Валерий Михайлович Анисимков

Россия в зеркале уголовных традиций тюрьмы

Памяти моего друга Геннадия Николаевича Чиндина посвящаю

Рецензенты:

В. И. Селиверстов, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации

Ю. В. Голик, доктор юридических наук, профессор

Reviewers:

Honored Science Worker of the Russian Federation,

Doctor of Law, professor V. I. Seliverstov

Doctor of Law, professor Yu. V. Golik

V. M. Anisimkov

Russia in the Mirror of Prison Criminal Traditions. – St. Petersburg: “Yuridichesky Center Press”, 2003.

The work is devoted to the problem of subculture interrelations of persons deprived of freedom; analyses elements of subculture formed in “prison community”: traditions and customs, the underworld, tattoos, entertainments, etc. Special attention is paid to the research of stratification of prisoners, its reasons and evolution – from pre-revolutionary Russia until now; uses data of interviews carried out both with the convicted criminals and with those who work in the criminal enforcement system.

The book will be useful for lawyers: theoreticians, first of all, for the representatives of criminalistics cycle of sciences, and practitioners, in the first place, for specialists of the bodies of the enforcement of punishment. It can arouse interest of specialists in cultural studies, sociologists, historians, and everybody who would like to get acquainted with the problem of penitentiary subculture.

© V. M. Anisimkov, 2003

© Yuridichesky Center Press, 2003

От автора

Тема настоящего монографического исследования весьма широка и довольно экзотична, поэтому автор не претендует на полное ее освещение. Вопросы преступности, ее истории в России нашли отражение в трудах ведущих криминологов современности Ю. М. Антоняна, А. И. Гурова, А. И. Долговой, И. И. Карпеца, В. В. Лунеева, С. Я. Лебедева и др. Но то, что предлагается читателю на страницах данной книги, имеет собственный аспект. Она раскрывает сложные и противоречивые отношения в криминальной среде, по-новому, изнутри освещаются единые проблемы тюрьмы и общества. Не считаю выбранный подход предпочтительней других, если в работе я стараюсь на примере генезиса «тюремной общины» показать реальное лицо преступности, то лишь потому, что именно с ней мне было дано познакомиться в течение многих лет практической деятельности в исправительной колонии особого режима.

Преступный мир и общество – сцена одного театра. В реальной жизни они не существуют раздельно и связаны между собою социологически и, если можно так выразиться, – духовно.

Отмеченный тезис положен в основу данных очерков.

В работе над исследованием для меня было весьма полезным общение со многими людьми, за обсуждение и критические замечания я признателен В. П. Артамонову, Вл. М. Анисимкову, Л. И. Беляевой, Ю. И. Бытко, В. И. Дробышеву, А. И. Зубкову, С. И. Кузьмину, С. А. Капункину, Ю. К. Лукьянову, В. Д. Малкову, Н. П. Иванику, М. С. Рыбаку, П. Г. Пономареву, О. В. Филимонову.

Глава I

Теория криминальной субкультуры

§ 1. Постановка проблемы исследования

Чтобы дать представление о внутренней жизни преступного мира, нам понадобится вначале обратиться к результатам теоретических изысканий: это позволит читателю подготовиться к прочтению последующих глав работы.

Субкультура – явление сложное и многогранное, она функционирует во всех социальных системах и служит необходимым условием их жизнедеятельности. Каждый класс, социальная группа, иная общность людей обладает своей собственной системой ценностных ориентаций, присутствуют они, разумеется, и в криминальном мире. Очевидно, что уголовная субкультура является продуктом преступной и антиобщественной деятельности, вырабатывается ее опытом, сохраняется из поколения в поколение в среде правонарушителей. Поэтому нам представляется, что в теоретическом плане в криминологии она предстает в виде сквозного явления, проходящего через все теоретические разработки о преступности, личности преступника, причинах противоправного поведения.

Каковы корни этого феномена, его отличительные черты, какова его асоциальная сущность? На эти и ряд других вопросов мы постараемся дать ответы в настоящем разделе монографии.

Криминальная субкультура рассматривается в работах по криминологии, уголовно-исполнительному праву и юридической психологии практически на всем протяжении их существования[1]. Из отечественных ученых много внимания ей уделил М. Н. Гернет в своих трудах «Право и жизнь» (М., 1923), «В тюрьме» (М., 1925), «История царской тюрьмы» (М.-Л., 1951). В этих работах исследуется среда обитателей тюрем, их обычаи, традиции, развлечения (тюремные игры). Помимо простого описания данных явлений, в исследованиях показывается и их антиобщественная сущность.

Анализ отдельных жестоких нравов преступного мира приводится также Г. Н. Брейтманом в книге «Преступный мир. Очерки из быта профессиональных преступников» (Киев, 1901). Кроме того, многоплановое исследование субкультуры осуществляли известный дореволюционный ученый-этнограф С. В. Максимов и историк, писатель В. М. Дорошевич[2]. Они выявили особую структуру статусных межличностных отношений индивидов в относительно обособленной криминальной среде, проиллюстрировали ее иерархичность, раскрыли содержание и значение неформальных правил поведения осужденных («правил заповедей арестантов»), исследовали тюремный фольклор и прочие атрибуты образа жизни привычных преступников.

Особое место в литературе о преступном мире того времени занимает произведение В. Крестовского «Петербургские трущобы»[3]. Книга посвящена описанию жизни «отверженных» обществом. Представляется важным подчеркнуть эрудированность автора в области уголовного жаргона, этим роман остается интересным и для современной криминологии.

В послереволюционный период рассматриваемому феномену посвящают свои труды Е. Г. Ширвиндт, Ю. Ю. Бехтерев, А. И. Швей, Л. Мельшин[4]. Названные ученые рассматривают преступный мир с его своеобразными отношениями, унаследованными от царской России. Ими вносится ряд предложений по изоляции хранителей уголовных традиций от иных правонарушителей в процессе исполнения наказаний.

Начиная с середины 30-х и до конца 50-х гг., за исключением исследования Д. С. Лихачева «Черты первобытного примитивизма воровской речи» (М.-Л., 1935), научных изысканий по данной теме не проводилось. Ученые были практически отстранены от изучения проблемы, что, в конечном итоге, серьезно отразилось на формировании отечественной криминологической школы.

В 1957 г. вышла в свет книга В. И. Монахова «Группировки воров-рецидивистов и некоторые вопросы борьбы с ними». В ней автор подробно описывает особенности противоправной деятельности авторитетов уголовной среды («воров в законе»), исследует их внутренние межличностные отношения, показывает значение уголовных традиций и обычаев («воровского закона») в преступности. Попытка

В. И. Монахова привлечь внимание ученых к этому комплексу вопросов оказалась неудачной. Работа была засекречена и являлась доступной только для узкого круга криминологов.

В дальнейшем изучению рассматриваемого явления не уделялось достаточного внимания. Постулаты «победившего социализма», гласящие, что новому обществу преступность не присуща, что она является лишь переходным явлением, остаточной «заразой» капиталистического строя, не позволяли вести серьезные исследования отдельных сторон преступности.

Образовавшийся вакуум, образно выражаясь, заполнили произведения писателей и публицистов, которые на личном опыте столкнулись с уголовщиной в «сталинских» исправительно-трудовых лагерях[5]. В мемуарах политзаключенных имеются не обесцененные ненавистью данные о неформальных отношениях в среде заключенных. Особенно важны для их изучения произведения В. Шаламова. Он, на наш взгляд, более беспристрастно, чем другие, проанализировал виденное, показал жестокость представителей уголовной среды, объективно осветил роль «воровского закона» в их жизни.

По поводу других источников информации о преступном мире следует заметить, что многие публицисты, увлеченные уголовной романтикой, использовали лишь сюжеты из жизни привычных правонарушителей. Познания авторов об исследуемом феномене на этом, как правило, исчерпывались.

Термин «криминальная субкультура» в официальных и научных источниках снова появился лишь в начале 80-х гг., когда преступность приобрела угрожающий для государства характер. При этом отсутствовало единое толкование проблемы. Объясняется это, думается, тем, что исследователи рассматривали указанное явление в различных аспектах, в связи с интересующими их вопросами. Одни раскрывают роль субкультуры в организованной преступности[6], другие связывают ее со средой лиц, отбывающих наказание в местах лишения свободы, и этим во многом объясняют неэффективность деятельности пенитенциарных учреждений по исправлению правонарушителей[7], третьи исследуют явление с позиций законов психологии[8].

Кроме того, появился ряд диссертационных изысканий по рассматриваемой теме[9]. Данное обстоятельство, вопросы борьбы с преступностью обусловили и проведение научно-практических конференций, в которых приняли участие ведущие криминологи России[10].

Исследуемой проблеме посвящены также многочисленные труды криминологов зарубежных стран. Д. Клемер, В. Миллер, К. Шрег, В. Фокс в своих работах обосновали изучение различных видов преступности с позиций соответствующих им своеобразных подкультур[11].

Различные аспекты субкультуры, отраженные в исследованиях, на наш взгляд, не дают оснований говорить о проведении глубокого сравнительного анализа существенных определений феномена. Вместе с тем проведенные современные исследования и источники прошлых лет позволяют вычленить составные его части. Во-первых, субкультура представляет собой систему искаженных ценностных ориентаций правонарушителей, объединенных в относительно обособленную общность; во-вторых, она включает в себя группу неформальных норм, установлений, представлений (традиций, обычаев, ритуалов, правил), регулирующих поведение ее представителей; и, наконец, в-третьих, находит свое отражение во внешних атрибутах преступного мира (в уголовном жаргоне, песнях, стихах, татуировках, кличках и т. п.).

Отдельные авторы также выделяют в качестве самостоятельного признака субкультуры традиционные способы противоправного поведения[12]. Данную точку зрения мы не будем отрицать, хотя следует заметить, что способы поведения индивидов в конкретных повторяющихся ситуациях представляют собой обычаи.

§ 2. Истоки криминальном субкультуры

Теории субкультур подразумевают, что человек развивается в группе равных себе, у членов которой есть устойчивая система ценностей, отличающаяся от системы ценностей, существующей в обществе. В таких условиях личность во многом развивается в соответствии с установлениями и нормами своего окружения, не воспринимая ценностей культуры в целом. То есть теория исходит из ориентированного на социальную психологию подхода к вопросу о формировании личности, с позиций ближайшего взаимодействия и представления о коллективном поведении как социальном процессе.

На наш взгляд, данная позиция вполне согласуется с действительностью. Кроме того, она в достаточной мере находит свое подтверждение в работах отечественных ученых (А. Н. Мокрецова, Г. Ф. Хохрякова, И. В. Шмарова) о влиянии асоциальной микросреды на противоправное поведение индивида[13].

В таких ситуациях индивид с неизбежностью ищет отношения, моральные стимулы своей деятельности и защиту в группах себе подобных. Несовершеннолетние правонарушители, бродяги, наркоманы, лица, отбывающие наказание, объединяются между собой. Указанная закономерность подтверждается и результатами опроса различных категорий осужденных в местах лишения свободы. Так, более 90 % респондентов, осужденных за наркоманию, имели постоянные связи с наркоманами; 81 процент несовершеннолетних до осуждения входили в различные асоциальные образования, около 50 % из них поддерживали отношения с ранее судимыми.

Условиями же, способствующими образованию криминальных групп, являются: одинаковый возраст, национальность, место отбывания наказания или проживания и др.

В своем развитии рассматриваемые объединения проходят определенные ступени. В начале возникают предварительные эпизодические контакты, в процессе которых происходит изучение друг друга, затем устанавливаются более тесные знакомства, перерастающие в конечном итоге в постоянные связи. Сформировавшиеся наиболее устойчивые отношения образуют систему групповых искаженных взглядов, представлений и оценок действительности.

У подобных лиц, утративших надежду найти свое место в формальных отношениях, возникает потребность обрести себя и утвердиться в «другой жизни». Образно выражаясь, отвергнутые обществом создают свой замкнутый мир, и этим они сами, в свою очередь, отвергают тех, кто их отверг, их условия, правила жизни и ценности. В рамках групповой деятельности у исследуемых индивидов происходит формирование и развитие чувства солидарной оппозиции к государственным, общественным институтам и общепринятой культуре. Внешнюю среду они начинают воспринимать как враждебную или, по крайней мере, как чужую. Такое устойчивое представление об окружающем мире с трудом в дальнейшем может корректироваться. Над ними постоянно довлеет аффективное чувство, что менее достойные пользуются большими благами. Все затруднения и неприятности, с которыми они встречаются в своей жизни, интерпретируются ими как результат действий иных лиц или неблагоприятных условий (см. табл. 1).

Таблица 1

РЕЗУЛЬТАТЫ ОПРОСА ОСУЖДЕННЫХ, ПРИЧИСЛЯЮЩИХ СЕБЯ К СУБКУЛЬТУРНОЙ СРЕДЕ, ПО ИЗУЧЕНИЮ ИХ МНЕНИЯ ОБ УСЛОВИЯХ, СПОСОБСТВУЮЩИХ СОВЕРШЕНИЮ ИМИ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Совсем по-иному такие лица относятся к представителям своей среды. Справедливо утверждает Г. Ф. Хохряков, что подобным личностям свойственна четко выраженная ориентация на такую ценность, как «мы»[14]. Причем ценность собственного «я» поддерживается за счет слитности его с «мы».

Нередко они именуют себя, соотносясь с определенной общностью, например: «мы – братва», «мы – воры», «мы – пацаны» и т. п. В своем «я» они склонны усматривать персонификацию «мы», а «мы» (группу), очевидно, невозможно сохранить без их активной деятельности. Указанное слияние собственных интересов с интересами ближайшего окружения требует интенсивного наделения этого неформального образования ценностными ориентациями. Вместе с тем отечественные и зарубежные авторы в своих трудах не делают акцентов на истоки и генезис элементов явления. На наш взгляд, всякую субкультуру, в том числе и любую ее разновидность, следует рассматривать через призму деятельности, так как изначально культура – деятельность человека во всех сферах бытия и сознания. Именно деятельность индивида, в том числе антиобщественная или преступная, является материальной предпосылкой его сотрудничества с другими, вызывает у него психологическую потребность общения с теми, кто близок к его ремеслу, взглядам, идеям, ориентациям. Ибо человек – существо социальное – всегда стремится принадлежать к какой-либо престижной для него группе. Если же он, в силу различных причин, выбирает преступное поведение, то со временем оказывается все более отчужденным от общественных, формальных связей (семейных, служебных, профессиональных) и главных позитивных ценностей общества. Объективно наивысшая десоциализация личности правонарушителя предопределяется сроком его пребывания в своеобразном, отверженном состоянии и степенью самоизоляции (изоляции, например, при отбывании наказания в виде лишения свободы). То есть делинквентная подкультура интенсивно развивается и поддерживается, как правило, в низших слоях общества и в среде осужденных, отбывающих наказание в исправительных учреждениях.

Формируемые искаженные ценностные ориентации группы связаны прежде всего с основными интересами и направлениями деятельности ее членов. Они, с одной стороны, закрепляют групповую солидарность, с другой стороны, устанавливают враждебное отношение к индивидам или государственным органам, которые противостоят, причиняют «ущерб» преступному сообществу. Кроме того, корпоративные ценности в криминальных образованиях внутренне обосновывают и допускают ведение антиобщественного образа жизни и совершение правонарушений. Например, воровать, обманывать других, заниматься вымогательством для членов отдельных криминальных образований является доблестью, базовой ориентацией. Иными словами, то, что расценивается обществом как преступление или аморальный поступок и влечет за собой соответствующие правовые последствия, для представителей группировок считается чем-то почетным, чему отдельные из них и посвящают свою жизнь. Нередко из уст таких людей можно услышать: «У нас свой мир, своя мораль, свои дела».

Итак, возникающие наиболее устойчивые отношения на основе асоциальной деятельности индивидов в относительно замкнутой группе образуют систему общих для них ценностных ориентаций (оснований дифференцированной оценки действительности и общественных отношений). В названных ориентациях находит отражение попытка индивидов асоциальной среды примириться со своим противоправным ремеслом и оправдать свое поведение.

Вместе с тем, говоря о подобных общностях, необходимо подчеркнуть, что их внутреннее функционирование немыслимо без определенных правил поведения, так как всякое устойчивое сплочение людей на основе какой-либо совместной деятельности неизбежно порождает определенную систему отношений, нуждающуюся в урегулировании ради достижения совместной цели.

В формальной организации такое урегулирование обеспечивается, как правило, официальными документами, нормами нравственности и др. В неформальном образовании, каковым является субкультурная группа, существует свой процесс «теневого нормотворчества», своя система внутренних правил поведения, традиций, обычаев, нравов, ритуалов, обрядов и пр., которые утверждаются в виде внутренних (корпоративных) ценностей. В основе такого неформального кодекса поведения находятся выработанные многовековым опытом противоправной деятельности антиобщественные традиции и обычаи. Специфическое содержание традиций состоит в воспроизведении из поколения в поколение представителями субкультурных образований установлений, принципов действия и представлений об идеалах, фиксирующих накопленный антисоциальный опыт и выступающих регулятивными основами освоения новых условий и задач противоправной деятельности. В свою очередь, обычай субкультурной среды – это унаследованный, привычный и стереотипный способ противоправного поведения лица в определенной ситуации, ожидаемый и поддерживаемый членами группы[15]. Оба явления предопределяют друг друга и функционируют только в устойчивых криминальных общностях. Наибольшую значимость они приобретают в среде лиц, лишенных свободы, где объективно отношения носят весьма консервативный характер.

Регулятивная функция присуща и иным элементам субкультуры, но традиции и обычаи – наиболее устойчивые формы регуляции поведения. Они, являясь продуктом антиобщественной и преступной деятельности, тесно связаны прежде всего с асоциальными ориентациями, взглядами, привычками и образом жизни индивида. При этом следует подчеркнуть, что набор таких ценностей предопределяется видом противоправной или асоциальной ориентации криминальной микросреды, а также степенью ее изолированности от общества. Группа всегда требует от своих членов неукоснительно следовать неформальным правилам, которые существенно отличаются от общепринятых норм взаимоотношений между людьми. С одной стороны, отмеченные явления способствуют их формированию, своеобразному пестованию. Человек чаще всего считает свою волю свободной, но он обманывает себя. Жизнь, природа, внешний мир, люди, среди которых он живет, нравы, традиции, обычаи действуют на него раньше, чем он понимает что-нибудь; они накладывают на человеческие взгляды, привычки свой отпечаток. С другой стороны, если индивидуальные антисоциальные привычки (например, вести паразитический образ жизни, играть в азартные игры) в определенных условиях перерастают в обязательные нормы поведения криминальных элементов, то они со временем приобретают силу традиций и обычаев, становятся основным костяком так называемых «естественных законов».

Обозначенные феномены исходят от сообщества правонарушителей в целом и способствуют привитию его членам чувства долга, противостоят индивидуализму, закрепляют иерархические связи в криминальной среде, а также регулируют иные наиболее значимые отношения для субкультурного образования. В самом деле, у лиц, входящих в подобного рода общности, есть чувство долга по отношению к своей группировке и есть обязанности, основанные на требованиях сохраняющихся установлений и принципов поведения. Последние во многом определяют единую групповую линию поведения. Каждый член группы выполняет в ней свою роль. Асоциальная среда всегда ожидает от своего представителя определенных действий в той или иной ситуации. То есть поведение человека в субкультурном образовании становится в значительной степени поведением групповым.

В подтверждение вышеизложенного, следует подчеркнуть, что «естественные законы» правонарушителей охраняются не только силой мнения (как в других общностях людей), но и физическим, часто изощренным насилием над лицами, нарушившими их.

Нередко в исследуемых социумах культивируются ритуалы и обряды. Данные элементы субкультуры всегда сопряжены с переломными моментами в жизни человека, они аккумулируют в себе мысли и чувства, вызванные установлением, изменением или прекращением важной для человека социальной связи. Для представителей отдельных групп наиболее характерны ритуалы «клятвы» и «присяги» сообществу, а также обряд «проверки» вновь принятого члена криминального образования.

Подобно многим замкнутым ассоциациям, рассматриваемый мир создает и свой, отличный от иного, «субкультурный язык» («язык-жаргон», «блатная музыка», «феня», «байковый язык»). Кроме того, в среде привычных правонарушителей всегда культивировался обычай присваивать друг другу клички, наносить на тело татуированные символы. Эмоциональная их деятельность находит отражение в блатных стихах, песнях, пословицах и прочих атрибутах общения. Особая роль в «другой жизни» принадлежит играм и развлечениям. То есть преступники, отвергая элементы традиционной культуры, создают свои гипертрофированные ценности антикультуры.

Из перечисленных составных частей исследуемого феномена на первое место по криминологической значимости следует поставить язык-жаргон.

Всевозможные словари дают приблизительно одинаковое толкование термина «жаргон», а именно: «Своеобразный разговорный диалект, имеющий хождение в небольшой социальной группе и отличающийся от общенародного языка употреблением специфических выражений, понятных лишь тем, кто владеет этим диалектом». «Словарь русского языка» С. И. Ожегова существенно дополняет сказанное тем, что речь идет о группе, объединенной общими интересами, в нашем случае – криминальными[16].

Употребление специфического языка в замкнутой среде имеет свою длинную историю. Например, в XVIII в. бродячие торговцы общались между собою на так называемом «офинском языке». Этот язык-жаргон позволял им охранять корпоративные тайны, связанные, как правило, с торговлей. Жаргон же преступного мира развивается, по мнению ряда исследователей, с начала XIX столетия[17].

На этапе становления он во многом опирался на язык коробей-ников-офеней (бродячих торговцев), отсюда в отдельных источниках приводится и название уголовного жаргона – «феня». Объяснение этому лежит на поверхности, так как широкое распространение он имел в среде бродяг, занимающихся криминальным промыслом.

Отдельные выражения их фенинского сленга сохранились и используются в криминальной среде, например: «сары» – деньги, «варнацкое слово» – честное слово, «вздерщик» – крадущий при замене денег, «лопатник» – бумажник, «клевый» – хороший, «хилый» – плохой, «лох» – мужик.

К началу XX столетия он проникает в большие города и культивируется в среде отвергнутых обществом. Нищие, воры, грабители вели обособленный образ жизни и обладали своей системой коммуникативных связей. Поэтому не случайно французский писатель В. Гюго назвал жаргон преступного мира «языком пребывающих во мраке». В это же время «уголовный язык» чаще всего стали именовать «блатной музыкой». Для отвергнутых «блатная музыка» прежде всего была неким средством защиты от окружающего мира: с помощью жаргона можно было надежно скрыть свои замыслы, безопасно обменяться необходимой информацией.

Научные и литературные источники рассматриваемого периода не указывают на какие-либо ответвления в жаргоне, связанные с криминальными ориентациями его носителей. Первое упоминание о делении субкультурного языка относится к сороковым годам прошлого века. Ж. Росси в своей книге пишет: «После разгрома одесского центра уголовщины в начале 40-х гг. наблюдается обновление жаргона, который стал иногда даже непонятен тем, кто знает лишь старый»[18].

В настоящее время следует учитывать, что в различных по роду деятельности делинквентных группах имеются свои сугубо специфические слова и выражения. Так, у карманных воров насчитывается более 400 узко специальных терминов, присущих только им[19]. Их ремесло требует особой тренированности и выдержки. «Утонченность мастерства вора-карманника, – пишет В. Чалидзе, – чувствуется и по характеру жаргонных слов, относящихся до карманной покражи; никакому другому воровскому ремеслу не созвучен так термин – ласкать – один из синонимов слова воровать. Основной и наиболее надежный инструмент карманных краж – пальцы вора, которые на жаргоне именуются работнички; реже применяются щупальцы – специальный пинцет, а при грубой работе – жулик, очень острый маленький ножик для разрезания карманов снаружи (работа с росписью)»[20].

Лица с иной криминальной «профессией» применяют иные термины. Например, в среде наркоманов распространены следующие сленговые выражения: «ампуляк» – ампула морфия; «анаша» – наркотическое вещество, изготовленное из конопли; «антрацит» – наркотик, кокаин; «баян» – шприц; «бешеные» – наркотики; «галечка» – доза анаши; «глотать колеса» – принимать таблетки, содержащие наркотические вещества; «дурь» – наркотик (анаша, опий); «марфуша» – морфий; «кайф», «кейф» – состояние наркотического опьянения.

Примерно такую же картину можно наблюдать у мошенников-наперсточников, похитителей антиквариата и в других подобных образованиях.

Немалая часть своеобразного словаря посвящена понятиям, относящимся к действиям правоохранительных органов, стадиям уголовного процесса и его участникам. Прокуроры, милицейские чины, судебные работники, адвокаты, свидетели, потерпевшие – все имеет свои названия, например «кум» – оперуполномоченный уголовного розыска или исправительного учреждения, «болтун» – адвокат, «гусь» – свидетель, «терпила» – потерпевшее лицо.

Специалисты указывают, что на сегодняшний день уголовный жаргон включает более десяти тысяч слов и выражений, что значительно больше, чем в преступном мире царской России. Вместе с тем ряд условных обозначений с тех пор не претерпел изменений. Отдельные же жаргонные понятия канули во времени вместе с соответствующими им криминальными видами деятельности. Так, уже не встречаются выражения типа: «рыболов» – обрезающий чемоданы с задков экипажей, «кооператор» – ворующий из продовольственных лавок, «понтщик» – собирающий толпу скандалом и обкрадывающий любопытных и др.

К внешней атрибутике криминальной субкультуры следует отнести и институт татуировок.

Татуировка – нанесение на тело рисунков, текстов, аббревиатур путем введения под кожу красящих веществ.

Слово «татуировка», как полагают одни исследователи, происходит от полинезийского слова «тату», что означает «рисунок», или слова «тики» – имени бога полинезийцев, установившего, по преданию, татуировку. Другие исследователи утверждают, что слово «татуировка» производно от корня «тау», соответствующего явайскому «тату», т. е. «рана», «раненый».

Доктор Гелльштерн в работе «Татуировки у преступников» о происхождении термина «татуировка» пишет, что его привез мореплаватель Кук с острова Гаити, где местные жители наносили ее для отметки членов племени в знак наступления половой зрелости, особых заслуг перед племенем, из суеверия и т. д.

Первые сведения о татуировке среди европейцев, по сообщению профессора Рикке, относятся к началу XVIII в., когда на ярмарках стали появляться люди, которые за деньги демонстрировали свое татуированное тело. С тех пор татуировка очень быстро распространилась среди некоторых групп населения (моряков, военных, бродячих артистов). В рассматриваемый же период татуировками начали клеймить проституток, лиц, склонных к обману в торговых делах.

Однако постепенно основными носителями татуированных символов стали преступники. Они восприняли этот обычай еще в XIX в.

Одним из первых на широкое распространение татуировок среди лиц, совершивших преступления, обратил внимание Чезаре Ломброзо (1835–1909 гг.), итальянский врач-психиатр, который рассматривал татуировку как проявление атавизма и как признак нравственно дефектных, неполноценных людей. Ломброзо считал, что ее носителями являются определенные антропологические типы, в большинстве случаев прирожденные проститутки и прирожденные преступники.

В данном случае великий психиатр и криминолог, как доказывают многочисленные факты, явно ошибался.

Любопытны высказывания французского криминолога Тарда. Он пишет: «У матросов и даже у солдат, но особенно в среде преступников – заметим, что никогда у сумасшедших, – иногда делаются фигурные надрезы на коже. Не остатки ли это татуировки, сохраненные атавизмом, как считает Ломброзо, той татуировки, которая была распространена у наших невежественных предков? Мне кажется более вероятным то предположение, что этот обычай остался не от предков, а от моды»[21].

Хотя это рассуждение и не раскрывает всех глубинных причин данного явления, но оно ближе к истине, чем мнение Ломброзо.

На наш взгляд, татуировка для субкультурной личности является тайным языком общения с себе подобными как на свободе, так и в пенитенциарных учреждениях. Она закрепляет принадлежность лица к определенной асоциальной общности[22], информирует о его неформальном положении (статусе) и криминальных заслугах, кроме того, передает его мысли и социальные установки. Выработка символики преступного мира диктовалась различными обстоятельствами. Менялись искаженные ценностные ориентации, происходили и ревизии, переоценки рисунков.

Непременным атрибутом криминальной субкультуры выступают также клички (прозвища), в которых рельефно проявляются особенности неформальных взаимоотношений в среде отверженных.

Вряд ли какой-либо другой области криминологии было уделено так мало внимания, как обозначенной нами проблеме. Проведенный библиографический поиск свидетельствует о том, что у нас в стране специальных исследований по этому вопросу не проводилось. Современная литература по проблеме носит преимущественно справочный характер. Конечно, подобные источники весьма важны для правоохранительной деятельности, но их широкое использование происходит главным образом в криминалистических целях. Между тем данный элемент субкультуры содержит и другую информацию, значение которой нельзя недооценивать.

Генезис кличек обусловлен действием ряда факторов, среди которых, прежде всего, следует выделить укоренившуюся в русском народе традицию именовать инородцев прозвищами. Лица из криминальной среды строго руководствуются данным установлением. Расовая принадлежность, национальность индивида преступного мира являются безусловным основанием для присвоения ему весьма определенного прозвища. «Косоглазый», «хохол», «жид», «малайка», «кавказец» – вот далеко не исчерпывающий перечень кличек, культивируемых в среде отверженных. В чем, как нетрудно заметить, они весьма солидарны с большинством русского населения.

Происхождение кличек также связано с характерологическими особенностями личности. В любом замкнутом социуме издавна принято присваивать клички лицам, обладающим какими-либо выраженными физическими недостатками, особенной наружностью или своеобразным характером («хромой», «лютый», «горбатый» и др.). Кроме того, прозвища могут быть производными от имени или фамилии лица, к примеру: Кузнецов – «Кузя», Иванов – «Иван», Сайфутдинов – «Сайфуша».

Исключительная роль принадлежит кличкам, обусловленным субкультурой принадлежностью, статусом лица в групповой иерархии, спецификой преступной деятельности. Именно в подобных кличках подчас находят отражение криминальные ценности и нормы. При этом они выполняют несколько взаимосвязанных функций: заменяют фамилии, закрепляют статус в групповой иерархии, служат устным средством деперсонализации (путем наделения оскорбительным прозвищем) или же персонализации личности (путем присвоения престижной клички)[23].

Не следует забывать и защитную функцию кличек, когда средством ухода от преследования правоохранительных органов нередко выступало сокрытие подлинной фамилии кличкой или же ее неоднократная замена.

Обозначенные в исследовании элементы субкультуры, служащие одним и тем же антиобщественным целям и идеалам, поддерживают друг друга, образуя прочную цепочку искаженных ценностных ориентаций, сильную своеобразной цельностью. Их антисоциальная сущность вытекает из содержания и функциональной реализации, она проявляется в том, что оказывает доминирующее влияние на формирование особой личности привычного правонарушителя.

Очевидно, любая личность складывается в процессе ее жизнедеятельности в социальных группах и на основе природных задатков. В связи с этим криминологов издавна интересовало, как ближайшее окружение человека (микросреда) детерминирует его преступное поведение и образ жизни. Серьезные научные разработки в этом направлении проведены Ю. М. Антоняном, И. И. Карпецом, Н. С. Лейкиной, В. Ф. Пирожковым, С. В. Познышевым, Г. Ф. Хохряковым, И. В. Шмаровым и др. Они доказали: типические особенности, различия типов личности преступника коренятся в особенностях структуры отношений, субъектом которых является данная личность, в специфике ее противоправной деятельности[24]. Сходства и различия в положении правонарушителей порождают целую систему индивидуального асоциального сознания, а стало быть, и систему типов личностей с отклоняющимся поведением.

Субкультурная (экзогенная)[25] личность от всех прочих правонарушителей отличается комплексной деформацией ценностно-нормативной сферы. Объяснение этому надлежит искать в особенностях десоциализации личности, которая складывается в своеобразной среде, где культивируются ценности, прямо противоположные общепринятым в обществе.

Процесс десоциализации человека включает усвоение им идей, установок, предрассудков, взглядов на жизнь и ценностей, существующих в группе. К этому следует добавить, что его индивидуальный криминальный опыт дополняется опытом его окружения.

Отсюда, важнейшей чертой такой личности является наличие у нее антиобщественных убеждений, интересов, потребностей, отрицательного отношения к существующим нормам морали и права. Конечно, подобные черты могут быть и у иных лиц, но указанные качества у различных людей различны по своему набору, направленности и устойчивости. Для личности привычного правонарушителя характерно то, что эти качества составляют ее социальную сущность, предопределяют ее статус, функции, нравственные характеристики. Поведение таких людей в значительной степени определяется криминогенно заряженными идеями и системой искаженных ценностных ориентаций окружения.

Таким образом, на основе проведенного анализа исследуемого явления и имеющейся на этот счет литературы можно сделать вывод, что криминальная субкультура представляет собой своеобразную межличностную связь привычных правонарушителей в относительно замкнутой среде, основанную на системе искаженных ценностных ориентаций, языке-жаргоне, знаках-символах, которые выступают регулятивными установлениями, принципами, представлениями, правилами и внешними атрибутами совместной противоправной деятельности и антиобщественного образа жизни.

Искаженные ценностные ориентации стабилизируют в группе асоциальный образ жизни и соответствующую линию поведения, вызывают у ее членов чувство неприятия истинно гуманных ценностей общества. Названные факторы не могут не влиять на формирование специфичных свойств личности привычного правонарушителя.

§ 3. Классификация криминальных подкультур в обществе

Классификация необходима в любом деле, в любой отрасли знаний. Классификация – это практическое распределение явлений, материалов или понятий в какой-либо сфере деятельности, области знаний на части, классы, категории, группы, подгруппы, виды по определенным отличительным признакам. Классификация в научных исследованиях не является самоцелью. Она осуществляется в целях расширения познания определенных свойств, признаков, черт исследуемого предмета. Научно обоснованная классификация субкультурных отношений позволит, на наш взгляд, уяснить механизм функционирования различных по своей противоправной ориентации криминальных групп. Изучение преступности и преступников методом отобранных по признаку неформальной принадлежности групп позволит дать им четкую криминологическую характеристику.

Обозначенное направление исследования, безусловно, имеет и чисто практическое значение для деятельности правоохранительных органов.

Классификация субкультурных отношений, как и любая классификация, возможна по разным основаниям (признакам), в разных аспектах, с разными целями.

Очевидно, что все отношения в обществе можно разделить на позитивные, т. е. соответствующие его нравственным устоям и способствующие социальному прогрессу, и негативные, как противостоящие нравственным отношениям и сдерживающие, тормозящие социальный прогресс, так и активно им противоборствующие (антиобщественные, криминальные).

В свою очередь, субкультуру преступного мира принято подразделять на общую, характерную для всех преступных элементов независимо от криминальной направленности субъекта, и производные от нее подкультуры, характерные для определенной категории таких лиц и их групп.

Общая субкультура включает в себя базовые искаженные ценностные ориентации правонарушителей, выработанные ими в ходе многовековой истории преступности. Данное утверждение основывается на том, что преступная деятельность группировок, независимо от ее направленности, имеет общие черты, характерные только для нее. Во-первых, группы преступников, как правило, действуют тайно от окружающих, во-вторых, они всегда находятся в состоянии противоборства с обществом и правоохранительными органами, в-третьих, в них и в любой замкнутой среде индивидов всегда существует проблема межличностных отношений, обусловленных общими психологическими закономерностями.

Кроме того, о наличии в уголовной среде единых установлений, принципов поведения, языка-жаргона, символов-татуировок и иных элементов субкультуры свидетельствуют многочисленные исследования, а также результаты проведенного интервьюирования. Перед респондентами (осужденными и арестованными) было поставлено три вопроса: «Существуют ли в среде лиц, совершивших преступления, незыблемые правила, своеобразный единый “кодекс” поведения преступника? Что является наиболее скверным, что вы могли бы сделать с вашей точки зрения как осужденного (арестованного)? Что является наиболее скверным, что могли бы вы сделать с точки зрения других осужденных (арестованных)?», 90 % опрашиваемых на первый вопрос ответили утвердительно, остальные результаты опроса приводятся ниже (см. табл. 2).

Полученные результаты вполне подтверждают сказанное выше о наличии общей криминальной субкультуры. Стоит заметить, что подобные естественные правила поведения криминальных элементов существуют в уголовной среде различных стран, т. е. носят своеобразный интернациональный характер[26].

Таблица 2

Дальнейшему рассмотрению вопроса о классификации субкультур, следует предпослать в интересах более глубокого их исследования краткий анализ криминологической классификации групповой преступности. Последняя является предметом из криминологических учений и, по сути, определяет носителей особых неформальных отношений.

Ведущие отечественные и зарубежные криминологи подразделяют преступность (в том числе и ее организованные формы) на различные виды и группы в зависимости от ее носителей и сфер проявления следующим образом: политическая преступность, экономическая преступность и связанная с бизнесом мошенническая деятельность, преступность традиционных уголовников, уличная преступность[27].

Делинквентная подкультура чаще развивается в низших слоях общества, т. е. в группах людей, оторванных от обычных позитивных ценностей, поэтому субкультурные отношения, как правило, отсутствуют или проявляются фрагментарно в первых двух видах преступности. Например, в ряде организованных криминальных формирований, действующих в системе государственных и частных предприятий, чаще называемых «криминальными структурами теневой экономики», могут культивироваться отдельные базовые правила преступного мира (красть у государства можно, нельзя доносить правоохранительным органам о преступной деятельности, обманывай других, но не людей своего окружения), но собственной системой ценностных ориентаций они не обладают.

Итак, носителями своеобразных отношений выступают группы и отдельные представители традиционной уголовной и уличной преступности. Названная преступность, в свою очередь, также многолика, поэтому она и представляет интерес для настоящего исследования. В основу ее классификации целесообразно положить два взаимосвязанных признака – направленность криминальной деятельности и соответствующий ей антиобщественный образ жизни правонарушителей. Отсюда, сообразуясь с основными направлениями преступной деятельности различных криминальных образований, можно определить основных носителей корпоративных подкультур в обществе. К ним, на наш взгляд, следует отнести: сообщество «авторитетов» уголовной среды («воров в законе» и их сподвижников); традиционные территориальные криминальные группировки; преступные группы, действующие в сфере наркобизнеса; хулиганствующие уличные группировки несовершеннолетних и лиц молодежного возраста.

На первое место из названных образований целесообразно поставить сообщество «авторитетов» уголовной среды. Участники таких групп объединяются по признаку приобретенного криминального статуса, их противоправная групповая линия проведения, как правило, обусловлена общей субкультурой преступного мира и особыми корпоративными принципами, обычаями, традициями. От всех прочих неформальных образований они отличаются разрывом всех общественных связей, высоким преступным профессионализмом, устойчивостью межличностных отношений, а также многофункциональной противоправной деятельностью, которая детерминирована их «законами» и не ограничивается какой-либо территорией. Особая неформальная роль принадлежит им в местах лишения свободы.

Тесно с «воровским сообществом» по криминальному ремеслу связаны традиционные преступные группировки. К ним относятся самые разные уголовные формирования. Члены таких группировок объединяются для совершения вымогательств, краж, грабежей, разбойных нападений. Вместе с тем подобные образования берут под свой контроль и определенные территории (город, район, поселок, рынок, дороги и пр.), где они извлекают часть дохода у лиц, занимающихся кооперативной, коммерческой и индивидуальнотрудовой деятельностью (на западный манер их стали называть рэкетирами). Сегодня можно констатировать, что в России нет ни одного региона, где бы ни проявлялась их криминальная деятельность. Об этом свидетельствует проведенный нами опрос представителей оперативных отделов по борьбе с организованной преступностью, экономической преступностью и уголовного розыска Республики Башкортостан, Саратовской и Свердловской областей, который показал, что все центральные рынки в больших городах указанных субъектов Федерации контролируются со стороны названных групп. Между ними постоянно происходят конфликты по поводу сфер влияния и соблюдения «этических» принципов. Обозначенные неформальные группировки, с одной стороны, нередко входят в противоречия с «воровским сообществом», с другой стороны, продуцируют будущих авторитетов уголовной среды.

