, сплошь покрытому отходами работы ученых. Смахнув научный хлам на пол, он вскочил на столешницу и что было мочи свистнул по-казачьи, как учил его когда-то дед Пётра. Да так свистнул, что пара слюдяных стекол с тихим шуршанием осыпались на земляной пол. Ученые как по команде побросали свои дела и уставились на Родина, и только дурной борец с невидимым чудовищем остался увлечен своей схваткой.

– Господа ученые! Прошу вас, послушайте! Вы – наше будущее, будущее всего мира! Без вас человечество обречено на вымирание. Как никто другой вы знаете, что любая наука должна служить в первую очередь человеку – такому же человеку, каким является каждый из вас. Нашим детям, внукам и правнукам, всему миру, всей вселенной. Никакие научные загадки и открытия не стоят слез ваших близких, слез оставшихся без отцов детишек и безутешных матерей, слез ваших убеленных сединами наставников, что делились с вами своей мудростью, и ваших любящих учеников, что заглядывали вам в рот и равнялись на вас. Что же вы делаете?! Ради чего? Неужто вы не понимаете, что из-за ваших дурацких амбиций погибнут миллионы! Ваш эгоизм ведет к непоправимой катастрофе! Конечно, никто из вас даже не догадывается, что работает не ради какой-то абстрактной войны, а во имя уничтожения всего живого на земле. Но это только потому, что вас околдовали жуткими сказками, опоили зельем, что затмевает разум. Остановитесь же, пока не стало слишком поздно!

По рядам ученых прокатился недоумевающий шепот. Кто-то почти сразу вернулся к своим пробиркам, иные старательно записывали слова Родина в блокноты, но большинство – и это было самое ужасное – смотрели на оратора снисходительно, как на младенца, что пытается научить их завязывать шнурки. Но Георгий так разошелся, что не обращал внимания на неприветливую реакцию публики.

– Ну, уничтожите вы мир, но что потом? Потом вы и сами умрете, и вас всех, великих ученых, как каких-то куколок, подвесят вверх ногами на дерево! Но еще не поздно! Подводная лодка будет готова только через несколько месяцев. У вас еще есть время до того, как за ней приедут покупатели и наступит Рагнарок. Опомнитесь! Давайте выступать на стороне светлых богов, Белого бога – Христа. Давайте используем все ножи, мечи, топоры и ваше биологическое оружие против фанатиков-мучителей, во имя добра и света. Да, кто-то погибнет, но большинство спасутся. Если мы объединимся, Сигурду не выстоять. Мы уничтожим субмарину и вернемся домой к своим близким. – Тут Родин заметил, что почти никто его уже не слушает, и поспешил резюмировать, используя последний аргумент. – Все вы, гениальные умы, мыслите глубоко, а сейчас необходимо мыслить ясно. Чтобы мыслить ясно, нужно обладать здравым рассудком, а мыслить глубоко могут и законченные психи. Очнитесь же, оглянитесь по сторонам, возьмите себя в руки. Неужели вы хотите превратиться из самых сливок человечества в банальных убийц?!

Ученые молча ухмылялись. Вперед вышел лишь один старик, в котором Родин узнал известного специалиста по грибам – миколога Элиаса Фриса-младшего, сына шведского отца микологии. Фриса-младшего, вспомнил Родин по заголовкам газет, уже давно все считали без вести пропавшим, а он, оказывается, жив-здоров и в ус не дует. Старик жестом попросил у коллег тишины и усталым каркающим голосом произнес:

– Юноша, все мы знаем, чай, не вчера родились. Знаем и о том, что мир будет уничтожен, и о том, что нас повесят на дереве. Но все это такая ерунда по сравнению с теми фейерверками восторга от удивительных открытий, которые мы имеем возможность совершать лишь здесь, задействуя ресурсы Сигурда. Только здесь, на этом удаленном от цивилизации острове, мы не ограничены в средствах и времени, избавлены от назойливого контроля со стороны жадного начальства, не отвлекаемся на постылый быт и докучливую родню… – Старик говорил, а толпа кивала и одобрительно гудела. – Мы можем делать все, что нам требуется для свершения открытий: испытывать действия самых сильнодействующих ядов на людях, вживлять грибницы в открытые раны, проводить ампутацию конечностей, меняя их местами… Скажите, юноша, где еще такое возможно в современном мире? Вы нам тут вещаете о спасении вселенной, но не желаете понять, что самая важная вселенная для ученого – это его разум. А мир… Мир давно пора уничтожить, это же очевидно. Зарубите себе на носу: убийцей является тот, кто лишает смерти одного человека. Кто предает смерти миллионы – победитель, а тот, кто осмеливается убить все живое – бог! Мы сами себе боги. Сама наука сделала нас таковыми прежде, чем мы захотели быть людьми. А Христос… Что ж, пусть ваш Христос попробует нас остановить.

Последние слова старика утонули в исступленных аплодисментах. Родин в отчаянии всплеснул руками и застонал:

– Ну неужели же никто из вас меня не поддержит?!

Но ученые лишь посмеивались. Поддержала его только Поля. Да и как сказать поддержала – сделала робкий шажок вперед, потупив глазки. Как будто она и сама толком не определилась, встать ей на сторону Георгия или просто увести пылкого оратора, пока его не побили. Миколог хохотал:

– Ох, сударь! Вы бы свой пыл поумерили! Видели мы уже таких велеречивых человеколюбцев. В доме Красного Солнца мертвых, где наши коллеги изучают радиацию и взрывчатые вещества, был один строптивый британец, Джошуа Геккерлей. Он тоже мечтал трудиться во благо человечества и наотрез отказывался разрабатывать оружие. Сигурд не стал с ним церемониться, и гениальный англичанин познал такие пытки, каких не пожелаешь и врагу. Всю оставшуюся жизнь он обречен провести во тьме и боли, и никогда больше не суждено ему испытать восторга открытий…

Тут Фрис окончательно потерял интерес к беседе и вернулся к своим склянкам. Георгий растерянно огляделся и понял, что искать поддержки в этом вертепе бесполезно. Но что же делать? Дом заперт снаружи, а слюдяные окошки слишком малы для побега, к тому же велика вероятность быть замеченным. Но тут он увидел огромный камин, который не топили, – было довольно тепло. Родин схватил чей-то плащ, закутался с головы до ног и, шепотом попросив Полю не высовываться и ждать его возвращения, юркнул в дымоход.

Труба была широкой, камни большими, так что выбраться было довольно просто. Весь перепачканный сажей, что существенно облегчило конспирацию, он мелкими перебежками добежал до дома Красного Солнца. На дверях висел замок. Георгий решил обойти дом сзади и чуть не упал, наткнувшись на большой деревянный короб высотой в половину человеческого роста. Короб мучительно застонал. Присмотревшись, Родин заметил торчащую оттуда голову и сконфуженно извинился. Видимо, кто-то сидел орлом в небольшом ящике, справляя нужду.

– Простите, что побеспокоил, не подскажете ли, где мне найти мистера Джошуа Геккерлея?

– Мистера Джошуа Геккерлея больше нет, – отвечала голова мужским и очень печальным голосом. – Но вы можете поговорить с тем, что от него осталось…

Он качнул головой, ящик покачнулся, слишком маленький для нужника, размером с бочонок…

Родин ужаснулся – так вот о каких муках говорил старик Фрис! Проклятые фанатики сделали из молодого ученого хеймнар – отрубили руки и ноги, прижгли раны и засунули в ящик. Георгий был наслышан об этой изощренной пытке, но как врач считал, что хеймнары не выживают. По правде сказать, еще неизвестно, что хуже – умереть от шока и сепсиса или прожить остаток жизни, страдая от боли, утопая в собственных экскрементах и каждый день выслушивая насмешки. Правду говорят – есть вещи похуже, чем смерть…

– Мистер Геккерлей, – взял себя в руки Родин. – Похоже, мы с вами остались единственные на этом острове, кто еще способен мыслить здраво. Прошу вас, помогите мне остановить Сигурда и спасти как можно больше людей. Расскажите, что с вами произошло.

И Геккерлей, истосковавшийся по нормальному человеческому общению, поведал Георгию свою историю. Оказалось, что он, сын католического священника, приехал из Лондона. Будучи одним из пионеров изучения гексогена, Джошуа долго штудировал работы немецких химиков Ленце и Ганса Геннинга. Геннинг предполагал использовать это вещество для лечения заболевания мочевыводящих путей, но оказалось, что гексоген слишком ядовит, и фармацевты его отвергли.

– А я несколько лет исследовал гексоген и понял, что он не только ядовит, но и является сильнейшей взрывчаткой, по многим показателям превосходящей даже тротил! По скорости детонации он даст десять очков вперед всем остальным известным взрывчаткам, а определение его бризантной способности обычным методом оказалось невозможным, поскольку гексоген разбивал стандартный свинцовый столбик… В общем, я представил свой доклад на рассмотрение нашего военного министерства, но там мои труды сочли бесполезными. Они окрестили гексоген слишком «теоретическим» оружием, не годным для применения в реальных условиях, и я ушел ни с чем. Через некоторое время я был похищен Сигурдом и доставлен на этот остров. Сначала мне показалось, что здесь не так уж и плохо – вон сколько ученых работают и не знают горя, но так было до тех пор, пока я не постиг всю глубину их языческого помешательства. Все эти жертвоприношения, опыты на живых людях… Я, как истинный христианин, отказался разрабатывать оружие для Сигурда.

– И что же было потом?

Голова тяжко вздохнула и с глухой ненавистью отчеканила:

– А потом из меня сделали картофелину. И выставили на потеху. Иные жестокие люди издевались надо мной круглые сутки: щекотали нос, лили расплавленный воск на лицо, а однажды даже пытались приподнять меня над землей за уши… Признаюсь, я едва не забыл все молитвы, едва не потерял веру. Знаете, что эти изуверы приговаривали, когда отрубали мне конечности? Я их слова на всю жизнь запомню: «Мы оставляем тебе голос, чтобы ты мог кричать, уши, чтобы слышать издевки, глаза, чтобы мог смотреть на женщин, яйца, чтобы мог их хотеть…» На этом месте один из них захохотал и в последний раз уронил на меня свой топор с задорным криком: «Впрочем, без яиц тоже хорошо!»

– Мистер Геккерлей, но это же просто дичайшая жестокость даже для язычников. Скажите, могу я что-то для вас сделать?

– Я вижу, вы отчаянный и храбрый юноша. Пожалуй, я готов вам довериться, тем более что выбора у меня особого и нет… Будучи полноценным человеком, я зарыл колбу с изрядным количеством гексогена неподалеку отсюда. Отсчитайте от входа в дом Красного Солнца тринадцать шагов по правой стене и там увидите камень, по форме и размеру напоминающий страусиное яйцо. Под ним и зарыта колба… Возьмите ее и взорвите ко всем чертям идольское капище. Пусть этим нехристям будет так же больно, как и мне. Пусть они горят в своем языческом аду за то, что не уберегли свою святыню… Обещайте, что сделаете это! Что взорвете проклятый ясень с телами мучеников!

– Обещаю, – прошептал в ответ Георгий.

Родин без труда нашел тайник Джошуа, выкопал колбу со взрывчаткой и, укрывшись в ближайшем кустарнике, обдумывал план действий.

«С одной стороны, нужно как можно быстрее остановить приготовления к войне, то есть найти субмарину и взорвать ее. С другой – я дал слово Геккерлею, что уничтожу ясень с подвешенными к нему трупами. Слово джентльмена. Что же делать?..»

Прожектор метался по ночному гарду, и Родин в очередной раз порадовался, что его плащ был черным от сажи. Он увидел небольшое пугало у грядок бондов, снял с него большую шляпу и напялил себе на голову. Теперь он сам стал похож на пугало или на черную тень.

«Так не заметят», – подумал он и двинулся вперед.

Глава пятая

Сигурд Горбатый беспокойно ворочался на своей перине, набитой гагажьим пухом. Тело, изъеденное гноящимися язвами, переплетенное пульсирующими венами, немилосердно болело. Боль была всегда, с самого рождения, он привык к боли, как к почетному бремени викинга, и не представлял без нее жизни. Страдали от невыносимых мучений и отец, и дед, и прадед – жизнь на крохотном островке привела в вырождению некогда славного и могучего рода.