Особое место в исследуемых отношениях занимают уличные неформальные группировки несовершеннолетних и лиц молодежного возраста. Уличные драки, унижения имеют собственные социальные корни, которые уходят в вековые обычаи местничества и иные противоречия. Иерархические молодежные образования существовали издавна. В них всегда культивировались драки – соперничества по типу «улица на улицу», а также коллективные насилия или вымогательства в отношении лиц, зашедших на чужую территорию[28].

В последние годы отдельные такие группировки несовершеннолетних приобретали все более криминальные черты, свойственные традиционной уголовной среде взрослых (замкнутость группы, иерархическая подчиненность соответственно личностному статусу каждого члена, наличие неформальных норм поведения и прочих атрибутов субкультуры, обладание своей территорией влияния, где группировки осуществляют вымогательства, грабежи, разбойные нападения и другие деяния). Подобного рода субкультурные группировки, судя по исследованиям и публикациям, имеются в Москве, Казани, Волгограде, Саратове, Салавате и других городах. Эти группировки оказывают крайне негативное влияние на социальные процессы в регионах, их существование во многом определяет морально-психологический климат среди молодежи.

Своеобразие субкультуры рассматриваемых образований основывается на эмоционально-психологических особенностях личности подростков и склонности «младших» подражать «старшим».

Немаловажная роль в структуре криминальных отношений принадлежит организованным устойчивым формированиям, действующим в сфере наркобизнеса. В практике преступной деятельности утвердилась разветвленная сеть группировок, специализирующихся на высеве, сборе, переработке, изготовлении и сбыте наркосодержащих культур (веществ). В состав таких ассоциаций входят группы лиц, занимающиеся производством, транспортировкой, переработкой сырья и сбытом наркотиков, а также организацией притонов по их потреблению. Подобные устойчивые объединения правонарушителей обладают и своей своеобразной системой искаженных ценностных ориентаций. Среда наркоманов отличается ярко выраженным коллективизмом и складывается из групп потребителей, объединяющихся на основе возрастных признаков, приверженности к тому или иному наркотику, территориальности и некоторых других обстоятельств[29].

Приведенный нами перечень криминальных подкультур, выделяемых по критерию преступной деятельности не является исчерпывающим. По наблюдениям практических работников и ученых[30], особыми корпоративными ценностными ориентациями обладают: группы проституток и лиц, извлекающих материальный доход от их деятельности; организованные группировки, осуществляющие контрабандные операции, и тесно связанные с ними преступные образования, специализирующиеся на незаконном обороте оружия, взрывчатых веществ и боеприпасов; криминальные группы по осуществлению массового браконьерства и др. Кроме того, в обществе существует значительное количество подкультур без выраженной криминальной ориентации.

Особые черты в неформальных отношениях наблюдаются в антиобщественных образованиях, созданных на основе национальных, этнических и исторических связей. Их субкультура характеризуется значительным этническим или национальным компонентом, и часто сами группировки именуются по этническому или национальному признаку, например группировки «кавказцев», чеченские преступные формирования, криминальные образования цыган и др. Так, в субкультурных группах цыган, чеченцев издавна распространен и поддерживается обычай кровной мести[31]. Обычай этот коренится в родовых отношениях, он налагает на всех членов рода обязанность мстить за убийство своего сочлена убийце и его роду. Обычай кровной мести у многих народов Северного Кавказа постепенно заменялся обычаем выкупа. Уплата куна (выкупа за убийство) освобождало убийцу от угрозы кровной мести. Нечто подобное ныне происходит на территории Чеченской республики, когда отдельные криминальные группировки за пленных военнослужащих и похищенных людей требуют выкуп.

Многие из названных образований поддерживают связи с соответствующими диаспорами, иногда придают своей противоправной деятельности национальную или политическую окраску. О распространенности обозначенного явления свидетельствует тот факт, что только в Москве за 1996 г. задержаны за совершение различных преступлений представители 128 этнических криминальных группировок[32].

Существенные различия между подкультурами связаны с местом их распространения. И это вполне понятно, так как одни ценностные ориентации преступников могут иметь силу только на свободе, другие – в местах лишения свободы. Последние являются весьма разнообразными и устойчивыми, так как во многом предопределены рядом принципиально неустранимых условий содержания лиц, отбывающих наказание в местах лишения свободы. Структура межличностных отношений осужденных в исправительных учреждениях обусловлена высокой степенью их изоляции от общества, узким кругом выбора субъектов неформального общения, ограничением прав индивидов большим количеством официальных норм, строго установленным сроком пребывания в ИУ, ограниченным полем социальных возможностей для реализации потребностей и самореализации индивида как личности, непосредственными свойствами социально-деформированной личности осужденных, глубиной их криминальной зараженности, перенесенными со свободы отношениями, постоянной угрозой насилия над личностью. Эти и другие обстоятельства не могут не влиять на формирование специфичных ценностей пенитенциарной «общины».

Понятно, что в процессе отбывания наказания осужденные становятся более «тюремнизированными», это находит отражение в изменении их ориентации в сфере сознания. Сказанное красноречиво подтверждают результаты проведенных нами бесед с арестованными и осужденными. С одной стороны, опрашивались лица, находящиеся под стражей в следственных изоляторах за впервые совершенные умышленные преступления, с другой стороны, на аналогичные вопросы отвечали представители подобной же категории преступников, но уже отбывшие значительную часть (3–4 года) назначенного им срока наказания в местах лишения свободы. Лица, заключенные под стражу, как правило, не идентифицировали себя с преступниками, их ценностные ориентации не были тесно связаны с сообществом осужденных. У осужденных, находящихся в исправительных учреждениях, – напротив, установки и самооценка значительно ориентированы на «тюремную общину» (см. табл. 3).

Таблица 3

Таким образом, осужденные в период отбывания наказания усваивают тюремные привычки и шаблоны поведения, свыкаются с мыслью, что они, по существу, такие же, как их сотоварищи, а ценности, разделяемые и усвоенные другими преступниками, имеют значение для них самих. В результате этого нейтральное восприятие ими ценностей тюремной субкультуры трансформируется в вынужденную солидарность с ее носителями, что неизбежно приводит большинство осужденных также к оппозиции целям и персоналу исправительных учреждений.

Вышеизложенное и многочисленные криминологические исследования[33] позволяют нам утверждать о существовании в среде лиц, отбывающих наказание, особых общих ценностных ориентаций.

Субкультура сообщества осужденных, по мнению исследователей, организуется вокруг авторитетных лиц в уголовной среде. Ее основу составляют их группировки, которые являются хранителями в целом специфических традиций тюремной общины.

Вместе с тем в условиях мест лишения свободы наряду с выделением общей субкультуры, отражающей особенности, ценностные ориентации и интересы сообщества осужденных в целом, следует выделить и подкультуры, наследуемые, формируемые и разделяемые большими категориями осужденных («авторитетами», «нейтральными», «отверженными»)[34] и их отдельными группировками (см. табл. 4).

Обозначенные неформальные отношения в местах лишения свободы целесообразно дополнить также субкультурами подростков и женщин, отбывающих наказание в исправительных учреждениях. Специфичность названных пенитенциарных феноменов коренится в физиологических и эмоционально-психологических особенностях носителей этих субкультур[35].

Из всего сказанного нам представляется возможным сделать следующие выводы:

1. Сопоставление различных подкультур наглядно показало, что именно определенные условия, влияние микросоциального окружения и их ценностных ориентаций являются стержневой основой формирования у людей антиобщественных взглядов и выбора ими преступного пути.

2. Если все правонарушения (в том числе и преступления) рассматривать как определенную категорию общественных явлений, то субкультурные отношения образуют в ней класс устойчивых асоциальных отношений. Многообразию преступности соответствует и многообразие субкультурных отношений.

3. Своеобразные и наиболее устойчивые неформальные отношения наблюдаются в среде лиц, отбывающих наказание в местах лишения свободы.

Таблица 4

Отмеченное надлежит учитывать при разработке теории преступности, программ борьбы с нею, а также пенитенциарной политики ресоциализации правонарушителей.

§ 4. Криминологические свойства носителей субкультуры

Прямым продолжением исследований, связанных с анализом состояния преступности, является изучение криминальных групп, отобранных по признаку противоправной ориентации, что позволит, на наш взгляд, выявить особые черты группового поведения, проникнуть в мир «второй жизни». Получение этих данных явится методологическим шагом к разработке системы правовых и организационных мер по нейтрализации субкультуры в целом.

Ряд ученых в своих работах уже останавливались на криминологических характеристиках отдельных делинквентных групп. Однако все они, по нашему мнению, отражали явление фрагментарно, выделяя те или иные криминальные образования и их отличительные черты, при этом в недостаточной степени связывали приводимые ими характеристики специфической микросреды с ее искаженными ценностными ориентациями. Иными словами, данный аспект проблемы оказался разработанным в наименьшей степени, что, в частности, и предопределило постановку задачи установления отличительных особенностей названных групп именно в этой плоскости.

Первым и непременным свойством группировок преступников является их иерархическое построение. В любом обществе действует социальный закон: ни одна группа людей, связанная общностью целей и деятельности, не обходится без лидера, его окружения и ведомых, то есть своеобразного статусно-ролевого построения. С этой точки зрения группа представляет собой иерархическую связь ее членов. Образно говоря, вступившие в замкнутую орбиту отношений располагаются на ступенях лестницы[36], которая задает иерархию статусов. Восхождение лица по лестнице в субкультурном мире есть для него благо, а нисхождение может обернуться несчастьем.

Вершину этой лестницы занимает лидер (англ. – ведущий) группы. Прежде чем перейти к рассмотрению понятия «лидер», необходимо подчеркнуть, что понятия «лидер», «руководитель», «организатор» сходны по значению, но совершенно различны по своему происхождению. Лидерство – это процесс психологического влияния, и основой здесь являются принципы свободного общения, взаимопонимания, добровольности подчинения. Это один из механизмов интеграции групповой деятельности, когда индивид или часть социальной группы исполняет роль лидера, т. е. объединяет, направляет действия своей группы, которая ожидает, принимает и поддерживает его (ее) действия. Руководство же – процесс правового и иного воздействия на основе власти, вверенной обществом, группой. Руководство, организаторскую деятельность осуществляет человек, выступающий либо как профессионал, либо как назначенный на должность работник. Руководитель или организатор не всегда является лидером. Понятие лидерства относится к характеристике психологических отношений, возникающих в группе по вертикали, т. е. отношений доминирования и подчинения. Сущность лидерства в условиях совместной деятельности составляет выдвижение, поддержание и выбор группой одного или нескольких ее членов, к которому (которым) она обращается, чтобы обрести, закрепить общие ценностные ориентации в объекте групповой деятельности. Лидер – это член группы, за которым она признает право принимать решение в значимых для нее ситуациях, индивид, который способен играть центральную роль в организации совместной деятельности и регулировании взаимоотношений в группе.

Специфика лидерства в неформальных группах, на наш взгляд, состоит в его обусловленности субкультурными отношениями. Данное обстоятельство во многом и предопределяет содержание дальнейшего исследования.

Лидерство как социально-психологический феномен возникает в результате взаимодействия человека и конкретных обусловленных субкультурой обстоятельств предметной деятельности (воровство, вымогательство, азартные игры, мошенничество и др.), субъектом которой он является как член определенной микросреды. Облик группы в таких ситуациях всегда первичен, черты же ее лидера – вторичны. То есть не столько лидер создает ситуацию доминирования в группе, сколько группа сама порождает, выбирает, приемлет и культивирует определенный тип лидера. Обычно сама среда, ее ценности диктуют индивидууму тот образ мышления и действий, который выгоден и угоден этой среде, они формируют определенные качества лидера.

Прежде всего, важно подчеркнуть то, что верхнюю ступень в группе могут занять только лица, обладающие общими, характерными для всех лидеров качествами. В социальной психологии к ним относят: наличие определенных организаторских способностей, активность, компетентность в решении вопросов групповой деятельности, общительность[37]. Кроме того, исследование показало – рассматриваемый тип правонарушителей в большинстве своем представляет собой волевых и жестоких людей (см. табл. 5).

Таблица 5

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ МНЕНИЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ АДМИНИСТРАЦИИ МЕСТ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ ОБ ОТЛИЧИТЕЛЬНЫХ ОСОБЕННОСТЯХ ЛИДЕРОВ УГОЛОВНОЙ СРЕДЫ В ИУ

Подобные результаты опросов получены и при других исследованиях криминальных группировок различной направленности.

Таким образом, названные свойства лидеров выступают в качестве материальной предпосылки их высокого неформального статуса. К качествам, присущим лишь им, относят и ярко выраженную антиобщественную установку личности, сформированную в специфичной среде. Анализ данных по их противоправной деятельности свидетельствует, что чаще всего становятся лидерами лица, имеющие судимости[38]. Более того, большинство из них встали на путь совершения преступлений в молодом возрасте, при этом многие являлись членами различных неформальных групп. Как известно, длительная противоправная деятельность, специфическое окружение приводят к устойчивой десоциализации индивида. При этом особенностью десоциализации рассматриваемой личности является то, что она предполагает как формирование индивидуального криминального опыта, так и усвоение опыта прошлых поколений правонарушителей (традиций, обычаев и иных искаженных ценностей), она способствует, можно сказать, вхождению лица в криминальную среду и утверждению его в ней.

Исследуемый тип людей имеет устойчивый, косный стереотип личности, плохо поддающийся изменению. На свободе, как и в период отбывания наказания, они руководствуются одними и теми же антиобщественными нормами-обычаями, ведут принципиально своеобразный образ жизни, продиктованный их субкультурой. То есть такие лица не свободны в выборе своих действий, скорее наоборот, они более последовательны не только в требованиях к другим, но и во взыскательности к своему собственному поведению. Цельность личности, под которой мы имеем в виду последовательность поведения во всех сферах жизнедеятельности, объясняется, очевидно, тем, что в системе ценностей, на которые ориентируется индивид, имеются ведущие, которые подчиняют себе все остальные. Ю. М. Антонян совершенно верно подмечает, что ценности сообщества, с которым идентифицирует себя личность, обладают наибольшей силой, обеспечивая последовательность поведения[39]. Отклонения лидера в своем поведении от корпоративных норм неизбежно ведет к потере им своего статуса. Так, например, несколько лет тому назад в исправительно-трудовых учреждениях Туркменистана произошли одно за другим пять убийств лидеров уголовной среды. При этом основной причиной расправы с неугодными лицами преступники назвали предательство «воровских идей». Именно с такой формулировкой, например, вынесли «приговоры» «авторитеты» преступного мира Айдогдыеву и Арутюняну.

Являясь активным носителем асоциальных ценностей, рассматриваемый тип правонарушителей строго их охраняет, а в отдельных случаях – корректирует. У лидеров всегда появляется желание закрепить свой иерархический успех, оградить его посредством введения в «этическую» структуру группировки каких-то новых принципов.

Перечисленные специфические антисоциальные характеристики лидеров подтверждаются и результатами проведенного нами опроса работников правоохранительной системы[40] (см. табл. 6).

Кроме общих и субкультурных качеств лидеры обладают и специальными качествами. На них обращено внимание в исследованиях А. И. Гурова, В. В. Зайцева, Н. А. Якушина, А. Е. Чечетина и др.[41]Перечисленные авторы к ним относят: знание лидерами методов работы оперативных аппаратов, основ тактики следственной работы; ориентирование в уголовном законодательстве; обладание способностями к противодействию правоохранительным органам.

Рассмотренные качества в своей совокупности обеспечивают их обладателю общепризнанный авторитет (от латинского – общепризнанное влияние в своей среде).

Таблица 6

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ МНЕНИЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ОПЕРАТИВНЫХ АППАРАТОВ ОРГАНОВ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ О СТЕПЕНИ СУБКУЛЬТУРНОЙ ОРИЕНТАЦИИ ЛИДЕРОВ КРИМИНАЛЬНЫХ ГРУППИРОВОК

Авторитет лидера выражается в его способности направлять мысли или поступки своих сообщников в конкретных жизненных ситуациях, то есть существование авторитета связано со способностями его носителя поддерживать корпоративные ценности в криминальной среде и на их основе рационально оценивать внутригрупповые отношения, направлять совместные действия для достижения общих целей и требовать их выполнения. При этом предполагается, что носитель авторитета в принципе может всегда обосновать свои требования неформальными правилами, обычаями, традициями.

Формы, в которые авторитеты воплощаются, и сферы их действия зависят от качеств личности, субкультурной направленности и иных свойств группы, а также внешних обстоятельств ее функционирования.

В одних случаях авторитет может основываться на так называемой «харизме»[42], когда он связан с личной приверженностью лидеру, наделенному в глазах окружения исключительными качествами «арестанта», святостью соблюдения «законов преступного мира», знаниями традиций, обычаев уголовной среды, честностью, справедливостью, мудростью в разрешении внутригрупповых вопросов. Такого рода «абсолютный авторитет», по нашим наблюдениям, присущ отдельным представителям «воровского сообщества» и этнических преступных образований.

В других случаях авторитет в исследуемой среде основывается на обычаях и традициях, когда иерархический и в целом субкультурный порядок вытекает из представления о нем как о неизменном и необходимом для жизнедеятельности группы. Подобный «традиционный авторитет» свойствен для большинства группировок, он служит средством стабилизации межличностных отношений в них, уберегает их членов от «войны всех против всех», то есть от распада группы.

Кроме того, в природе человеческих отношений авторитет может основываться на психофизиологических особенностях индивида и системе неформальных правил, касающихся способов приобретения власти и границ ее применения.

Названный тип авторитета характерен для неформальной подростковой среды. Так, например, в воспитательных колониях воспитанники вырабатывают свой «порядок клевания»[43] вновь прибывших воспитанников. Когда в исправительном учреждении появляется «новичок», наиболее влиятельные «старожилы» стараются выяснить, какое место он занимает в субкультурной иерархии, можно ли на него положиться в критических ситуациях, нередко при этом они применяют физическую силу к прибывшему или оказывают на него психологическое давление. В тех случаях, когда осужденный не выдерживает испытаний, он, по обыкновению, уже не может занять авторитетное место, и наоборот, лица, способные постоять за себя, постепенно начинают восходить вверх по ступеням иерархической лестницы.

Тип авторитета обусловливает и определенный стиль лидерства – типичную для лидера систему приемов воздействия на ведомых. Стиль лидерства в группе зависит также от ее ориентации, внутренних взаимоотношений, воздействия внешних факторов.

В иерархической структуре рассматриваемых неформальных образований вторую по значимости ступень занимает ближайшее окружение лидера. Лидер и его окружение, по сути, составляют универсальное ядро любой устойчивой группы. Такое положение, по нашему мнению, объясняется двумя основными причинами. Во-первых, субкультурная среда всегда демонстрирует равенство ее индивидов, а значит, приемлет преимущественно коллегиальную форму руководства. Во-вторых, единые ценностные ориентации, относительное тождество деловых и иных качеств лидера и окружения также порождают указанную систему статусных взаимоотношений. Любой из названных членов группы фактически может претендовать на первую роль в ней. Выдвижение, утверждение и поддержание лица в определенном положении всецело зависит от окружения («авторитетов»). За оказанное признание лидер вынужден платить особым к ним отношением и делегировать им часть своих функций, связанных с руководством группой.

Наличие руководящего ядра для лиц, его составляющих, является способом разделения власти и условием реализации права на участие в выработке решения. Руководящее ядро является для лидера своеобразным вспомогательным аппаратом, управляющим звеном, при помощи которого он решает организационные задачи, осуществляет групповые мероприятия. Ближайшее окружение, как и всякая иерархическая ступень, с одной стороны, невольно служит возвышению лидера, утверждению его авторитета, с другой стороны, руководящее ядро, являясь выразителем общих настроений и мнений, служит сдерживающим фактором, когда лидер стремится к неограниченной власти, выходит за рамки обычных правил поведения. Последнее, надо заметить, в криминальной среде не редкость.

Третью ступень в иерархической структуре рассматриваемых групп занимают, как правило, лица морально или материально зависимые от «авторитетов».

Кроме иерархических связей в исследуемой среде следует выделить и горизонтальные связи между неформальными образованиями. На это обращено внимание в исследованиях А. И. Гурова, О. Н. Жилина, Н. М. Якушина и других криминологов. Наблюдениями установлено, что, несмотря на кажущуюся стихийность и беспорядок, континуум[44] связей в субкультурной среде имеет свои основные направления. Так, в первую очередь, выделяются связи между группами одной и той же ориентации. В литературе такие связи принято называть категориальными. Развитию их способствуют общность искаженных ценностных ориентаций, необходимость обмена информацией, координации действий «делового» сотрудничества (разделение сфер влияния, неформальные нормы). По уровню масштабности их можно подразделить на местные (региональные) и межрегиональные. Вместе с тем в криминальной среде имеются также смешанные связи, образующиеся, в основном, по месту жительства (отбывания наказания) независимо от субкультурной принадлежности. Названные связи обусловлены разделением сфер влияния и разрешением конфликтных ситуаций[45].

Иерархичность, категориальные связи исследуемых групп предопределяют неформальную роль и соответствующие функции их членов. В самом общем виде надлежит выделить функции «авторитетов» (лидера и его окружения) и функции ведомых участников криминальных образований. Первая группа функций рассматривалась в работах Ю. М. Антоняна[46], В. М. Быкова. Названные авторы выделили и раскрыли следующие основные функции «авторитетов»: информационную, организаторскую, нормативную, принятия решения и стратегическую. Вместе с тем, на наш взгляд, «авторитеты», кроме того, обеспечивают консолидирующую, защитную, морально-поддерживающую и материально-обеспечивающую функции.

Консолидирующая функция состоит в распространении и укреплении норм поведения, направленных на утверждение ценности «мы» в субкультурной среде, в пропаганде отношений равенства. «Авторитеты» убеждают иных участников группы, что наиболее справедливые отношения равенства поддерживаются в их мире, а не в обществе, и нередко демонстрируют это на практике. В глазах членов неформального образования они, являясь носителями справедливости, способны разрешать сложные, нередко конфликтные ситуации в сообществе. Их решения всегда обоснованы корпоративной «этикой», поэтому приобретают свойство обязательности.

В осуществлении обозначенной функции «авторитеты» крайне заинтересованы, так как отмеченное направление деятельности, с одной стороны, поднимает их неформальную роль, с другой – служит распространению и укреплению норм-обычаев и традиций, которых они придерживаются. Все это, безусловно, способствует цементированию группировки.

Защитная функция заключается в сборе, анализе и оценке сведений о лицах, входящих в группу. Основной признак исследуемой функции – стремление «авторитетов» оградить свое общество от недостойных лиц. Для обеспечения защитной функции в криминальных образованиях культивируются различные «обряды-прописки», ритуалы приема новых членов в сообщество, а также организуются каналы нелегальной связи между группировками одной и той же ориентации.

О распространенности обозначенных направлений деятельности «авторитетов» свидетельствуют следующие результаты проведенного нами опроса работников криминальной милиции и исправительных учреждений, изложенные в табл. 7.

Таблица 7

ВЫБОРОЧНЫЕ ДАННЫЕ ОБ ОСНОВНЫХ НАПРАВЛЕНИЯХ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СУБКУЛЬТУРНЫХ АВТОРИТЕТОВ

Функция моральной и материальной поддержки складывается из разноплановой деятельности рассматриваемых лиц. Во-первых, она реализуется в том, что нуждающиеся в поддержке и помощи, даже чисто психологической, могут обратиться к лидеру или его окружению и получить ее в виде совета, указания, иной реальной помощи. Во-вторых, в обязанности «авторитетов» входит организация сбора денег, материальных ценностей для общих нужд группировки (материальной помощи членам групп, которые в ней нуждаются; приобретения оружия, средств преступления; подкупа сотрудников правоохранительных органов). Подобные фонды материальной помощи существуют практически в каждом криминальном образовании (89 % опрошенных нами работников органов внутренних дел указали на их существование).

Осуществлением «авторитетами» отмеченной функции обеспечивается влияние на «нужных людей», постановка их в моральную или материальную зависимость.

Иерархичность, т. е. упорядоченность группы с точки зрения отношений лидерства и подчиненности, предопределяет также функции ведомых членов. Их в целом две – прислуживания и исполнения.

Функцию исполнения решений «авторитетов» осуществляют, как правило, лица, вновь принятые в сообщество. Деятельность «новичков» продиктована стремлением заслужить доверие, подняться на более высокую ступень «лестницы статусов».

Функцию прислуживания выполняют индивиды, принадлежащие к извечной прослойке подхалимов и слуг в криминальном мире, которых чаще всего именуют «шестерками»[47].

Таким образом, резюмируя вышеизложенное, следует сделать вывод о том, что субкультурная среда представляет собой особую иерархическую структуру статусных межличностных отношений ее представителей. Неформальный статус лица зависит от множества факторов. Во-первых, статус индивида объективно обусловлен его интеллектуальными, волевыми свойствами и организаторскими способностями. Во-вторых, субкультурными и специальными качествами лица. В-третьих, приверженностью каждого члена своей группе (благонадежностью). Место лица в групповой иерархии становится его статусной функцией, его предопределенной ролью.

По наблюдениям многих авторов, все субкультурные формирования отличаются сплоченностью. Методологической основой для толкования отмеченного свойства служит теория деятельностного опосредования межличностных отношений в группе[48]. Согласно положениям данной теории структуру межличностных отношений можно представить состоящей из трех уровней развития групповой сплоченности.

Первый слой, образованный совокупностью непосредственных эмоциональных межличностных отношений, строящихся на основе привязанностей или симпатий, является (назовем его условно) низшим уровнем сплоченности. Он, как правило, не характерен для исследуемых групп, ввиду отсутствия объединяющей их представителей основы – искаженной ценностной ориентации. Однако нельзя утверждать, что обозначенный уровень групповой сплоченности безынтересен в криминологическом плане. Эмоционально-коммуникативное единство индивидов всегда присутствует в криминальных группах лиц, заранее договорившихся о совместном совершении преступления. Кроме того, данный уровень отношений присущ всем криминальным группам, в том числе и субкультурным, на стадии их образования.

Второй, более глубокий, слой представляет собой совокупность межличностных отношений, опосредованных содержанием совместной деятельности и ценностями. Их выражением является совпадение ориентаций на основе ценности. Ценностно-ориентационное единство членов свойственно большинству рассматриваемых групп независимо от их антиобщественной направленности. В них сплоченность основывается на общности базовых ценностных ориентаций. На этом фундаменте зарождается стремление к совершению совместных противоправных действий, укореняется особая линия поведения. Сплоченности членов такой группы активно служат отдельные корпоративные нормы, обеспечивающие подчинение личных интересов индивида интересам группы. Наиболее характерными из них являются: неприятие сотрудничества представителей преступного мира с правоохранительными органами; оказание взаимной поддержки друг другу, если этого требуют жизненные обстоятельства. Например, во всех исследуемых образованиях установлен порядок, при котором каждый ее член по мере возможности обязан оказывать материальную помощь сотоварищу, оказавшемуся в неблагоприятной ситуации.

Третий, самый глубокий, – слой отношений к предмету групповой деятельности, где все разделяют ее цели. В ходе исследований удалось выявить, что эти цели представителей субкультурной среды обусловлены множеством факторов, определяющих мотивацию противоправного и аморального поведения. К их числу относятся: общность взглядов, привычек, потребностей и, конечно, ценностных ориентаций. Причем сплоченность группы здесь не просто единство указанных элементов, характеристик и целей, а воплощение их в практических действиях.

Следующим качеством группы, тесно связанным с двумя предыдущими, является устойчивость. По поводу этого понятия применительно к криминальным образованиям в литературе существуют различные точки зрения. Так, по мнению Р. Р. Галиакбарова, принцип устойчивости означает, что группа создается для ряда преступлений[49]. Согласно позиций В. Г. Танесевича и К. Т. Никулиной, устойчивость имеет два аспекта: а) длительность преступной деятельности; б) постоянство состава группы[50]. А. Е. Черчетин же считает, что устойчивость заключается в наличии ярко выраженной групповой антиобщественной установки, высокой степени развития внутригрупповых отношений, упорном стремлении участников к достижению преступных целей, а также в постоянстве состава группы[51]. Различие толкования обозначенного понятия приводятся и другими авторами.

По нашему мнению, устойчивость субкультурной группы нужно определять так, как определяется устойчивость всякой социальной среды, – сохранение ее состояния независимо от внутренних и внешних «возмущающих» воздействий. Рассматриваемое свойство находит выражение в относительной замкнутости криминальной группы. Представители преступного мира стремятся к обособленности своих образований, и никто из «недостойных» проникнуть в них не может, чем, в конечном итоге, обеспечивается постоянство состава группы. В свою очередь, те, кто вошел «как равный» в криминальную среду, не всегда свободно может выйти из нее. Например, лицо, получившее статус «авторитета преступного мира», не вправе покинуть «семью блатарей» и только с согласия окружения может прекратить противоправную деятельность («уйти в общество»).

Устойчивость группы проявляется также в ее способности сохранять стабильное состояние, несмотря на усилия правоохранительных органов, направленные на пресечение ее деятельности или на ослабление, разрыв межличностных связей в субкультурной среде. Так, неформальные образования «воров», «смотрящих», «наркодельцов» и пр. воспроизводят свою деятельность независимо от применяемых к ним мер уголовно-правового и иного воздействия. Кроме того, подобные группы отличаются и способностью приспосабливаться к изменениям внешних условий их функционирования. Совершенно справедливо отмечают Ю. М. Антонян и Л. К. Шпак, что активность такой сложной динамической системы, как антиобщественная группа, должна быть адаптированной, то есть обладать умением приспосабливаться к окружающей среде, ибо, как известно, активность, не координированная условиями самой системы и среды, имеет тенденцию разрушать систему[52].

При анализе любого криминального образования необходим учет и такого его признака, как общественная опасность. Обусловливающие ее факторы рассмотрены и описаны С. С. Овчинским, В. В. Сергеевым, А. Г. Макрушиным и другими исследователями. Относительно содержания общественной опасности И. И. Карпец замечает, что она состоит, прежде всего, в преступном прошлом и настоящем лиц, совершивших преступления[53]. Но, вместе с тем, ее оценка тесно связана с прогнозированием возможного поведения этих лиц на основе их прошлого и настоящего.

В отечественной и зарубежной юридической литературе достаточно полно освещен характер групповой преступной деятельности. Все авторы, занимавшиеся данной проблемой, единодушно отмечают сознательное избрание группой противоправного занятия, специализацию криминальных групп на определенных видах посягательств, свойственный им профессионализм исполнения деяний. Но в исследованиях, по нашему мнению, не делается достаточных акцентов на связь субкультурных особенностей группировки с совершаемыми ею преступлениями.

Исследования показывают, что областью, порождающей людей преступного мира, являются, как правило, имущественные преступления или деяния, приносящие материальную выгоду (наркобизнес, вымогательство, браконьерство в виде промысла и др.). Конечно, подобная противоправная ориентация характерна и для других группировок, но указанная направленность преступного поведения у различных группировок различна по своей силе, глубине, устойчивости. Для исследуемых образований характерно то, что их общественно опасные действия детерминированы групповой антиобщественной установкой[54], последняя и составляет их сущность. В рассматриваемой среде формируется сознательная готовность всех лиц к активному единообразному противоправному поведению. Группа сама создает необходимые условия для своей деятельности, проявляет упорство и настойчивость в достижении преступной цели. Ее деятельность не ограничивается совершением одного правонарушения.

В ходе исследования было выявлено также, что убийства, причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью, нанесение побоев совершаются представителями таких групп в отношении лиц, которые активно препятствовали реализации их преступных намерений (выступали свидетелями, потерпевшими в ходе предварительного следствия, в суде). Перечисленные деяния носители уголовных традиций, как правило, осуществляют со свойственной им агрессивностью и непримиримостью. При этом их агрессивное поведение задается своей ценностной системой, отражает их групповую позицию и носит враждебный к конкретным лицам характер.

Таким образом, своеобразие субкультурных групп заключается в их устойчивой противоправной ориентации, для большинства из них совершение преступлений и прочих противоправных действий становится характерным занятием.

Вместе с тем важно подчеркнуть необходимость дифференцированного подхода при оценке опасности таких криминальных образований. С учетом существующего в уголовном праве деления преступлений на категории и в целях классификации субкультурных общностей в обозначенном аспекте, к особо опасным мы отнесем группы, которые совершили особо тяжкие преступления (преступление). К опасным группам целесообразно отнести те, которые совершили тяжкие или средней тяжести деяния. И, соответственно, субкультурная группа, совершившая преступления небольшой тяжести, может быть признана не представляющей большой общественной опасности.

Кроме того, существует множество неформальных групп, деятельность которых не преследует целей совершения преступлений, но такая возможность не исключается полностью в силу их специфичного образа жизни, антиобщественных связей. Поэтому, на наш взгляд, их следует рассматривать как потенциально опасные групповые образования.

Иерархичность, устойчивость, опасность, сплоченность субкультурных групп предопределяют и находятся в прямой зависимости от их организованности. Многоплановые исследования организованных преступных групп проведены А. Г. Ахалая, Б. И. Бараненко, А. И. Гуровым, А. Е. Чечетиным и другими учеными. Но в них описаны особые виды групп с присущими им признаками, организованность же как качество группы предметно не изучалась.

Прежде чем приступить к рассмотрению проблемы, следует сразу разделить понятия «организованная преступность» и «организованность в преступности». Первое обозначает общественно опасное социальное явление, а второе – его качество. Организованность – способность группы сочетать разнообразие мнений и форм поведения с единством действий, направленных на достижение групповых целей. Сущность ее состоит в реальной, эффективной способности группы к самоуправлению. Организованность в ней обеспечивается иерархичностью управления, распределением ролей (функций) между соучастниками, неформальными нормами поведения, предпринимаемыми мерами безопасности, технической оснащенностью, планированием преступной деятельности.

Степень организованности субкультурного образования зависит от устоявшейся нормативно-заданной структуры ролей, статусов его членов и следования активных его участников своим организационным и «этическим» принципам. Вместе с тем показателем состояния организованности является степень соответствия форм поведения и действий данной общности решениям по достижению поставленных целей.

Таким образом, иерархичность, устойчивость, сплоченность и опасность как свойства исследуемых групп определяют в целом степень их организованности в преступной деятельности. Каждому уровню организованности криминальных групп соответствует своя форма. Приведенные толкования криминологических свойств неформальных образований могут послужить методологической основанием для характеристики признаков организованной преступной группы, преступной организации и преступного сообщества.

Глава II

Особенности субкультурных отношений осужденных в местах лишения свободы

§ 1. Криминальные «масти», или субкультурные категории лиц, отбывающих наказание

В данном разделе работы мы рассматриваем лишь один из аспектов субкультуры, существующей в местах лишения свободы, – деление осужденных на специфические категории (криминальные «масти»), но можно с полным правом сказать, что этот аспект отражает черты криминальной субкультуры в целом, дает общее представление о ее сущности, содержании и ее основных проявлениях.

Осужденные, как и все люди, разделяются по интересам, национальности, религиозным взглядам, имеют различные специальности, ценностные ориентации и т. д. Однако существуют и своеобразные, применимые только к этому специфическому сообществу деления: официальное (осужденные положительной направленности, нейтральные и отрицательно характеризующиеся) и неофициальное (неформальное).

Особый интерес представляет второе деление, отражающее внутреннюю, неофициальную структуру сообщества осужденных. Эта четкая и стройная стратификация[55], созданная самими осужденными, как нельзя лучше отражает действительное положение дел.

Не случайно сотрудники исправительных учреждений и вообще правоохранительных органов пользуются обычно «терминологией» этого второго неформального деления и не только пользуются ею, но и характеризуют, оценивают, изучают осужденных именно с этих позиций. Такое деление оказывается более целесообразным и удобным для выполнения оперативно-профилактических и иных задач, поэтому в некоторых случаях оно также выполняет роль официального деления.

По нашим наблюдениям, разделение осужденных на неформальные группы существует в пенитенциарных учреждениях с момента их образования и является закономерным. Оно имеет под собой социально-психологические, естественно-физиологические и субкультурные основания, которые в совокупности продуцируют большие группы осужденных, отличающиеся друг от друга степенью привилегированности положения в своеобразном сообществе. Как и любая замкнутая общность людей, среда осужденных порождает своих «авторитетов» и «отверженных», в ней всегда присутствуют лица, которые нейтрально относятся к тем и другим, а также специфичной пенитенциарной подкультуре. Последние, как правило, составляют большинство осужденных (65–75 %), число же «авторитетов» немногочисленно – до 10 %. Подобное соотношение отмеченных категорий индивидов характерно для всех этапов развития «тюремной общины». На это указывают исследования С. В. Максимова, В. И. Монахова[56], Г. Ф. Хохрякова, Н. М. Якушина, а также официальные ведомственные отчеты и обзоры деятельности исправительных учреждений. Очевидно, объяснение сказанному лежит на поверхности: привилегированное положение в среде осужденных складывается за счет основной массы лиц, отбывающих наказание. В тех ситуациях, когда нарушается устоявшийся баланс, например в сторону увеличения числа «авторитетов», возникают межгрупповые конфликты, приводящие в конечном итоге сообщество осужденных снова в уравновешенное состояние.

О распространенности особых неформальных отношений в среде осужденных свидетельствуют и результаты опроса сотрудников исправительных учреждений (см. табл. 8).

Таблица 8

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ МНЕНИИ ПЕРСОНАЛА ИСПРАВИТЕЛЬНЫХ УЧРЕЖДЕНИИ О СУЩЕСТВОВАНИИ ОСОБОЙ структуры МЕЖЛИЧНОСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ лиц, ОТБЫВАЮЩИХ НАКАЗАНИЕ В МЕСТАХ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ!

В основе неформального разделения осужденных по категориям, группам лежат реальные отношения между ними, которые, в свою очередь, основаны преимущественно на традициях «тюремной общины». Наибольшую значимость она приобретает среди лиц, допустивших особо опасный рецидив.

На высшей ступени в стратификации осужденных находятся хранители пенитенциарной и в целом криминальной субкультуры – «авторитеты» уголовной среды. В наших исправительных учреждениях их в различные периоды называли «бывальцами», «бродягами», «сидельцами», «оборотнями», «иванами», «блатарями», «привычными преступниками», «ворами», «положенцами», «паханами», «смотрящими», «заправилами» и т. д.

Безусловно, перечисленные «авторитеты» не охватывают всех осужденных отрицательной направленности, но они являются наиболее опасными, устойчивыми правонарушителями, которые своей противоправной и аморальной деятельностью пытаются подчинить своему влиянию основную массу осужденных, чтобы достичь за их счет привилегированных условий существования в период нахождения в исправительных учреждениях. Они представляют собой обособленную, относительно изолированную от внешнего окружения среду традиционных лидеров, стремящихся не просто отбыть наказание, а господствовать в тюрьме или колонии.

Ряд исследователей в своих работах довольно подробно останавливались на уголовно-правовых, социально-нравственных, демографических характеристиках отмеченной категории лиц и их группировок. Задачей же настоящей работы является установление отличительных особенностей «авторитетов» уголовной среды в субкультурном аспекте.

Думается, что анализ личности традиционного «авторитета» целесообразно начать с ее места в иерархии преступного мира.

Исследования показывают, что лица, имеющие указанное «звание», занимают привилегированное положение автоматически, по ранее приобретенному статусу, независимо от того, где они отбывали наказание. Свой высокий статус они также сохраняют и на свободе.

Признание отмеченной исключительности связано с тем, что рассматриваемые лица в полной мере обладают общими, субкультурными и специальными качествами авторитетной личности. Вместе с тем от иных делинквентных «авторитетов» они отличаются более стойкой криминогенной ориентацией. Их преступление – не влияние случайных увлечений или внезапных порывов. Подобные индивиды считают труд ниже своего достоинства[57] и следуют по преступному пути с полным осознанием сопряженного с ним риска. Своеобразие их «ремесла» требует полной отделенности от общества, разрыва всех обычных связей (семейных, культурных, национальных) и приобретения взамен этого криминогенного окружения. Длительная противоправная деятельность (чаще всего становятся авторитетами среди осужденных те, кто имеет более двух судимостей)[58], своеобразный образ жизни, тонкое знание особенностей отношений в среде осужденных позволяют постепенно приобрести необходимую популярность и признание в преступном мире. «Семья блатарей» принимает кандидата как равного себе, и уже никто без ее решения не может посягнуть на его высокое неформальное звание и место в преступном мире.