Впрочем, все это было не важно. Боль маленького умирающего человечка с большим горбом – что она стоила перед умирающим от старости и немощи миром? Боги, великие боги – мудрый Один, могучий Тор, храбрый Тюр, прекрасный Бальдр, коварный Локи – все они заснули тысячелетним сном, который вот-вот превратится в смерть…

Но его род не сдался, как другие – слабые и трусливые. Впрочем, где они сейчас? Также уснули в своих могилах, не попав ни в Вальгаллу, где могут пировать с храбрыми эйнхериями, ни в царство Хель, где могут встретить своих родных – женщин, стариков… Они отреклись от этого славного мира северного народа, приняли чужую веру и заснули не в огне или воде, а в студеной земле, съедаемые червями.

Болели мышцы, стыла кровь, гудела голова, словно медный диск на драккаре, по которому били, чтобы дать ритм гребцам, вдруг оказался где-то в затылке… лекари растирали его душистыми травами и едкими мазями, он пил пахучие отвары, а было плохо, все хуже и хуже… Конец приближался.

Старая колдунья, имя которой все давно забыли, а называли просто Старуха, которая лечила еще его прадеда, предсказывала судьбу деду, хоронила отца, бросала руны и качала головой. Да он и сам видел – скоро начнется. Все признаки Рагнарока били по ушам, и только тупые воины не могли их увидеть.

Вот-вот должна начаться величайшая война, и он чувствал, что не успеет создать самое смертоносное оружие – Солнце мертвых, чтобы начинить им подводные драккары и уничтожить этот мир. Что-то случится раньше, кто-то вмешается, перечеркнет все, чем он занимался всю жизнь. Все тысячелетние старания их рода пойдут прахом. Зря собирали его пращуры по всей земле самых безумных колдунов, самых талантливых, отмеченных печатью Одина ученых: физиков, алхимиков, математиков… Они создавали смерть, все самые жуткие орудия убийств были созданы на безымянном острове вокруг ясеня, увешенного трупами людей и животных в честь великих заснувших богов.

Но человечество никак не могло начать великую мясорубку, которая перемелет мир и даст начало Сумеркам богов. А стараний и знаний алхимиков, увы, не хватало, чтобы сотворить то великое, что разбудит огненных и инеистых великанов. Казалось, что порох изменит все! Ах, как долго его создавали! Выкрали китайских мудрецов, пытали, ублажали, запугивали, восхищали! Самые хитрые люди из дружины пращура Сигурда отправились к европейским королям, настоятелям монастырей, кузнецам и алхимикам, чтобы поделиться секретом. Увы, что из этого вышло? Жалкие крестовые походы? Пиратские каравеллы? Завоеванные континенты, которые и без того были давно завоеваны Эриком Рыжим? Тогда казалось, что разные боги, разные мировоззрения могут раскачать земной шар (а это шар, да) так, что он лопнет, как бычий пузырь. Но, увы, не вышло.

Христос и Магомед были пророками одной веры.

Да, когда появился Буонапарте, он правильно воспринял советы прапрапрадеда Сигурда. Пушки могли изменить всю тактику ведения войны – и маленький корсиканец уже покорил полмира, и ударил тот самый трехлетний мороз, такой, что птицы падали на лету и солдаты отрезали куски мяса с лошадей и ели, а те не чувствовали боли.

Но ничего не вышло. Заснул диктатор, на которого возлагались такие надежды, превратился в женщину на крохотном островке среди теплого моря. Да, бывают и теплые моря.

Были войны и потом, люди острова Рагнарока стравливали народы и страны, но все это было не то. Это были маленькие конфликты, междуусобицы среди давно породнившихся царей, владык, следовавших единому богу.

Но вот сейчас дух великой войны звенел в холодном морском воздухе, дух крови, смерти, срывающей закостеневшую коросту с заснувшего мира. Странно, но восторга не было, были жуткая, невыносимая усталость и жуткое осознание чего-то непоправимого. Во снах ему снова и снова являлся высокий старик в дорожном плаще и большой шляпе, закрывающей лицо. Старик опирался на суковатый посох, седая борода развевалась на ледяном ветру. Глаз у него был только один – в самом центре лба. В небе над странником кружил ворон с серебряным клювом, сердито каркая, словно проклиная крошечного Сигурда, спрятавшегося за ясенем в центре острова.