Важной характеристикой рассматриваемого типа криминальных элементов является и то, что его представители вступают во взаимоотношения при подготовке, совершении и сокрытии преступлений, а также при отбытии наказаний. М. А. Корсакевич и С. П. Ныриков справедливо отмечают, что такие лица в местах лишения свободы, ставя перед собой цель обеспечения лучших, по сравнению с основной массой осужденных, условий существования, объединяются в группы отрицательной направленности[59].

В ходе ряда исследований удалось выявить, что эта цель представителей преступного мира обусловлена множеством факторов, определяющих мотивацию противоправного и аморального поведения в ИУ. К их числу относится прежде всего общность искаженных ценностных ориентаций. На базе этой общности зарождается стремление к совершению совместных противоправных действий, укореняется особая антиобщественная групповая линия поведения, что и предопределяет, по нашему мнению, образование своеобразных криминогенных групп «блатарей».

Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и коммуникативный фактор, поскольку одинаковый образ жизни, так или иначе, порождает стремление к общению с себе подобными.

Организационная структура таких образований в целом совпадает с иерархическим построением иных субкультурных группировок. Вместе с тем при ее изучении следует учитывать, по крайней мере, два обстоятельства: во-первых, подобные группировки существовали в местах лишения свободы издавна, поэтому они обладают устоявшейся нормативно-заданной структурой ролей и статусов их членов; во-вторых, активные участники этих сообществ весьма консервативны в следовании своим организационным и «этическим» принципам.

Структурно криминальное образование состоит из трех уровней. На высшем уровне находится лидер. Им, как мы уже отмечали, может быть лицо, заслужившее общее признание со стороны представителей уголовной среды, в литературе его чаще называют «коронованный лидер». Высокий статус подобных индивидов признается всеми осужденными безоговорочно. Кроме того, нередко в исправительных учреждениях, где нет «коронованных персон», функции традиционного лидера выполняются лицами, получившими мандаты от привычных преступников, подтверждающие их лидирующее положение в уголовной среде. Авторитет первых основывается на «харизме»; вторых – на традициях и обычаях, культивируемых в пенитенциарной «общине». По стилю лидерство авторитарное – предполагающее единоличное направляющее воздействие, основанное на угрозе применения силы.

На втором, среднем, вслед за высшим, уровне находятся лица из числа непосредственного окружения «лидера». К ним чаще всего и применяют термин «авторитеты». Они обладают, в общем, примерно такими же качествами, как и лидер, но их статус не утверждается решениями «блатных сходок». Каждый из них поддерживает линию лидера по руководству сообществом. Они не имеют права выдвигать, утверждать или свергать лидера: всякое отступление от этого правила влечет за собой серьезные последствия для нарушителей[60].

Таким образом, «авторитеты» (лидеры и приближенные к ним лица) – это, как правило, осужденные, обладающие особыми свойствами, ведущие специальный, или добровольно своеобразный образ жизни в местах лишения свободы, продиктованный криминальной субкультурой. Они составляют ядро традиционных группировок осужденных антиобщественной направленности.

Кроме отмеченного ядра группы в ее состав «втягиваются» непосредственные исполнители противоправных решений «блатарей». Они находятся на низшем уровне криминального образования, в их число в большинстве своем входят осужденные, находящиеся в материальной или иной зависимости от «авторитетов». На блатном жаргоне их иногда именуют «солдатами», или, чаще, – «шестерками». Они рассматриваются «авторитетами» как подручные, прислуга и не принимают практического участия в решении вопросов жизнедеятельности «блатного мира». Состав исполнителей неустойчив, поскольку главари преступного сообщества, использовав все их возможности и связи, теряют к ним интерес, отказываются от их услуг.

Отличия руководящей группировки от других делинквентных образований также связаны с ее абсолютной замкнутостью. «Авторитеты» строго охраняют обособленность своих групп, и никто из недостойных в них проникнуть не может. В свою очередь, тот, кто принят как равный в «семью блатарей», не вправе свободно выйти из нее (только с согласия преступного мира лицо может «завязать» – уйти в нормальное общество).

Исключительная роль исследуемых группировок выражается в разработке и поддержании ими корпоративных «законов», ценностных ориентаций и правил поведения. При этом следует особо подчеркнуть, что «теневое нормотворчество» в каждой такой группе подчинено единым принципам и образцам антиобщественного поведения, формировавшимся преступным миром веками. Поэтому такая среда осужденных, по нашим наблюдениям, не может ограничиваться рамками одной или нескольких групп противоправной направленности, она существует реально как их качественная совокупность, как сообщество.

Данное утверждение подкрепляется и анализом соответствующих организационных форм взаимоотношений между криминальными элементами этого типа. Надо подчеркнуть, что хотя группировки, возглавляемые лидерами преступной среды, и создаются в различных исправительных учреждениях, они не существуют изолированно друг от друга. Их представители постоянно поддерживают между собой связь путем нелегальной переписки. Чтобы выработать единую линию поведения, «авторитеты» собираются на «сходки». На распространенность названной формы взаимоотношений указывают результаты опроса персонала исправительных учреждений. Так, на вопрос: «Проводятся ли в исправительных учреждениях «сходки авторитетов»? – 89 % работников исправительных колоний общего режима и 93 % сотрудников исправительных учреждений особого режима ответили утвердительно. На сходках выносятся решения, диктующие правила поведения осужденных применительно к данным условиям жизни, разбираются возникшие между «блатарями» конфликты. На них участники ратуют за чистоту своих рядов, требуют наказания самозванцев (без оснований выдающих себя за хранителей криминальной субкультуры) или, напротив, принимают в свою «семью» новых членов. Подобные собрания заканчиваются, как правило, принятием постановляющих документов, обязательных для исполнения всеми «авторитетами», так называемых «воровских постановок», «воззваний».

Вне мест лишения свободы блатари проводят «съезды». Их организаторы и участники – наиболее авторитетные представители преступного мира. Эти блюстители чистоты арестантских нравов вырабатывают новые «законы», подтверждают действующие, определяют правила поведения осужденных в местах лишения свободы в связи с изменившимися обстоятельствами (например, изменением законодательства), выискивают источники финансирования своей деятельности, обсуждают внутренние противоречия, определяют тактику и стратегию противодействия правоохранительным органам.

Сохранение указанных выше форм взаимоотношений в мире «блатарей» позволяет им вырабатывать единую групповую линию поведения, обусловленную их ценностными ориентациями, а отступление от нее любого из членов группировки почти всегда чревато тяжкими последствиями.

Осужденные, принадлежащие к исследуемой группе, рассматривают себя в качестве лиц, призванных выражать интересы сообщества осужденных в целом. Особенно остро такие ситуации возникают, когда работники исправительных учреждений теряют нити управления процессами в подразделении, а «авторитеты» берут на себя функции «защитников справедливости». Остальные же осужденные как бы делегируют им это право, в результате чего «блатари» становятся глашатаями их чувств, настроений и пользуются их поддержкой. Такое развитие обстановки помогает им осуществлять распространение в среде лиц, отбывающих наказания, специфичных правил и позволяет требовать их неуклонного соблюдения.

Насаждение в местах лишения свободы неформальных норм приводит к обострению межличностных отношений между осужденными, так как устанавливаемый «нормопорядок» поддерживается насилием над непослушными. На существование мер физического воздействия, применяемых к осужденным, нарушившим субкультурные нормы, указало 72 % опрошенных нами сотрудников исправительных колоний.

Члены преступного мира стремятся к формированию соответствующей иерархии, как в масштабе своего сообщества, так и в целом по исправительным учреждениям, именно они определяют, кто с кем и как может контактировать в зависимости от выбранной линии поведения и отношения к уголовным традициям.

В местах лишения свободы подобные группировки представляют собой проявление элемента организованности в противоправном поведении и как «группы порядка» стремятся к неофициальной, неограниченной и твердой власти над другими. Принудительная власть есть во всяком обществе людей[61], но власть рассматриваемых лиц в местах лишения свободы отличается от других типов власти тем, что не может опираться только на один авторитет идеи, ей обязательно нужно принуждение, и последнее всегда сопутствует ей. В криминогенных сообществах (группах) важно разграничить понятия «руководство» и «исполнение». «Авторитеты» уголовной среды, присвоив себе неформальную власть, осуществляют «теневое» руководство осужденными в конкретных исправительных учреждениях, но не берут на себя исполнение противоправных замыслов. Являясь сплоченным формированием, как правило, волевых и целенаправленных личностей, они осуществляют свое руководство посредством самого факта концентрации в одних руках материальных рычагов влияния – финансовых средств материальной помощи («воровского общака»).

«Воровской общак» («воровское благо») – это материальная база сплочения преступного сообщества, паразитирующего на идеях коллективизма и товарищеской взаимопомощи. Наличие «общака» предполагает деятельность по его постоянному пополнению (за счет других категорий осужденных), установлению норм распределения, отражающих иерархию в преступном сообществе. Для организации сбора «общака» выделяются надежные люди из окружения «авторитетов», для его хранения – «казначей» («кассир»). Распределение средств происходит под строгим руководством криминальных лидеров.

Кроме материальных рычагов влияния на осужденных, «авторитеты» для поднятия своего престижа используют фанатическую приверженность субкультурным ценностям отдельных лиц, отбывающих наказание. Они повсеместно насаждают гипертрофированное понятие «арестантской честности» своего сообщества, устраивают кровавые расправы с «ренегатами», искусно влияют на характер происходящих в исправительных учреждениях событий. «Авторитеты» руководят осужденными как бы косвенно, но тем не менее эффективно (см. табл. 9).

Таблица 9

ТАБЛИЦА О СТЕПЕНИ ВЛИЯНИЯ «АВТОРИТЕТОВ» НА ПОВЕДЕНИЕ ЛИЦ, ОТБЫВАЮЩИХ НАКАЗАНИЕ В МЕСТАХ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ!

Результаты опроса красноречиво свидетельствуют о высокой степени влияния исследуемых группировок на поведение лиц, отбывающих наказание, и их доминирующая роль более рельефно проявляется в исправительных колониях особого режима.

Рассматриваемые криминальные образования отличаются и своей тоталитарностью, что проявляется в их вмешательстве в жизнь других осужденных в местах лишения свободы. При каждой группировке существуют свои своеобразные «суды» над лицами, причинившими ущерб преступному миру. Процедура таких судов тщательно скрывается от администрации ИУ. Проводятся они по заранее обговоренному плану. Нарушителя вызывают в отдельное помещение, где собираются 4–5 человек из числа «авторитетов», один из них предъявляет претензии, потом следует скорый суд и затем выносят решение («приговор»). Наказание обычно связано с избиением, совершением сексуальных извращений или убийством. Тех, кому сохраняется жизнь, сообщество «блатарей» отвергает путем «социальной изоляции», доводит их наказанием до желаемой для себя грани, помещая их обыкновенно в разряд отвергнутых[62], либо совершая изуверское насилие.

К примеру, за то, что в Альметьевском исправительном учреждении побили «вора в законе», К., «смотрящий за порядком в зоне», приказал отрезать обидчикам уши и заставил их съесть[63].

Изучаемая категория лиц, отбывающих наказание, представляет собой главную оппозиционную силу администрации мест лишения свободы и целям ее деятельности. В среде осужденных привычными правонарушителями организуется и декларируется отрицательное, а в отдельных случаях и враждебное отношение к сотрудникам правоохранительных органов, к методам их работы. Подобные криминогенные формирования упорно противостоят деятельности персонала исправительных учреждений по укреплению правопорядка в местах лишения свободы. Так, на поставленный нами вопрос: «Как реагируют “авторитеты” на требования администрации ИУ по поддержанию правопорядка?» – 67 % опрошенных работников ИУ ответили, что «воры», «смотрящие», «положенцы» принуждают или подстрекают других осужденных к выступлениям против предъявляемых требований, 22 % из числа респондентов указали на личные демонстративные отказы «авторитетов» исполнять законные требования.

Обобщая результаты опроса, а также научные источники отечественных и зарубежных авторов[64], можно выделить следующие цели оппозиционной деятельности исследуемых групп:

а) довести до минимума вмешательство со стороны персонала ИУ во внутренние дела осужденных;

б) добиться от работников исправительных учреждений максимальных удобств в период отбывания наказания;

в) облегчить осужденным доступ к материальным и моральным благам;

г) осуществлять строгий контроль за общением осужденных, чтобы исключить их контакты с представителями оперативных отделов ИУ;

д) санкционировать идеальную модель поведения, при которой осужденный во всем должен руководствоваться субкультурными нормами, а не указаниями и распоряжениями администрации мест лишения свободы.

Кроме того, рассматриваемые сообщества являются альтернативно противоположными образованиями по отношению к самодеятельным организациям осужденных. Их представители, упорно используя угрозы, физическое насилие, стремятся способствовать упразднению формальных организаций лиц, отбывающих наказание и созданию среди осужденных системы самоорганизации, где бы им отводилось ведущее место (см. табл. 10).

Результаты ответов, изложенные в таблице, еще раз подчеркивают непримиримость в отношениях обозначенных категорий лиц, отбывающих наказание.

Таким образом, группы «авторитетов» уголовной среды в местах лишения свободы имеют традиционную организационную структуру. Они составляют «замкнутую касту», отличающуюся от всех прочих группировок осужденных своей тоталитарностью, организованностью и единой противоправной линией поведения. Эти качества обусловлены криминальной субкультурой, которую можно назвать «контркультурой», поскольку она принципиально противостоит общепринятым в обществе нормам и ценностям.

Существующая субкультура, деятельность ее хранителей предопределяют разделение осужденных на традиционные категории. Такое деление, по нашим исследованиям, свойственно всем пенитенциарным учреждениям мира.

Последующей после сообщества «авторитетов» группой лиц, лишенных свободы, являются представители различных криминальных группировок. Тесно с «кооперацией авторитетов» по образу жизни в местах лишения свободы связаны члены в прошлом традиционных или уличных группировок («братва», «огни», «хорошие парни», «приблатненные» и пр.), а также отдельные земляческие и национальные неформальные образования с выраженной антиобщественной или противоправной ориентацией. Данные осужденные, не заслужившие еще права находиться среди «авторитетов», являются как бы прослойкой между привилегированными и «нейтральными». Особенности их детерминированы статусом в преступном мире и поведением в ИУ. Они признают высокое неформальное положение блатарей, постоянно поддерживают с ними контакты (на это указали 77 % опрошенных работников исправительных учреждений), соблюдают в силу убеждений неформальные правила поведения, принятые в своей среде, а также антисоциальные традиции и обычаи пенитенциарной общины.

Таблица 10

ХАРАКТЕР ВЗАИМООТНОШЕНИЙ «АВТОРИТЕТОВ» УГОЛОВНОЙ СРЕДЫ С ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ САМОДЕЯТЕЛЬНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ ОСУЖДЕННЫХ К ЛИШЕНИЮ СВОБОДЫ

Результаты исследования личных дел таких осужденных показали, что 82 % из них являются нарушителями установленного порядка отбывания наказания.

Нейтральное место в «тюремной общине» занимают лица, которые, как правило, до осуждения не принадлежали ни к каким асоциальным группировкам. В исправительных учреждениях их в различные периоды называли «овцами», «бесами», «мужиками» и др. Место таких осужденных в исследуемой иерархии зависит от их личных качеств и от степени усвоения ими неформальных правил «тюремной жизни». Иные из них занимают довольно высокое место («центровые», «козырные мужики») и имеют непосредственные связи с «авторитетами». Другие, собственно «нейтральные», находятся в менее привилегированном положении. Характерно, что большинство названных лиц осуждают установленный «нормопорядок» и поведение «авторитетов» (но открыто осуждение не высказывают), имеют ряд своих корпоративных установлений и принципов поведения, но в основном их ценностные ориентации связаны с прошлой жизнедеятельностью. По сути дела, можно рассматривать положение таких осужденных в исправительных учреждениях как ситуацию иммигрантов, которые вынуждены пассивно приспосабливаться к новому и чуждому для них образу жизни.

Следует отметить, что именно «нейтральные» являются основным объектом эксплуатации со стороны блатарей. Не случайно отдельные лица из числа «мужиков» не выдерживают постоянного психического перенапряжения – совершают преступления (особенно в начальный период нахождения в колонии) или частично деградируют. Они оказываются не способными следить за собой, заниматься деятельностью, требующей сосредоточения физических и психических усилий. В местах лишения свободы их презрительно именуют «помоечниками», «чушками», «приморенными», «доходягами». Среди «авторитетов» и прочих осужденных они не пользуются уважением, но и не преследуются ими.

На последней ступени в стратификации обитателей мест лишения свободы находятся «отверженные» – осужденные, преследуемые или наказанные «авторитетами» за допущенные нарушения незыблемых правил субкультурной жизни[65].

Мы считаем обозначение данной категории лиц термином «отвергнутые» наиболее приемлемым, поскольку они именно отвергаются большинством осужденных, часто публично, и находятся в своеобразной изоляции от их сообщества.

Между собой же хранители этикета арестантских отношений именуют рассматриваемых лиц – «провинившимися» и относят к ним: авторитетов, изменивших своему сообществу («сук»); неплатежеспособных должников («фуфлыжников»); «самозванцев»; лиц, уличенных в краже личного имущества осужденных («крыс»); осужденных, давших правдивые показания в качестве свидетелей, потерпевших; лиц, участвовавших в секциях профилактики правонарушений («повязочников»); осужденных, сотрудничающих с представителями правоохранительных органов («стукачей», «козлов»); гомосексуалистов («девок», «обиженных», «опущенных»).

В местах лишения свободы возможно и отвержение по причинам, которые обусловлены жизнью в однополой среде, биологическими потребностями, в частности сексуальными. Так, риск быть отвергнутым велик для осужденных за изнасилование и насильственные действия сексуального характера, совершенные в отношении детей. Кроме того, большая вероятность быть отвергнутым существует у лиц, имеющих те или иные формы патологии, особенно олигофрению: они плохо ориентируются в особенностях отношений в среде осужденных, легко попадают под влияние сексуальноагрессивных лиц, значительно острее воспринимают угрозы, заметно боязливы. К тому же многие аномальные лица склонны к вступлению в акты мужеложства в пассивной форме за различные вознаграждения. Вместе с тем, как правильно подмечает А. И. Канунник[66], причиной отвержения зачастую могут быть женственные черты лица или конституция тела.

Отвержение осужденных происходит посредством насилия над личностью. По данным В. И. Омигова[67], среди обособленной категории осужденных 77,5 % – жертвы насильственных действий сексуального характера. Данный способ отвержения является традиционным, так как пренебрежительное отношение к осужденным, выполняющим пассивную роль в актах мужеложства, со стороны сообщества наблюдается давно.

Так, М. Н. Гернет еще в 1923 г. писал, что развращение педерастов происходит обычно в тюрьме: пока падение не совершилось, за ними ухаживают, затем глубоко их презирают[68].

Какими характерными чертами обладает эта категория лишенных свободы? Прежде всего, следует отметить ее многоликость, отсутствие в ней сплоченности. Многие из отверженных лживы, склонны к различным интригам, излишне чувствительны к опасности, импульсивны и могут пойти на любые правонарушения. Не менее серьезную опасность представляют также осужденные, стремящиеся вновь приобрести утерянное положение в сообществе путем выполнения преступных указаний хранителей уголовных традиций и обычаев. Они исполняют самые различные общественно опасные деяния (поджоги, убийства, нападения на представителей администрации колонии, тюрем) или берут чужую вину на себя.

Из среды «отверженных» надлежит, на наш взгляд, выделить пассивных гомосексуалистов. Низкий неформальный статус их мы уже установили. Однако для более полной их характеристики целесообразно отметить следующее. Эти лица, в большинстве своем, испытали на себе акты самых изуверских насилий за допущенные «правонарушения». «Авторитетами» преступного мира насаждаются для них правила поведения, в соответствии с которыми они вынуждены вести весьма унизительный и обособленный образ жизни.

Данная категория осужденных не преследуется «блатарями» (возмездие за «отступничество» над ними уже состоялось). Трагическое существование в местах лишения свободы делает их безразличными к своей судьбе, они утрачивают чувство личного достоинства, что проявляется в несоблюдении правил личной гигиены, словесной распущенности, стремлениях к удовлетворению инстинктивных влечений, главным образом пищевых и половых. Неравное существование, циничное отношение к ним, страх гибели толкают этих лиц на самые дерзкие преступления. Нередко они заканчивают жизнь самоубийством. Поэтому очень трудно, в особенности, когда дело идет о поступках пассивных гомосексуалистов, предписать какие-нибудь точные правила, дать соответствующие рекомендации, чтобы исключить какие-либо случайности.

Доказательством этого может служить следующее происшествие, которое имело место в Учреждении Н-240/6 Ивдельского УЛИТУ в 1985 г. Осужденный Н., испытывая постоянные глумления и сексуальные домогательства со стороны сокамерников, на производственном объекте учинил самосуд над своими обидчиками. Первому нанес ножом проникающее ранение в живот, трех других зарубил топором, после чего повесился на месте преступления.

Кроме того, данные осужденные навсегда утрачивают возможность вернуться в их прежнюю среду. Они, отвергнутые всеми, ищут человеческих отношений и защиты только в своих группах. Как правильно подмечает Л. В. Никитинский, в этом длящемся годами кошмаре отдельные осужденные стремятся жить жизнью улитки, замкнувшейся в своей раковине[69].

Вышеизложенное позволяет нам сделать следующие обобщения: 1) пенитенциарная субкультура продуцирует деление осужденных на неформальные категории, отличающиеся друг от друга по степени привилегированности и участия в «другой жизни». Стратификация порождает изначально конфликтное существование лиц, отбывающих наказание; 2) отбывание лишения свободы для непривилегированных превращается в постоянный стресс с сопутствующими явлениями апатии, враждебности, чувством неполноценности. Такое состояние личности нельзя игнорировать в процессе исполнения наказания; 3) расслоение осужденных на авторитетов, нейтральных и отверженных надлежит признать процессом естественным. Преодоление негативных отношений, возникающих на базе криминальной субкультуры, возможно лишь на основе изменения ценностных ориентации у отбывающих лишение свободы. Такой путь, на наш взгляд, является научным и перспективным для осуществления реформы уголовно-исполнительной системы и законодательства. Устранение же объективных естественно-физиологических, социально-психологических оснований деления осужденных на категории следует признать невозможным.

§ 2. Традиции и обычаи преступного мира среди осужденных в местах лишения свободы

Специфические отношения в среде лиц, отбывающих наказание, не только порождены, но и регулируются всей системой ценностных ориентаций «тюремной общины», именуемой емким понятием «делинквентная подкультура». В центре ее находятся, как мы уже отмечали ранее, традиции и обычаи осужденных.

Антиобщественные традиции и обычаи, механизм их влияния на противоправное поведение рассматривались в трудах М. Н. Гернета, А. И. Гурова, Ю. А. Вакутина, Б. Ф. Водолазского, С. Я. Лебедева и других криминологов. В настоящем разделе монографии будет уделено более пристальное внимание неформальным правилам, запретам, принципам поведения и установлениям, сохраняющимся в среде осужденных длительное время. Автор ставит своей целью вскрыть их асоциальную сущность, а также показать значение исследуемых явлений в жизнедеятельности различных групповых образований лиц, отбывающих наказание.

Общность осужденных в местах лишения свободы, как и любая устойчивая общность людей, всегда несет в себе элементы прошлого. При этом важно иметь в виду, что в исправительных учреждениях, в силу ряда объективных факторов, это выражается более последовательно и консервативно. На данное обстоятельство обратил свое внимание исследователь С. В. Максимов еще в начале предшествующего столетия. Он писал: «Тюремная община живет своею самостоятельною жизнью. Правила для тюремной общины как будто застывают в самом воздухе, как будто самые тюремные стены пересказывают их. Преемственная передача убеждений, жизнь старыми преданиями, на веру, едва ли сильнее в другой какой общине»[70].

Традиции и обычаи осужденных так же неоднородны, как и сама их среда. Первую группу этих феноменов чаще всего называют «правилами-заповедями арестанта». Данные установления и запреты, с одной стороны, базируются на незыблемых правилах общей криминальной субкультуры. С другой стороны, они отражают своеобразие условий содержания лиц, отбывающих наказание в исправительных учреждениях. По своей функциональной реализации они могут быть как негативного, так и позитивного характера. Например, десятилетиями сохраняется среди осужденных основной принцип поведения: «Не делай ничего такого, что может вредить нам, так как от этого страдает каждый из нас». Отсюда и правила, «комплекс запретов»: «не кради у ближнего», «не подглядывай за другими», «не доноси на других», «не обращайся к администрации ИУ за помощью в разрешении конфликтных ситуаций», «не имей при себе ножи или все, что может их заменить, ибо у каждого есть право на неприкосновенность личности», «не покупай и не бери из столовой еды», «не устраивай разборки в пьяном виде и в больнице для осужденных», «не задавай лишних вопросов и не болтай лишнего».

Запреты эти распространяются на всех и принимаются всеми, независимо от статусной принадлежности лица. Они стабилизируют отношения в среде осужденных, любое отступление от них ведет к серьезным эксцессам.

Другой принцип гласит: «Всегда сохраняй достоинство арестанта». То есть «не становись гомосексуалистом» (при этом позволяется, однако, «пользовать» пассивных гомосексуалистов или тех, кого насильно сделали таковыми), «не проигрывай лишнего в карты», «умей постоять за себя». Если об осужденном распространяется слух, что якобы он сотрудничает с администрацией или, скажем, не уплатил карточный долг, то согласно «правилам-заповедям» тот обязан постоять за себя. Докажи, что это не так – избей или убей обидчика. А если не сможешь, значит, все, что говорят о тебе – правда.

Подобные установления продиктованы, образно выражаясь, естественным отбором. Физически сильные, волевые люди, как правило, лучше приспосабливаются к условиям жизни в местах лишения свободы. Их среда и продуцирует, поддерживает названные нормы.

Вместе с тем в пенитенциарных учреждениях поддерживаются издавна правила, которые обязывают осужденных соблюдать личную гигиену, не причинять вреда больным и пожилым осужденным[71].

О существовании перечисленных базовых ценностных ориентаций свидетельствуют отдельные научные источники[72], а также сами лица, отбывающие наказание. На вопрос: «Какие неформальные правила обязан соблюдать каждый осужденный?» – они отвечали примерно так: «Нельзя стучать на сотоварища; нельзя становиться гомосексуалистом; не воруй у ближнего; не играй в карты в долг». Причем, в первых двух мнениях единодушны все, в других – большинство (80–82 %).

Указанные нормы-обычаи и традиции интернациональны, то есть существуют в пенитенциарных учреждениях различных стран.

Другая группа традиций и обычаев принадлежит исключительно обособленным от основной массы «авторитетам» уголовной среды. Конечно, они теснейшим образом связаны с базовыми ценностями общей субкультуры, а также с отмеченными «правилами-заповедями арестанта». С одной стороны, отдельные из них в местах лишения свободы непосредственно основываются на общих установлениях и нормах, с другой – активно влияют на них, а иногда и создают эти неформальные правила. Рассматриваемые традиции и обычаи санкционируются наиболее авторитетными членами преступного мира, их «сходками», «съездами», поддерживаются не только мнением «авторитетов», но и насилием.

Действие этих «естественных законов» распределяется по трем направлениям. Первые регулируют взаимоотношения привычных правонарушителей с обществом, с правоохранительными органами, администрацией ИУ: «Не трудись. Живи за счет своего криминального промысла. Не сотрудничай с представителями органов внутренних дел. Любую ошибку милиции, администрации ИУ, суда, прокуратуры используй в своих интересах, например в целях расширения своих прав в местах лишения свободы. Распространяй при возможности позорящие измышления о деятельности правоохранительных органов, клевещи на работников ИУ, причиняющих вред тебе, твоему сообществу». Это главные, самые устойчивые «законы». Они обусловлены непримиримостью к общественным интересам обычных людей, враждебностью к милиции и всем, кто мешает, не дает криминальным группировкам жить, сообразуясь со своими ценностными ориентациями.

Другие традиции и обычаи устанавливают систему отношений хранителей криминального наследия с остальными категориями осужденных. Прежде всего, уже само разделение лиц, отбывающих наказание, на группы предписано этими «законами». Но кроме всего прочего: «Поддерживай справедливые отношения между осужденными». «Авторитеты» прекрасно понимают, что если инициативу по установлению таких отношений, а еще и с искусным учетом существующих позитивных правил, возьмет на себя администрация мест лишения свободы, то их неформальная роль в среде осужденных значительно ослабнет. Поэтому они десятилетиями в своем сообществе сохраняют установление: «Наблюдай, чтобы каждый подчинялся «правилам-заповедям». Сам обеспечивай это. Не допускай притеснения осужденных, не причинивших вреда преступному миру, наоборот, покровительствуй им – всегда пригодится». Все это является основой веры и покорности большинства лиц, отбывающих наказание, им – «авторитетам», маскирует подлинную их сущность. Благодаря этому привычные нарушители традиционно создавали в глазах обывателей, по точному выражению В. Шаламова, образ «блатного Каскарильи» и тем самым умело влияли на осужденных (а иногда и на работников правоохранительных органов). Ведь все эти «нейтральные», заслужившие покровительство со стороны «авторитетов» соблюдением «заповедей», на деле являются той массой людей, за счет которой и живет «блатная каста». Любой же их протест против существующего «нормопорядка» влечет насилие и, как правило, отвержение. Последнее весьма своеобразно закрепляется неформальными установлениями. Так, «отверженным» неписаными правилами запрещается скрывать свой статус, находиться в одной камере с другими осужденными, принимать пищу за одним столом с «людьми» («ворами», «мужиками» и др.), выполнять определенные виды работ.

И, наконец, третья сфера действия исследуемых естественных законов – само криминальное сообщество. Оно связано незримыми нитями этих законов. Настолько строго регламентирован каждый шаг «авторитета», что данную «отрасль субкультурного права» можно даже разделить на «институты».

«Привлекай к себе и воспитывай молодежь на идеалах арестантского прошлого». Закономерным является то, что всякая человеческая деятельность, в том числе и антиобщественная, имеет своих героев, имена которых становятся историческими, которым подражают последователи. Иными словами, каждое поколение людей воспроизводит из прошлого представления об идеале – это традиция всех социальных групп, сообществ, слоев. То есть в собственной жизни человек проектирует самого себя в будущем – как свой идеал, как модель своего желаемого будущего, заимствуя их из прошлого. Нечто похожее происходит и в криминальной среде, где уголовные элементы разных поколений в местах лишения свободы формировали свой идеал. Например, в середине XIX столетия в преступном мире идеальным преступником считался «иван». В нем заключенные видели человека, испытавшего на своем веку различные лишения, много видавшего, потому – опытного и надежного[73]. Популярным героем и моделью для подражания у криминальных лиц 30-х гг. и второй половины XX столетия становится «вор» («вор в законе»). «Вор» – тип человека «чисто кристальной души», неукоснительно следующий «воровским законам» и посвятивший себя и всю свою жизнь «воровским идеалам». Колоритным представителем «воров» был некий Владимир Петрович Бабушкин (по кличке «Васька-Брильянт»). Получив первый срок в 1944 г. в возрасте 16 лет, он к 1950 г. имел уже 5 судимостей и с этого года больше не покидал места лишения свободы. Отбывая наказания в дальнейшем, он еще 5 раз привлекался к уголовной ответственности за участие в убийствах и действиях, дезорганизующих работу исправительно-трудовых учреждений. С 1961 г. – особо опасный рецидивист, сменил более 40 учреждений, объехал многие регионы страны и везде пользовался непререкаемым авторитетом среди отрицательной части осужденных. В 1985 г., пребывая в едином помещении камерного типа Усольского УЛИТУ, умер в возрасте 57 лет, став еще при жизни «живой легендой» в преступном мире.

На примерах подобных личностей воспитываются молодые люди, отбывающие наказание. В местах лишения свободы молодежь усваивает строгие традиции «блатной жизни». Их привлекает иллюзия независимости этого мира, подчинение ему других. Процесс пестования подрастающего поколения сложный и длительный. Нужна и теоретическая подготовка, и практическая. Для стремящихся стать «истинными арестантами» устанавливается своеобразный кандидатский стаж, в течение которого молодой человек не только всесторонне обрабатывается, но и всесторонне проверяется и растлевается.

Каждый член группировки в отношениях друг с другом должен быть честным, справедливым, не лгать, помогать осужденным, оказавшимся в трудных условиях (например, угодившим в ШИЗО – штрафной изолятор, больницу), для чего в среде таких осужденных существует обычай – сбор «общака».

Все должны помогать своим во всем. Это установление обязывает «блатарей» вести преследование лиц, нанесших ущерб их сообществу. Если даже вред причинили не тебе, а кому-то из своих – ты обязан помочь отомстить. Ведь тот, кто причинил зло авторитету, причинил зло и всему преступному миру, а значит и тебе. С целью осуществления возмездия над отступниками в местах лишения свободы ходят записки («малявы»), предписывающие совершение насилия над тем или иным осужденным. В качестве иллюстрации приведем содержание одной из них: «Здорово всем достойным арестантам! Эту маляву отправляю с М. из Владимирской тюрьмы. В Новочеркасск приехал мент П. Этот мусорюга – шакал, он назвался светлым именем вора и вводит в заблуждение достойных арестантов… Этот удав воду мутит, работает на мусоров. Выполните свой долг и поступите с ним как полагается. Дайте этой маляве ходу, чтобы как можно больше ознакомились с ней. Еще указываю имена ссученных, таких как Д., К. При встрече не упустите их из рук и поступайте, как подобает достойным арестантам. Вор Г.».[74]

Если же сам себя осужденный поставил в затруднительное положение, например был задержан с поличным на месте преступления, то он не должен указывать на виновность других соучастников. В этом тоже проявляется их корпоративная честность. В отношениях со своими вор должен быть честен. С другими – пожалуйста! Оправданы любой обман, любые кровавые насилия.

Сообразуясь со своей антиобщественной деятельностью, рассматриваемая категория правонарушителей строго оберегает тайны сообщества. Никто из недостойных не посвящается в дела группировки. Кроме того, они и своему окружению чаще всего не доверяют. А поэтому в их среде культивируются следующие установления: «следи друг за другом», «проверяй каждого новичка», «будь непримиримым и беспощадным к предателю», «сделай казнь над ним наглядным уроком для всех, чтобы другим неповадно было».

Регламентирован естественными законами даже досуг «авторитета»: он обязан уметь играть в карты, кости и другие всевозможные «тюремные» игры. Это не просто часть досуга – это способ поставить другого в зависимое положение, проверить. И все «честно», все по «закону» и «правилам-заповедям».

Статус лица в группировке авторитетов также строго зафиксирован традициями и обычаями. Все должны подчиниться воле неформального лидера, никто не имеет права предъявить к нему претензии. Если ты показываешь себя примерным «арестантом», многое сделал для поднятия авторитета своей «касты» – тебя поощрят и всегда защитят. Если же ты навредил сообществу – будешь уничтожен либо морально, либо физически. Третьего в их мире не дано.

Описанные традиции и обычаи – лишь фрагментарная иллюстрация всего их разнообразия. Они были сформированы и сохранены «авторитетами» уголовной среды на протяжении многих десятилетий и не претерпели сколько-нибудь значительных и принципиальных изменений. На данное обстоятельство указали в своих исследованиях А. И. Гуров, Ю. А. Вакутин, С. Я. Лебедев, Н. М. Якушин и другие криминологи.

Вместе с тем длительность существования антисоциальных традиций и обычаев сама по себе еще не определяет их современное значение: жизнеспособность изучаемых явлений коренится в их дальнейшем развитии последующими поколениями привычных нарушителей в местах лишения свободы в новых условиях. В самом деле, преступная среда, воспринимая одни элементы своего асоциального наследия, в то же время отвергает другие, которые противоречат складывающимся новым отношениям. Так, в криминогенных группировках «авторитетов» прослеживаются постоянные изменения установлений, запретов на протяжении всей истории существования сообщества. Например, если по одной из традиций 30-х гг. «блатарь» должен был воровать в течение ряда лет, обучаться преступному ремеслу под руководством опытных преступников, то сейчас эти жесткие критерии не выдерживаются.

Антисоциальная сущность рассматриваемых феноменов проявляется прежде всего в том, что они являются проводниками определенного опыта предшествующих поколений преступников; они поддерживают в состоянии стабильности изначальную ориентацию привычных правонарушителей на ведение паразитического образа жизни, что, в свою очередь, продуцирует самые разнообразные формы их противоправного поведения; обеспечивают группировки «авторитетов» уголовной среды всем необходимым (едиными оценками, идеалами, нормами) для их образования, консолидации и противоборства с правоохранительными органами; служат средством защиты указанных формирований от вмешательства со стороны и сокрытия противоправного поведения. Образно говоря, каждое поколение «авторитетов» уголовной среды в местах лишения свободы с необходимостью воспринимает, заимствует ряд устойчивых и прочных антисоциальных установок, искаженных ценностей из прошлого. Провозглашение ими устоявшихся принципов производится с целью утверждения в своей среде и ее защиты. В этом смысле они выбирают не только свое будущее, но и прошлое: совершение преступлений и вместо нормальной жизни – образ жизни антиобщественный.

Рассматриваемые элементы подкультуры не только стабилизируют данный образ жизни, но и стимулируют его восприятие новыми поколениями правонарушителей, вызывая у них потребительские взгляды и соответствующие им мотивы поведения.

Традиции и обычаи преступного мира среди осужденных обусловливают отдельные виды общественно опасных деяний, совершаемых в местах лишения свободы. По результатам проведенного исследования уголовных дел установлено – более половины (69,8 %) всех преступлений в исправительных учреждениях тем или иным образом связано с соблюдением антиобщественных традиций и обычаев, культивируемых в среде лиц, отбывающих наказание[75]. При этом чаще всего жертвами посягательств являлись вновь прибывшие в места лишения свободы осужденные, а также лица, которые своевременно не выплатили карточные долги, оказывали помощь администрации ИУ в пресечении правонарушений или органам правосудия в раскрытии преступлений, отказывались выполнять требования «блатарей» или причинили иной ущерб криминальному сообществу. В качестве неформальных санкций за нарушение «правил-заповедей арестантов» и «законов преступного мира» выступали: нанесение умышленного вреда здоровью различной степени тяжести – 75 %, убийство – 4 %, иные посягательства – 21 %.

В перечне отсутствуют насильственные действия сексуального характера (мужеложство), кроме того, и в статистических данных ГУИН МВД РФ о преступности данный вид преступления не отражен[76]. Но это не означает, что в местах лишения свободы подобные деяния не совершаются. Напротив, они имеют довольно широкое распространение, но должной правовой оценки со стороны правоохранительных органов не получают. Так, в обследованных нами исправительных учреждениях практически каждый четырнадцатый осужденный принадлежал к категории пассивных гомосексуалистов («отверженных»). На вопрос «Допускались ли в отношении Вас акты физического насилия, в том числе и насильственные действия сексуального характера?» 70 % опрашиваемых ответили утвердительно. Причины своего бедственного положения они, в большинстве своем, связывают с существующими своеобразными отношениями в среде осужденных (см. табл. 11).

Таблица 11

ОБ УСЛОВИЯХ И ПРИЧИНАХ НАСИЛИЯ НАД ОТДЕЛЬНЫМИ ЛИЦАМИ, ОТБЫВАЮЩИМИ НАКАЗАНИЕ В МЕСТАХ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ!