– Кто ты такой, – хрипел старик, – чтобы решать, когда умирать богу? Мы не боимся смерти. Но мы не хотим умирать, не хотим, чтобы человек решал, когда мы умрем. Лучше спать, чем умирать. А ты хочешь нас разбудить, чтобы убить?

В мгновение ока восьминогий конь Слейпнир перенес Одина на землю из чертогов Асгарда – и вот он стоит перед своим дерзким потомком.

– Я хочу, чтобы вы снова стали молодыми и сильными! – кричал Сигурд. – Чтобы мир снова был яростным, живым, полным солнца и бурлящей крови! Я хочу, чтобы сбылось пророчество вельвы, которую ты, Один, заставил восстать из Царства мертвых, чтобы услышать о Сумерках богов! Хочу, чтобы Вальгалла снова заполнилась храбрецами!

– А вот тебе и твоим предкам никогда туда не попасть! – хрипел старик. – Вас, предателей и нидингов[27] ждет серое и пустынное царство Хель, а не пиры и схватки в чертогах Вальгаллы. Вы, дети и внуки лукавого Локи, не сражались, как другие, – бесхитростно и беззаветно, вы прибегли к темным силам бесчестных колдунов!

Неужели он, Сигурд Горбатый, сын Ивара Красноволосого, внук Варга Два Весла, который мог грести одновременно двумя веслами, и все его великие предки в самом деле ведут свое происхождение не от самого Одина, а от хитрого обманщика Локи? Выходило, что так – ведь именно он и его дети рвались уничтожить этот мир.

– Но все это было ради вас, великие боги!

– Недаром меня зовут «предателем воинов», – старик насупил бровь над единственным глазом. – Я могу отвести щит храбреца на поле брани, чтобы заполучить его душу в свою небесную дружину. Что мне жизнь презренного колдуна, который пытался спасти меня и моих детей – убив нас и мир Асгарда!

И старик растворялся в темноте, оставляя Сигурда просыпаться в ледяном поту, умирающим от невыносимой головной боли. Он вставал, зажигал электрический фонарь, брал кинжал, револьвер и обходил остров. Но все было тихо: только ветер раскачивал тела на древнем ясене, да скрипел древний драккар из почерневшего дерева, утыканный ногтями мертвецов. Это часть древнего ритуала – когда вечная зима скует воды мирового океана, дружина Сигурда перебьет всех сейдов, кузнецов, лекарей, музыкантов, бондов и траллов, снимет мумии с ясеня, усадит мертвецов на Нагльфар – и он поскользит по льду, наводя смертельный ужас на угасающее население земного шара.

А потом и он вместе со своими храбрецами сядет на старинный драккар, подожжет его и уйдет в глубины моря, объятый пламенем. Это будет хороший конец – конец, который превратится в начало. И на месте старого горбатого коротышки появится другой Сигурд – высокий, стройный, с длинными светлыми волосами и густой бородой.

На верфи мрачными металлическими скелетами блестели на лунном свете остовы субмарин. Скоро их начинят тысячами Солнц мертвых и выпустят на волю в море, где они бросятся в бой навстречу гибели мира.

Так было и сегодня ночью. Сигурд проснулся, захлебнувшись от крика, сел на кровати, вытирая пот. Снова заснуть, конечно, не удастся. Горбун взял фонарь, револьвер и вышел во двор. На часах у пулемета на стене стоял молодой русский с греческим именем Максим. Освещаемый лучом прожектора, он увидел своего ярла и лихо отдал ему честь.

Сигурд кивнул в ответ и пошел дальше. Было тихо, если не считать давно ставших родными и привычными шума волн, воя ветра да криков буревестников.

Вдруг сердце горбуна забилось. Что-то происходило прямо сейчас. Только где? Он поводил фонарем из стороны в сторону, но луч выхватывал из темноты только привычный ствол ясеня да бесконечные тела, обернутые в парусину, которые свисали сверху бесконечными гроздьями.