Неукоснительное соблюдение уголовных традиций и обычаев предопределяет все поведение «авторитетов» в исправительных учреждениях. Они не просто нарушают требования режима в ИУ. Это нередко допускают и другие осужденные, о чем свидетельствует статистика дисциплинарной практики в местах лишения свободы[77]. «Блатари» являются зачинщиками, «идеологами» отдельных нарушений, активно пропагандируя свой антиобщественный образ жизни. Это принципиально отличает авторитетов от других нарушителей норм режима в местах лишения свободы. Организация групповых неповиновений законным требованиям администрации ИУ, вовлечение осужденных в азартные игры, сборы «общаков», притеснения и «суд» над теми, кто помогает персоналу мест лишения свободы, – все это продиктовано «авторитету» его «законами».

Если другие категории лиц, отбывающих наказание, лишь подчиняются «кодексу чести», чтобы обеспечить себе нормальное сосуществование в своеобразной среде или чтобы заслужить уважение «блатных», то «авторитеты» преклонение перед традициями считают своим долгом. Традиции формируют внутренний мир привычного преступника, его искаженные взгляды. Обычаи, в свою очередь, направляют его в реальной жизни, накладывая «табу» на одно и разрешая другое.

Опасность уголовных традиций и обычаев еще и в том, что они, как мы отмечали ранее, постоянно изменяются, приспосабливаются к ситуации, – то есть чрезвычайно жизнеспособны, значит, могут и будут отравлять общество, особенно нестойких его членов, еще не одно десятилетие. Следовательно, еще велика их угроза и сила там, где они особенно живучи: в местах лишения свободы.

Причины сохранения исследуемых феноменов детерминированы не только условиями отбывания наказания в местах лишения свободы, образом жизни привычных преступников, мировоззрением, активным противостоянием правоохранительным органам, но и желанием защитить, уберечь их от общества. Общество всегда довлеет над преступным миром, борется с ним. Поэтому он и «охраняется», консервирует свои традиции и обычаи, стараясь насаждать их хитростью и насилием.

Здесь, по нашему мнению, мы подошли к самому главному вопросу настоящего раздела исследования. Что может быть сильнее традиций? Наверное, сами же традиции. Изучая, формируя, возрождая добрые традиции, проверенные веками, мы создадим тем самым мощный заслон распространению всякой уголовщины. Надлежит еще и помнить – преступник исправим только на базе созданных для него позитивных ценностных ориентаций.

Таким образом, взаимообусловленность уголовных традиций, обычаев и преступности, а также различного рода других правонарушений в исправительных учреждениях требует организации одновременного комплексного воздействия на эти явления. Совершенствование уголовного, уголовно-исполнительного законодательства и правоприменительной практики следует осуществлять с учетом реальных отношений, существующих в среде лишенных свободы.

§ 3. Язык общения (жаргон), татуировки, клички, игры и прочие элементы субкультуры в среде осужденных

Из атрибутивных элементов субкультуры наибольшую значимость в среде лиц, лишенных свободы, приобрели жаргон, татуировки и азартные игры. Они, по сути, окончательно формируют нравственный облик привычного правонарушителя.

Носители асоциальных идей, представлений и принципов, будучи основательно изолированы в исправительных учреждениях от позитивных ценностей общества, воспринимают и совершенствуют своеобразный «тюремный язык», культивируемые там развлечения и татуировки-символы.

Особую роль в среде осужденных приобретает уголовный жаргон, где он не только тщательно сохраняется, но и претерпевает некоторые изменения. На это указывали в разное время в своих исследованиях Г. П. Брейтман, М. Н. Гернет, Л. А. Мельяненков, Ж. Росси.

Изучение справочников, специальной литературы, личные многолетние наблюдения автора позволяют утверждать о существовании различных разговорных диалектов в жаргоне «тюремной общины». Основными (базовыми) из них, на наш взгляд, являются: «офинский язык», собственно уголовный жаргон, матерщина; официальная терминология, принятая в системе МВД; разговорные диалекты жителей северных регионов России. К первым трем элементам жаргона комментарий нами приведен выше, последнему же объяснение лежит в особенностях формирования уголовно-исполнительной системы. Исправительные учреждения в России традиционно размещались в отдаленных регионах страны. Их негативное влияние на все стороны жизни северных народов, этнических групп еще надлежит исследовать. Вместе с тем отдельные черты северного образа жизни, разговорного диалекта проникли и в среду осужденных. Например, у жителей Северного Урала, существуют выражения: «гнилая (плохая) погода», «ботать рыбу» (способ рыбной ловли), «хозяин» (хозяйственный человек). В преступном мире, соответственно, можно нередко услышать почти аналогичные выражения и определения, но имеющие совсем другое смысловое значение, так: «феню ботать» – говорить на жаргоне воров, «кумекать» по-свойски; «гнилой пассажир» – хитрый или ненадежный человек; «хозяин» – начальник исправительного учреждения.

На содержание жаргона, конечно, накладывают свой отпечаток и условия содержания лиц, отбывающих наказание, а также официальная терминология, принятая в системе МВД («лагбандитизм», «лагерное дело», «отказчик» – осужденный, уклоняющийся от работы).

Сформированный в замкнутом пространстве тюремный жаргон в обиходе между лицами, отбывающими наказание, нераздельно сосуществует с родным языком и выполняет наряду с последним коммуникативную функцию. Поэтому каждый осужденный волей-неволей познает его и использует в повседневной жизни.

Опасность глубокого проникновения уголовного разговорного диалекта в среду осужденных не является надуманным преувеличением. Вначале циничные термины, подобно словам – «клещам», крепко впитываются в повседневную речь лиц, отбывающих наказание, а затем начинают исподволь воздействовать на сознание, разрушать психологию человека. Постепенно под влиянием особо сложившейся речи происходит и негативная переоценка ценностных ориентаций. Осужденный, теряя свой естественный язык, все более отдаляется от норм обычной жизни и начинает активно впитывать ценности криминальной среды.

Кроме того, в жаргоне закрепляются и передаются из поколения в поколение принципы поведения и установления преступного мира, например «не жухай» – не бери вещь тебе не положенную; «не закладывай» – не выдавай других соучастников преступления на допросе; «подрезать бороду» – выиграть в карты деньги, продукты. Тем самым он своеобразно способствует стабилизации субкультурных отношений в местах лишения свободы.

Вместе с тем в пенитенциарных учреждениях сохраняются и различные ответвления в жаргоне. Хранителями их являются представители различных криминальных образований. Наркоманы нередко пользуются своими терминами, члены этнических группировок – своими. Представителям же «авторитетов» уголовной среды предписано знать собственный корпоративный язык. По обычаю привычные правонарушители осуществляют с использованием жаргонных слов и символических знаков шифровку передаваемой информации, чтобы обеспечить защиту своей группировки и организовать без помех совместную противоправную деятельность[78]. Подобная тактика поведения в настоящее время распространена практически во всех организованных сообществах.

Таким образом, в исправительных учреждениях уголовный жаргон существует как самостоятельная часть субкультуры и имеет тенденцию к дальнейшему совершенствованию. Знание его существенно облегчит работу персонала ИУ по выполнению поставленных перед ним оперативно-профилактических задач. Нейтрализация же данного явления в пенитенциарных учреждениях должна осуществляться посредством расширения общеобразовательного обучения, а также установления постоянных связей лишенных свободы с общественными, религиозными и иными организациями, имеющими духовно-нравственную ориентацию деятельности.

Неотъемлемым элементом подкультуры осужденных являются и татуировки. Наибольшую популярность среди обитателей пенитенциарных учреждений они получили в 30-е гг. настоящего столетия. Сегодня мы можем констатировать, что ни одна из категорий населения не отличается таким пристрастием к «наколкам», как лица, отбывающие наказание.

По данным А. Г. Бронникова, от 25 до 95 % осужденных имеют татуировки[79]. По результатам проведенного нами исследования наибольшее распространение они получили в исправительных колониях особого режима (96 % лиц, отбывающих там наказание, обладают ими).

Исследования других криминологов также подтверждают, что в подавляющем большинстве случаев татуировка не предшествует преступлению, а следует за ним. С возрастанием числа судимостей растет процент татуированных и количество рисунков на теле преступника[80].

По своей форме и содержанию татуированные изображения весьма разнообразны и дать исчерпывающие объяснения им крайне трудно, тем более, что у различных категорий осужденных они могут иметь неодинаковое смысловое значение. Классифицируя их, исследователь А. Г. Бронников отметил, что татуировки на поверхности тела обычно выражаются в форме: даты (цифры); отдельных букв; слов или сочетаний букв (аббревиатуры); текста, рисунков и условных знаков (символов); комбинированных вариантов указанных форм.

Каждая из этих форм играет свою особую функциональную роль. Так, даты преимущественно обозначают год рождения, начало и конец срока отбывания наказания. Отдельные слова, набор букв читаются (расшифровываются) как сочетания начальных букв других слов. Такие аббревиатуры (особенно, если они образовали новые, самостоятельные слова) популярны среди осужденных в силу своей способности отразить их ценностные ориентации таинственным и неоднозначным языком. Они представляют собой так называемые «криптограммы» (своеобразную тайнопись) и являются понятными исключительно для людей своего крута. В качестве примера можно привести следующие буквосочетания: «слон» – «смерть легавым от ножа» или «Соловецкий лагерь особого назначения»; «зло» – «за все легавым отомщу» или «заветы любимого отца»; «ира» – «идем резать актив».

Татуированные же тексты связаны, как правило, с преступной деятельностью и лишениями в жизни правонарушителей и обычно бывают в виде изречений, заклинаний, сетований на судьбу, угроз и т. п. К примеру: «Пусть подлости прощает бог, а я не бог и не прощаю»; «Они устали ходить под конвоем» (на ступнях ног); «Тишина и покой, здесь не нужен конвой» (под изображением могильного креста).

Наибольшую значимость в среде осужденных имеют татуировки в виде рисунков.

По художественному оформлению их можно классифицировать на орнаментальные, подражательно-художественные, символические.

Для криминологии интерес представляет их деление по смысловому значению. Среди лиц, отбывающих наказание, они делаются не ради украшения, а имеют символическое значение, определенный смысл.

По таким татуировкам можно установить образ жизни лица до осуждения, его стремление обладать каким-либо качеством. К примеру, те, кто пристрастился к употреблению наркотиков, наносят на тело рисунок в виде цветка мака или сердца и иглы. Осужденные физически сильные, обладающие упрямым характером, присваивают себе символ в виде «царя птиц» – орла.

Кроме того, татуированные рисунки также фиксируют неформальный статус индивида в местах лишения свободы. Нами уже отмечалось, что представители группировок «авторитетов» всегда выделяли свое особое положение в исправительных учреждениях. Чтобы дополнительно подчеркнуть это, они придумали для себя и своего окружения своеобразные знаки, иметь которые другим категориям лиц, отбывающих наказание, запрещалось. Так, в 40-50-х гг. символизирующим знаком «вора в законе» обычно были две восьмиугольные звезды, наносимые на плечах. Иногда они татуировались на коленных суставах, что означало: «Не встану ни перед кем на колени» (ни перед судом, ни перед другими уголовниками). Впрочем, впоследствии все чаще знаком «авторитетов» становились кресты[81], внутри которых изображались карточные масти. Если в старину на халатах арестантов нашивался бубновый туз, то в новые времена символом высшего отличия стала пиковая масть. Ее могут носить на теле лишь те, кто заслуживал безусловное доверие в криминальной среде. Осужденные с татуированными изображениями «младших» карточных мастей обязаны подчиняться «старшим».

Вместе с тем в сообществе привычных правонарушителей культивируются и татуировки, отражающие их ценностные ориентации. Так, нанесенные на тело череп и корона – символы стремящегося к власти; корона, нарисованная на спине человека, указывает на его принадлежность к «отверженным» (наносится насильственным путем)[82]; изображенный палач – символизирует почитание «воровского закона»; татуированный кинжал (меч, нож, топор) говорят о непримиримости осужденного к правоохранительным органам.

И, конечно, татуировки фиксируют определенные этапы преступной деятельности их носителей. Они указывают на вид совершенного преступления, количество судимостей, а также на срок нахождения в местах лишения свободы. В преступной среде, как известно, пребывание в исправительных учреждениях традиционно считается предметом гордости. Знаком «отсидки» срока наказания являются татуировки перстней на пальцах (один перстень – первая судимость, два перстня – две судимости и т. д.) или церковных куполов. На длительность нахождения в местах лишения свободы указывают изображения цепей, кандалов, тюремных решеток. Особую роль играет изображение колоколов, означающих, что лицо отбыло срок «от звонка до звонка» (без помилования, амнистии, досрочного освобождения), чем оно заслуживает особого доверия.

Отдельные татуировки играют функцию удовлетворения своеобразных эстетических вкусов лишенных свободы. Чтобы дать читателю представление о подобных рисунках, обратимся к работе М. Н. Гернета[83]. По данным ученого, характерными изображениями на теле арестантов были, например: нагая женщина с цветком в руке; сердце, пронзенное стрелою; роза с бутоном и листочками; турчанка в чадре и шароварах; женские головки; летящий орел.

Описание функции татуированных символов во многом объясняют причины их массового распространения среди осужденных, хотя в научных источниках нет единого мнения по данной проблеме.

Так, известный ученый Г. Тард отказывался видеть разумные причины, объясняющие столь широкое распространение татуирования среди лиц, отбывающих наказание, и не усматривал в этом обычае никакой пользы для них. С точки зрения здравого смысла, считал он, могут быть лишь две причины: подражание и скука в изоляции от общества[84].

В приведенном объяснении есть рациональное зерно. Действительно, если брать во внимание среду несовершеннолетних правонарушителей и осужденных молодежного возраста[85], то указанное имеет место. Длительная изоляция от общества, однообразие повседневной жизни, свойственная молодым бравада друг перед другом, желание показать себя людьми «опытными» в криминальном ремесле, стремление завоевать авторитет среди своего окружения побуждают воспитанников и осужденных молодежного возраста следовать устоявшемуся обычаю «тюремной жизни». «По молодости», «От нечего делать», «Хотел, чтобы меня уважали», «Из-за чувства коллегиальности», «Все имеют наколки, а я что, хуже всех?» – таковы, в основном, ответы на вопрос о мотивах, побудивших их нанести татуировку.

И все же эти объяснения не могут в полной мере объяснить причины столь широкого распространения татуировок. Причины заключаются не только и не столько в произвольном выборе и личных пристрастиях самих осужденных. Здесь действуют объективные обстоятельства, преодолеть которые люди, попавшие в места лишения свободы, чаще всего не в состоянии.

По сути дела, не «от скуки» привычные правонарушители подвергают себя болезненной процедуре татуирования, грозящей заражениями и воспалениями[86]. Главные причины лежат глубже. Те, кто приобщается к субкультурной среде, не могут не подчиниться ее обычаям и другим ценностным ориентациям. Они же, совершая преступления, чаще всего изолировались от общества, и, естественно, переносили в пенитенциарные учреждения атрибуты своей подкультуры. Носители татуировок претендовали на лидерство, так как хранили на теле знаки-символы принадлежности к преступному миру. И наконец, людям по природе свойственно подражать более сильным индивидам из своего окружения. В изолированном сообществе это происходит всегда последовательно и интенсивно. Именно поэтому, на наш взгляд, нанесение татуированных символов в среде осужденных приобрело массовый характер и обычай татуировки стал всеобщим для них.

Таким образом, татуировки выполняют в среде лиц, отбывающих наказание, различные функции, в том числе опознавательную (т. е. дают возможность определить статус правонарушителя), сигнализации (нанесение татуировки для того, чтобы заклеймить, закрепить положение изгоя) и ценностно-ориентационную.

Преодоление культа татуирования в пенитенциарной общине возможно лишь на основе нейтрализации причин его распространения. Сведения же о татуировках следует использовать в оперативнорозыскной деятельности, следственно-криминалистической практике, а также в воспитательных мероприятиях по профилактике распространения татуировок в среде осужденных[87].

Обычно непременным атрибутом быта лиц, отбывающих наказание, являются игры, развлечения. Вряд ли в какой другой замкнутой среде они приобретают значение самостоятельного элемента подкультуры. Особое место среди них занимают карточные игры. Терминология, связанная с карточной игрой, весьма обширна: для обозначения игральных карт известна масса синонимов, например – «картинки», «стирки», «колотушки», «святцы», «библия» и т. п[88].

Карточная игра среди привычных правонарушителей была распространена издавна и на воле, и в местах лишения свободы. Еще в XVII в. предписывалось тюремному персоналу не дозволять арестантам «зернью и в карты играть»[89]. Популярна она и в нынешнее время, о чем свидетельствует дисциплинарная практика исправительных учреждений, различные публикации и результаты опроса осужденных (см. табл. 12).

Таблица 12

О СТЕПЕНИ РАСПРОСТРАНЕНИЯ КАРТОЧНОЙ ИГРЫ В ИУ

Отечественные исследователи М. Н. Гернет, С. В. Максимов, Д. С. Лихачев подробно описали в своих трудах сохранившиеся до сих пор обычаи-правила, относящиеся к карточной игре. Последний считает, что у осужденных она в значительной степени связана с суеверием и носит характер своеобразного примитивного культа. Он, по нашему мнению, не далек от истины.

Счастливая карта, удачная игра выступают нередко в роли судьбы[90]. От результатов игры во многом зависит статус лица в неформальных отношениях, его материальное состояние, жизнь и честь. Ставкой в них бывают деньги, одежда, продукты и пр., свое или чужое. В 40-50-е гг. в исправительно-трудовых лагерях было обыкновение использовать человеческую жизнь в качестве ставки. На практике это происходило чаще в том случае, когда неудачный игрок исчерпал во время игры все доступные ему имущественные ставки, но тем не менее желал продолжать игру: он предлагал или принимал условно, что если он вновь проиграет, то убьет какое-либо определенное лицо («игра на двадцать восьмого в очереди за баландой») или просто человека, который появится в том уединенном месте, где происходит игра («игра на пятого, кто войдет в барак»). В настоящее время должников нередко обязывают совершить преступление или выступить в роли виновного в преступлении («громоотвода»)[91]. Широкое распространение имеет и практика «перенесения долга», когда проигравший в данном сеансе карточной игры расплачивается с выигравшим суммой, которую был должен ему другой осужденный. При этом согласия последнего, как правило, не требуется.

Неуплата карточного долга – самое серьезное нарушение уголовных традиций и обычаев, величайший позор в среде осужденных. Должника чаще всего «отвергают» насильственным путем на низшую ступень в иерархии лиц, отбывающих наказание. Коллективные «правилки», избиения, иногда со смертельным исходом, проигравшего[92]– явление обычное в исправительных учреждениях, и никто из осужденных не решается помешать расправе. «Ответчик» ведь сам мог оказаться в роли «истца»: когда он начинал игру, то рассчитывал на ее успешный исход.

Таким образом, карточные игры между осужденными порождают, в большинстве своем, конфликтные ситуации в их среде, разрешение которых связано с насилием над личностью.

В юридической и исторической литературе описаны и другие игры осужденных («Киршин портрет», «На оленях прокатить», «Игра в ложки и банки»)[93].

Они, как правило, связаны с ограничениями, налагаемыми жизнью в пенитенциарных учреждениях, и ценностными ориентациями. В сообществе лиц, отбывающих наказание, для иерархической диагностики, помимо признания криминального профессионализма и исправного следования предписаниям уголовных традиций и обычаев, важной является способность к стойкому перенесению страданий, которыми зачастую чреваты эти «игры».

В своеобразной форме подобные развлечения сохраняются в среде несовершеннолетних правонарушителей. Особенно ярко они проявляются в процедуре встречи и испытаний новичков-подростков. Этому служат всевозможные развлечения, чаще всего издевательские и жестокие. Чтобы определить, что представляет собою прибывший, молодые правонарушители сохранили систему игр-проверок, чтобы установить, знает ли он обычаи, неформальные правила поведения, принятые в уголовной среде.

Изучение начинается с расспросов о его биографии. Следующий прием – как он реагирует, например, на брошенное полотенце, мыло, одежду. Поднял, значит, «поклонился» (покорился). Обычай гласит: «Не я ронял, не я должен поднимать». Затем наступает самый важный этап проверки – всевозможные игры, связанные, как правило, с насилием над личностью. Чаще всего применяются игры в «Хитрого соседа», «Посчитай звезды», «Банки»[94]. Если новичок не выдержал испытания, его зачисляют в разряд «отвергнутых», т. е. обрекают на унизительное существование.

Главное в этих играх-проверках – не столько выяснить личность, сколько подавить волю тех, кто попал впервые в камеру, подчинить их власти криминальных «авторитетов», приобщить к пенитенциарной общине.

Кроме того, отдельные игры в среде осужденных вызваны обилием насекомых в следственных изоляторах, тюрьмах, исправительных колониях. Еще С. В. Максимов, М. Н. Гернет описали «устроение состязаний» вшей и тараканов.

В настоящем разделе исследования мы не будем подробно останавливаться на кличках, уголовном фольклоре и прочих атрибутах преступного мира. Данные элементы подкультуры в местах лишения свободы своеобразными особенностями не отличаются.

Резюмируя вышеизложенное, можно сделать вывод, что тюремный жаргон, татуировки, азартные и прочие игры являются в местах лишения свободы самостоятельными элементами субкультуры. Их сохранение и развитие обусловлено ценностными ориентациями правонарушителей, а также своеобразными условиями жизнедеятельности пенитенциарных учреждений. Игры, развлечения-проверки порождают в ИУ конфликтные ситуации и различного рода насилия над личностью осужденного. Их профилактика будет способствовать оздоровлению оперативной обстановки в исправительных учреждениях.

Глава III

Криминальные традиции российской жизни: прошлое и настоящее

§ 1. Уголовные традиции в тюрьмах дореволюционной России

Определение понятия «криминальная субкультура», ее элементов и носителей, а также особенностей неформальных отношений между осужденными в местах лишения свободы предопределяют изучение исследуемого феномена в историческом аспекте. Такой подход к проблеме, как представляется, позволит в хронологической последовательности обобщить причины и условия распространения рассматриваемого явления в обществе и в пенитенциарных учреждениях (местах лишения свободы).

В источниках по криминологии нередко излагаются, устоявшиеся, стереотипные точки зрения на данные явления. Но действительность, об этом следует помнить всегда, оказывается богаче любых теоретических моделей. И хоть современная криминальная среда приобрела новые черты, которые надлежит изучить, возникла она не на голом месте.

Преступный мир обладает своей историей и внутренней логикой развития. Особенно рельефно это проявляется в исправительных учреждениях.

В России к началу XX столетия в среде обитателей тюрем и царских каторг уже существовала строгая система неформальных взаимодействий. О том свидетельствуют произведения Г. Н. Брейтмана, М. Н. Гернета, В. М. Дорошевича, С. В. Максимова, Л. Мелынина, С. В. Познышева, А. И. Свирского, Н. М. Ядринцева[95] и других ведущих криминологов, историков, писателей того времени.

Одной из первых работ по проблеме классификации арестантов, содержащихся в тюрьмах, является исследование А. И. Свирского «Мир тюремный». Автор подразделяет обитателей мест лишения свободы на две основные категории: случайных преступников – «брусов» и собственно «тюремный мир», который составляли так называемые «фартовики».

Случайных преступников, в свою очередь, он делил на «брусов легавых», т. е. преступников, которые после отбытия наказания больше в тюрьму не возвращались, и «брусов шламовых», которые, попав в тюрьму первый раз, быстро воспринимали обычаи тюремного быта и под его влиянием проявляли склонность к продолжению преступной деятельности.

«Фартовиков» же А. И. Свирский связывает с различными криминальными подкультурами и выделяет среди них три категории: а) «жиганы» – бродяги и каторжники; б) «шпана» – воры и прочие преступники; в) «счастливцы» – мошенники и шулера. Далее исследователь каждую категорию правонарушителей разделяет на виды. К примеру, «жиганы» составляли три вида: «пустырники» – лица, утратившие все родственные и социальные связи; «орлы» – беглые с каторги; «монахи» – ссыльные на Сахалин[96].

Профессор С. В. Познышев при классификации арестантов в качестве основного критерия использовал показатель, характеризующий поведение лица (степень его исправления). Среди преступников, подлежащих нравственному исправлению, он различал: 1) преступников эндогенных, т. е. лиц, совершивших преступление в силу внутренних (эндогенных) факторов, и 2) преступников субкультурных, ставших на преступный путь в силу внешних (экзогенных) факторов, т. е. причин, лежавших в окружающей преступника внешней среде [97].

Особое же место, в плане освещения тюремной общины заняли исследования Г. Н. Брейтмана, В. М. Дорошевича, С. В. Максимова.

Они отмечали, что общая арестантская масса имела несколько ступеней, где верхнее положение занимали «иваны» – «авторитеты» уголовной среды, тюремные старожилы, главные хранители пенитенциарной субкультуры. «Иван» – высший неформальный статус для осужденного, присваивали его тому, кто заслужил привилегированное место своим поведением и образом жизни. Нередко таких лиц называли «паханами», «сидельцами», а чаще всего «бродягами», так как именно бродяжничество было первой школой, где учились совершать преступления большая часть уголовников, где имелась своя система искаженных ценностных ориентации. В связи с этим С. В. Максимов писал: «Бездельная жизнь по тюрьмам, таскания по этапам породили в бродяге непонимание, отчуждение, даже отвращение ко всякого рода собственности. Он не ценит и ворует чужую, не питает никакой привязанности, не понимает и своей личной собственности»[98].

В названном сообществе «отвергнутых» индивид черпал специфические криминальные черты. Нельзя не сказать, что среди них имелось много незаурядных, умных, сильных духом. Подобные личности, преимущественно неоднократно судимые, со стойкой антиобщественной установкой, становились глашатаями чувств и настроений заключенных в пенитенциарных учреждениях. Они были грозой всех арестантов, а нередко и тюремной администрации, властелинами тюремного мира, распоряжались жизнью и смертью его населения. Выступая в роли «законодателей», «судей» и «палачей», выносили и приводили в исполнение приговоры – иногда смертные, всегда непреложные.

Вторую ступень занимали «храпы». «Храпеть» на уголовном жаргоне – проявлять недовольство. Ее представители, образно выражаясь, «храпели» буквально на все – они возмущались всем, все признавали неправильным, незаконным, несправедливым, получали удовольствие от любого ими затеянного конфликта, уходя при этом в тень. Они стремились стать «иванами», но в силу различных обстоятельств не могли достичь верхней ступени, так как не обладали достаточным криминальным опытом и личными качествами, необходимыми для занятия привилегированного положения в среде заключенных.

Третье сословие тогдашней тюрьмы представляли так называемые «жиганы», категория самая многоликая. В нее входили и лица, допустившие нарушения криминальных традиций и обычаев.

Несмотря на довольно бедственное положение, «жиганы» все же находились еще не на последней ступени арестантской иерархии, которую занимала «шпанка». Над ними издевались «иваны», их запугивали и обирали «храпы», обкрадывали «жиганы».

О существовании категории пассивных гомосексуалистов в местах лишения свободы того времени названные авторы не упоминают. Хотя свидетельства того, что данная группа лиц была в тюрьмах, имеются[99]. Тем не менее, по всей видимости, особую субкультурную категорию лиц, отбывающих наказание, они не составляли.

Жизнь всего тюремного сообщества подчинялась неформальным, но твердо установленным правилам поведения. «Авторитеты» уголовной среды строго соблюдали традиционные нормы, обеспечивающие их единство. Так, например, они обязаны были помогать сотоварищам во всех делах, не выдавать преступных замыслов, строго хранить все арестантские тайны.

Многие из обычаев были весьма суровыми, если не сказать свирепыми. Самый жестокий – месть предателю. Любая измена, в какой бы форме она ни выражалась, влекла за собой смерть. Например, того, кто выполнял чужую работу или брал на себя преступления других арестантов («сухарника»), но вдруг взбунтовал – отказался выполнять имеющийся договор, обязательно убивали («пришивали»), если не в одной, так в другой тюрьме. Убивали также и того, кто уличил своих соучастников по уголовному делу, всех лиц, помогавших представителям правоохранительных органов в расследовании преступлений («язычников», «доносчиков»). Избежать возмездия редко кому удавалось, так как по всему тюремному миру, от Киева до Владивостока, ходили записки, сообщавшие о «преступлении» какого-либо арестанта и настаивавшие на его убийстве.

Приговоренного к смерти чаще всего закалывали, и убийца поворачивал нож в ране, что подчеркивало жестокую непримиримость представителей преступной среды к «отступникам».

Вечными правилами криминальных элементов в местах лишения свободы также оставались: преклонение перед «иванами», подчинение им всех других категорий осужденных, обязанность последних покрывать противоправные действия криминальных «авторитетов». Утверждая себя в качестве своеобразных «князей» арестантского мира, поддерживая друг друга, «иваны» с выгодой для себя руководили артелью заключенных, занимая все «хлебные» и «доходные» места. Зачастую они безнаказанно совершали преступления, перекладывая вину на других. Хорошо организованная «бродяжня» помещалась всегда на нарах, а остальные ютились большей частью под нарами, на голом полу, в грязи, темноте и холоде.

Непременным атрибутом арестантской жизни были традиционные развлечения: «охота на клопов», «соревнование вшей», «репетиции судов», «игры в кости», «ложки», «жгуты», «утка». Многие из этих игр связаны с причинением физической боли и издевательствами.

К примеру, вот как описывает С. В. Максимов игру «утка»: «Делающему быть общим посмешищем и получить за то, смотря по обоюдному договору, пятачок серебра или гривенник арестанты связывают обе руки веревкой и таким образом, чтобы между ладонями можно было укрепить сальную свечу. Свечка эта зажигается. Нанятый шут обязан, не погасивши огарка, ползти на брюхе с одного края казармы до другого и по такому грязно-скользкому полу, каков, например, в тюрьме Нижне-Карийского промысла, где эта игра в большом употреблении. Прополз потешник на брюхе, не погасивши свечки, он получает договоренную монету; погасил на дороге – даром все труды пропадают»[100].

Особое место занимали карточные игры, которые меняли весь строй, весь быт тюрьмы, вверх ногами переворачивали все отношения. Старую формулу – «приговаривается к каторжным работам без срока» – обитатели мест лишения свободы заменяли своей – «приговаривается к бессрочной карточной игре». Во время игры кто-то обязательно должен был наблюдать за территорией тюрьмы («встать на вассере или шухере»), чтобы своевременно предупредить играющих о приближении представителя тюремной администрации. В карточной игре были свои узаконенные общиной правила: так, нельзя было, например, проигрывать в карты хлеб. Или тот, кто допускал обман в игре в карты и был уличен в этом, считался проигравшим и подлежал наказанию. Карточный долг назывался «долгом чести» и его следовало выплачивать своевременно. Право разбирать конфликты, возникающие между игроками, принадлежало хранителям уголовной субкультуры. Они же обеспечивали и выплату карточных долгов. Невыплативший долга объявлялся несостоятельным человеком. Суровый «приговор» выносился незамедлительно.

При таком своевластии «иванов» особенно тяжело приходилось тем, кого впервые осудили к каторжным работам или к тюремному заключению. Всякий новичок, поступая в острог или тюрьму, обязан был внести известное количество денег, так называемую «входную». Деньги предназначались для поддержания всех арестантов и делились поровну. Проводились обряды посвящения в «арестантство». Каждый из вновь прибывших подвергался проверке, терпел различного рода оскорбления, пытки и унижения. После этого новичку определялось место в среде заключенных, присваивалась кличка. В его жизнь, независимо от того, кем он был и как он жил на свободе, органически вплетались тюремные порядки, язык-жаргон и прочие атрибуты пенитенциарной субкультуры.

Таким образом, жизнь «тюремной общины» подчинялась неукоснительному соблюдению «законов» и иных неформальных правил уголовного мира, требовавших от «истинных арестантов», чтобы они были людьми твердого нрава и несокрушимого характера, были преданы общине, ловки на проступки и умели «концы хоронить», никого не задевая и не путая, не давали бы никаких уступок начальству, преследовали бы его на каждом шагу, насколько это возможно в их тюремных средствах, и вымогали от него всякими средствами льготы[101].

В это время правительство не могло противостоять преступности. Отсутствовал надежный механизм борьбы с нею. Массовая изоляция лиц, нарушающих закон, только осложняла ситуацию: тюрьмы, каторги переполнялись и становились неуправляемыми. «Тюрьма старого времени, – подчеркивал С. В. Познышев, – не преследовала, да и не могла преследовать никаких исправительных целей. Она должна была сохранять в своих стенах преступника впредь до востребования его властью, а иногда и всю жизнь; она должна была являться достаточным средством устрашения других, дабы им было неповадно подражать преступнику. Вот те несложные цели, достижение которых требовалось от тюрьмы»[102].

Государственные учреждения для правонарушителей с неизбежностью превращались в «школы преступного мастерства». Иными словами, сама тюрьма создавала преступный мир, который черпал в ней все новые, потребные для своей деятельности силы. Администрация исправительных учреждений в таких условиях была не в состоянии нейтрализовать негативное влияние субкультурных установлений и правил на поведение арестантов. Тюрьма, вместо того чтобы исправить правонарушителя, еще более отдаляла его от других людей. В государстве не уделялось должного внимания и освобождаемым из мест заключения лицам. Е. Станчева писала: «Когда преступник выходит из тюрьмы, – для него закрыто всякое честное общество и ему остается только общество разбойников и воров»[103].

Стоит заметить, что в рассматриваемый период не наблюдалось массового распространения криминальных традиций в обществе. Во всяком случае, публикации того времени об этом не говорят. Преступное ремесло являлось уделом небольшой части населения (на 100 тыс. населения лишенных свободы приходилось около 100 человек)[104]. Однако страну ожидали большие перемены.

§ 2. Преступный мир в первые годы советской власти. Возникновение сообщества «воров»

Цели Октябрьской революции 1917 г. ясно подтвердили позиции большевиков по отношению к государству, праву, религии и морали, изложенные в работах классиков марксизма-ленинизма, и сводились к следующим основным положениям: уничтожение (слом) старой государственной машины с ее правовыми и моральными атрибутами, организация всемирной социальной революции, открывающей общество немыслимого (курсив наш. – В. А.) равенства.

Теорию разрушения прежнего и фанатичного созидания коммунизма большевики на практике возвели в степень «фундаментальной истины». Они преподнесли и реализовали разрушение как нечто положительное само по себе, оправдывая, таким образом, и все служащие ему средства. Существенно отрицательным образом это сказалось на предупреждении преступности и ресоциализации осужденных.

В рассматриваемый период уголовная и уголовно-исполнительная политика приобретают рекламно-идеологический и классовый аспекты, сформулированные в работах В. И. Ленина. В «Конспекте раздела о наказаниях пункта программы о суде» он указывает на то, что коммунистическая партия должна стремиться к окончательной замене системы наказаний системой мер воспитательного характера.

Данное теоретическое положение об отношении пролетарского государства к наказанию незамедлительно было реализовано на практике. Деятельность карательных органов началась с сокращения тюрем. К 1 января 1921 г. закрывается 144 пенитенциарных учреждений и вместо 550 тюрем, находившихся в царской России на территории, вошедшей позднее в состав РСФСР, на 1 января 1921 г. осталось 273 места лишения свободы[105].

Однако развитие событий приостановило названную тенденцию.

В условиях революционных преобразований, гражданской войны власть проявила особую твердость и решительность в борьбе с контрреволюцией. На массовых репрессиях того времени лежит печать мести противникам мировой революции. В августе 1918 г. студент Канегисер застрелил видного чекиста Урицкого. В связи с этим убийством Дзержинский выступил 5 сентября 1918 г. на заседании СНК с докладом, по результатам которого было принято следующее решение: «Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Чрезвычайной Комиссии[106] по борьбе с контрреволюцией и о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью». Венцом заседания СНК явилось постановление о «Красном терроре». В нем определялась необходимость защиты Советской республики от «классовых врагов» путем изоляции их в концентрационные лагеря. Решение СНК поддерживается постановлением ВЦИК от 17 мая 1919 г.

Документом предусматривались две разновидности лагерей – обычные и особые, на все время гражданской войны. Первые лагеря создаются на Северной Двине в 75 км к юго-востоку от Архангельска в Холмогорах (1919 г.)[107] и Пертаминске. В 1922 г. советское правительство передало в распоряжение ГПУ (Главное политическое управление) Соловецкие острова вместе с монастырями для размещения там заключенных из лагерей в Холмогорах и Пертаминске. Соловецкие лагеря особого назначения функционировали с 1923 до 1939 г. Официально они назывались «Северные лагеря особого назначения».

Применение жестких мер социальной защиты (наказаний) обусловливалось не только политическими причинами, но и невиданным разгулом массового бандитизма в период социальной дезорганизации. Например, в 1922 г. было возбуждено 2097 уголовных дел о бандитизме. В то время появились профессиональные убийцы, каких не знала дореволюционная Россия. Таковыми являлись, например, маньяк Мишка Культяпый (причастный к 78 убийствам), легендарные главари банд Ленька Пантелеев и Карл Юргенсон, циничные садисты Петров-Комаров (признался в 29 убийствах) и Котов-Смирнов (совершил 116 убийств)[108].

При этом главарями банд оказывались не только привычные преступники. Нередко ими становились бывшие царские офицеры, чиновники.

Кроме того, в России процветали кражи, грабежи, мошенничество и т. п. Преступный мир оказался в какой-то мере солидарным с новой властью в поддержании традиции пренебрежения чужой собственностью.

Годы после Октябрьской революции были крайне неблагоприятны для функционирования пенитенциарных учреждений. Отсутствие достаточных сил, экономических ресурсов, опыта работы с правонарушителями объективно создавали для криминальных авторитетов возможность активно внедрять субкультурные отношения в среду заключенных, то есть исправительно-трудовые учреждения в скором времени полностью унаследовали от прежней «тюремной общины» традиции, обычаи и нравы.

Кроме того, ряды лиц, отбывающих наказание в местах лишения свободы, пополнились беспризорниками, которые, как правило, «промышляли» воровством, бывшими офицерами, разного рода служащими и бандитами. Профессиональные преступники всех категорий, «классовые враги» значительно изменили состав прежнего населения тюрем. «Иваны», «храпы», «жиганы», «шпанки» растворились в массе преступников «новой формации» – спекулянтов, преступников по должности и отбывающих наказание по приговорам революционных трибуналов. У многих практических работников, исполняющих наказания, отсутствовало ясное представление о методах работы с правонарушителями (в 20-е гг. 71 % работников ИТУ имел низшее образование[109]), что привело к опасному явлению – широкому самоуправлению заключенных, когда внутренняя жизнь тюрем регулировалась самими заключенными, администрации же отводилась лишь весьма скромная и ограниченная функция чисто внешнего надзора. В местах заключения верховодили наиболее знатные и опасные преступники, подчинившие себе остальную массу. Это приводило к тому, что в исправительных учреждениях происходило закономерное расслоение контингента на различные категории, которое было свойственно преступной среде прошлого. Стратификация (разделение на категории) лиц, лишенных свободы, возрождалась в условиях постоянных конфликтов между «авторитетами» – уголовными элементами прошлого и преступниками «новой формации»[110].

Идейное руководство криминальным сообществом, по мнению Ю. А. Вакутина, Б. Ф. Водолазского[111], осуществляли в рассматриваемый период представители «бывших» – выходцы из буржуазных слоев общества, имевшие традиционную привычку к паразитизму и стремившиеся «свое» противопоставить официальной идеологии и практике.

Такой «классовый» подход к проблеме, на наш взгляд, не являлся правильным. Кроме того, архивные документы тех лет не упоминают о подобных авторитетах. Так, в 1923 г. Главное управление местами заключения (ГУМЗ) издало циркуляр № 191 от 20 июня, который гласил следующее: «В ряде ИТУ наблюдается обычное в старое время явление, когда привычные тюремные сидельцы, так называемые «иваны», образуют в местах заключения сплоченную группу, начинают верховодить заключенными, терроризируя молодых и неопытных товарищей. «Иваны» устанавливают связь с другими местами заключений и уголовными элементами, находящимися на свободе, и таким образом получают интересующие их сведения из преступного мира». Этой же проблеме посвящается ряд инструкций и постановлений 1922–1927 гг.[112], но ни в одном из документов не упоминается об иных «авторитетах» уголовной среды.

Новые условия диктовали и новые правила взаимоотношений в «тюремной общине».