Нет, свет не поможет. Сигурд выключил фонарь, крепко зажмурился, чтобы привыкнуть к темноте, а потом широко раскрыл глаза. Из мрака ковылял, опираясь на суковатую палку, сгорбленный человек в черном дорожном плаще и широкополой шляпе. В руке он держал старую заплечную суму, из которой тонкой струйкой шел белый дым.

Сигурд помотал головой, но это было самой настоящей явью. Один пришел, и он не собирался сражаться с мертвецами, не собирался гибнуть. Старый бог подошел к ясеню и бросил свою суму в огромное дупло, а потом развернулся и такой же неторопливой походкой пошел обратно.

Но тут прожектор с крепостной стены повернулся и выхватил из темноты странника. Новоиспеченный викинг, которому много пришлось испытать, чтобы стать одним из них, завопил по-русски, странно коверкая имя бога своим произношением:

– Родин! Родин, что ты здесь делаешь? Тут нельзя находиться сейдам! Иди в свой дом!

«Как удивительно и прекрасно», – думал, улыбаясь, Сигурд. Он не знал русского языка, но понял интонацию Максима – испуг и восторг, и он кричал: «Один! Один!»

А Один повернулся к моряку и крикнул ему тоже на непонятном наречии (впрочем, тут не было ничего удивительного: мудрый бог знал все языки. Он обрел мудрость, пожертвовав свой глаз и распяв себя на огромном дереве Иггдрасиль):

– Беги! Беги! Хватай сестер и беги! Если вы угоните яхту, то можете спастись! Сейчас все начнется! Запала на три минуты хватит!

«Интересно, о чем они говорят? И почему бог размахивает руками и тычет пальцем, совсем не стариковским, на ясень, внука того самого ясеня, отца всех деревьев – великого Иггдрасиля? И почему так орет в ответ моряк?»

– Родин! Ты что, ничего еще не понял? Это я и передал ярлу Сигурду своих сестер: Полю, сейда Белого Солнца мертвых, которая теперь создает яд из ядовитых растений, и Юлю, которая станет воительницей, она знает много языков и обычаев разных стран, дерется на ножах и отлично стреляет – и она будет валькирией новой войны! Я все сделал для того, чтобы попасть на этот остров, и помог мне в этом ты! Без тебя я бы никогда не выполнил главного условия – добраться сюда самому!

Тут путник снова махнул рукой, и грянул гром, разорвавший все три мира сразу. Сигурд упал на землю, чувствуя, как трещат, разрываются камни острова изнутри. Полыхнула алая молния и огромный ясень вспыхнул, как шведская спичка, затрещали факелами просушенные трупы. Небо озарилось ярчайшим северным сиянием. Заклокотало, заревело, забурлило в низах земли, старуха Хель пробудилась и завыла грозным, могучим голосом.

А моряк крепко ухватившись за ручки своего тезки-пулемета, продолжал кричать путнику, который тоже не удержался, распростерся на скачущей земле:

– Родин, что ты натворил? Это что, землетрясение? А священный ясень? А жертвы? Они должны были оказаться на корабле мертвецов! Что ты наделал!

– Гори ясно! – кричал в ответ старик.

Максим навел на Одина свой пулемет.

– Я убью тебя!

– Пусть так! Но меня примет в свои чертоги мой Белый бог! А ты падешь вниз, в морось и слизь, вместе с другими предателями, изменниками, вероотступниками!

Раздался одиночный выстрел.

Максим рухнул вниз, Сигурд опустил револьвер. Все кончалось. Но, увы, это были Сумерки не богов, не человечества, а только его одного. Что-то не так он понял, что-то не то делали его предки почти тысячу лет. Неужели и он погибнет не с оружием в руке, а его просто завалит камнями?

Никто из смертных не знал, что остров прежде был вулканом и весь изъеден изнутри подземными ходами, пещерами и застывшей лавой. Огромный ясень соединял своими корнями небо, землю и подземный мир – как настоящий Иггдрасиль. А где-то в самом низу, в кузнице Хель, дышал огонек, который ждал своего часа. Эта тайна передавалась от отца к сыну, Сигурд услышал ее от Ивара Красноволосого, а сам – бесплодный, как камень, – никому бы не смог ее передать.