Потомственные арестанты – «иваны» («бродяги», «босяки», «сидельцы», «каторжане», «паханы», «староротские»), изведавшие еще царские тюрьмы и каторги, заняли привилегированное место, что произошло по многим причинам. Во-первых, они лучше других ориентировались в условиях изоляции от общества; во-вторых, их объединяли между собой многовековые базовые ценности преступного мира; в-третьих, они более последовательно, чем другие категории заключенных, оставались носителями традиций и обычаев криминальной среды прошлого, хранителями, образно говоря, «истинной веры», «старых заветов». Вместе с тем к «иванам» примкнули близкие по преступной практике, по «босяцкому» духу воры. В России в старину слово «вор» означало вообще лихих и злых людей[113], потому оно в полной мере относилось и к бродягам, промышляющим, как правило, хищениями. В 20-е гг. «воровскую профессию» представляли воры-карманники («щипачи»), квартирные воры («домушники»), воры, специализирующиеся на хищениях государственной собственности («налетчики»), лица, совершающие кражи на железной дороге («майданники») и пр. «Иваны» и «воры» считали себя настоящими преступниками – основным их занятием являлось воровство, и большую часть своей жизни они проводили в заключении. Ряды вышеназванного преступного элемента значительно пополнились в первые годы после революции за счет беспризорников.

Из описанного сообщества правонарушителей выделялась количественно немалая группа преступников, судимых три раза и более. Справедливо утверждение ряда ученых, что преступность в тот период становилась уделом более или менее стойкой группы уголовных элементов. Данная группа профессиональных преступников в 20-е гг. увеличивалась абсолютно и более, чем какая-либо другая категория. Во второй половине 1928 г. в местах заключения находилось 4,2 % профессиональных преступников, которые составляли ядро преступности[114].

Весьма интересно, что в то время в местах лишения свободы между представителями уголовных верхов не возникало, как правило, никаких конфликтов. «Иваны» и «воры» считались самой «чистоплотной публикой» в соблюдении неформальных правил поведения. У них было достаточно и личных качеств, необходимых для занятия верхней ступени в иерархии заключенных. Они отличались от всех других большей выдержкой, артистичностью, изворотливостью и мгновенной сообразительностью. Качества эти вырабатывались в процессе занятия специфичным «ремеслом» и длительного пребывания в изоляции от общества. Привычные правонарушители не могли рассчитывать на скорое освобождение, поэтому прочно устраивались «за решеткой» и оказывали разлагающее влияние на остальных.

С выгодой для себя, для поднятия своего субкультурного престижа «авторитеты» преступного мира, следуя старой уголовной традиции, отделяли своим «законом» тех, кто не вел их образ жизни, кто был не согласен с ними, кого изгнали за различные нарушения неформальных правил.

В этот же период наметилось и разделение заключенных в зависимости от совершенных преступлений. Те, кто привлекался к уголовной ответственности за имущественные деяния (воровство), стали именоваться «ворами»[115], а за насильственные деяния и прочее – «фрайерами». Видимо тогда и закрепилось «почетное» звание «вор» – истинный преступник, и долгое время остававшееся презрительным – «фрайер» (прочий, «не вор»).

«Воры» составили в своем большинстве окружение «иванов» и в дальнейшем, по мере приобретения тюремного опыта, занимали высшую ступень в группировке. В начале 30-х гг. на смену «старому благородному миру блатарей» приходит «воровское сообщество». То есть «авторитеты» уголовной среды в лице «иванов» соединились с отдельными представителями воровской среды, да и первые, по сути своей, были вправе, более чем кто-либо другой, именоваться «ворами». Множество историй рассказано о благородстве «блатарей» старого поколения. По преданиям арестантов мир «иванов», существовавший в царской России и еще до 30-х гг., был более справедливым и честным. Одна из легенд гласит, что в дореволюционное время многие начальники тюрем, не колеблясь, отпускали самого матерого вора, если тот дал слово, что вернется («воры» современного поколения считают, что сдержать слово только тогда обязательно, когда его даешь другому «вору»)[116].

В литературе существует и другая точка зрения на процесс формирования «корпорации воров». Ю. А. Вакутин, Б. Ф. Водолазский, к примеру, утверждают, что к началу 30-х гг. наблюдается определенный кризис преступной иерархии. «Беляки», утверждают они, взрослея и набирая силу, начинают выходить из повиновения «жиганов» и выдвигать своих лидеров – «урок». Постоянные конфликты между «урками» и «жиганами» диктовали необходимость совершенствования «воровских законов». Между тем следует заметить, что никакой вражды между традиционными уголовниками и «политическими» в царских и советских пенитенциарных учреждениях начального периода не наблюдалось. Об этом, во всяком случае, не упоминается ни в научных источниках того периода, ни в архивах.

Кроме того, понятие «урка» (уголовно-регистрируемый контингент) являлось аббревиатурным обозначением всех преступников, подлежащих регистрации в царской полиции. Регистрировали же уголовников всяких специальностей – воров, насильников, мошенников, бандитов и пр. Категория «жиганов», по утверждению А. И. Свирского[117] включала в себя различных по статусу арестантов. В 30-е гг. «жиганами» именовали молодых преступников («жиган» – щеголь, «жиганить» – щеголять), о чем свидетельствуют работы В. Шаламова, Ж. Росси. Этимологически слово «жиган» восходит к труду углежогов, например «жиганить печь», «жиганить котельную». В тюрьмах и каторгах назначали на такие работы, как правило, заключенных молодежного возраста или лиц, допустивших нарушения субкультурных правил.

Отмеченное находит подтверждение в очерках С. В. Максимова. В частности, он сообщает: «Замечательно, что подобного рода притворщики в тюремной иерархии занимают невидное место. Это – плебс, черный народ… Сами они, по большей части, не заботятся о возвышении своего нравственного уровня, мало блюдут за своим падением и довольны бывают тем унижением, в какое сумеют поставить их товарищи – арестанты из бродяг. Их обыкновенно называют жиганами»[118].

Вместе с тем отдельные авторы стоят на позиции, что возникновение «клана воров» связано со сложившейся в СССР тоталитарной системой. Так, Г. Подлесский, А. Терешонок пишут: «Советское государство, будучи само по природе и характеру уголовным, изначально проявляло заинтересованность в становлении и укреплении воровской власти»[119]. По нашему мнению, основанному на анализе различных источников и документов, сообщество «авторитетов» уголовной среды в местах лишения свободы существовало и существует в России издавна, так же, как оно существовало и существует в различных странах мира. Другой вопрос – какие имена представители «блатарей»[120] себе присвоили, какие новые неформальные правила выработали? Возникший политический строй и ему соответствующие экономические отношения, уголовно-правовая и уголовно-исполнительная политика предопределили различные изменения в преступности.

Новоявленные «наследники» верхней ступени в иерархии осужденных – «воры» – стали не только быстро перенимать антисоциальные традиции и обычаи прошлого, но и интенсивно вырабатывать свои собственные принципы поведения. Прежде всего, настоящим криминальным ремеслом, которое давало лицу право на вхождение в сообщество «авторитетов» уголовной среды стало признаваться только воровство, как единственное средство существования. Отсюда по их установлениям каждый член группировки не имел права заниматься какой-либо общественной деятельностью, например состоять в пионерских, комсомольских, партийных и других организациях. Разумеется, «вор» не имел права работать или занимать общественные и иные должности в местах лишения свободы. Именно тогда и утвердилась пословица: «Вор ворует, остальные служат или вкалывают».

Надо признать, что в отечественной криминологии существует и иная – «социально-политическая» – точка зрения на становление «воровского закона». Так, ряд ученых, среди них С. Я. Лебедев, Ю. А. Вакутин и др., утверждают, что «воровская идея» возникла в переломный для страны Советов период, начиная с 20-х гг., когда в места лишения свободы хлынула масса непролетарских, нетрудовых элементов – представителей «эксплуататорских классов», изолируемых по признаку классовой, сословной принадлежности, для «пролетарского перевоспитания». Данная категория заключенных, считая действия властей в отношении себя явно несправедливыми и не имея возможности защищаться от произвола традиционными легальными способами, в порядке протеста против складывающихся неблагоприятных условий существования, создала знаменитый «кодекс тюремной жизни» – «воровской закон», в основу которого были положены формы протеста против властей: не участвовать ни в каких формах общественной деятельности, не трудиться на «пролетарское государство», сохранять чувство собственного достоинства и духовную независимость, никогда не служить и не брать в руки оружие, не вступать ни в какие отношения с администрацией тюрем, жестоко преследовать наушничество, ябедничество. Не видя для себя перспектив возврата прошлого образа жизни, эти «бывшие» организовались в стойкие преступные микрогруппы со своей субкультурой. Будучи в интеллектуальном развитии на порядок выше массы уголовников, «авторитеты» нового преступного сообщества легко увлекли за собой основную массу заключенных[121].

Изложенная позиция не бесспорна. Во-первых, «правила-заповеди арестантов» являлись и являются незыблемыми в местах лишения свободы, то есть они культивировались в среде осужденных и до 20-х гг. Во-вторых, «идейные враги существовавшего строя» видного положения в традиционной преступной иерархии ни тогда, ни в последующее время не занимали, тем более, своих «корпоративных законов», отражающих криминальные ориентации, не имели. Кроме того, в пенитенциарных учреждениях к 1929 г. они составляли небольшую часть заключенных – 3–4%[122].

Несколько иная точка зрения на исследуемое явление приводится А. И. Гуровым. Он пишет, что «воры» и их «закон» появились в 30-х гг., во время бурного развития нашей лагерной системы, когда уголовники с течением времени взяли на себя функции управления в условиях несвободы, установили свои правила поведения[123].

В целом можно согласиться с утверждениями А. И. Гурова, но при этом следует заметить: традиционные уголовные «авторитеты» никогда не устранялись от неформального влияния на среду осужденных и, анализируя развитие их сообщества, нужно помнить о его корнях, уходящих глубоко в прошлое.

Таким образом, в среде осужденных 20-х гг. выделились свои «авторитеты», которые образовали наиболее стабильные и стойкие, а следовательно, и наиболее опасные группировки отрицательной направленности. Чтобы «узаконить» свое особое положение среди всего контингента заключенных и подчинить себе основную массу лиц, лишенных свободы, представители преступного мира руководствовались «истинными заветами» прошлого. Вместе с тем они привнесли в субкультурную жизнь свои корпоративные ценности, обусловленные новым временем.

С выгодой для себя, для поднятия своего престижа «авторитеты» уголовной среды, следуя старой традиции, отделяли своим «законом» тех, кто не вел их образ жизни, кто был не согласен с ними, кого изгнали за различные нарушения неформальных правил.

В целом же в рассматриваемый период, как свидетельствуют многочисленные факты, «вторая жизнь» заключенных в большей степени несла в себе отпечатки прошлого. Грубые обычаи, нравы русского уголовного каторжника, самая грязная неумолкаемая ругань оставались непременными атрибутами жизни лиц, лишенных свободы. Даже игры сохранились прежние, с теми же названиями, с теми же кровоподтеками и рубцами, но в карты («святцы») проигрывать стали решительно все: жизнь, деньги, табак, одежду и проч. Конкуренцию с этими своеобразными отношениями не выдерживало никакое исправительно-трудовое воздействие.

§ 3. ГУЛАГ и процветание воровского сообщества

Конец 20-х гг. связан с коренным переломом в деятельности всей исправительно-трудовой системы, что, безусловно, напрямую зависело от изменений, произошедших в государстве. Пришел конец нэпу – началось «развернутое по всему фронту наступление на капиталистические элементы – кулаков, оппортунистов, вредителей». И естественно, что в этот период происходит увеличение численности заключенных, резко меняется их состав. Центральное место в карательной политике заняла система Главного управления лагерями (ГУЛАГ).

Формирование и деятельность исправительно-трудовых лагерей, как правило, связываются с кормчим социализма – И. Сталиным. Однако у истоков «архипелага» стояли иные лица. Впервые идея об усилении репрессивной роли лишения свободы была высказана Ф. Э. Дзержинским. «Необходимо будет, – писал он, – заняться действительной организацией принудительного труда (каторжных работ – лагерей с колонизацией незаселенных мест и с железной дисциплиной). Места и пространства у нас достаточно»[124].

Указание было подхвачено видными теоретиками уголовного и уголовно-исполнительного права того времени.

Советские ученые Е. Г. Ширвиндт, Б. С. Утевский вполне оправданно, с одной стороны, вводят в отечественную пенитенциарную науку давно утвердившееся в Западной Европе понятие «привычного преступника», с другой – их трактовка данного феномена являлась небесспорной. Так, они утверждали: «Не их виновность, а их опасность представляет интерес для судебного и тюремного работника, точно так же, как не их конкретное деяние, а их личность представляет собою опасность для общества… Главной задачей в отношении их является не исправление, а изоляция их от общества»[125]. По сути, названные авторы отодвинули на задний план утвердившиеся в уголовном и уголовно-исполнительном праве принципы виновности и исправимости лица, совершившего преступление, и ввели понятие общественно опасной личности.

В судебной и уголовно-исполнительной практике данная трактовка получила свое дальнейшее развитие. В обиходе правоприменительной деятельности стали широко употреблять термины типа: «социально опасная личность», «враг строительства коммунизма», «деклассированный преступник», «враг трудового народа» и др.

Параллельно формировалась и теоретическая модель социальной защиты от «деклассированных элементов». «Меры социальной защиты в отношении преступников-профессионалов могут мыслиться исключительно в формах лишения свободы, – подчеркивал А. И. Швей, – причем места лишения свободы должны по возможности находиться в отдаленных местностях, естественно изолированных по своему географическому положению. Устройство мест лишения свободы для профессиональных преступников в подобных местностях будет одновременно удовлетворять и целям общего предупреждения, которого наше уголовное законодательство отнюдь не теряет из виду»[126].

Практика же исполнения наказаний в отдаленных местах – это практика дальнейшего отвержения людей. Она мало сочеталась с задачей ресоциализации правонарушителей. Кроме того, в числе отвергнутых обществом оказались по долгу службы и работники пенитенциарных учреждений (данная проблема весьма масштабна и, бесспорно, требует своего самостоятельного осмысления).

Вместе с тем в рассматриваемый период широкое распространение получила и теория «перековки преступников трудом». Учеными и практиками, обосновавшими ее в условиях исправительно-трудовых лагерей, являлись: Лазарь Иосифович Коган (бывший анархист, руководитель строительства Беломорско-Балтийского канала), Матвей Давидович Берман (бывший уполномоченный ОШУ в г. Шахты, инициатор знаменитого Шахтинского дела), Яков Давидович Раппорт, Ида Авербах и др. Главный тезис, положенный в основу трансформации пенитенциарной политики – это идея исправления осужденных, прежде всего – на основе труда. Такая ориентация имела идеологическую подоплеку и базировалась на традиционных представлениях марксизма о безграничных возможностях трудового воздействия при формировании и перевоспитании личности.

Перечисленные выше теоретические воззрения полностью соответствовали политике «великого перелома». Созданная теоретическая модель исправительно-трудового лагеря начинает активно воплощаться в жизнь в период индустриализации и ликвидации безработицы.

«В ряде публикаций (Рыков и др.), – пишет С. И. Кузьмин, – указывалось на наличие на территории Союза огромных областей, пригодных для переселения туда избыточного населения. Проведение же такой кампании потребует настолько больших средств, что на протяжении пяти лет не позволит приступить к решению этой задачи. Но если нет средств для переселения избыточного населения, то следует направить туда осужденных, тем более, что в таком случае государство, не имевшее от них экономической выгоды и несущее крупные расходы на содержание, получит не только прибыль, но и существенно сократит расходы»[127]. И уже в 1928 г. Нарком РКИ РСФСР Н. Янсон в письме И. Сталину внес предложение использовать труд заключенных на земляных работах крупных строек, заготовке леса в отдаленных местностях.

Все просто: пособие по безработице – на индустриализацию страны, а преступников, «врагов народа», позднее и безработных – за решетку. Пусть работают.

Законодатель себя долго ждать не заставил.

Постановлением ВЦИК и СНК СССР от 6 ноября 1929 г. «Об изменении статей 13, 18, 22, 38 Основных начал Уголовного законодательства СССР и союзных республик» вводится дополнительная мера социальной защиты – лишение свободы в исправительнотрудовых лагерях в отдаленных местностях Союза ССР.

Постановление СНК СССР от 7 апреля 1930 г., объявившее «Положение об исправительно-трудовых лагерях», предписывало направлять в исправительно-трудовые лагеря системы ГУИТЛ ОГПУ[128] осужденных судом на срок не ниже 3 лет и всех осужденных Коллегией ОГПУ; классифицировать заключенных по трем категориям: из трудящихся, пользовавшихся избирательным правом; осужденные впервые, на срок до 5 лет; все нетрудовые элементы и лица, осужденные за контрреволюционные преступления.

Независимо от ГУИТЛ ОГПУ существовали исправительно-трудовые лагеря НКВД и НКЮ РСФСР и других союзных республик.

Из трех названных лагерных систем, система ГУИТЛ ОГПУ (начальник Г. М. Ягода) являлась самой репрессивной. Развивая соловецкий опыт, ГУИТЛ ОГПУ осваивает северные регионы страны и ведет гигантские стройки коммунизма.

Первая группа лагерей создается в 1929 г. на севере страны в бассейнах рек Печора, Воркута, в Ухте. Перед этими лагерями ставилась задача освоить силами заключенных природные богатства северного края – добычу угля в бассейнах рек Печоры и Воркуты, нефти в Ухте, разработку лесных массивов. Отсутствие механизации на производственных объектах компенсировалось мускульной силой сотен тысяч голодных заключенных. ОГПУ широко рекламирует свое умение «перековать» рецидивистов и контрреволюционеров в энтузиастов строительства коммунизма». В рассматриваемый период происходит увеличение численности заключенных, резко меняется их состав. Доля лишенных свободы «классово чуждых элементов», не превышавшая в 1929 г. 3–4%, выросла в 1931 г. до 35 %[129].

В 1934 г., в связи с упразднением ОГПУ и принятием его функций НКВД СССР, ГУИТЛ передается новому наркомату (см. постановление ЦИК и СНК СССР от 11 июля 1934 г. «Об образовании общесоюзного НКВД»). В этом же году ГУЛАГУ были подчинены также и тюрьмы.

Начальником ГУЛАГа назначается И. Берман, один из виднейших чекистов. Все важнейшие посты замещаются его соратниками. ГУЛАГ превращается в своеобразное государство внутри государства. Его функционирование обеспечивают: Политуправление, Управление кадров, Оперчекистское управление, Прокуратура ГУЛАГа, Суд (лагерный суд), Финуправление и др.

В 30-е гг. сформировалась обширная сеть исправительно-трудовых лагерей общесоюзного значения. К таковым относились: Северная группа лагерей (начальник – Шейрон), Беломорско-Балтийский (Коган), Сибирский (Бискон), Казитлаг (Израилев), Карагандинский (Шаверский), Дальжелдорстрой (Мартинелли), Темниковский (Сенкевич), Дмитровский (Фирин). Но бурное развитие ГУЛАГа не останавливалось. Продолжали создаваться и новые, печально известные лагеря: Ивдельлаг, Севураллаг, Севжелдорлаг – 1937 г., Печорский – 1938 г., Северодвинский – 1940 г., Березняковский – 1942 г. и др.

Нередко в отдельных районах страны численность пенитенциарного населения лагерного комплекса превышала численность местного.

Законодательство (Исправительно-трудовой кодекс 1933 г.) на деятельность лагерей не распространялось, вся нормотворческая инициатива перешла к НКВД. Однако ни в «Положении об исправительно-трудовых лагерях», ни в одном из последующих актов ведомства не было указаний на необходимость полной изоляции впервые осужденных от рецидивистов, «классово-чуждых элементов» от уголовно-бандитствующих лиц.

Абсолютная централизация системы ИТЛ уготовила ей участь общесоюзного «исправительного дома», «граждан» которого могли перемещать в любой конец страны для использования в «грандиозных стройках» и для латания прорех в народном хозяйстве. Неограниченное использование труда заключенных в различных отраслях промышленности плохо сочеталось с целью их исправления. Экономические интересы государства предопределили всю деятельность пенитенциарных учреждений на долгое время[130].

Проблема борьбы с уголовными традициями, обычаями и внутрилагерной преступностью идеологами и практиками «перековки» начинает тщательно замалчиваться.

Главным условием своеобразной стабильности в области исполнения наказаний являлась секретность. Ни одно сообщение о ГУЛАГе не достигало читающей публики без государственной цензуры. Кроме того, общественность была отстранена от контроля за деятельностью исправительно-трудовых лагерей, прекратились и научные изыскания по вопросам ресоциализации осужденных.

Отмеченные обстоятельства с неизбежностью привели к резкому ухудшению профилактической и всей воспитательной работы с лицами, отбывающими наказание. Более того, об этой работе как таковой можно говорить в значительной мере условно, так как, по сути дела, она была предана забвению.

Таким образом, во время так называемого «раскулачивания» и борьбы с «буржуазной интеллигенцией», в период «перековки трудом заключенных» в исправительно-трудовых учреждениях произошло смешивание различных категорий осужденных и арестованных, были допущены массовые нарушения законности, искажения принципов организации исправления правонарушителей, что не могло не привести к серьезным последствиям.

Такая ситуация была, естественно, на руку хранителям уголовной субкультуры. В этих условиях «иваны» и «воры», переведенные, как правило, в ИТЛ из тюрем и изоляторов, окончательно отделились от других лиц, отбывающих наказание. Они силой, наглостью, хитростью присвоили себе и заняли высокое положение в местах лишения свободы.

Тогда и сложилась, по нашему мнению, четкая единая трехуровневая структура воровских группировок. На высшем уровне – «вор» («пахан») – абсолютный авторитет (лидер); на среднем уровне – «привычный вор» – авторитет; на низшем – «шестерки» («слуги») и прочие исполнители решений «воровского братства» (именно так они чаще всего стали именовать свое сообщество) Наиболее опытные организовали «сходки» («блаткомитеты»), «съезды», где формировались новые и совершенствовались старые принципы «истинных арестантов».

В 30-е гг. впервые также упоминается о едином неписанном «воровском законе». Советский ученый Д. С. Лихачев, во время строительства Беломорско-Балтийского канала изучавший обычаи заключенных, отмечает: «Поведение “вора” в своей среде ограждено и ограничено бесчисленным количеством правил, норм, своеобразных понятий о “приличии”, “хорошем тоне”, сложной иерархии подчинения друг другу. Каждое из нарушений этих норм поведения карается “воровским судом” с оригинальным судопроизводством, с немедленным приведением в исполнение всегда жестокого наказания. Власть “воровской среды” над отдельным индивидуумом исключительно велика. За внешней распущенностью их поведения скрываются жесткие, тесные, предусматривающие все вплоть до мелочей правила поведения»[131].

Новая «идея» поддерживала то, что «авторитетом» может стать лицо, выбравшее основным занятием своей жизни воровство. Им строго запрещалось жить за счет собратьев, лгать своим, заниматься общественно полезным трудом, состоять в каких-либо иных обществах, служить в армии, иметь семью и вести оседлый образ жизни, враждовать на почве национальных различий, признавать законы государства, стремиться к досрочному освобождению, вмешиваться в политическую жизнь страны, заниматься спекуляцией и коммерческим посредничеством, предъявлять претензии к «ворам» без решения «сходки», проводить «правилки» («суды чести») в нетрезвом виде, брать в руки оружие (совершать вооруженные нападения разрешалось исключительно при защите своих интересов), не выполнять решения, принимаемые «паханами», иметь какие-либо контакты с органами правопорядка, совершать хулиганские действия и прочие правонарушения, которые не связаны с воровством. Конкретный и в целом уже отчасти известный в пенитенциарной практике регламент стал именоваться «воровским законом».

По новому обычаю признать «вора» могли только на основании решения «сходки», «съезда». Как правило, кандидат длительное время проходил испытание, тщательно проверялся, и только после этого ему давали рекомендации два-три «авторитета» уголовной среды, подтверждающие, что принимаемый «имеет определенные качества и заслуги», что у него «поведение и стремления только воровские». Лица, рекомендовавшие новичка, несли перед сообществом ответственность за его дальнейшее поведение. Все принимающие должны убедиться, что кандидат сумеет соблюдать «закон». Обряд приема включал в себя: ритуалы «коронования воров» и клятвы не нарушать «арестантский кодекс чести», уголовные традиции и обычаи[132]. «Предателей» ждала суровая расправа. Существовало три вида наказания для своих.

Первое – публичная пощечина, за мелкие провинности, чаще оскорбления. Второе – исключение из сообщества (исключать – «бить по ушам»). Третье – наиболее распространенное в 40-е гг. – смерть.

Возникновение указанных установлений и правил не было стихийным, случайным. Оно диктовалось стремлением привычных правонарушителей окончательно подчинить своему влиянию преступников «новой формации», не допустить в преступный мир случайных людей, расширить в местах лишения свободы круг заключенных, за счет которых можно было бы паразитировать. «Воров» в общей массе было немного, всего около семи процентов[133], что еще раз подтверждает существующую закономерность сбалансированного функционирования замкнутой системы индивидов.

Многие запреты имели своей целью защиту и сохранение вышеназванных семи процентов, ибо связи с семьей, оседлый образ жизни и всякое вмешательство в политическую жизнь страны привели бы в то время к немедленному провалу и нейтрализации сообщества. Созданная же своеобразная нормативно-целостная система гарантировала ему жизнь, укрепляла устойчивость и сплоченность «воровских» группировок. Новые неформальные нормы стали существенным дополнением к субкультурным правилам прошлого. Воры-рецидивисты по-прежнему тщательно соблюдали проверенные вековой практикой установления, принципы поведения, хранили «заповеди», обеспечивающие привилегии авторитетам уголовной среды, защищенность их кланов от постороннего вмешательства. Не забыли и о воспитании нового поколения.

Разумеется, в исправительно-трудовых лагерях не могли не сохраниться и привычные развлечения, язык-жаргон, обычай присваивать клички. Обязанностью всех осужденных оставалось соблюдение «правил-заповедей» (не выдавать преступных действий, не помогать правоохранительным органам, не проигрывать лишнее в карты, не становиться гомосексуалистом). Все должны были руководствоваться этими правилами «тюремной общины», чтобы не уронить в глазах других свой арестантский престиж.

В зависимости от выбранной линии поведения, а в отдельных случаях и от биографических данных, статьи привлечения к уголовной ответственности, традиционно определялась принадлежность заключенного к той или иной категории.

Следующая после «воров» группа в иерархии осужденных стала называться «мужики».

Термин «мужик» в преступном мире утвердился в период раскулачивания. С начала принудительной коллективизации в 1929 г. и до 1937 г. подавляющее большинство лагерного населения составляли «кулаки» и «подкулачники»[134]. Они являлись главным трудовым резервом ГУЛАГа. В народе их чаще всего называли «мужиками». Это были надежные, хозяйственные и работящие люди. Субкультурная среда заключенных сохранила за данной категорией лиц, отбывающих наказание, их обычное наименование.

К кругу «мужиков» также причислили «шпанков», «чертей», «бесов», «ломом подпоясанных»[135], представителей земляческих, этнических, национальных субкультурных группировок и часть воров, не принятых «авторитетами» в свою среду. Особенности их неформального статуса и соответствующего ему поведения в местах лишения свободы нами обозначались в исследовании, поэтому мы подробно остановимся на характеристике иерархического положения в ИТЛ крестьян-мужиков.

Бывшие крестьяне встретили в исправительно-трудовых учреждениях уже сложившиеся формы отношений, довольно своеобразный, но установившийся «нормопорядок». И, разумеется, не были приняты «истинными арестантами» за своих, так как никто из них ранее не принадлежал к потомственным «ворам», их «преступная деятельность» не имела ничего общего с «образцами» противоправного поведения.

Крестьяне всю жизнь работали на свободе, продолжали они работать и в местах заключения, до этого имели семьи, многие служили в армии. Эти обстоятельства предопределили их место. Однако, несмотря на то, что данная категория лиц не играла видной роли в преступном мире, но в условиях, когда основное внимание уделялось производству, когда труд стал обязательным для всех, когда на административно-хозяйственных и иных должностях использовались заключенные, «воры» не могли не приблизить их к себе. Они хорошо понимали: можно не работать (члены бригад за числившихся в них «авторитетов» безропотно отрабатывали), получать благодарности, высокий паек, зачеты[136] исключительно за счет работяг «мужиков». В отдельных случаях, когда «воры» не могли находиться в составе бригад (вследствие дисциплинарных взысканий, болезней), добросовестно трудящиеся осужденные передавали часть заработанных средств в «воровскую кассу» по заранее установленным нормам – «налогам».

Со своей стороны, авторитеты уголовной среды не давали «мужиков» в обиду другим группам осужденных или отдельным лицам. Они, как более умудренные опытом в «арестантской жизни», добровольно учили «бесов», «чертей», бывших крестьян «правильному» поведению в местах заключения, распространяя среди них субкультурные традиции и обычаи. «Мужик», естественно, начинал думать, что, как верно подмечает В. Шаламов[137], «блатари» и есть носители лагерной правды, что они единственная сила в лагере, и материальная, и моральная. Кроме начальства. Поэтому «мужики», в большинстве своем, услуживали «ворам», работали за них, подражали им в поведении, безропотно платили «налоги». Разумеется, никто из них не подозревал, что, как основная работоспособная масса населения лагерей, они служили лишь «пьедесталом» для представителей преступного мира, укрепляли их привилегированное положение.

Третью ступень в иерархии заключенных занимали «фрайера» – лица, не принадлежащие изначально к «воровскому сообществу». К ним относились спекулянты, коммерсанты, неопытные преступники и пр. В связи с тем, что прежний уклад их жизни, интересы, потребности во многом противоречили «воровским», долгое время «авторитеты» не признавали «фрайеров». Последним отводились весьма скромные роли «мандеров» (исполнителей поручений), они чаще всего становились жертвами обманов в карточной игре, нередко в их отношении «ворами» совершались вымогательства, грабежи и насилия различного характера. Такое поведение последних считалось обычным и, как правило, к уголовной ответственности за это они не привлекались.

В особенно сложном положении оказались осужденные из числа интеллигенции, в 30-40-е гг. их называли «троцкистами», «оппортунистами», «фашистами»[138]. В глазах «воров» они оставались все теми же «начальниками», попавшими в беду, и поэтому «авторитеты» относились к ним с нескрываемой неприязнью и злобой. Привычные преступники думали, что эти «антисоветчики» склонны исправить свое положение наушничеством. В этом мнении их укрепили политзаключенные, осужденные за период с 1936 по 1938 г., многие из которых подчеркивали свою преданность Сталину и партии. Всякий из «политических» обрекал себя на различные унижения, если отступал от утвердившихся неформальных правил. «Политические» в местах лишения свободы не относились к самостоятельной категории. Они, по понятным причинам, выпадали из установившейся стратификации лиц, отбывающих наказание, вели обособленный образ жизни. Благополучие, защищенность политзаключенного от преступных посягательств зависели от его личных качеств и от степени усвоения им правил тюремно-лагерной жизни. Тех же, кто не смог приспособиться к лагерной подкультуре, презрительно именовали: «Асфальт-Тротуарович», «Баклажан-Помидорович», «Сидор-Поликарпович», «Уксус-Помидорович» и т. п. Кличка «Асфальт-Тротуарович» чаще всего применялась к инженеру, «Сидор-Поликарпович» – к славянину, «Баклажан-Помидорович» – к любому кавказцу.

Вражда между репрессированными лицами и привычными преступниками являлась следствием целенаправленных действий властей, подчеркнуто предпочитавших «уголовников» политзаключенным. Это нашло свое выражение в официальной исправительно-трудовой политике государства. Так, на съезде советских юристов в 1926 г., прокурор Н. В. Крыленко заявил, что относительно заключенных из классово-враждебных элементов исправление бессильно и бессмысленно. Кроме того, в источниках массовой пропаганды лица, осужденные по политическим мотивам, представлялись «врагами народа». Радио и печать того времени клеймили этим термином жертв сталинских репрессий, и тем самым формировали общественное мнение о необходимости ведения с ними беспощадной борьбы. Отсюда и для работников исправительно-трудовых учреждений они являлись «врагами народа», что порождало безразличное отношение к их судьбам. Между тем в отдельных ИТЛ администрацией все же предпринимались попытки оградить политзаключенных от «блатарей»[139], но повсеместного распространения данная практика не получила.

Таким образом, в 30-е гг. жизнь осужденных в местах лишения свободы подчинилась вновь сформированному и окрепшему единому «воровскому закону». «Закон» безраздельно господствовал, и никто не осмеливался нарушать его. «Воры» окончательно утвердились в качестве своеобразных «князей» преступного мира. Остальные же лица, отбывавшие наказание, рассматривались по восходящей к «авторитетам» линии. Такая ситуация просуществовала вплоть до 1941 г.

§ 4. Кровная вражда в преступном мире или «сучья война»

Колония для рецидивистов – поселок Понил, печально известный в преступном игре как «долина смерти». У работников правоохранительных органов и осужденных сохранилась поговорка – «Кто на Пониле не побывал, тот – и жизни не понял». И это в немалой мере действительно так.

Поселок этот находится на Северном Урале, до ближайшего населенного пункта – 150 километров, окружен он со всех сторон топями, болотами, как будто сама природа создала островок для отверженных людей, чтобы приумножить их лишения и страдания.

Именно там, будучи молодым человеком, я и услышал впервые о «сучьей войне». Конец августа, уже осеннее солнце катилось за сопку. Мы сидели вдвоем в распадке у костра – я и начальник оперативно-режимного отдела майор Марокин. День был тяжелый, и он, старший по званию, предложил мне, месяц как из учебного заведения, заварить «купца» – крепкий чай, но, видя, как я неумело обращаюсь с «самоваром», взял у меня из рук железную банку с заваркой и довел ее на костре до «нормы». Затем подал мне обжигающий губы напиток. Он был густой и горький, с непривычки я поперхнулся.

– Ты что же, фрайер, делаешь, – засмеялся майор, играя под блатаря, – тебе же чифир не сука подал!

Я промолчал, не зная, как реагировать. Марокин хлопнул меня по плечу:

– Не обижайся, – посерьезнев, добавил, указав рукой на склон, где находится лагерное кладбище. – Они, эти суки, вон где лежат. А рядом с ними – воры. В 50-х гг. их вагонетками вывозили из зоны, в период сучьей войны.

Тогда я впервые услышал об этом и, конечно же, не предполагал, что «суки» и «воры», их жизненные проблемы, их кровавое единоборство станут когда-нибудь предметом моей деятельности и исследований.

В начале Великой Отечественной войны, в соответствии с Указами Президиума Верховного Совета СССР от 12 июля и 24 ноября 1941 г. из мест лишения свободы были досрочно освобождены различные категории заключенных для отправки на фронт (около 25 % от общего числа). В течение 1942–1943 гг., по специальным решениям Государственного Комитета Обороны, освобождается еще около 10 % осужденных. В числе «специального контингента», мобилизованного в армию, оказалось и немало «воров». Кроме того – в военный период, в результате усилившегося давления администрации, отдельные «воры» были вынуждены начать работать[140].

Все это, как известно, считалось серьезным отступлением от «воровского закона». Никто в то время не мог предвидеть, что война разделит хранителей криминальной субкультуры на две враждебные группы. Но произошло именно то, чего еще не знала вековая история преступного мира. Образовавшаяся довольно многочисленная группа «отошедших воров», «вероотступников», «сук»[141] всячески стала преследоваться «авторитетами» уголовной среды.

Ранее «изменник» (их было не так много) из «воровского мира» изгонялся или к нему применялись иные санкции, культивируемые в сообществе. В свою очередь, персонал ИТЛ изолировал гонимых в отдельные камеры, которые в среде лишенных свободы стали называть «сучьими будками»[142].

С начала же войны число «сук» непомерно возросло, и со временем они образовали самостоятельную категорию осужденных, своеобразную криминальную «масть».

Таким образом, сообщество заключенных неизбежно вышло за рамки сбалансированного состояния, и были созданы условия для междоусобной массовой борьбы за привилегированное место, которая обосновывалась своеобразными идейными мотивами и соответствующим эмоциональным состоянием участников конфликта.

Осмысливая события «сучьей войны», свидетелем которых писатель В. Шаламов был лично, он пытается проникнуть в душу «блатарей-воров» и «сук», объяснить психологию кровавой вакханалии.

«Сучья война отвечала темной и сильной воровской потребности – сладострастного убийства, утолению жажды крови. Эпизоды настоящей войны отразились, как в кривом зеркале, в событиях уголовной жизни. Захватывающая дух реальность кровавых событий чрезвычайно увлекла вожаков. Даже простая карманная кража ценой в три месяца тюрьмы или “квартирный скок” совершаются при неком “творческом подъеме”. Им сопутствует ни с чем не сравнимое, как говорят блатари, духовное напряжение высшего порядка, благодетельная вибрация нервов, когда вор чувствует, что он – живет.

Во сколько же раз острее, садистически острее ощущение убийства, пролитой крови, то, что противник – такой же вор – еще усиливает остроту переживаний. Присущее блатному миру чувство театральности находит выход в этом огромном многолетнем кровавом спектакле. Здесь все – настоящее и все – игра, страшная, смертельная игра. Как у Гейне: “Мясо будет точно мясо, кровью будет кровь людская”»[143].

Вот так пишет о психологических пружинах конфликта между уголовниками большой писатель, бывший «зэк» В. Шаламов. Мы же вернемся к анализу событий тех лет.

Особенно остро ситуация в ИТЛ начала развиваться в 19451946 гг. В послевоенные годы в стране наблюдается значительный рост преступности. Среди многочисленных причин, вызвавших его, особо можно выделить одну. Она заключалась в том, что часть «воров» – участников войны вернулась к своему ремеслу и снова оказалась в исправительно-трудовых лагерях.

Однако бывшие их сотоварищи не приняли воевавших («военщину», «красных шапочек»[144]) в свои ряды, исключив участие последних в «съездах», «сходках», «правилках», как грубо нарушивших уголовные традиции и обычаи.

В. Шаламов описывает примерную «встречу фронтовика»: «Ты был на войне? Ты взял в руки винтовку? Значит, ты – сука, самая настоящая сука и подлежишь наказанию по закону. К тому же ты – трус! У тебя не хватило силы воли отказаться от маршевой роты – взять срок или даже умереть, но не брать в руки винтовку»[145].

Между тем среди «отошедших» находилось достаточно много главарей и идеологов криминальной среды прошлого, которые никак не могли и не хотели смириться с новым для себя униженным положением, на которое их обрекли «правоверные воры». Поэтому в 40-е гг. они издают свой «новый воровской кодекс». Точной даты его провозглашения автору установить не удалось. Так, Жак Росси утверждает, что «закон» был введен «суками» в конце Второй мировой войны.

В. Шаламов называет 1948 г. и описывает порядок его распространения в исправительно-трудовых лагерях, расположенных на территории Дальнего Востока[146]. Другие источники, как правило, никакой дополнительной информации не представляют.

Содержание «нового закона» в корне противоречило принципам поведения «правоверных воров». Например, «авторитетам» мест заключения разрешалось работать в лагерях и тюрьмах старостами, нарядчиками, бригадирами, не запрещалось иметь семьи, не преследовалась прошлая служба в армии.

Новоявленных «законников» авторитеты уголовной среды между собой стали называть «ссученными ворами» («суками»). Отсюда исследователи проблемы уголовной субкультуры Ж. Росси, В. М. Монахов, писатель В. Шаламов враждебное противоборство между «ворами» и «суками», носившее, как правило, насильственный характер, назвали «сучьей войной».

Кроме того, в отдельных ИТЛ объявили свою неформальную власть над другими заключенными «польские воры». Об истоках происхождения данного криминального образования в литературе нет единого мнения. Одни считают, что ими являлись бывшие «воры», мобилизованные в армию во время войны и воевавшие на территории Польши, другие к ним относят воров-одиночек[147]. Третьи связывают возникновение этого сообщества с польскими привычными преступниками. Так, Б. Ф. Водолазский, Ю. А. Вакутин пишут: «В период 1939–1940 гг., после присоединения к СССР Западной Украины и Западной Белоруссии появилась новая криминальная группировка под названием «польских воров»[148].