Когда в Индии он познакомился с тем моряком, принявшимся как безумный защищать незнакомую женщину, последний ярл с удивлением узнал, что русский знает стародатский и староисландский, читает наизусть саги, прекрасно знает историю Скандинавии, а самое главное – верит в старых богов… Хотя нет, самое главное не то. Он был как две капли воды похож на самого Сигурда, если бы тот не был обезображен островными болезнями вырождения рода. Ах, как загорелись глаза у Максима из Гардарики, когда он услышал об острове Рагнарока, о предстоящей войне, о великих кораблях, которые сотрут с лица земли прежние порядки и миры… Как он хотел стать одним из тех самых викингов…

Русскому поставили условие: отречься от своей прежней семьи, чтобы войти в новую. Но он захотел большего – отдать ярлу своих сестер, которые могли создавать и сражаться. Он сдержал слово и привел красавиц Юлю и Полю, выдержал испытание – вырвался из ямы траллов и стал викингом. Еще полгода – и умирающий Горбатый усыновил бы храбреца из Гардарики, и тот принял бы наследство, сам стал ярлом – повелителем острова, а после и всего мира.

Но ему уже никогда и никем не стать. Сигурд сделал свой выбор. Он не допустит, чтобы Один пал от руки смертного, а не от зубов Фенрира, согласно пророчеству. Зато его будущий сын, если можно было так выразиться, погиб не от отравленного моря или горящего неба, а от пули, выпущенной рукой будущего отца, и тело Максима, уже охваченное огнем, вот-вот вознесется в Вальгаллу.

Сигурд, покачиваясь, подошел к пылающему ясеню. Остров дрожал, скакал, как драккар на штормовых волнах. Повсюду метались люди. Растерянные викинги пытались спасти разваливающиеся на глазах остовы подводных лодок, кто-то пробрался к пулемету и, не обращая внимания на раскаленный металл, стрелял короткими очередями по толпе ученых, подрезанными колосьями падающих на горящую землю.

Странник в старом плаще бросился к людям и вытащил сперва Полю, сжимавшую в руках пучок серой травы, а потом и Юлю, которая, размахивая коротким мечом, отбивала атаки огромного бородатого блондина.

– Надо бежать к яхтам! – кричал по-русски старый бог. – Этот остров сейчас развалится!

«Один! Возьми меня к себе… – думал Сигурд. – Ведь ты не только предатель воинов, ты и первый мудрец и поэт, и ты отдал свой глаз и провисел целую неделю распятый на Иггрдасиле, чтобы получить мудрость! Ведь и мой род отдал все, чтобы получить эту мудрость, и обрел ее – мудрость войны, смерти и убийства, все, что так тебе любо! Не уходи, Один! Посмотри на меня в последний раз! А мы все примем свою смерть, как и следует людям Севера, твоим потомкам!»

Ярл ловко выхватил из ножен свой короткий меч и подошел к полыхающему ясеню. Огонь лизал его брови, ресницы, занялась пола плаща. Да, это был славный конец. Рухнула каменная стена вокруг острова, накрыв древние драккары. Земля начала погружаться вниз, и тогда Сигурд, приставив острие себе к груди, повернулся, шагнул в огонь и пригвоздил себя к ясеню.

В голове легко вспыхнули последние строчки висы:

Но богами любим

Корону отвергший,

Распявший себя

На ветвях Иггдрасиля!

И старец в закопченной шляпе, уже бежавший по пылающим мосткам позади двух девушек, вдруг остановился и посмотрел прямо в глаза Сигурду.

Сразу стало легко, и показалось, что не было никогда всего этого острова, ядовитых бомб, черных подводных лодок и повешенных на ветвях жертв.

Глаза у Одина были зеленые.

Приложение 1

Совершенно секретно

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Управляющему Морским министерством

Авелану Федору Карловичу

копия

Начальнику главного управления кораблестроения и снабжений генерал-лейтенанту по Адмиралтейству

Любимову Льву Александровичу

от капитана I ранга командира бронепалубного корвета «Святой Николай»

Петухова Ивана Арнольдовича

Настоящим довожу до Вашего сведения результаты и ход операции «Сумерки богов», проведенной мной в акватории Балтийского моря.