Аналогичной позиции придерживается С. И. Кузьмин. Он отмечает: «На присоединенной к СССР территории Прибалтийских государств, Западной Украины и Белоруссии, Бессарабии находилось немало тюрем, в которых отбывали наказание уголовники-профессионалы. Этапированные оттуда в систему ГУЛАГа воры-профессионалы пытались утвердиться в новых для них условиях, чтобы занять достойное положение в среде осужденных. Не зная всех тонкостей жизни воровских авторитетов – «паханов» в местах заключения СССР, они грубо нарушали отдельные нормы такого поведения, восстанавливали против себя местных воров. К тому же расширение сообщества воровских авторитетов в результате пополнения пришельцами с запада, которых стали называть «польскими ворами», сулило местным немало трудностей. В силу этих обстоятельств воровское сообщество разделилось на две враждующие между собой группировки»[149].

Французский исследователь Жак Росси, автор фундаментального труда по ГУЛАГу, причисляет «польских воров» к «полублатным»[150], то есть к субкультурной прослойке между «авторитетами» и «нейтральными».

«Закон польских воров» позволял членам своей группировки во время отбывания наказания в ИТУ заниматься любой работой, сотрудничать с представителями администрации мест лишения свободы. Участники названного сообщества демонстрировали более гибкую тактику действий, более высокую приспособляемость к обстоятельствам. Между тем они также собирали с работающих заключенных «положенную дань», тем самым формировали свой корпоративный «общак», устраивали «сходки», жестоко расправлялись с непокорными.

Указанные принципы поведения «польских воров», как нетрудно заметить, мало чем отличались от нововведений «отошедших воров», данное обстоятельство предопределило их объединение[151].

Итак, к концу 40-х гг. в местах лишения свободы образовались многочисленные группировки осужденных, объединенные новыми идеями, принципиально противоречащими «воровским». Произошедшие изменения в «блатном мире» привели к серьезным конфликтам, поскольку одни хотели восстановить свой статус, другие не желали уступать зоны «узаконенного» грабежа, сферы влияния, «наследственного» права на власть. Нередко борьба заканчивалась поножовщиной. «Воры» просто убивали «сук». «Суки» пытались склонить на свою сторону «честных воров», заставить принять «новую веру». Это тоже становилось обычаем, нормой.

Борьба приобрела дикие формы. Новоявленные «законники» избрали политику «гнуловки», когда под угрозой ножа, топора или веревки противника заставляли становиться на колени, отказаться от своего сообщества. Для проявления собственных убеждений больше возможностей было, пожалуй, у «воров», ибо у них существовала альтернатива: отречься от своей «правоверности» и принять вводимый «суками» «новый закон» или умереть; у «сук» такая альтернатива отсутствовала. Вот примерная сцена того времени: «Когда суки положили Пушкина на железный лист и начали подпекать на костре, он прокричал стоявшим поодаль зрителям: “Эй, фрайера! Передайте людям, что я умираю вором!”»[152]

Если в руки «отошедших воров» попадал «пахан» («центровой вор»), то последнего часто не убивали, а обезвреживали путем насильственного акта мужеложства. «Обезвреженный» (но не «ссучившийся»), чаще называемый «один на льдине», вызывал вполне понятное сочувствие со стороны «авторитетов», однако в их среду уже не допускался. Идея у «воров» того времени всегда стояла выше всяких человеческих отношений.

Вражда между группировками приняла постоянный характер, жертвами ее стали тысячи заключенных.

Наиболее ожесточенным противоборство было в лесозаготовительных лагерях, а также в лагерях Дальстроя. Это объясняется тем, что изоляция «бандитствующего элемента» выражалась в перемещении его именно в указанные ИТУ.

«Воры» в новых условиях предприняли все меры для сохранения в целостности системы корпоративных правил поведения и поднятия престижа «воровской идеи». В отношениях между собой они стали более решительными и принципиальными.

Для подтверждения сказанного, обратимся к документам уголовного дела. В архиве тюрьмы Владимирской области сохранились показания участников воровского судилища – «сходки», на которой был вынесен и приведен в исполнение приговор «вору в законе», изменившему своему клану. Приводим фрагменты события.

«К семи часам вечера, после проверки, барак был заполнен. Кому не хватило места, пристроился на подоконниках, а кто и просто на полу. На сходку собрались воры разных специальностей, возраста и характера. Председательствовал же пахан по кличке Пионер. Он спросил воров:

– Bce ли собрались?

– Все.

– Тогда приведите Ушатого.

Ушатый с достоинством встал. Говорил он уверенно, с изяществом наносил удары своим противникам:

– До нас существовали достойные воры, более культурные, но жизнь и народ смели их.

– Это пустяки, – возразил Пионер. – Мы не историю перебираем, а тебя судим. Я уже слыхал о таких мечтателях, которые собираются воров переделать во фрайеров.

– Смерти заслуживает! – крикнули из толпы. “Смерти”, – прокатилось по всему бараку…

Пионер быстро встал со своего места и дал указание убить.

Пахан подошел к сидящему на полу Ушатому и сказал:

– Держись, Ушатый!

Тот встал, положил руки на голову и обвел задумчивым взором “воров”. Сильный удар топором сзади как бы заставил его повернуться и посмотреть, кто его убивает. Он узнал своего воспитанника Красюка. Это ему сходка поручила убить Ушатого, так как тот был его самым близким другом.

– Труп выбросить к фрайерам, пол вымыть, подобрать “мужика”, который возьмет дело на себя, – распорядился Пионер и пошел спать».

В исправительно-трудовых лагерях, на свободе непрерывно проходили «сходки», «правилки», «съезды». «Съезды» собирали до 200–400 делегатов. На них «судили» и убивали изменивших «закону», вводили новые правила поведения. В 1947 г. такой съезд состоялся в Москве, в Сокольниках, в 1955 г. – в Казани, в 1956 г. – в Краснодаре.

Изменился порядок приема лиц в криминальное сообщество. Нередко кандидату ставилось предварительное условие убить человека, причинившего ущерб преступному миру. Если в числе его знакомых имелся кто-либо сомнительный, то убийство им такого лица было обязательным условием. Устанавливался строгий контроль за поведением каждого «авторитета», ограничивалось время нахождения его на свободе до шести месяцев, им запрещалось досрочно освобождаться из мест лишения свободы. «Воры», нарушившие «закон» или не выполнившие указаний главарей, преследовались во всех лагерных пунктах, а окончательно судьба их решалась на коллегиальной основе. Если выносился «приговор» о лишении жизни, то убийство, по обычаю, совершал кто-то из молодых «воров», а ответственность возлагалась на «фрайера» или так называемого «грузчика из калашного ряда». Заключенному, имеющему срок наказания 25 лет и отбывшему 1–2 года, ничего не стоило совершить новое преступление, так как фактически для него это ничего не меняло[153]. Тем более, что до 1953 г. за убийство в местах лишения свободы закон не предусматривал исключительной меры наказания в виде смертной казни.

Суть одной из характерных тенденций рассматриваемого периода заключалась также в сближении между хранителями уголовной субкультуры и «фрайерами». Это был вынужденный шаг. Группировки «воров» во время «сучьей войны» нуждались в поддержке со стороны иных лиц, отбывающих наказание. Таким образом, обозначалась консолидация уголовных элементов независимо от прошлой преступной деятельности.

Характерно также, что в конце 40-х гг. в очень трудном положении в местах лишения свободы оказались «мужики». Послевоенный период сопровождался разрухой и голодом, что не могло не отразиться на функционировании пенитенциарных учреждений. Кроме того, увеличение числа различного рода «авторитетов» в ИТЛ привело к резкому увеличению поборов с заключенных. «Воры», «суки» повысили размер взимаемой с осужденных «дани». Вместе с тем «мужики» испытывали еще и открытые притеснения со стороны враждующих с «ворами». Блатари различных сообществ жестоко расправлялись с соседями по бригаде, палкой выбивая нужный процент, а десятников заставляли приписывать его в наряды именно им, «блатарям». Непослушание, отказ выполнять требования «авторитета» вели к массовому насилию. К примеру, в лагерном отделении 6 Куневского ИТЛ МВД СССР группа добросовестно работающих заключенных отказалась выплачивать «дань» ворам-рецидивистам. В ответ на это уголовники напали на них и жестоко избили. Было убито девять и ранено три человека. Насилие в ИТЛ становилось обычным явлением[154].

В новых условиях «авторитеты» не гнушались ничем: собирали «дань» деньгами, продуктами питания, отбирали вещи у стариков и больных, которые не могли работать на них на производстве. В отдельных лагерных пунктах заключенные лишались «пайки» хлеба, были отмечены факты голода и трупосъеданий[155]. Всякий протест со стороны осужденных и «суки» и «воры» жестоко пресекали руками «фрайеров». Анализ обстоятельств чрезвычайных происшествий, имевших место в пенитенциарных учреждениях в конце 40-х и начале 50-х гг., показывает, что половина из них произошла именно в результате стремления уголовников-рецидивистов вести паразитический образ жизни. Они пользовались своими обычными приемами: избиением, иногда убийствами, а чаще всего совершением насильственных актов мужеложства. Последний привел к образованию новой категории заключенных, которая в преступной среде называлась по-разному: «обиженными», «опущенными», «девками».

Используя весьма разнообразные средства и способы, «авторитеты» уголовной среды стремились распространять свое влияние на все категории осужденных, чаще всего это совершалось путем применения суровых санкций за отступление от «правил-заповедей арестантов», даже самое незначительное. Например, в Чаун-Чукотском ИТЛ ворами-рецидивистами Абалковым и Егоровым был убит заключенный Мощалкин, проигравший в карты. В Баковском лагере Невзоровым был убит Сухарев, проигравший ему в кости и не уплативший долг. В лагерном отделении Каргопольского ИТЛ покончил жизнь самоубийством Яковлев, который не смог расплатиться за карточный долг. Аналогичные факты имели место практически во всех исправительно-трудовых лагерях[156].

Имея большие сроки наказания, постоянно испытывая насилия, издевательства, унизительные оскорбления, заключенные теряли веру в возможность освобождения. Многие теряли веру в саму жизнь, умирали от истощения или насилия. В местах лишения свободы неуклонно росла смертность осужденных. Эта тенденция подтверждается и проведенным нами исследованием личных дел осужденных, погибших или умерших в Ивдельлаге в 1937–1956 гг. При этом следует отметить, что основными причинами смерти заключенных в 1937–1945 гг. являлись авитаминоз, упадок сердечной деятельности, истощение, туберкулез. С середины 40-х гг. наблюдается всплеск убийств осужденных.

В конечном счете это привело к тому, что в первой половине 50-х гг. в исправительно-трудовых лагерях Сахалинской области, в Вятском ИТЛ [157] и в ряде других исправительно-трудовых учреждений произошли открытые массовые выступления «мужиков» и примкнувших к ним «воров» и «сук». Образованные группировки в своих действиях не руководствовались ничем, кроме злобы, не выдвигали никаких лозунгов, кроме мести и кровной вражды к «сукам» и «ворам» в равной степени. Поэтому таких заключенных стали именовать «махновцами», «беспредельщиками», «беспределом». Они не признавали ни старый «воровской закон», ни новый – «сучий». «Беспределу» было все равно, «вор» или «сука», никаких «правилок» не устраивалось, физическая расправа над лицом совершалась лишь за его принадлежность к «авторитетам».

Из среды «беспредела» выделились группировки: «белый клык», «дери-бери», «лохмачи» и пр. Осужденные, принадлежащие к ним, отказались соблюдать «правила-заповеди арестанта». Они совершали грабежи, вымогательства, разбои, насилие в отношении всех обитателей мест лишения свободы. Вековые устои «тюремной общины» были поколеблены.

Законопослушные заключенные, в целях своей защиты от воцарившегося в ГУЛАГе произвола уголовщины, образуют группы «самооборонцев».

Многие работники пенитенциарных учреждений оказались неспособными пресечь массовые беспорядки, погромы, поджоги. Положение в исправительно-трудовых лагерях становилось критическим. Сложная обстановка требовала особых мер.

Во второй половине 50-х гг. проводится комплексная работа по нейтрализации негативного влияния «авторитетов» уголовной среды на остальных заключенных. В результате принятых мер преступность среди осужденных в отдельных ИТЛ за два года (1956–1958) сократилась более чем на 40 %, побеги – на 43 %, а число массовых беспорядков и разбоев в 3 раза[158].

Начался постепенный распад уголовно-бандитствующих сообществ в местах лишения свободы, что, однако, было ошибочно воспринято руководством МВД СССР как окончательное их разрушение и исчезновение антиобщественных традиций, обычаев.

Нельзя не согласиться с тем, что криминальную субкультуру невозможно ни уничтожить, ни запретить в одночасье: она отмирает только постепенно, так как унаследованные за долгие годы и ни одним поколением взгляды, образ мышления, привычки пускают очень глубокие корни в сознании людей, их можно вырвать только вместе с жизнью.

Поэтому вовсе не случайно «паханы», изолированные, как правило, в тюрьмах и тюремных отделениях при следственных изоляторах, по-прежнему старались поддерживать отношения, обусловленные их субкультурой. Более того, созданные для «авторитетов» условия изолированного существования, подорвавшие их прежнее безраздельное господство в ИТЛ, заставили искать новые формы взаимоотношений. Соответственно начинает меняться и тактика деятельности «воров», вновь видоизменяется и сам «закон».

§ 5. Авторитеты криминальном среды нового поколения. Кто они?

Изменения в уголовном, уголовно-процессуальном, исправительно-трудовом законодательствах 1958–1961 гг., усиление борьбы с «уголовно-бандитствующими группировками» в местах лишения свободы заставили привычных преступников реформировать свои принципы, нормы, запреты, вынудили избрать новую тактику поведения. От активной открытой антиобщественной и преступной деятельности «авторитеты» уголовной среды отказались.

По этой причине многие исследователи проблемы утверждают об исчезновении на рубеже 60-х гг. «воровского сообщества» и соответствующего деления осужденных на неформальные категории. По нашему мнению, такое утверждение является ошибочным, ибо расслоение замкнутой среды лиц, отбывающих наказание, на «авторитетов», «нейтральных», «отверженных» устранить невозможно. Позитивных изменений во взаимоотношениях между осужденными можно достичь только на базе изменения их ценностных ориентаций. Искусственная же изоляция представителей какой-либо субкультурной группы из цельного явления не устраняет причин его существования, поэтому стратификация и возрождается, приобретая новые и сохраняя прежние черты.

Большинство «воров» (а их было в тот период около 3 % от всей массы заключенных) оказались в колониях особого режима и тюрьмах, где за их поведением устанавливался тщательный контроль[159].

Хранители уголовных традиций бесконечно анализировали ситуацию. В преступном мире расширяется сеть нелегальной переписки, все «сходки» осуществляются с соблюдением тщательной конспирации.

Новое время требовало от них прежде всего коренной «чистки» своих рядов. К середине 60-х гг. обряд присвоения «воровского звания» стал проводиться только в тюрьмах. В ИТК, ИТЛ (исправительно-трудовые лагеря просуществовали на территории СССР до 1968 г.) нелегальным путем пересылались многочисленные записки о признании того или иного лица «вором». Сам же осужденный по прибытию в ИТК не провозглашал свою принадлежность к криминальному сообществу, тем самым исключалась возможность незаслуженного присвоения титула. Самозванцев же строго наказывали. Приведем сцену из реальных событий того времени:

«Прогулочный дворик помещения камерного типа колонии особого режима. Бетонные стены, закрепленная на них решетка-крыша и наблюдательный пункт контролера образуют клетку со свежим воздухом для осужденных. Нередко в этом замкнутом пространстве зоны разыгрываются самые драматичные сцены лагерной жизни.

Аристократ, заложив руки за спину, медленно двигается, как маятник от стены к стене – по всему видно, что он волнуется. Другие осужденные, сидя на корточках, смолят махру, едкий сизый дымок медленно поднимается вверх, цепляется за прутья решетки и исчезает в воздушных потоках.

Двери прогулки открываются, и в них появляется Костя – «вор в законе», прибывший недавно этапом в колонию. Он окружен «братвой» – Калугой, Зотом, Тайгой и Лупатым.

Костя отделяется от остальных, подходит к Аристократу и, не подавая руки для приветствия, присоединяется к гуляющему. Осужденные, почуяв неладное, затаили дыхание. Костя и Аристократ останавливаются у противоположной от осужденных стены. Первый, нарушая воровской этикет, неожиданно спросил: «Ты что, зовешься здесь вором?» Аристократ не спешит с ответом. Он делает замечание этапнику: «Порядочные люди прежде здороваются». Костя побледнел и сказал с придыхом: «Так ты, выходит, относишь себя к порядочным?!» И с этими словами он лепит пощечину вору-самозванцу. Братва, как по команде, подхватывают жертву кулаками и сапогами. Через минуту бездвижное и обмякшее тело Аристократа распласталось на бетонном полу. Так с престола убрали очередного самозванца».

В тюрьмах, ИТК особого режима ядро группировок «авторитетов» составили теперь так называемые «козырные фрайера», возглавляемые «ворами». Первые образовали ближайшее окружение субкультурных лидеров и являлись основными претендентами на звание «главарей», а там, где не было «воров», по обычаю становились абсолютными «авторитетами» (жили на положении «воров»)[160].

Объединение двух ранее не совместимых криминальных категорий произошло в силу ряда причин. Во-первых, число «воров в законе» в рассматриваемый период резко сократилось, и, следовательно, сообщество нуждалось в пополнении. Во-вторых, среди осужденных, отбывающих наказание в тюрьмах, начинает особо цениться умение играть в карты. Карты были теперь чуть ли не единственным источником «воровских доходов». Проигравшего же легко сделать зависимым, его уже не наказывали так сурово, как раньше[161]. Среди «фрайеров» имелось достаточно много хороших игроков («катал»). И если в преступном мире 30-50-х гг. «катала» абсолютно ничего не значил (хотя бы потому, что просто был «шулер»), то новые времена предопределили его весьма высокий неформальный статус. Кроме того, помнили субкультурные лидеры и заслуги «фрайеров» в период «сучьей войны».

С изменением качественного состава группировок менялись незыблемые ранее принципы поведения авторитетов уголовной среды. Многие запреты постепенно отмирали. «Вор» мог теперь не только воровать, но ему разрешалась и иная криминальная деятельность. Не допускались мужеложство и иные развратные действия. «Блатарь» мог иметь и семью, постоянный приют. На «воровских сходках» принимаются решения, позволяющие «честно уходить» из группировки, работать и даже вступать в контакты с администрацией мест лишения свободы (правда, в интересах сообщества).

Установления-запреты сохранились только самые важные. Никогда не станет «честным вором» тот, кто служил в армии («автоматчик»), слишком усердно трудился в местах лишения свободы и заслужил этим досрочное освобождение, выполнял «черновые» работы, то есть строил охранные сооружения, выполнял функцию дневального и пр., участвовал в общественных организациях или активе ИТУ, отступал от «кодекса чести арестанта»[162].

Тем самым авторитеты уголовной среды, с одной стороны, предоставили возможность отдельным категориям лиц, лишенных свободы, стремиться к приобретению престижного неформального места, с другой стороны, они пытались сохранить своим «законом», в глазах иных осужденных образ исключительного «благородного преступника».

Отдельные лидеры преступного мира не приняли новых правил, отошли от участия в «арестантской жизни», но таких были единицы. Остальных «воров» это не остановило, и они вместе с «фрайерами» поддержали все нововведения и приспособились к новым условиям.

Поддерживались и старые нужные обычаи, например сбор «общака». Назначение его преподносилось весьма тонко: мол, «общак» – дело всех осужденных и нужен всем, кто остро нуждается в материальной поддержке, т. е. находится в штрафном изоляторе, тюрьме или больнице. Но как «общее дело» он выглядел только при организации сбора денег, вещей, продуктов питания, а как доходило до «помощи» – пользовались им лишь «авторитеты» и нарушители режимных правоограничений. Запрещалось также писать жалобы, заявления в адрес администрации мест лишения свободы. Всем официальным органам по-прежнему не доверяли. Конфликтные же ситуации, возникающие в среде осужденных, должны разрешать по обычаю они сами, сообразуясь с арестантской этикой.

«Хранители» и к новым режимным требованиям относились весьма своеобразно. Получая форменную одежду, перешивали ее, отказывались надевать нарукавные повязки, пришивать нагрудные знаки. Лица, составляющие ближайшее окружение «воров» и иные «фрайера» («братва») считали, что отбывать дисциплинарные взыскания – это «долг» и даже особая доблесть. Правда, абсолютные «авторитеты» (главари) старались держаться в тени, показывая себя администрации людьми лояльными. Им предписывалось быть всегда выдержанными и не допускать грубостей, не давать поводов для оскорблений, избиений, выходить на работу. Подобные лица лишь формально признавали свою обязанность трудиться, но фактически всегда получали доходы за счет должников, обмана, никогда не выполняли тяжелые работы, зато всеми силами старались войти в доверие к администрации, успокаивая осужденных, разрешая конфликты между ними. При этом все делалось, как правило, по заранее спланированному сценарию.

Возникавшие в местах лишения свободы эксцессы они всегда использовали для усиления своего влияния на окружающих, что подтверждает, например такой случай, имевший место в те годы:

«Нервы были напряжены до предела у всех – и у осужденных, державших под ножами в качестве заложниц четырех насмерть перепуганных женщин, и у военнослужащих, сжимавших кольцо окружения вокруг этого злополучного сарая. И, конечно же, у самих заложниц, которые, не в силах пошевелить онемевшими руками, туго схваченными веревками, смотрели на своих мучителей с ужасом.

И тут произошло неожиданное. Никто не понял, из-за какого угла вывернули эти двое осужденных. Не обращая внимание на окрики сотрудников администрации колонии, они спокойно подошли к пыльному, подслеповатому окошку сарая и подали какой-то знак затаившимся преступникам. Двери сарая распахнулись, и оттуда стайкой выпорхнули плачущие женщины, а следом гуськом, понурив головы, вышли осужденные с поднятыми руками».

Вынужденный отказ «воров» от ряда норм привычных правонарушителей прошлого, изменение правил и тактики поведения помогали восстановить былой статус сообщества в исправительно-трудовых колониях особого режима. По-прежнему обучали лиц, отбывающих наказание, азартным играм. Открывали новые нелегальные каналы «воровской почты». Снабжали исправительно-трудовые колонии деньгами, спиртными напитками, наркотиками. Осужденных, входящих в самодеятельные организации («активистов»), «несогласных», нарушителей «арестантских заповедей» притесняли и наказывали. Открытых «правилок» не устраивалось. Убивали, избивали, совершали насильственные акты мужеложства, как правило, тайно. При этом совершенные убийства старались выдать за несчастный случай или самоубийство.

Если же работники мест лишения свободы активно пытались пресекать преступное или аморальное поведение «блатарей», их старались оговаривать в различных злоупотреблениях. Привычные преступники также подстрекали иных осужденных на массовые протесты против официальной законной деятельности таких представителей администрации. Поводы использовали самые различные – плохое приготовление пищи в столовой, упущения в оплате труда осужденных, грубое обращение отдельных работников ИТУ с осужденными и др. В 70-х гг. по ИТК особого режима прокатилась волна групповых неповиновений. «Забастовки» осужденных принимают в то время различные формы: групповых отказов от выхода на производственные объекты, коллективных голодовок, отказов выполнять режимные требования. В ряде мест лишения свободы они перерастают в массовые беспорядки, которые сопровождаются погромами, поджогами, убийствами нарушителей субкультурных правил[163].

Представители криминального сообщества в таких условиях действовали скрытно, хитро, расправы над неугодными лицами осуществлялись подстрекаемыми осужденными. Массовые эксцессы, как правило, вели к желаемым для «воров» и их окружения последствиям. Привлекались к уголовной и иной ответственности второстепенные участники событий, к тому же принципиальных и неугодных работников ИТУ снимали с должностей. Такая методика деятельности преступных «авторитетов» позволила им во многом влиять на оперативную обстановку в местах лишения свободы. А в то же время персоналу пенитенциарных учреждений запрещалось в официальных документах отражать сам факт существования в исправительно-трудовых колониях и тюрьмах «воровского сообщества». Представители высших инстанций МВД СССР еще в начале 60-х гг. доложили руководству страны о «ликвидации группировок воров-рецидивистов». Более того, советские криминологи стали настойчиво утверждать об отсутствии в стране организованной преступности как таковой. Замалчивание же, затушевывание всей сложности проблемы криминальных образований с их традициями и обычаями не содействовало ее кардинальному решению.

Традиционную неформальную прослойку, как в прошлые времена «храпы», заняли осужденные, выступавшие против режимных правоограничений в местах лишения свободы и поддерживавшие искаженные ценностные ориентации пенитенциарной общины. Они представляли различные субкультурные образования, действующие на свободе. Наиболее же активную роль в 60-70-е гг. играли «фрайера», не вошедшие в воровское сообщество, а также «кавказцы» (осужденные кавказских национальностей)[164]. Последние выделялись устойчивой и последовательной линией поведения, обусловленной «законами» преступного мира. Данное обстоятельство способствовало в дальнейшем приобретению ими наивысшего криминального статуса.

Категорию «нейтральных» осужденных по-прежнему представляли «мужики». Их качественный состав в исправительно-трудовых колониях особого режима весьма существенным образом изменился. Крестьяне («кулаки» и «подкулачники»), составлявшие костяк данной группы осужденных, в большинстве своем были освобождены от отбывания наказания. Жертвами продолжающейся борьбы с преступностью методами преимущественной изоляции правонарушителей в места лишения свободы стали рецидивисты. Работники милиции, прокуратуры и суда целенаправленно проводили работу по возврату их в исправительно-трудовые учреждения. Анализ личных дел осужденных нейтральной категории («мужиков»), отбывавших наказание в 70-х и в начале 80-х гг. в ИТК особого режима, показывает, что 40,5 % из них имели три и более судимости, чуть менее половины были осуждены за нарушение правил паспортной системы, злостное нарушение правил административного надзора, занятие бродяжничеством или попрошайничеством либо ведение иного паразитического образа жизни (подробнее см. табл. 13).

Приведенные данные правоохранительной практики борьбы с рецидивной преступностью красноречиво свидетельствуют об излишней ее суровости. Ранее судимые лица принудительно включались в орбиту тюремных отношений, теряли социальные связи и надежды на изменение своего положения. Ценности, культивируемые в пенитенциарных учреждениях, становились их основными ориентирами в жизни. Отсюда и влияние «авторитетов» уголовной среды на поведение «нейтральных» все более усиливалось.

Таблица 13

ХАРАКТЕРИСТИКА ОСОБО ОПАСНЫХ РЕЦИДИВИСТОВ ПО ХАРАКТЕРУ СОВЕРШЕННОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ (в %)

Таблица 14

ХАРАКТЕРИСТИКА СРОКОВ НАКАЗАНИЯ ОСОБО ОПАСНЫХ РЕЦИДИВИСТОВ (в %)

Весьма многоликой оказалась категория «отверженных». Последствия многолетней «сучьей войны» пожинались еще долгое время в местах лишения свободы. «Воры», нарушившие уголовные традиции и обычаи, уже не претендовали на верхнюю ступень в иерархии осужденных. Они, чтобы избежать мести «авторитетов», преследований, отказывались проживать в общих камерах и требовали от администрации ИТУ изолированного их содержания. Подобное поведение вынужденно избирали осужденные, причинившие ущерб преступному миру (свидетели по уголовным делам, лица, помогавшие администрации мест лишения свободы и пр.) или допустившие нарушение «правил-заповедей». Пополнялась рассматриваемая категория и за счет лиц молодежного возраста, значительное количество которых отбывало наказание в ИТК особого режима (см. табл.15)[165].

Таблица 15

ВОЗРАСТНЫЕ ГРУППЫ ОСУЖДЕННЫХ ОСОБО ОПАСНЫХ РЕЦИДИВИСТОВ

Молодые люди, в большинстве своем, легко увлекались уголовной романтикой, но, не зная тонкостей неформальных отношений среди особо опасных рецидивистов, вступали с ними в противоречия и отвергались более искушенными преступниками.

К примеру, Радик Ильясов в 22 года был признан судом особо опасным рецидивистом. Первый срок отбывал в исправительно-трудовой колонии усиленного режима. Защищая свое «честное арестантское имя», убил осужденного, покушавшегося его оскорбить. В ИТК особого режима «братва» поступок молодого человека одобрила, и он включился в водоворот «блатной» жизни. Шапку заломил и стал носить набекрень, сапоги подбил звенящими подковами, вставил рондолевую фиксу – ну, все, как у «путевых». Опытные рецидивисты сразу подметили – пропал парень, не досидит срок. Особый режим («особняк») – это не «красная усиленная зона», здесь все намного серьезнее, здесь каждый обязан жить по «тюремным законам». Вскоре молодой человек проиграл в карты большую сумму денег более искушенным сокамерникам. Не имея необходимой денежной суммы, Ильясов повесился в камере, избавив тем самым себя от глумлений.

Подобные факты имелись практически в каждой исправительной колонии.

Число самоизолирующихся неизменно росло. По отчетам МВД, в отдельных учреждениях в таком положении пребывало до 20 % осужденных. Эти лица, как правило, находились в статусе гонимых до освобождения, ибо остальной тюремный мир уже никогда не принимал их обратно в свою среду как равных.

Руководители МВД СССР, Управлений лесных ИТУ требовали от начальников подразделений обязательного трудоустройства всех осужденных. Основным показателем деятельности исправительнотрудовых колоний оставалось выполнение производственного плана. На местах принимаются волевые решения о массовом выводе особо опасных рецидивистов на производственные объекты. Их исполнение заканчивалось убийствами «отверженных» или совершениями различного рода насилий над ними. Иногда жертвы, стремясь оградить себя от расправы, совершали побег или в знак протеста объявляли голодовки, либо осуществляли иные самоистязания. Так, некоторые глотали гвозди, домино, ложки и все что угодно; прибивали к нарам мошонку; надрезали кожу на руках, ногах, животе; вскрывали вены. После чего их, как правило, переводили в больницу, которая являлась своеобразным островком безопасности (по «воровским законам» насилие в лечебных учреждениях не допускалось).

«Воры», в свою очередь, мгновенно отреагировали на сложившуюся ситуацию. Они, с одной стороны, понимали, что открытые угрозы и прочие насилия в отношении «отверженных» повлекут массовые эксцессы, а значит и последующую изоляцию их («авторитетов») в тюрьмы, с другой стороны, без принуждения над «отступниками» их неформальная власть в местах лишения свободы ослабнет. Конфликты с персоналом исправительно-трудовых учреждений авторитеты уголовной среды начинают разменивать на уступки с его стороны, по принципу: «ты мне – я тебе». Лидеры и их окружение своеобразно начинают способствовать стабилизации производственной деятельности ИТУ. Лица, проигравшие в карточные игры и не уплатившие деньги, иные нарушители неформальных норм по новому установлению становились обязанными отрабатывать свои долги и расплачиваться. «Авторитеты» гарантировали им в этот период безопасность. Сами же они, по ходатайствам мастеров производства и бригадиров, трудоустраивались в передовые бригады и контролировали поведение осужденных. Рабочие бригады не противились этим решениям, так как содержание «вора» вполне компенсировалось получением бригадой лучшего сырья и оборудования. Непримиримыми представители криминального сообщества оставались к «предателям» (по-прежнему на блатном сленге – «сукам») и «ворам-самозванцам». Но и здесь имелись некоторые особенности. Былой активности привычные правонарушители не проявляли. Работники мест лишения свободы получали, как представляется – не без участия «авторитетов», информацию о возможных расправах и принимали все необходимые меры по изолированному содержанию потенциальных жертв с последующим их отправлением в другие ИТУ.

Таким образом, в новых условиях в ИТК особого режима и тюрьмах произошли существенные преобразования в порядке формирования и в структуре группировок хранителей субкультуры. «Воры» и лица с иным криминальным опытом соединились в одно сообщество: поэтому понятие «вор в законе», с одной стороны, трансформировалось, с другой – приобрело совершенно иную криминальную окраску. Данные обстоятельства детерминировали и изменения отдельных их ценностных ориентаций и тактики поведения.

В исправительно-трудовых колониях строгого режима права «авторитетов» уголовной среды присваивали себе «фрайера», «хорошие парни», «шерстяные» и прочие «блатари». До конца 60-х гг. их группировки не пользовались большой поддержкой среди остальных осужденных. Но вскоре ситуация изменилась. Борьба с хулиганством и рецидивной преступностью, носившая нередко, как мы уже подчеркивали, неоправданно жестокий характер, привела к отрицательным последствиям. Исправительно-трудовые колонии стали переполняться. Лица, осужденные за хулиганство и изолированные от общества, в большинстве своем, помещение их в места лишения свободы воспринимали как расплату за прошлую судимость. «Посадили за то, что был опасен» – именно так чаще всего они оценивали действия органов правосудия. Отсюда, естественно, такие осужденные составили своеобразную оппозицию целям и деятельности пенитенциарных учреждений. В своем поведении они все более ориентировались на привычных преступников.

Кроме того, в данный период закрываются все тюремные отделения, размещавшиеся практически в каждой республике, области, крае. Многие из тех, кто отбывал в них наказание, были также направлены в исправительно-трудовые колонии строгого режима. Среди них оказалось немало новоявленных «воров», бывших «фрайеров», «коронованных» в тюрьмах. Они-то и начали бороться за неформальную власть и возрождение уголовных традиций. Стали устанавливать связи с тюрьмами, исправительно-трудовыми колониями особого режима, объединять вокруг себя всех настроенных против администрации ИТУ. С несогласными, не желавшими подчиняться, расправлялись. Работники мест лишения свободы пытались с этим бороться, изолируя правонарушителей из числа принадлежавших к криминальному сообществу в ШИЗО, ПКТ (помещение камерного типа), переводили их в тюрьмы. Однако, возвращаясь в ИТК, те приобретали еще большую популярность среди осужденных.

Возрождалась и характерная для осужденных стратификация. Однако от иерархии в колониях особого режима она существенно отличалась. «Авторитеты» не обладали абсолютной властью. Категория «отверженных» была многочисленна, но не столь многолика, а осужденных, отказывающихся проживать вместе с другими («самоизолирующихся»), практически не было.

До середины 80-х гг. влиянию носителей криминальной субкультуры препятствовали самодеятельные организации осужденных (секции внутреннего порядка, позднее – секции профилактики правонарушений, другие), в которые входило значительное количество лиц, отбывающих наказание. Но не только законопослушные осужденные входили в них. Были и такие, кто не хотел трудиться на основном производстве («приспособленцы»), бывшие нарушители режима в местах лишения свободы и пр. К ним присоединялись лица, допустившие нарушения неформальных норм. В самодеятельных организациях осужденных они искали себе защиту. Администрация ИТУ нередко делегировала свои функции подобным «активистам». Им поручалось осуществлять контроль за другими, их привлекали к участию в обысках, на них делалась основная опора в обеспечении распорядка дня в учреждениях. А те избивали «нейтральных» и «отверженных» за невыполнение нормы, опоздания в строй, несоблюдение формы одежды.

Подобная практика весьма негативно отразилась на деятельности ИТУ. Она сыграла на руку «авторитетам». Те стали гордиться, бравировать тем, что «никогда не носили повязок» и, значит, чисты перед арестантами. За это их, хочешь не хочешь, а приходилось уважать другим осужденным. Они, испытавшие на себе различного рода физические оскорбления и унижения со стороны «приспособленцев», начали вновь поддерживать «блатарей». И вот, в отдельных местах лишения свободы в конце 70-х гг., теперь уже на почве вражды между привычными правонарушителями и активом осужденных, произошли массовые беспорядки, убийства, расправы.

Например, в 1979 г. массовые беспорядки имели место в Учреждении Н-240-2/3 МВД СССР. По своим масштабам они были сопоставимы лишь с происходившими в лагерях в период «сучьей войны». События развивались по традиционному в тюремном мире сценарию. «Братва», недовольная тем, что осужденные активисты излишне рьяно помогали работникам ИТУ в поддержании правопорядка, использовала обычный для группового эксцесса повод – плохое приготовление в столовой пищи. Толпа, ведомая вожаками, ворвалась в помещение пищеблока. Старший повар, осужденный И., пытаясь оградить себя от расправы, прижался к стене. Все, кто находился в столовой на ужине, включились в число активных наблюдателей происходящего. Кто-то начал выкрикивать: «В котел повара! Сварить козла! Смотри, какую харю наел, а от нас осталась одна арматура!»

Несколько человек подхватили сопротивляющегося зэка и живого опустили в кипящий котел. Бурлящая каша поглотила истошный крик жертвы.

Бандитствующая группа, гонимая экстазом случившегося, ринулась к общежитию. В бараке начались избиение актива, грабежи, погромы[166].

Большинство осужденных, отбывавших наказание в исправительно-трудовых колониях общего и усиленного режимов, ничего не знало о существовании «воровского сообщества» и его «законах». Базовые «правила-заповеди» поддерживались преимущественно стихийно. Высокий неформальный статус того или иного осужденного определялся не его криминальными заслугами – особыми статьями и тюремной «выслугой», а личностными качествами и манерой поведения. Внутри бригад и отрядов из лиц, отбывающих наказание, формировались различные неформальные образования как положительной, так и отрицательной направленности. Осужденные объединялись на основе этнических, национальных, земляческих связей. Нередко основанием для образования группировок являлись противоправные ориентации осужденных и их криминальные интересы. Разумеется, в рассматриваемых исправительно-трудовых колониях имелись и группы осужденных, в которых кто-то ранее отбывал наказание в тюрьме, ВТК, где «изучал» уголовные традиции и обычаи. Объединив вокруг себя молодых людей, организовав «пятерки» («тройки»), именуя себя «блатными», «братвой», они в поведении пытались подражать «авторитетам» уголовной среды, организовывали карточные игры, сборы «общака», обряды «проверки», «прописки». Неугодных, а чаще просто слабовольных избивали, совершали в их отношении акты мужеложства («опускали»). Но делалось это, скорее, не из почитания традиций, а чтобы продемонстрировать свою силу. Массовое же распространение субкультурных отношений, свойственных пенитенциарной общине прошлого, начинается в этих колониях уже с середины 80-х гг.

К этому времени можно отметить изменение характера преступности в стране. Экономический, политический и нравственный кризис, резкое снижение жизненного уровня, как и во все времена, неизбежно влекут за собою процветание преступного мира. Вместе с ним развивается и захватывает все новые слои общества и криминальная субкультура. Допускаются также серьезные ошибки в организации борьбы с преступностью и исправительно-трудового процесса в ИТУ.

Ряды преступников пополняются, прежде всего за счет молодежи («люмпенов», «фашиствующих», «панков»). В ИТК и ВТК у них появились опытные наставники. Молодые люди из числа «неформалов», как известно, лучше поддаются такому «воспитанию». Новое поколение быстро усваивало «законы воровского братства», которые для многих становились базовыми ориентирами в жизни.

«Помогли» и официальные мероприятия. В середине 80-х гг. большие группы осужденных общего и усиленного режима были перемещены из южных регионов страны в РСФСР. Многие имели связи с преступным миром. Это совпало с амнистией 1987 г. Состав осужденных значительно изменился. Положительное ядро лиц, отбывающих наказание, ослабилось. Правонарушители же приобрели для себя новые потребные силы в лице недовольных амнистией.

«Авторитеты» уголовной среды из числа рецидивистов, находящиеся в тюрьмах, не оставили без внимания изменения, произошедшие в местах лишения свободы. Они через каналы нелегальной почты устанавливают связи с «братвой» в колониях[167]. Наиболее проверенные из последних получают соответствующие указания от старших сотоварищей по установлению «воровских порядков». Их стали называть «смотрящими», «смотрящими зоны», «положенцами», вручили соответствующие «мандаты», подтверждающие их «назначение на должность авторитета». На высшем уровне – «смотрящий» колонии (абсолютный лидер); на среднем – «смотрящие» за поведением осужденных, образованием «материальной базы» группировки и прочим («авторитеты»); на низшем – «стремящиеся» (исполнители). «Воры-рецидивисты» из исправительно-трудовых колоний и с «воли» всячески помогают им, дают указания, координируют действия.

Иллюстрируя сказанное, приведем выдержку из оперативного дела: «В каждой тюрьме или зоне есть смотрящий за положением. Смотрящих ставят воры. Все вопросы решает смотрящий. Он собирает деньги, вещи, курево и наркоту для уходящих на крытую (тюрьму), а также для осужденных особого режима… Со временем, в зависимости от поведения, воры могут взять его к себе в семью. Тогда он называется их братом – вором в законе…» Примером такого взаимодействия в криминальной среде служит записка следующего содержания: «Пришла воровская малява Славику, он смотрящий за первой зоной, что, мол, Р. работает на ментов. Надо, чтобы его незаметно повесили, на что Славик согласился»[168].

Итак, в 80-е гг. активные носители криминальной идеологии появились во всех колониях всех видов режима. По официальным данным за 1987 г., в Главном управлении по исправительным делам (ГУИД) МВД СССР были поставлены на учет 165 «воров в законе», отбывавших наказание в системе исправительно-трудовых учреждений страны, из них 71 отбывал наказание в ИТК всех видов режима, 94 – в тюрьмах[169]

Крайне разнообразной стала и палитра совершаемых «ворами» преступлений. По данным исследований Академии МВД РФ, 17 % «воров в законе» имели на своем счету изнасилования, что по старым «воровским законам» было абсолютно несовместимо с их званием [170]..

Вокруг «воров» концентрировались и иные авторитеты («фрайера», «смотрящие», «стремящиеся» и пр.), причем их число неизменно росло. В 1989 г. в ИТУ выявляется и ставится на учет 5,9 тысяч криминальных авторитетов, или на 10,4 % больше, чем в 1988 г., при уменьшении общей численности осужденных за этот период на 12 %. Установлено 2,5 тысяч группировок осужденных отрицательной направленности (против 2,3 тысяч за 1988 г.)[171].

Качественные изменения в структуре и ценностных ориентациях осужденных незамедлительно сказались на росте преступности. В 1988 г. в ИТУ произошло 66 случаев захвата заложников из числа представителей администрации, всего в том году в местах лишения свободы совершено 3600 преступлений, из них 238 убийств. Тенденцией роста особо тяжких преступлений был отмечен и 1989 г., соответственно было совершено 312 убийств, причинено 528 тяжких телесных повреждений, осуществлено 77 захватов заложников, в которых принимало участие 300 преступников. Кроме того, было зарегистрировано свыше 150 случаев групповых отказов осужденных от работы либо от приема пищи.

Характерным примером развития ситуации в местах лишения свободы явились события, произошедшие в 1989 г. в исправительных колониях, расположенных в г. Нижний Тагил. Там «авторитеты» уголовной среды вступили в компромиссное соглашение с представителями администрации мест лишения свободы, по которому они брали на себя обязательство пресекать в среде осужденных всякого рода насилия. В обмен на это в исправительно-трудовых учреждениях, образно выражаясь, «закрыли глаза» на их противоправную и аморальную деятельность.

В некоторых ИТК под руководством «блатарей» организуются нелегальные каналы проникновения на их территории запрещенных предметов (преимущественно – водки и наркотиков). Осужденные потребовали отменить и ряд режимных правоограничений. На свободу «братве» переправлялись письма-записки о наступившей «благодати». Единомышленники «воров» со свободы поддержали произошедшие изменения. Они занялись организацией сбора «дани» в «воровской общак» со всех криминальных групп в городе. Собранные деньги переправлялись в пенитенциарные учреждения. Была согласована и тактика борьбы за установление неограниченной власти «авторитетов» в зонах.

Так, в июле 1989 г. отбывавший наказание в ИТК главарь группировки («вор в законе» по кличке «Школьник»), получил инструкцию от «воров» следующего содержания: «Здоровенько, Школьник! И вся братва, сидящая с тобой. Всего тебе и всем наилучшего в этой жизни и, конечно, успехов в нашем деле. Как только получишь эту ксиву, готовь братву к “банкету”. “Общак” полностью идет на то, чтобы продвинуть наше дело до полной гарантии. Инструкции пошли. Все подготовлено к нашему празднику. Должно быть сделано так, чтобы проход был перекрыт полностью, менты ничего не должны суметь сделать в первые 2–4 часа, а там все будет пущено по кругу. Подняться всем одновременно! Большой груз уже у вас, так что начинайте готовить почву, основная ставка на цеха ночной смены, ждите сигнала».

В одном из ИТК Нижнего Тагила в начале ноября 1989 г. начались поджоги контрольно-пропускных пунктов локальных зон. Делалось это с изощренной жестокостью: завязывали проволокой двери у кирпичных будок, разбивали окна и, плеснув внутрь бензина, по сути, на сидящего там дежурного, бросали зажженную спичку. В результате несколько человек с тяжелыми ожогами попали в больницу. В середине ноября при попытке очередного поджога представители дежурного наряда при помощи осужденных задержали двух поджигателей. Последние спровоцировали конфликтную ситуацию: с криками «менты и суки нас убивают» призвали на помощь других лиц, отбывающих наказание. Толпа осужденных выбежала из общежития и направилась к месту задержания правонарушителей. Работники ИТУ, обороняясь, применили «черемуху» (слезоточивый газ) и резиновые палки. В результате этих действий им удалось укрыться в помещении штаба колонии.

Беспорядки усиливались. «Забастовочный комитет» выдвинул следующие требования: убрать из колонии неугодных работников, упразднить самодеятельные организации лиц, отбывающих наказание, повысить заработную плату осужденных, не применять специальные средства.

На следующий день основная масса осужденных отказалась принимать пищу и выходить на работу. Администрация исправительно-трудового учреждения вынужденно удовлетворила предъявленные требования[172].

Подобные события в рассматриваемый период происходили в Ивдельском, Уральском, Вятском УЛИТУ МВД СССР.

Анализ преступности и негативных процессов в местах лишения свободы позволяет сделать вывод, что сообщество авторитетов уголовной среды в исправительно-трудовых учреждениях на рубеже 90-х гг. представляло собою «ядро единого антисоциального фронта». Его деятельность подчинилась субкультурным принципам и соответствующей им программе.

Стремительные изменения в криминальной среде произошли в 90-е гг., они связаны с переменами в жизни государства. Лица, которые занимали высокие посты в государстве и ранее являлись руководителями КППС, открыто выступили с идеями антикоммунизма. Однако алогизм в поведении новоявленных лидеров отсутствовал. Их предшественники и учителя, когда нуждались для захвата власти в поддержке народных масс, становились «революционным пролетариатом». Современники же опирались на рост всемогущей власти денег. Деньги, богатства они умело перераспределили в период так называемой приватизации. Таким образом, теория разрушения в России, как и в период Октябрьской революции 1917 г., снова нашла свое применение, но уже на другом фундаменте.

Произошедшие перемены зеркально отразились и в развитии криминальной ситуации.

В стране умножились народные слабости, пороки и страсти в связи с распространением пьянства, наркомании, культа денег. Устоявшиеся формы гражданского общежития (семья, рабочий коллектив, клубы по интересам и др.) распылились либо распались. В такой обстановке неизбежно произошла криминализация значительной части населения. Черты уголовной субкультуры (насилие, паразитизм, асоциальные нормы-обычаи, азартные игры, язык-жаргон, грубая матерщина, клички, татуировки, блатные песни и т. п.) проникли в повседневную жизнь.

На этом фоне в стране утверждаются рыночные отношения с криминальным оттенком.

Значительно активизировали свою деятельность различного рода чиновники-взяточники, мошенники, возросло количество подпольных предприятий. Появляется устойчивая группа лиц, паразитирующих на экономических правонарушениях. На дельцов «теневой экономики» раньше других обратили внимание представители территориальных группировок. Они, традиционно занимавшиеся вымогательствами или грабежами, включились в сферу бизнеса. К ним присоединились отдельные национальные, этнические субкультурные образования, а также стихийно возникшие молодежные группировки (например, группировки бывших спортсменов – «качков»).

Названные криминальные структуры обложили «данью» «цеховиков», банкиров, различного рода посредников и прочих коммерсантов. В последующем «теневые» дельцы даже получили выгоду от подобных отношений, поскольку рэкетиры начали оказывать им помощь в транспортировке товара, его охране, сбыте и т. д. И чем больше граждан не гнушалось экономическими правонарушениями, тем шире и многообразнее становился преступный мир.

Объективно в субкультурной среде зрела борьба за сферы влияния. Более масштабные группировки пытались подчинить или отодвинуть со своих территорий конкурентов. Ряд из них старались привлечь на свою сторону «воров в законе» и тем самым поднять престиж и влиятельность своего сообщества. Отдельные традиционные «авторитеты» пошли на этот шаг, так как увидели в этом возможность безнаказанного паразитирования, получения легкого доступа к материальным благам. Усиление позиций группировок с «ворами в законе» вызвало жесткое противодействие со стороны остального криминального предпринимательства, не признающего уголовные традиции. Но авторитетность первых позволила им сохранить свои позиции.

Сказанное объясняет то обстоятельство, что среди «рэкетиров» интерес к обретению статуса «вора» значительно вырос. К нему стали стремиться и те, кто с субкультурных позиций не имел на это право. Пытаясь обойти это препятствие, они иногда с помощью денег подкупают отдельных «воров в законе», чтобы последние признали за ними искомое положение. Большое распространение данный процесс получил в «азиатских» и «кавказских» группировках. Появились так называемые «лавровые воры» («налипушники», «воры пиковой масти»).

«Авторитет», помноженный на большие деньги, вскружил головы новым «ворам», которые открыто начали совершать вымогательства, расправы. Попадая в ИТУ, не зная особенностей сложившихся там отношений, они допускали отступления от уголовных традиций и обычаев – занимались откровенными поборами, притеснениями осужденных, что вело к недовольству основной массы и к потере купленного «авторитета».

Обозначенная ситуация «ворами в законе» оценивалась примерно так: «А вообще, сейчас порядка нигде нет. И у вас, и у нас. Раньше-то у нас понятия четко соблюдались: не работай, воруй, семьи тоже не имей, государство и его законы не признавай, с братвой поступай по совести, ну и так далее. А сейчас кто лезет? Молодежь, беспредельщики, у которых вообще ничего святого нет, никаких понятий: всех подряд – и ваших, и наших. Такой баклан ходки-то ни одной не сделал, а уже мнит себя законником. Фуфло. А в зоне, эти новые как себя ведут? Как шакалы последние. Тут же косяк, красную повязку на руку – и пошел очки набирать, им все равно – на запретку пойдет работать, глазом не моргнув. Любой ценой наверх лезут. Правда, что-то не очень вы их сажаете. Попадают, как правило, тупоголовые отморозки, но до хозяев им далеко»[173].

Традиционные же «воры»[174] не признали званий «новичков» (точно так же, как и в начале 60-х гг. их нововведения в субкультурную жизнь не признавали «правоверные паханы»), осудили и тех сотоварищей, кто принимал участие в «короновании» вымогателей. В преступном мире на основе «этических» разногласий возникла конфликтная ситуация. Инициативу по ее разрешению взяли на себя лидеры уголовной среды, находящиеся на свободе и примкнувшие к своеобразному бизнесу рэкетиров. Они организовали сборы «общаков» для своих бывших единомышленников. Ни одна исправительно-трудовая колония, где отбывали наказание «воры», «фрайера», «смотрящие» и прочие «блатари» не остались без внимания. В места лишения свободы нелегальным путем переправлялись деньги, продукты, спиртные напитки и пр.

Вместе с тем группировки вымогателей привлекали на свою сторону наиболее влиятельных «воров», таких, например, как: В. Иванькова – «Япончика», И. Асянова – «Асяна», Д. Габелашвили – «Дато», А. Белого – «Белого» и др., отбывших наказание в виде лишения свободы, а также возводят памятники усопшим «генералам преступного мира» В. Бузулуцкому – «Деду» и В. Бабушкину – «Бриллианту».

Итак, в 90-е гг. принцип «воровской жизни», гласящий о невмешательстве в коммерческую жизнь, был окончательно преодолен.

Верхние слои криминального сообщества, накопив благодаря преступной деятельности капитал, включались в официальные товарно-денежные операции, тем самым преступный бизнес все более начал сращиваться с легальным.

Например, по оперативным данным, 1 февраля 2001 г. в ресторане «Времена года» в ЦПКиО им. Горького участники «воровской сходки» (Бишкекский, Аксен, Михо, Теймураз и др.) обсуждали варианты вложения крупных денежных средств, добытых преступным путем, в экономику, причем не только российскую, но и некоторых стран СНГ[175].

Посредством инвестиций устанавливается контроль над нефтехимическими предприятиями, лесной, алмазной, алюминиевой промышленностью, а также над отдельными коммерческими банками. По всей стране создаются многочисленные посреднические фирмы по реализации товарной продукции. Несогласных руководителей предприятий, коммерсантов, банкиров устраняют путем физических расправ.

В традиционные субкультурные контакты «воров в законе» определенные коррективы внесло и развитие наркомании. Ее широкое распространение не могло не отразиться на качественной стороне преступности и характере преступных связей. В 60-70-х гг. «авторитеты» уголовной среды старались препятствовать проникновению в свои группировки наркоманов, так как последние могли принести своим непредсказуемым поведением существенный ущерб сообществу. Да и всякая зависимость индивида, в том числе и от наркотиков, в преступном мире не поощрялась. В настоящее время положение изменилось. Органы внутренних дел располагают сведениями об устойчивых связях лиц, причисляющих себя к «ворам», с дельцами наркобизнеса[176]. Часть средств от реализации наркотических веществ поступает в «общаковые кассы», то есть в распоряжение абсолютных криминальных лидеров. Кроме того, отдельные «авторитеты», о чем свидетельствуют оперативно-розыскные источники, систематически сами употребляют наркотики.

Таким образом, Россия пришла к структуре преступности, свойственной всем странам с рыночной экономикой. Субкультурный авторитет теперь поддерживается не столько приверженностью сообщества уголовным традициям и обычаям, сколько размерами «теневого капитала», имеющегося в распоряжении лица. Но было бы ошибочным говорить о нивелировании системы искаженных ценностных ориентаций в среде привычных правонарушителей. Отдельные нормы, традиции, обычаи и межличностные связи изменились, но их функции сохранились. Правоохранительные же органы и законодательная система остались на ступенях переходного периода.

Глава IV

Нейтрализация субкультурных отношений в местах лишения свободы: проблемы теории и практики

§ 1. «Авторитеты» преступного мира и официальный закон

Законодательство и уголовно-исполнительная практика, направленные на борьбу с хранителями криминальной субкультуры, серьезно менялись в ходе отечественной истории. Каждому этапу развития общества соответствовали и свои представления об основах преступности и мерах борьбы с нею.

Формирование уголовного и пенитенциарного права началось в эпоху становления государственности Древней Руси. Предписания известного памятника древнерусского права Русской Правды (Краткая Правда) основывались на обычаях и сложившейся практике наказания за опасные деяния[177]. Криминальную же среду того времени представляли преимущественно бродяги («лихие люди»), которые, как правило, промышляли воровством и разбойными нападениями. Ответной реакцией на это явились своеобразные законодательные положения. Так, любому предоставлялось право убить застигнутого на месте преступления ночного вора либо вора, убившего огнищанина (собственника) около его дома или во время кражи его имущества (ст. 21 Русской Правды). Продолжалась традиция сурового отношения к ворам, разбойникам и особенно рецидивистам и в Судебниках 1497 и 1550 гг. Например, смертная казнь для «лихого человека», признанного таковым на основании специальной процедуры, могла быть применена за разбой или кражу.

Новым этапом в формировании правовых норм, направленных на борьбу с привычными преступниками и их деяниями, являлось Соборное Уложение 1649 г. Оно пошло также по пути дальнейшего наращивания устрашающего начала наказания. По-прежнему жестко относился законодатель к ворам и разбойникам. За первую кражу вора надлежало бить кнутом, отрезать ему левое ухо, лишить свободы на два года, «в тюрьме работать в кандалах, где государь укажет», а после отбытия тюремного заключения сослать в окраинные города (ст. 9 гл. 21 Соборного Уложения); за повторную кражу – бить кнутом, отрезать правое ухо, лишить свободы на четыре года с работой в кандалах, «где укажет государь», по отбытии тюремного заключения сослать в окраинные города (ст. 10 гл. 21 Соборного Уложения); третья и последующие кражи наказывались смертной казнью. Еще более суровым видам наказаний подлежали бродяги-разбойники [178]. Принципиально не изменились правовые решения и в Артикуле воинском 1715 г. В нем, как и в предыдущих законодательных актах, поддерживались идеи мести преступнику и устрашения населения.

На дальнейшее формирование уголовной и пенитенциарной политики России XIX и начала XX столетия оказали влияние гуманистические учения Ч. Беккариа, И. Бентама, А. Н. Радищева, Н. С. Таганцева, С. В. Познышева, И. Я. Фойницкого и др. Наряду со смертной казнью, телесными наказаниями все шире начинают применяться меры по изоляции привычных правонарушителей от общества. Более того, перед учреждениями, исполняющими наказания, ставятся задачи по исправлению арестантов. Так, видный теоретик отечественного права конца XIX в. И. Я. Фойницкий писал, что наказание не должно быть развращающим ни для наказуемого, ни для общества. Само понятие «исправление» сблизило в области наказания интерес общественный с личным, показав, что наказание приносит обществу пользу всего надежнее путем доставления пользы самому наказываемому, воспитывая его в духе осознания своих социальных обязанностей и доставления ему возможности честной жизни по отбытии наказания[179].

Практика же исполнения наказания в местах лишения свободы внесла свои коррективы. Метод борьбы с преступностью посредством изоляции осужденных закономерно породил расцвет субкультурных отношений в их среде. Доктрина исправления арестантов осталась в теоретических изысканиях. «Авторитеты» преступного мира («иваны»), уголовные традиции и обычаи свели на нет официальное воспитательное воздействие на обитателей тюрем. Все более актуальным становился вопрос о нейтрализации негативного влияния на всю массу заключенных криминальной верхушки и ее традиций. Отдельных, наиболее влиятельных и опасных, преступников этапировали на Сахалин. Появился и запрет назначать «иванов» на какие бы то ни было арестантские артельные должности. Нарушителей режима стали изолировать в специальных камерах, на тех же, кто проявлял активное неповиновение персоналу тюрем, одевали смирительные пояса, наказывали розгами. В каторжных тюрьмах арестантов «вязали уткой» (руки и ноги вместе туго связывались на спине крепкой острорежущей веревкой таким образом, что скоро наступало онемение всего тела), приковывали к тачке, накладывали оковы[180] Но даже таких суровых мер оказалось недостаточно, чтобы ограничить власть «иванов». Работники тюрем были вынуждены оборудовать специальные помещения для преследуемых со стороны «авторитетов», чтобы уберечь их от расправы.

Годы после Октябрьской революции являлись еще более неблагоприятными для эффективной борьбы с преступностью в стране и подавления влияния «блатарей» в пенитенциарных учреждениях.

Уголовное право, уголовно-исполнительное законодательство, деятельность правоохранительных органов в этот период направлялись главным образом на «изничтожение классовых врагов пролетариата» и их «агентуры»[181].

Профессиональные преступники всех категорий, «классовые враги», спекулянты содержались все вместе во вновь созданных местах заключения. В одном из приказов ВЧК от 8 января 1921 г. говорилось: «Надо ловить спекулянтские и воровские организации, надо бить спекуляцию и хищения в голову. Ни один крупный преступник, особенно занимающий видное положение, не должен избежать кары, а раз такого буржуя поймали, осудили – держать его надо крепко, никаких освобождений на поруки для… таких спецов не должно быть, для них предназначена советская тюрьма. Для таких… преступников должен быть установлен особый суровый тюремный режим, так, чтобы другим неповадно было»[182].

Но уже через год, в результате объективной оценки отрицательной роли в местах заключения группировок «авторитетов» преступного мира, в уголовном, исправительно-трудовом законодательствах был предусмотрен ряд специально-предупредительных мер по нейтрализации их влияния на других осужденных. Прежде всего для определения меры наказания и вида ИТУ принималось во внимание, совершено ли преступление рецидивистом, бандитом или впервые оступившимся человеком вследствие случайного стечения обстоятельств[183]. Кроме того, было предписано и применение различных видов тюремного заключения и иных мест лишения свободы со строгой изоляцией к профессиональным преступникам.

Непосредственно распределением осужденных по местам заключения, назначением им режима содержания занимались распределительные и наблюдательные комиссии. Руководящий принцип того времени, лежащий в основе распределения заключенных, можно сформулировать так: все случайно впавшие в преступления трудовые элементы направляются в колонии и облегченного типа исправительные учреждения; все упорные правонарушители, нуждающиеся в более длительной изоляции, соединенной с мерами исправительно-трудового воздействия, – в исправительные дома и изоляторы[184].

Самых злостных нарушителей режима, наиболее отрицательно влияющих на других или подозреваемых в стремлении к побегу, помещали в одиночные либо специальные общие камеры, находящиеся под особым наблюдением, либо же отправляли в изоляторы специального назначения[185]. Затем названную категорию лиц стали переводить в штрафные разряды, где устраивался еще более строгий режим и принудительные работы такого рода, как уборка выгребных ям, отхожих мест, которые по субкультурным нормам «авторитеты» ни в коем случае не должны были выполнять. Но если такой «штрафник» отказывался уступить требованиям администрации, то его переводили на уменьшенный паек, в лицевой счет в полном размере вписывали расходы на содержание в местах лишения свободы. И это влияло на его освобождение. Предлагалось даже вообще не освобождать из мест лишения свободы тех, кто не исправился в период отбывания наказания и продолжал вести «вредный паразитический» образ жизни. И не просто предлагалось, но и нормативно закреплялось в соответствующих постановлениях.

В 1923 г. Главное управление местами заключения рассылает указания следующего содержания: «За группой привычных тюремных сидельцев (“иванами”) должно вестись особо тщательное наблюдение, и в случае обнаружения с их стороны стремления верховодить и властвовать, – их должно немедленно изолировать, как элемент опасный и деморализующий прочих заключенных»[186].

В 1924 г. эти рекомендации нашли свое отражение в Исправительно-трудовом кодексе РСФСР. Так, ст. 8 предусматривала в качестве одной из задач устранение «вредного влияния худших из наиболее опасных заключенных на остальных». В примечаниях к ст. 113 ИТК РСФСР подчеркивался и способ борьбы с «группой привычных тюремных сидельцев», заключающийся в тщательном наблюдении и изоляции «иванов» в отдельные камеры.

В 1925 г. из-за повторяющихся случаев недопустимых выходок со стороны «авторитетов» уголовной среды, ГУМЗ подтвердило необходимость продолжать такую борьбу и предложило усилить меры дисциплинарного воздействия вплоть до направления их в изоляторы специального назначения. О более крупных проступках надлежало производить дознание и направлять материалы в прокуратуру для привлечения виновного к более суровой судебной ответственности.

В рассматриваемый период принимаются меры по раздельному размещению заключенных внутри исправительно-трудовых учреждений в соответствии с требованиями закона, чтобы отделить заключенных, не связанных с преступным миром, даже если у них повторная судимость, но пролетарское происхождение и есть желание порвать с прошлым, от преступников-профессионалов.

Однако стоит заметить, что не все нормативные акты и рекомендации нашли должное применение на практике из-за отсутствия необходимых условий для их реализации, а воспитательная работа, проводимая в ИТУ, существенно отставала от текущих задач борьбы с преступностью. А. И. Швей писал: «Изолировать завсегдатая тюрьмы в отдельную камеру неосуществимо, так как нет достаточного числа изоляционных камер. В настоящее время обычно в таких камерах сидят 2–3 человека и если его перевести туда, это будет для него льготой, а не наказанием, ибо он сам предпочитает сидеть в такой обстановке, а не в общей камере»[187].

Ситуация была такова, что изоляторы специального (особого) назначения могли вместить лишь около 10 тысяч заключенных, в то время как по состоянию на 1 января 1929 г. число приговоренных к данной мере наказания составляло 37 тысяч[188].

В 20-е гг. большое распространение получила и такая мера, как обмен между ИТУ преступниками – профессионалами, что, нужно признать, являлось нецелесообразным и даже вредным по многим причинам. Прекращалось последовательное воздействие на «авторитетов» уголовной среды. Администрация ИТУ снимала с себя ответственность за воспитательную работу с ними, но главное, происходил дополнительный обмен преступным опытом. Кроме того, на перевозки расходовались большие деньги. В отношении рассматриваемых лиц ряд дисциплинарных взысканий, предусмотренных ИТК РСФСР 1924 г., вследствие осуществления массовых перемещений криминальных элементов, оказывался не только недостаточным, но в немалой своей части и вовсе неприменимым.

Поскольку большинство привычных правонарушителей являлись не местным населением, а переброшенными из других мест, такого рода меры, как ограничение или лишение свиданий, передач и прочие подобные взыскания, не достигали цели.

Складывающаяся в местах заключения обстановка требовала срочной дополнительной разработки и принятия специальных законодательных актов, а также организационных мер по нейтрализации хранителей криминальной субкультуры в исправительно-трудовых учреждениях. Но данный период совпал с началом сталинских репрессий. Изменения во внутренней политике государства с неизбежностью повлекли большие перемены в теории и практике борьбы с преступностью.

Нормопорядок в большинстве ИТЛ стал поддерживаться с учетом складывающихся субкультурных отношений. Лагерное начальство вполне устраивало создавшееся положение, когда основная масса лиц, отбывающих наказание, безропотно выполняла и перевыполняла плановые задания за себя и «авторитетов» преступного мира. Серьезные коррективы внесла в деятельность правоохранительных органов в местах лишения свободы «сучья война». Отдельные руководящие работники ИТЛ пребывали в растерянности, оказались неспособными пресечь беспорядки, поджоги, убийства. Это подтверждают факты обращения в высшие инстанции начальников отделений, лагерных пунктов с просьбой о направлении специальных групп «паханов» из числа воров-рецидивистов для «наведения порядка» или, правильнее будет сказать, восстановления прежних устоев. Попытки опереться в работе на уголовно-бандитствующий элемент и с его помощью поддерживать внутренний распорядок в лагерях являлись крайне опасными и по существу означали, что перевоспитание осужденных подменялось расправой над ними руками уголовников[189]. Положение в исправительно-трудовых лагерях становилось критическим. Сложная обстановка требовала особых мер.

Предоставленное органам НКВД Союза ССР право в дисциплинарном порядке переводить в штрафные изоляторы и тюрьмы лиц, отбывающих наказание в исправительно-трудовых лагерях и систематически нарушающих требования режима содержания[190], на практике приносило мало пользы. Помещение привычных правонарушителей в штрафные изоляторы не ограничивало их власть над осужденными в лагерном пункте, а специальные тюрьмы были переполнены. Вследствие этого работники ИТУ по собственной инициативе на территории ИТЛ оборудовали отдельные особые зоны для раздельного содержания «воров» и «сук». Однако практика впоследствии показала несостоятельность и нецелесообразность создания таких зон в одном учреждении. Представители двух противоборствующих группировок осужденных искусственно концентрировались в разных локальных участках, но тщательной изоляции достичь не удавалось. В вечернее и ночное время, когда надзор за поведением осужденных практически прекращался, происходили массовые столкновения враждующих сторон, заканчивающиеся, как правило, поножовщиной. Именно в рассматриваемый период родилась пословица: «До двадцати часов власть в лагере принадлежит чекистам, а после – ворам-рецидивистам».

Масштабность и сложность имеющихся проблем предопределили создание в конце 1948 г. специальных лагерных пунктов (отделений), предназначенных для содержания наиболее опасных категорий лиц, осужденных за общеуголовные преступления. Так, в соответствии с инструкцией о порядке содержания заключенных в специальных подразделениях строгого режима, предусматривалось покамерное содержание лиц, склонных к совершению преступлений, устанавливался постоянный надзор за ними. Осужденные, совершившие преступления, этапировались в специально созданные в каждом управлении исправительно-трудовых лагерей штрафные подразделения.

В 1950 г. расширилась практика перевода воров-рецидивистов на тюремный режим. Выделяются такие крупные тюрьмы, как Златоустовская, Тобольская, Вологодская, Новочеркасская[191]. Начавшаяся в 1948 г. активная изоляция представителей преступного мира в специальные лагеря строгого режима и штрафные подразделения принесла некоторые положительные результаты. МВД СССР постоянно требовало от начальников исправительно-трудовых лагерей и дальше использовать все существующие возможности для изоляции враждующих между собой заключенных[192]. В 1951 г. повсеместно вводится их раздельное содержание в специальных лагерных пунктах строгого режима[193].

Этапируемых осужденных изначально разделяли на однородные группы в зависимости от субкультурной принадлежности. На деле каждого осужденного проставлялась буква, говорящая о принадлежности лица к той или иной группе. Так, например, в правом углу дела «вора в законе» писалось «В», «суки» – «С». Каждая группа направлялась в соответствующее подразделение. Распределение осужденных происходило под строгим контролем администрации мест лишения свободы. Этапы осужденных разделяли по неформальным категориям: отдельно «честных воров», отдельно «сук», отдельно «мужиков» и «фрайеров» (таким образом, администрация избегала резни между враждующими группировками).

Немаловажную роль в нейтрализации «воровских» группировок, по мнению ряда ученых, сыграли Указы Президиума Верховного Совета СССР 1947 г. об охране социалистической собственности и личного имущества граждан, в соответствии с которыми значительно повышалась уголовная ответственность за хищения. Бывший вор Ч. писал: «До Указа нам была лафа. То преступление не докажут, то спихнешь его на пацанов. Как узнали об Указе, то многие воры были очень недовольны законодательством. Они говорили: “Теперь нам крышка, нужно что-то думать”»[194].

Вместе с тем надо подчеркнуть, что принятые Указы, с одной стороны, может быть, и усилили тенденцию отхода некоторой части преступников от уголовных традиций и обычаев, но, с другой, – привели к еще большей концентрации «воров» и иных лиц, совершивших хищения, в местах лишения свободы. К началу 50-х гг. наблюдается значительный рост числа осужденных в ИТУ. Последнее обстоятельство еще более осложнило в них криминогенную обстановку. Большинство учреждений становилось все менее управляемыми. Не случайно поэтому участились случаи убийств сотрудников правоохранительных органов и помогавших им заключенных, возросло число нападений на конвой с целью совершения групповых побегов и т. п.

Кроме того, в этот период, на наш взгляд, допускается ряд организационных просчетов в порядке исполнения наказаний. Руководство органов внутренних дел принимает весьма неоправданные решения по стабилизации оперативной обстановки в исправительно-трудовых учреждениях, расположенных в центральных регионах СССР. По указаниям МВД СССР проводятся этапирования заключенных в отдаленные районы РСФСР из других республик, туда же осуществляются и массовые перемещения представителей враждующих группировок. Тем самым лагерные пункты, где размещались различные категории лиц, отбывающих наказание, перестали справляться со своими функциями. Администрация мест лишения свободы вынужденно, а иногда и преднамеренно, допускает сведение в единые зоны приверженцев «воров в законе» и «отошедших». В уголовной среде данный процесс назвали «ершилово». Первые опыты такой практики имели тяжкие последствия.

Вот какие воспоминания осужденного Уральского УЛИТУ сохранились в архиве 1953 г.: «Ивдельский этап осужденных “отошедших” был сформирован преимущественно из бывших “воров”, принимавших участие в Великой Отечественной войне. Они, ходившие не раз в рукопашные схватки с фашистами и в разведки боем, в местах лишения свободы ни в чем не уступали “правоверным ворам” в борьбе за неформальную власть. Их смелость, дерзость и жестокость, проявленные в противоборстве с “ворами”, наводили на последних ужас.

Время этапирования длилось более месяца. Никто из заключенных и охраны не знали истинных целей этого более чем на 5 тысяч километров перемещения подневольных. Ванинский порт встретил ивдельчан своей обычной сырой погодой. Железный шлагбаум со скрипом поднялся, тюремные ворота “воровской командировки” распахнулись; “воры” ожидали гостей, вооружившись заранее пиками, штырями и ножами. Они в предвкушении очередной резни угрожающе выкрикивали из толпы: “Ну что, сучье, пришло время и рассчитываться за свои долги”.

Не ожидавшие такого поворота событий этапируемые остановились перед входом в зону, но в свои права вступил конвой – прикладами винтовок и при помощи собак прибывших начали теснить к воротам. Часть зэков сбрасывали с себя бушлаты в сторону злобных собак, которые тут же их разрывали на клочья; используя этот отвлекающий маневр, они пытались вырваться из образовавшегося кольца. Через тридцать минут осужденных силой оружия втолкнули на территорию лагеря, на месте событий, политом обильно кровью, лежала разорванная одежда…»

Волна насилия в пенитенциарных учреждениях обусловила возврат к исключительной мере наказания. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 января 1953 г. «О мерах по усилению борьбы с особо злостными проявлениями бандитизма среди заключенных в исправительно-трудовых лагерях» было допущено применять к виновным в этих преступлениях смертную казнь. Это дополнение в законодательстве, безусловно, заставило хранителей уголовных традиций и обычаев пересмотреть свое отношение «вынесению смертных приговоров» нарушившим «закон» «ворам».

Между тем, к сожалению, в целом проводимое в конце 40-х – начале 50-х гг. усиление мер предупредительного воздействия не дало ожидаемого эффекта. Поэтому, чтобы в кратчайший срок устранить серьезные недостатки в работе карательных органов, в середине 50-х гг. (во исполнение постановлений ЦК КПСС от 10 июля 1954 г. и 25 октября 1956 г.) осуществляется ряд практических мероприятий. Такой резкий поворот партии лицом к «нарывающим» проблемам исправительно-трудовой системы был, естественно, вызван изменениями в самой партии, во всей стране, произошедшими после известных событий.

В исправительно-трудовые лагеря направляются опытные оперуполномоченные для активизации работы среди воров-

рецидивистов. Улучшается прокурорский надзор за законностью в местах заключения. К концу 50-х гг. прекратилась практика массовых перемещений «авторитетов» уголовной среды, и утвердился принцип работы: «Каждой возникающей группировке должен быть положен конец там, где она возникла». Запрещалось использовать осужденных на ответственных административно-хозяйственных должностях и в конвойной охране. На единой нормативной базе[195]совершенствуется режим содержания: устанавливается строго регламентированный распорядок в ИТУ, вводится отрядная структура подразделений и безналичный расчет с заключенными, более целенаправленной становится дисциплинарная практика. В жилых зонах, на производственных участках обеспечивается круглосуточный надзор за «авторитетами» уголовной среды, устанавливается раздельное содержание отдельных категорий заключенных[196].

Проведение в жизнь указанных мероприятий являлось серьезной предпосылкой наступательной деятельности на местах по разложению и развенчанию воровских группировок.

Хранители уголовных традиций встретили нововведения массовыми протестами и беспорядками[197]. Продолжающейся их преступной активности противопоставляется активная работа администрации мест лишения свободы. Во второй половине 50-х гг., во исполнение приказа МВД СССР о мерах по усилению изоляции уголовно-бандитствующего элемента в исправительно-трудовых лагерях МВД, в основном была решена задача раздельного содержания и трудового использования представителей враждующих группировок. Не получая поддержки извне и не имея возможности жить за счет грабежей, вымогательств, карточной игры, часть участников криминального сообщества вынуждена была приступить к работе, т. е. нарушить одну из главных своих «заповедей». Только одно это уже заметно пошатнуло дотоле сплоченные ряды «авторитетов» уголовной среды. Возникающие между ними противоречия умело использовали работники ИТУ. Главари и заключенные, их поддерживающие, оказались в штрафных изоляторах, специальных лагерных пунктах, тюрьмах и тюремных отделениях[198]. Последние создавались практически при каждой следственной тюрьме, что сыграло очень важную роль в изоляции привычных правонарушителей.

Вместе с тем в местах лишения свободы начинает применяться практика своеобразной мести, а также принудительного воздействия на «авторитетов» преступного мира. Так, например, лидеров криминальных группировок помещали в камеры штрафных изоляторов, где находились отверженные ими заключенные – «камеры лохмачей». Возмездие над «ворами» осуществлялось в самой изуверской форме, и возврат их в сообщество становился невозможным.

Широкое распространение в тюрьмах, специальных лагерных пунктах получило направление «воров» на работы, связанные с очисткой выгребных ям, ремонтом охранных сооружений, помещений штрафных изоляторов, что оказывало еще большее расшатывающее воздействие на стройность их рядов.

В результате отдельные «блатари», понимая бесперспективность продолжения выбранной ими линии поведения в новых условиях, по собственной инициативе, а нередко под влиянием оперативных работников, направляли письма, заявления администрации УЛИТУ МВД СССР с просьбой, чтобы их не считали больше «ворами». Письменно отрекались от блатной жизни. «Ломка» – так называли описанные методы «авторитеты» уголовной среды. Впоследствии тех представителей криминального сообщества, которые дали подписку, «воры» обозвали «прошляками» или «лопнувшими». Такие обращения, подписки использовались работниками ИТУ для развенчания «авторитетов». Часть обращений помещалось в специальные сборники для чтения осужденным во всех учреждениях. Вновь отошедших «воров» администрация привлекала к публичному осуждению преступного образа жизни. Они выступали на страницах многотиражных газет, радио, собраниях. В качестве иллюстрации приведем обращение двух бывших «воров в законе» к другим осужденным, опубликованное в газете «Уральский лесоруб» Ивдельского УЛИТУ: «Посмотрите внимательно на человека, защищавшего воровские традиции. Всю жизнь он отдал тюрьме и преступлениям. Он потерял человеческий облик. Его страсти – это водка, карты и разврат. У него есть только одна забота о собственном благополучии, одно только жадное волчье стремление – удовлетворить собственные прихоти за счет своих товарищей. Поэтому мы говорим: не верьте больше так называемым “паханам”. Одумайтесь пока не поздно».

Администрация мест лишения свободы старалась создать атмосферу недоверия к различным «авторитетам» уголовной среды. В ИТУ систематически проводились открытые судебные заседания, где на конкретных фактах избиений, грабежей, вымогательств, совершаемых «ворами» и «суками», раскрывалась их подлинная сущность. Примечательно, что нередко свидетелями на этих заседаниях выступали сами заключенные. Данное обстоятельство красноречиво свидетельствовало о том, что основная масса лиц, лишенных свободы, уже не только не поддерживала «авторитетов» преступного мира, но и не боялась их.

Более того, сами заключенные стали объединяться, чтобы бороться с враждующими группировками. Формировались советы актива, массовые секции, товарищеские суды. Их представители ходатайствовали перед работниками ИТУ о немедленных переводах «авторитетов» в тюремные отделения тюрьмы: «Мы хотим честно работать, чтобы быстрее вернуться к семьям»[199]. Иными словами, криминальным «авторитетам» и распространению их нравов противодействовали не только работники ИТУ, но и сами осужденные.

Таким образом, в местах заключения создавались дополнительные условия, исключающие соблюдение ворами-рецидивистами уголовных традиций и обычаев. Остальные участники группировок, уже не опасаясь мести со стороны изолированных привычных правонарушителей, сначала робко, а затем смелее начали порывать с преступным миром. В свою очередь, администрацией подразделений снова предпринимались конкретные шаги по совместному размещению лиц, примыкавших ранее к разным группировкам. В мае 1957 г. на лагерных пунктах строгого режима «Чунь-Чем», «Сарьянка», «Восточный» соединение прошло без каких-либо эксцессов. «Сучья война», перенесясь в тюрьмы и тюремные отделения, приняла локальный характер.