По факту проведенной операции датские кораблестроители острова Сумерек действительно создали по нашему заказу подводную лодку с электрической пусковой установкой. Однако по прибытии корвета «Святой Николай» на остров для конвоирования субмарины с верфи нами были обнаружены останки острова и одиннадцать гражданских лиц в состоянии крайнего истощения на рифах, служивших крепостной стеной. Очевидно, будучи островом вулканического происхождения, остров Сумерек ушел под воду по причине сейсмических колебаний либо в результате взрыва из-за неудачных разработок оружия. В результате были полностью уничтожены как верфь, так и все построенные субмарины.

Гражданские были приняты нами на борт, им оказана врачебная помощь, жизнь и здоровье их вне опасности. Среди европейцев есть четверо подданных Российской империи: Родин Георгий, Савостьянова Полина, Савостьянова Юлия и Антон Соколовский. Они были тщательно опрошены, их рассказ, во многом полный болезненных фантазий по причине истощения и нервного срыва, прилагается.

По отплытии нами был также обнаружен японский крейсер «Асама».

Очевидно, датские кораблестроители также производили подводные лодки и для японского Императорского флота, что в очередной раз подтверждает очевидность предстоящей в скором будущем агрессии со стороны Японии.

Приложение 2

Совершенно секретно

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Заместителю главы разведочного отдела Генерального штаба императорской армии Японии

от агента Барона

Настоящим довожу до Вашего сведения о полном провале операции «Сумерки богов» по причине полной гибели острова Сумеречный, равно как и судостроительной верфи и построенных для нужд японского флота субмарин на его территории. Подробности указаны мною в Приложении.

Помимо вышеизложенного, считаю необходимым добавить, что на подходе к острову наш крейсер «Асама» обнаружил на расстоянии двух морских миль российский корвет «Святой Николай». Смею высказать предположение, что российский флот также рассчитывал получить подводные лодки, что говорит о необходимости срочных военных действий в отношении России.

Примечания

1

Согласно Дуэльному кодексу, это оскорбление словом, направленное, главным образом, против самолюбия оскорбленного и не затрагивающее доброго имени и репутации. Например, таковыми являются оскорбительные или язвительные выражения, затрагивающие малозначительные черты личности, внешний вид, манеру одеваться, незнакомство с каким-либо предметом.

2

В фехтовании удар по клинку противника.

3

Cadaver – труп (лат.).

4

Так называли генерала Скобелева.

5

Кат – народное название палача.

6

Путешественники с почтением приветствуют уважаемого господина! (польск.)

7

Традиционное прославление Шивы.

8

Вы здесь впервые, господа? (польск.)

9

Посмотрите, господа, кто пожаловал! (польск.)

10

Давно кровь нашу проливают

И слезы льют народных масс,

Но дни отмщенья подступают,

Судьями рок поставил нас! (польск.)

11

Попрошайки (польск.).

12

Что здесь происходит? (фр.)

13

Добрый вечер, уважаемые господа! Какая красивая яхта! (нем.)

14

Датская свинья (нем.).

15

Питер! Вернер! Отдать швартовы! Быстро! (нем.)

16

Тор, помоги! (древнесканд.)

17

Провинция в Швеции, тогда входившая в состав Дании.

18

Константинополь.

19

Гардарика – древнескандинавское название Руси. Ярицлейв Скупой – так скандинавы называли Ярослава Мудрого, который отдал свою дочь Елизавету замуж за короля Норвегии Харальда.

20

Провинция в Центральной Швеции.

21

Ныне этот город известен как Старая Ладога.

22

В Средневековье скандинавы считали финнов колдунами.

23

Нижний круг ада в скандинавской мифологии.

24

Рабы или трусы.

25

Ученые, независимо друг от друга открывшие горчичный газ, впоследствии получивший название иприт.

26

Первооткрыватели радиоактивного излучения.

27

Трус (норв.).

Content

Георгий Персиков
Дело о Сумерках богов

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Приложение 1

Приложение 2

Примечания