Параллельно серьезное внимание в исправительно-трудовых лагерях в конце 50-х гг. стали уделять и вопросам трудового и бытового устройства заключенных, отказавшихся соблюдать «законы» преступного мира. Надо признать, что это очень важный шаг, поскольку многие «авторитеты», ранее входившие в группировки и продолжительное время находившиеся в местах лишения свободы, теряли веру в то, что после освобождения они будут обеспечены работой, жильем, а то и просто боялись преследований за отступничество со стороны «воров», находящихся на свободе. Решая эти задачи, администрация ИТУ устанавливала связи с родственниками лиц, отбывающих наказания, руководителями предприятий и строек народного хозяйства, работниками правоохранительных органов на местах. Это многих убеждало, что в государстве произошли большие изменения, и общество не отвергает их. Выходы заключенных из криминального сообщества приобрели массовый характер.

§ 2. Лишение свободы как мера по нейтрализации уголовных традиций: за и против

Нейтрализация негативного влияния криминальной субкультуры на индивидов в обществе, в том числе и на лиц, отбывающих наказание в местах лишения свободы, далеко не исчерпывается мерами, описанными нами выше. Попытки бороться с этим явлением путем массового применения лишения свободы к преступникам, а также изоляции привычных правонарушителей в специальные учреждения к окончательному успеху не приводят. Пенитенциарный опыт свидетельствует, что через некоторое время появляются новые неформальные «авторитеты» и восстанавливаются прежние «порядки». Разделение людей, помещенных в замкнутое пространство, на традиционные категории следует признать процессом естественным. Отсюда можно выделить два основных направления профилактики исследуемого явления в обществе и ИУ:

– во-первых, максимально ограничить применение наказания в виде лишения свободы и тем самым исключить вхождение осужденных в орбиту субкультурных отношений;

– во-вторых, создать правовое поле, включающее в себя позитивные ценностные ориентации лиц, лишенных свободы, которое явится своеобразным противовесом системе искаженных ценностных ориентаций[200].

Исследуем первое направление деятельности правоохранительных органов.

Современная отечественная уголовно-правовая доктрина исходит из возможности не только ограничить преступные устремления человека путем его изоляции в исправительные учреждения, но и исправить его или, во всяком случае, предупредить его возможное в будущем преступное поведение. Практика же свидетельствует о постоянном росте числа преступлений, совершаемых лицами, ранее отбывавшими наказание в местах лишения свободы[201].

Лишение свободы, как отмечал Н. А. Стручков, невозможно оценивать однозначно, ибо оно имеет и позитивные, и негативные аспекты[202]. Касаясь последнего, следует четко уяснить, что самые рафинированные формы изоляции правонарушителей не отменяют субкультурных отношений. Лицо, помещенное в криминальную среду, естественно приобщается к ее неформальным нормам поведения, асоциальным традициям, обычаям, языку-жаргону и прочим атрибутам преступного мира. Кроме того, индивид теряет связи с семьей, общественными и государственными институтами.

Лишение свободы как мера наказания часто рассматривается в качестве необходимой реакции на рост преступности.

Усиление страха перед преступностью, чувства беззащитности перед ней неизбежно влекут за собой усиление мер уголовной репрессии. Все просто – «преступник должен сидеть». Но не всякое простое решение является правильным, оно может быть крайне негативным по своим последствиям.

Ужесточение наказаний не приводит к снижению уровня преступности, зато увеличение «тюремного населения» через определенный промежуток времени дает всплеск преступности. В обществе существует, по нашим наблюдениям, закономерность: чем большая часть населения проходит через места лишения свободы, тем больше становится носителей криминальной субкультуры. В свою очередь, лица, отбывшие срок заключения, составляют обширные резервы преступности. Кроме того, опасность заключается в том, что сами симптомы болезни проявляются не сразу, так как процесс приобщения людей к искаженным ориентациям занимает длительное время.

Рост числа лишенных свободы становится, по-видимому, новой глобальной проблемой. Но пока, пожалуй, только в России последствия, порожденные чрезвычайно разросшейся системой пенитенциарных учреждений имеют не гипотетический, а вполне реальный, наглядный и конкретный характер: ущерб безопасности, нравственному, физическому здоровью населения уже нанесен. Причем в таких масштабах, что, пожалуй, и преступность отступает на второй план[203].

Кроме того, необходимость тратить огромные средства на содержание более чем миллионной армии арестованных и осужденных ограничивает возможности государства по реализации тех социальных программ, которые только и способны противодействовать факторам, обуславливающим преступность.

Немало вполне обоснованных мнений о целесообразности сокращения практики применения наказаний, связанных с изоляцией индивида от общества, высказано педагогами, психологами и криминологами. Так, известный норвежский ученый Нильс Кристи утверждает: «Необходимо постоянно разъяснять, что тюрьма более провоцирует рост преступности, чем сдерживает его»[204].

Аналогичной позиции придерживается и видный отечественный криминолог Г. Ф. Хохряков. Он пишет: «Изоляция человека от общества объективно приводит к негативным последствиям… Общество пока не придумало ничего другого, что могло бы заменить этот вид наказания. Но оно должно осознать его ущербность»[205].

Цитирование специалистов, ратующих за сокращение сроков изоляции от общества и расширение практики наказаний, не связанных с лишением свободы, можно было бы легко продолжить.

Причем за это, как правило, высказываются и теоретики, и практики (см. табл. 16).

Таблица 16

РЕЗУЛЬТАТЫ ОПРОСА РАБОТНИКОВ ИСПРАВИТЕЛЬНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ О ВОЗМОЖНОСТИ РАСШИРЕНИЯ ПРАКТИКИ ПРИМЕНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ, НЕ СВЯЗАННЫХ С ЛИШЕНИЕМ СВОБОДЫ!

Приведенные данные красноречиво говорят о целесообразности перехода от массового применения лишения свободы к иным видам наказания для лиц, совершивших преступление впервые. Впрочем, такое направление в судебной практике избрано в большинстве стран Европы. Так, на 100 тысяч человек населения число лиц, находящихся в местах лишения свободы, составляет: в Нидерландах – 49, Дании – 66, Швеции – 69, Германии – 80, Франции – 74, Испании – 90, Англии и Уэльсе – 93. В России же мы имеем 588 осужденных на 100 тысяч человек населения[206]. Подводя промежуточный итог, можно констатировать, что в сегодняшней Европе тюремное заключение перестало быть первостепенной санкцией. Там все более широкое распространение получают альтернативные наказания (общественные работы, ограничение свободы, штраф, выплата компенсации пострадавшим и т. п.). Подобная практика, по мнению криминологов, является одним из факторов снижения преступности в отмеченных государствах.

Нет сомнения, что и российская судебная практика должна двигаться по пути цивилизованного отношения к лицам, совершившим преступления. С этой целью важно создать необходимые предпосылки как правового, так и организационного характера.

Прежде всего, настала пора отказаться от укоренившегося в правоохранительных органах (милиции, прокуратуре, судах) мнения, что усиление уголовной репрессии, широкое применение мер по изоляции правонарушителей могут серьезно повлиять на состояние преступности в стране. Ни суровые санкции, ни страх быть наказанным не обладают такой силой, чтобы блокировать формирование мотивации, которая приводит к общественно опасному деянию. Генезис преступности всегда связан с социально-психологическими детерминантами. Это – реальность, с которой приходится считаться, принимать во внимание при формировании политики борьбы с преступностью.

Кроме того, работа по нейтрализации преступности должна носить программный, комплексный характер и основываться на стабильном законодательстве и научных рекомендациях. Кампании же по борьбе с преступностью лишь усугубляют криминогенную ситуацию в государстве. В СССР они, как правило, сопровождались принятием различных, обусловленных политической ситуацией, постановлений Правительства, указов Президиума Верховного Совета СССР и Президиумов Верховных советов Союзных республик. К законодательным актам, в результате реализации которых отправлялись в места лишения свободы (исправительно-трудовые лагеря и колонии) крупные массы заключенных («указников»)[207], следует отнести:

От 7 августа 1932 г. – об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации[208];

От 26 июля 1940 г. – о прогулах;

От 10 августа 1940 г. – об ответственности за мелкие кражи и хулиганство;

От 28 декабря 1940 г. – о самовольном уходе молодежи из ремесленных школ;

От 4 июня 1947 г. – о хищении государственного и общественного имущества;

От 10 января 1955 г. – о хулиганстве.

Подобный подход сохраняется и в современный период. Например, «борьба с коррупцией (взяточничеством)» осуществляется преимущественно посредством изоляции виновных лиц от общества. Это никоим образом не является адекватным ответом на совершенные отдельные преступления[209].

Вместе с тем, чрезмерно применяя лишение свободы, государство вынуждено систематически прибегать к внесудебному акту освобождения от наказания – амнистии. Нередко актами амнистии, как правильно подмечает 3. А. Незнамова[210], перечеркивается многолетняя и дорогостоящая работа всех звеньев правоохранительной системы; зачастую они содержат положения, которые никак нельзя назвать гуманными. Например, от наказания освобождаются лица, виновные в совершении тяжких преступлений, а те, кто совершил преступления средней тяжести, амнистии не подлежат.

С помощью амнистий в последние годы все чаще пытаются «разгрузить места лишения свободы». При этом тратятся огромные денежные средства по их реализации, чтобы в конечном итоге интенсифицировать преступность в обществе. Амнистированные лица, получившие асоциальный заряд в исправительных учреждениях и оказавшиеся вне государственного контроля, как правило, снова совершают преступления. На наш взгляд, в целях устранения ниспровержений судебных приговоров амнистиями, судам надлежит изначально применять лишение свободы как крайнюю меру, когда иные наказания неприменимы. Лишь такая судебная позиция позволит разорвать порочный замкнутый круг в сложившейся уголовно-правовой практике.

Вышеизложенное позволяет заключить, что лишение свободы не должно быть первостепенной санкцией за совершенное деяние. Отсюда следует широко применять альтернативные виды наказания. А этого можно добиться посредством расширения видов наказаний и внесения в санкции статей УК РФ трех-четырех альтернативных лишению свободы видов наказании[211]. Только тогда суды получат реальную возможность на практике осуществлять политику экономии репрессивных мер. Данное предложение согласуется с общими началами назначения наказания, установленными в ст. 60 УК РФ. Отличительной чертой вновь принятого УК РФ является то, что в нем впервые закреплено положение, согласно которому более строгий вид наказания из числа предусмотренных по данной статье суду предписывается избирать в том случае, если менее строгий не способен обеспечить достижение целей наказания.

Кроме того, по нашему мнению, целесообразно применять наказания, не связанные с лишением свободы к лицам, совершившим преступления по неосторожности, а также, как правило, к правонарушителям молодежного возраста.

Однако высокий удельный вес тяжких и особо тяжких преступлений в России не позволит в полном объеме реализовать имеющуюся систему наказаний, не связанных с изоляцией от общества. По-видимому, лишение свободы еще долгое время будет занимать центральное место в карательной практике государства. При этом важными задачами исправительных учреждений останутся обеспечение личной безопасности лишенных свободы и их невключения в криминальную субкультуру.

В юридической литературе не существует единого мнения о том, какие виды пенитенциарных учреждений способны в полной мере осуществить процесс ресоциализации правонарушителей[212].

Так, В. А. Фефелов, В. Г. Шумилин, С. А. Рожков, сравнивая условия отбывания наказания в исправительной колонии и тюрьме, отстаивают преимущества тюремного режима. Они доказывают, что тюрьма является наиболее оптимальным видом места лишения свободы, отвечающим международно-правовым стандартам обращения с заключенными. Преимущество тюрьмы, по их мнению, выражается в том, что это более компактное, чем исправительная колония, комплексное сооружение, позволяющее создать надежные условия изолированного содержания правонарушителей [213].

Такого же мнения придерживаются 37,3 % из числа опрошенных нами судей Саратовской области. Но настораживает тот факт, что все судьи, высказавшиеся за сохранение тюремного заключения, на вопрос анкеты «Располагаете ли Вы объективной информацией об условиях содержания осужденных в тюрьме?» ответили – «Нет, не располагаем». Интересно, как же эти судьи определяют наказание подсудимому, не представляя, на что они его обрекают? Очевидно, они не учитывают и то, что именно лица, которые содержатся в строгой изоляции, в отрыве от общества, подвергаются глубокому процессу десоциализации, о чем свидетельствует описанный нами пенитенциарный опыт.

Характерным в этом плане является и затяжной кризис тюремной системы США. В силу ряда исторических причин в последние десятилетия там преобладает тенденция к ужесточению условий наказания для осужденных. С этим связан пережитый страной своеобразный «тюремный бум» – беспрецедентное развитие все новых и новых тюрем за счет различных видов ассигнований (главным образом, федеральных)[214]. Уже в начале 90-х гг. в США было введено в строй 626 новых тюрем. Однако сдвига в динамике преступности не произошло, уровень же рецидива почти не снизился. Политика принудительной изоляции правонарушителей в тюрьмы вызвала закономерную активизацию субкультурных отношений в среде заключенных и всплеск пенитенциарной преступности. Точно характеризующим обстановку в местах лишения свободы является высказывание бывшего министра юстиции США Р. Кларка. Он пишет: «Организация большинства тюрем не дает оснований для какой-либо надежды на то, что в них могут осуществляться программы социального восстановления личности преступников. Они фабрикуют преступников»[215].

В Европе же, напротив, в последние десятилетия нарастает тенденция к замене традиционных тюрем «закрытого» типа новыми учреждениями «полузакрытого» или «открытого» типа. В ряде европейских стран наблюдается стремление свести к минимуму число осужденных, которые содержатся в строгой изоляции, подвергаясь процессу призонизации, т. е. приобщения к тюремной субкультуре. Философия исполнения наказания в виде лишения свободы там выражена в Европейских тюремных правилах (ст. 64), где закреплено: «Заключение в тюрьму путем лишения свободы является само по себе наказанием. Поэтому условия заключения и тюремные режимы не должны, кроме как в случае оправданной изоляции или поддержания дисциплины, ухудшать страдания заключенных». Из этого следует, что функциями режима исполнения и отбывания лишения свободы признаются изоляция, поддержание безопасности, дисциплины и классификация осужденных. Правовой статус лица, отбывающего наказание, во многом обусловлен тем, является ли он привычным правонарушителем или нет, а также его поведением и соображениями безопасности. Главное преимущество этого подхода в том, что заключенный получает возможность постоянно поддерживать значимые для него социальные связи.

Помимо всего прочего, срок нахождения осужденного в пенитенциарном учреждении строго зависит от его поведения. Отмеченное, безусловно, является дополнительным стимулом к ресоциализации преступника.

По иному пути идет законодательство и практика России и некоторых других стран. Российская уголовно-исполнительная система исторически сложилась как «колонийская», включающая в себя исправительные колонии различных видов режимов с собственными, как правило, производственными участками. Построение ее жестко связано с классификацией лиц, лишенных свободы, и в этом она имеет весьма оправданный характер. Опыт пенитенциарной практики свидетельствует и о широком использовании тюрем, прежде всего для отделения авторитетов уголовной среды от остальной массы осужденных. Изучение личных дел «воров в законе», «смотрящих» и прочих лидеров показало, что каждый из них подвергался переводу в тюрьму в среднем на 1,5 года. В настоящее время в указанных учреждениях отбывает наказание более половины названных привычных правонарушителей.

Сосредоточение их в тюрьмах имеет и положительные, и отрицательные стороны. Так, помещение привычных правонарушителей в тюрьмы позволяет значительно сократить их контакты с оставшимися в исправительных колониях и на свободе единомышленниками. Тюремный режим более благоприятен для ограничения их возможностей непосредственного воздействия на окружающих осужденных. Вместе с тем в тюрьмах искусственно объединены субкультурные «авторитеты», переведенные туда из различных регионов страны. Данное обстоятельство позволяет им централизованно совершенствовать «законы преступного мира», вырабатывать единые программы действий, стратегию и тактику своего поведения в исправительных учреждениях. Кроме того, мы не можем не обратить внимания и на то, что правовые основания для отбывания осужденными наказания в тюрьме различны.

С одной стороны, в рассматриваемое учреждение могут направляться лица, осужденные к лишению свободы на срок свыше пяти лет за совершение особо тяжких преступлений, а также при особо опасном рецидиве преступлений (ч. 2 ст. 58 УК РФ). С другой стороны, осужденные, являющиеся злостными нарушителями установленного порядка отбывания наказания, могут быть переведены из исправительных колоний общего и строгого режимов в тюрьму (ч. 4 ст. 78 УИК РФ). Такая несогласованность в законодательстве ведет к весьма неблагоприятным последствиям, связанным с нарушением принципа дифференциации исполнения наказания. В тюрьмах не обеспечивается полное отделение хранителей уголовных традиций от других категорий лиц, лишенных свободы. Последние, по сути, образуют своеобразную питательную среду для криминального сообщества. Субкультурная роль осужденного, прошедшего тюрьму, значительно повышается, о чем свидетельствуют, например, следующие показатели практики: каждый второй в тюрьмах нарушает режим, каждый третий – нарушает его злостно и систематически, каждый второй «вор в законе» приобрел свой высокий неформальный статус (прошел процедуру «коронования») в тюрьме[216].

Таким образом, эффективность переводов уголовных «авторитетов» в тюрьму не является достаточной. Закономерно следует вывод: если рассмотренные исправительные учреждения не обеспечивают полной изоляции привычных правонарушителей, то необходим поиск новых решений.

В юридической литературе по вопросу изолированного отбывания наказания привычными правонарушителями нет единого мнения. Одни авторы предлагают упорядочить специализацию тюрем, в которых могли бы содержаться такие лица, переводимые из исправительных колоний[217], другие стоят на позиции создания для них исправительных колоний в ряде регионов страны[218]. На практике уже существовали специальные пенитенциарные учреждения (изоляторы специального назначения, штрафные подразделения, лагерные пункты строгого режима, тюремные отделения), в которых содержались различные субкультурные «авторитеты». В настоящем исследовании роль этих учреждений в преодолении негативных отношений в среде лиц, отбывающих наказание, была показана. Возвращение же к ним в современных условиях, пусть даже на новой правовой основе, повлечет за собой прежние ошибки и просчеты. Недостатки же подобной «борьбы» нами освещались.

Своеобразно проблема изоляции представителей преступного мира в 80-е гг. решалась в лесных исправительно-трудовых колониях. В 1980 г. на базе транзитно-пересыльного пункта в ИТК-6 г. Соликамска организуется единое помещение камерного типа, к началу 90-х гг. такие учреждения открываются еще в трех УЛИТУ.

Однако их функционирование долгое время оставалось без достаточной правовой регламентации. В принятом в 1996 г. Уголовно-исполнительном кодексе выделяется мера взыскания (и основания ее применения) в виде перевода осужденных мужчин, являющихся злостными нарушителями установленного порядка отбывания наказания, в единые помещения камерного типа (п. «д» ч. 1 ст. 115 УИК). Вместе с тем ни в данной норме, ни в статье, устанавливающей условия содержания осужденных к лишению свободы в единых помещениях камерного типа, законодатель не определяет их принадлежности. Если они организуются в исправительной колонии, тогда возникает закономерный вопрос: чем же они отличаются от просто помещений камерного типа данного подразделения? Если же они являются самостоятельными учреждениями, то, безусловно, следует это закрепить на законодательном уровне.

Преимущества их автономности на практике не вызывают сомнений. Только в этом качестве они могут выполнять функцию по изолированному содержанию привычных правонарушителей.

По мнению подавляющего большинства (97 %) опрошенных работников исправительных колоний, правовая неразрешенность обозначенной проблемы отрицательно влияет на процесс оборудования единых помещений камерного типа на местах. Необходимость же их создания подкрепляется положительным опытом более чем десятилетней деятельности Соликамского учреждения[219].

Дальнейшее же повышение эффективности их деятельности надлежит связывать с совершенствованием уголовного и уголовно-исполнительного законодательства. В противном случае они останутся лишь завуалированными названием специализированными тюрьмами. Недостатки последних в исследовании освещены.

В соответствии с указанной целью важное значение для укрепления, стабилизации правопорядка в местах лишения свободы имеет согласование в уголовно-исполнительном законодательстве принципа отбывания лицом всего срока наказания в одной исправительной колонии (ст. 81 УИК РФ) с существующей системой переводов осужденных в другие учреждения, обусловленных характером их поведения (ст. 78 УИК РФ). Поэтому, на наш взгляд, целесообразно создать в каждом УИН МЮ по областям (УИН МЮ по республикам) профилактические центры с едиными помещениями камерного типа для перевода в них привычных правонарушителей, содержащихся в местах лишения свободы данного региона. Тем самым прекратятся их массовые перемещения в тюрьмы и исправительные колонии, расположенные за пределами области (республики), будет обеспечена более полная изоляция. Последняя же предполагает пресечение материальной и духовной связи «авторитетов» уголовной среды с представителями криминальных группировок других регионов. На практике очень важно исключить информационный обмен в «воровском сообществе». То есть необходимо лишить хранителей уголовных традиций моральной и программной поддержки извне, дезориентировать их, что является одним из условий нейтрализации субкультурного влияния рассматриваемых правонарушителей.

В этих исправительных учреждениях следует также предусмотреть дифференцированную ступенчатую систему условий отбывания наказания в сторону отягощения – до одиночной изоляции лица на срок до шести месяцев в помещении камерного типа; в сторону облегчения – до восстановления первоначальных условий отбывания наказания. Направлению в региональные центры с едиными помещениями камерного типа подлежат активные носители уголовных традиций и другие привычные правонарушители, в отношении которых иные меры воздействия оказались неэффективными. Вопрос о переводе не должен считаться автоматически предрешенным субкультурной принадлежностью лица или количеством правонарушений. Решение необходимо принимать в каждом конкретном случае с учетом всех обстоятельств противоправного поведения осужденного и только при условии, если будет признано невозможным его оставление в данной исправительной колонии. Такой подход вполне соответствует целям раздельного содержания осужденных, зафиксированным в ст. 67 Минимальных стандартов обращения с заключенными, где, в частности, рекомендуется проводить отделение заключенных от тех, кто в силу своего преступного прошлого или отрицательных черт характера грозит оказать на них плохое влияние.

Предлагаемый вариант перевода привычных правонарушителей должен осуществляться судом по представлению органа, ведающего исполнением наказания. Возвращение же обратно в исправительную колонию из специального подразделения может быть допущено лишь в том случае, если осужденный встал на путь исправления.

Автор не считает необходимым введение бессрочной меры взыскания, напротив, нами лишь предлагается поднять на более высокий правовой уровень существующую практику изменения вида исправительного учреждения.

Таким образом, при изоляции субкультурных «авторитетов» необходимо руководствоваться основополагающими принципами уголовно-исполнительного права: индивидуализации исполнения наказания, законности и раздельного содержания разных категорий лиц, лишенных свободы. Изоляция привычных пенитенциарных правонарушителей должна быть по возможности полной, стабильной и дифференцированной, последовательно обеспечивающей требуемый уровень воздействия на них.

Приложения

Приложение 1

Структура межличностных отношении осужденных в ИУ

Структура

Приложение 2

Система антисоциальных правил, традиций и обычаев «авторитетов» уголовной среды в местах лишения свободы

1. Установления, принципы поведения, запреты, регулирующие взаимоотношения «авторитетов» уголовной среды с обществом и правоохранительными органами: не трудиться, жить за счет преступного и антиобщественного промысла; не сотрудничать с представителями правоохранительных органов; любую ошибку милиции, администрации ИУ, суда, прокуратуры использовать в своих интересах, например в целях расширения своих прав в местах лишения свободы; распространять при возможности позорящие измышления о деятельности правоохранительных органов; клеветать на работников администрации ИУ, причиняющих вред преступному миру.

Перечисленные традиции и обычаи являются самыми устойчивыми в преступной среде («главными законами преступного мира»); они в целом предопределяют систему искаженных ценностных ориентаций уголовных элементов в местах лишения свободы.

2. Традиции и обычаи, предписывающие разделение всех осужденных на категории и устанавливающие правила взаимоотношений с лицами, не являющимися членами криминального сообщества, например: поддерживать справедливые отношения между осужденными; обеспечивать неукоснительное соблюдение всеми осужденными «правил-заповедей»; не допускать притеснений осужденных, не причинивших вреда их сообществу и т. п.

Отмеченные установления формировались представителями преступного мира не для искоренения своих пороков; они на деле их покрывают, держат в неведении всех остальных о подлинной сущности привычных правонарушителей, что является основой веры и покорности им со стороны большинства лиц, лишенных свободы.

3. Правила поведения, традиции и обычаи, регулирующие порядок внутренних взаимоотношений в преступной среде.

3.1. Определяющие условия приема, исключения, выхода членов криминального сообщества «авторитетов»: вовлекать и воспитывать лиц молодежного возраста на идеалах «арестантского» прошлого; не допускать в преступный мир осужденных, сотрудничающих с работниками ИУ; любой член преступной среды, преступивший ее «законы», неотвратимо должен наказываться и т. п.

Данные естественные законы прочными многочисленными нитями связывают криминальных «авторитетов» между собой в единую группу.

3.2. Устанавливающие отношения «авторитетов» уголовной среды друг к другу: быть честным, справедливым в отношении к своим товарищам, не лгать в своей среде; помогать осужденным, оказавшимся в трудных условиях, например находящимся в штрафных изоляторах, помещениях камерного типа, одиночных камерах, тюрьмах, больницах (для чего в преступной среде существует обычай сбора «общака»); оказывать друг другу содействие при мщении за ущерб, нанесенный «чужими» их криминальному сообществу (тот, кто причиняет зло «авторитету», причиняет зло всему преступному миру, потому и возникает у всех обязанность мести); не избегать ответственности путем переложения вины на других соучастников и др.

Эти установления, нормы-обычаи носят ярко выраженный групповой характер. В отношениях с другими осужденными «законом блатного мира» оправданы любой обман, любое насилие.

3.3. Фиксирующие статус лица в группировке и в среде осужденных в целом: все лица, отбывающие наказание, обязаны подчиняться воле «авторитета» уголовной среды, никто из осужденных не имеет права предъявлять претензии к представителям преступного мира и т. п.

Приведенные установления, закрепляемые рядом обычаев, сохраняют «наследственное право» привычных преступников на привилегии в период нахождения их в ИУ.

3.4. Предписывающие правила поведения «авторитета» при организации досуга. Среди традиций преступного мира следует выделить различные формы развлечений (игры в кости, бегунцы, петли, карты).

Участие в традиционных тюремных играх являлось и является для «авторитетов» не просто элементом досуга, а и средством паразитического существования, постановки в зависимое положение определенного круга осужденных. Поэтому умение играть стало необходимым критерием принадлежности к преступной среде.

3.5. Устанавливающие правила поведения при совершении правонарушений. Например, в криминальном сообществе «авторитетов» поддерживается принцип поведения, который звучит примерно так: «Старайся поступать таким образом, чтобы администрация не нашла повода вмешиваться в наши дела». Эта традиция обеспечивается рядом обычаев, такими как: хранить тайны криминальных группировок доверяется только проверенным людям; вести систематически контроль друг за другом, не допускать в сообщество «недостойных» осужденных (за каждым лицом, прибывшим в исправительную колонию, следует записка «авторитетам» от других членов сообщества, подтверждающая личность прибывшего); преследовать тех лиц, которые предали преступные замыслы (разоблаченный свидетель, как правило, в местах лишения свободы подвергается жестоким избиениям, причем это делается «наглядным уроком» для всех осужденных) и т. п.

Данные установления, запреты обеспечивают сокрытие, конспирацию противоправного поведения уголовных элементов в местах лишения свободы и защищенность в целом криминального образования от вмешательства со стороны правоохранительных органов.

3.6. Регулирующие поощрения, санкции в отношении лиц, принадлежащих к «авторитетам» уголовной среды. Так, в их среде существуют: поощрения, повышающие статус члена сообщества; санкции моральные (изгнание из группировки), санкции физические.

Поощрения стимулируют определенную линию поведения осужденного, обусловленную пенитенциарной субкультурой. Санкции выполняют предупредительную роль в среде правонарушителей.

Приложение 3

Тюремные игры

В баню. Камерная игра, при которой испытуемого новичка заставляют брать в баню постельные принадлежности, якобы для выпарки. После такой процедуры он вынужден спать на мокрой постели.

Велосипед – способ издевательств над новичками или пренебрегаемыми сокамерниками, заключающийся в том, что спящему между пальцев ног закладывается бумага, вата или тряпка и поджигается.

Проверка зрения. Камерная игра, в которой новичку предлагается закрыть лицо пиджаком и через вытянутый трубой рукав называть предметы, которые ему покажут. Вместо показа предметов в рукав льют воду.

Чмок – издевательство над сокамерниками в виде игры, когда жертве завязывают глаза и заставляют что-либо искать, подставляя к лицу некоторые части тела.

Самосвал – камерная игра, заключающаяся в обливании водой из кружки, подвешенной над разыгрываемым или поставленной на постели у спящего новичка.

Сапог – камерная игра, в которой обувь привязывают к болезненным местам спящего и ставят ему на грудь. Сбросив обувь, он причиняет себе боль.

Три товарища – камерная игра, в которой новичку предлагают выдергивать одну из трех спичек: если он вытянул самую короткую, то он с завязанными глазами должен угадывать, кто наносит ему удары.

Тюремный козел – камерная игра со спичечным коробком, который на краю стола подбрасывается щелчком вверх. Если коробок упал этикеткой вверх, игроку начисляется 2 очка, на ребро – 5, стоя – 10 очков, тыльной стороной – 0 очков. Выигрывает тот, кто первым наберет 50 очков. Игра может вестись на деньги, вещи, спички и т. д.

Посчитай звезды – камерная игра. Новичку завязывают глаза, затем ставят на табурет и заставляют делать разные «упражнения». Потом табурет неожиданно выбивают из-под ног и, так, между делом, спрашивают, сколько «звезд» увидел при падании. Сколько назвал испытуемый, столько и получает «морковок» – ударов жгутом из мокрого полотенца. «Бывалый» еще до начала игры должен предупредить, что ничего не увидит. Тогда «проверка» отменяется.

Кусочек сахара – камерная игра. Осужденные кладут предварительно кусок сахара в ящик для продуктов, причем так, чтобы он, когда дверца открывается, обязательно упал. Упал – значит «опоганился». Затем, когда приходит новичок, его просят достать что-нибудь из ящика. «Возмещение ущерба» должно быть в многократном размере.

Приложение 4

Воровская постановка

Братва, фрайера, мужики!

Все вы знаете, что у нас в Хабаровском крае по всему управлению воровская постановка. Это единое и нерушимое правило нашей жизни.

Как постановка создается и для чего действует. Она исходит от местных воров и касается всех арестантов (воров, фрайеров, мужиков), отбывающих срок в колониях…

Всесоюзные воры в законе – люди, которых выбирают сами воры со всех областей, краев, районов, республик России.

Наши воры в законе – это люди управленческие, которых мы сами выбираем и объявляем, а наш долг – это отстаивать всегда и везде… Далее всегда и везде, что касается нашей жизни, последнее слово за ворами.

Фрайер – человек, отстаивающий идеалы воров, живущий воровскими законами, делающий все, что в его силах, на благо братве. Фрайер следит за порядком, чтобы не было всевозможных беспределов, ведет за собой массы людей, учит, объясняет, воспитывает в рамках арестантской жизни, то есть воровских идей.

Мужик – человек честный, трудолюбивый, и так как основную массу составляют мужики, то это еще и оплот, фундамент нашей жизни. Потому долг каждого фрайера обеспечить его жизнь, покой, благополучие, ибо без мужиков не будет ничего, об этом надо помнить всем.

Далее, в нашей жизни есть и обиженные, но это не значит, что на них можно ездить. Раз мы за справедливость, то и в жизни у нас каждому должно быть отведено свое место и свои права.

Интриган – самый опасный человек в нашей жизни. Долг каждого пресекать интриганов, ибо от них идет не только вред, но и беда.

Мы непримиримы к нашим врагам, так и к тем, кто их покрывает.

Для того чтобы было все по арестантским, воровским законам, мы много делаем, и будем делать.

Ясно, что ментам это не нравится, значит, приходится за наше святое дело страдать нашим братьям, поэтому мы не должны их забывать и помогать во всем физически, морально и материально.

Вот поэтому мы сплотились в единый круг и зовемся – братвой. Вместе любую беду легче перенести, чем в одиночку. Силой к себе никого не тянем, никого не принуждаем…

Главное во всех вопросах, касающихся братвы, решать их поступки, судьбы и жизни, имеют право только люди на своих местах, от имени воров и при этом, если решается судьба человека, выносится на общее мнение всей братвы и решается сообща. Последнее слово за ворами, если его нет, то за фрайером, который является ответственным и несет этот груз.

Это единая постановка для всего Хабаровского края, кто отступится от нее, окажется у нас на дороге – тот наш враг.

Исключение составляют только те, кто не с нами, но и не лезет, не мешает нам.

Помните святую заповедь Воровской постановки!

Справка

Настоящая «Воровская постановка» была изъята в 1985 г. у осужденного Э. А. Шлейма, следовавшего из СИЗО № 1 г. Хабаровска в распоряжение УИД УВД Челябинского облисполкома.

Приложение 5

Особенности поведения «воров в законе»

«Вор в законе» – «авторитет» из уголовной среды, коллегиально признанный другими лидерами преступного мира и прошедший процедуру «коронования».

«Коронование» – формализованная процедура принятия уголовника в сообщество «воров в законе», наделения его воровскими полномочиями.

Отличительные особенности поведения «воров в законе».

1. «Вор в законе» должен жить вне интересов общества, не иметь в отношении его никаких обязательств, не поддерживать социальные связи, не участвовать в деятельности общественных институтов, не заботиться об их благе и укреплении.

Благодаря такому подходу он чувствует себя независимым и пользуется абсолютным авторитетом в уголовной среде.

2. Отказ служить государственной власти при любом политическом режиме. Поэтому «вор в законе» не может сознательно сотрудничать со спецслужбами – как со «своей», так и с зарубежными. Оказавшись в вынужденном контакте на основе зависимости, он всегда проводит линию двойственного поведения, стремясь в любом случае иметь «преступный доход».

Этим определяется своеобразный «интернационализм» «авторитетов» уголовной среды.

3. «Вор в законе» должен все делать чужими руками, не участвовать непосредственно в преступных акциях, чтобы не скомпрометировать «благородство» «воровской» идеи. Вот почему они всегда окружены контингентом зависимых исполнителей из уголовной среды.

4. Высокая степень приспособляемости: «воры в законе» быстро меняют тактику в зависимости от обстоятельств.

5. Жестокость и расправа с отступниками. Отказ от «воровского закона» равносилен предательству, и кара одна – смерть.

6. Взаимная честность и поддержка среди членов криминального сообщества, которые все равны между собой. Те, кто не соблюдают это положение, подвергаются строгим наказаниям. Поэтому они избегают между собой конфликтов, стремятся не подрывать авторитет своих единомышленников.

7. Независимое положение на людях. Он должен быть смел, жесток, уверен в себе. Струсивший, проявивший малодушие «авторитет» лишается полномочий.

8. «Вор в законе» расчетлив, поскольку находится в непрерывном конфликте с окружающей средой.

«Авторитету» необходим постоянный приток информации об окружающей обстановке. Иначе он утрачивает контроль за событиями, происходящими в уголовной среде, а следом – влияние в сфере его деятельности.

9. Внешнее пренебрежение всякой собственностью. «Вор в законе» не обладает правом собственности, но может пользоваться собственностью, принадлежащей уголовным элементам, в пределах своего желания.

Справка

Приведенный перечень особенностей поведения «воров в законе» составлен на основе анализа нелегальных документов, изъятых у осужденных в местах лишения свободы. Подробнее см.: Анисимков В. М. Тюремная община: вехи истории. М., 1993. С. 54–57.

Приложение 6

Обращения, «постановки», письма «авторитетов» в местах лишения свободы

ОБРАЩЕНИЕ!

Обращаюсь ко всем, кто находится в этом доме и будет находиться в нем, я – от своего имени и от имени всех воров.

Когда в нашем доме наладятся отношения? Прекратить между собой всяческие разборы, искать друг за другом жизненные ошибки, которые когда-либо у кого-то были, не получайте друг от друга дважды и т. д., так как людей ломают только бляди. Если человек оступился, это не значит, что у него надо отнять здоровье. Достаточно дать пощечины или просто объяснить. Ведь многие делают неосознанные поступки от недопонимания. Никогда не получайте от порядочных мужиков ногами, ножом или же чем-то подобным. Нож применяется только к гадам, это те, кто ломал или помогал ломать людей. У них руки в крови. Кто берет нож в руки, пусть он даже прав, но он уже не прав – ему ломают руку, в которой он держит нож. Никогда не учиняйте разборов под кайфом, хоть даже он прав, он уже не прав, и за это с него необходимо спросить.

Не порождайте негодяев и гадов, их и так много. Пусть все сидят в общих хатах, а не создают хаты обиженных, вязанных и прочих, которые со временем превращаются в пресс-хаты.

Если кто-то обязался, то пусть живет жизнью, не делая никому вреда и подлостей, может он случайный пассажир в нашей жизни – пусть идет себе домой и не мешает нам. За это упрекать никого не надо, надо объяснить им, чтобы они жили и не приносили вреда.

Не втягивайте в игру и не играйте на несуществующие суммы, на присядки и т. д. Не накладывайте штрафы и долги, чтобы сделать кого-то зависимым.

Не позволяйте таскать из столовой, так как от этого зависит взаимопонимание и отношения между нами, а это в нашей жизни главное.

Не будьте равнодушны друг к другу, к малолеткам. Какие у них могут быть законы, порядки и понятия? А ведь они живут в нашем доме и они наше поколение.

Меньше ругайтесь с контролерами, не надо настраивать их против себя, а, наоборот, нужно склонять на свою сторону, чтобы они приносили нам пользу.

Запомните – у нас есть две святыни – это кича и крест. Поэтому надо и необходимо уделять внимание в первую очередь, выделять для общих нужд – кто что в состоянии. Но запомните – общак – это сознание, честь и совесть каждого арестанта. Это все делается не по принуждению, а добровольно. Поймите – все это делается для вас же самих. Общак должен собираться в одном месте, откуда он равномерно и разумно распределяется. Общак должен быть под строгим контролем тех, кто за ним смотрит. От общака греется не только своя тюрьма, но и те хаты, которые в данный момент нуждаются в помощи. Прежде чем что-то сделать, подумайте о последствиях, так как от этого часто зависит общее положение. Не допускайте мародерства и побоев. Налаживайте дороги и между хатами и зонами, чтобы быть в курсе событий. Не принимайте самостоятельных решений, так как отвечает за все тот, кто смотрит за положением. А значит почаще обращайтесь в общаковую хату, интересуйтесь ежедневно – кто находится в транзите, куда идут и откуда, может им нужна помощь.

Давайте совместно налаживать положение в нашем доме. Размножайте, пусть читают и внимают все.

Мы были и остались благородными и разумными.

Хватит смотреть на беспредел сквозь пальцы, ведь это наша жизнь. Нынешняя постановка на руку блядям, они десятилетиями ломали и ломают все людское, но мы не позволим это продолжить. Ведь уже люди выбиваются из-под этого гнета, налаживаются и устанавливаются чисто арестантские человеческие отношения. Так давайте в этом доме помогать общему делу.

С ув-м к вам…

Письмо-инструкция одного из «воров в законе», изъятое в ИТК Тюменского УИД МВД РСФСР

(июль 1989 г.)

Малыш, бродяга, нужно срочно форсировать события. Во-первых, работу нельзя начинать ни под каким предлогом, что бы они ни обещали толпе. Нужно, чтобы и дальше никто не работал, иначе грош всему цена. Постарайся это всем довести до ума. Ситуация сегодня в наших руках. Во-вторых, и главное, начинайте запускать торпеды в стороны козлов. Мы должны сделать это, для чего мы здесь и находимся. Или мы сломаем эту зону, или пусть ее вообще не существует в воровском списке. Помните, что было сказано в Тобольской тюрьме, нужно пользоваться ситуацией в стране, им сейчас не до нас, другие проблемы. В Союзе кризис. На таких, как мы, делают ставку люди, что в оппозиции правительству. Они тоже в высшем аппарате. Ну а пока пусть думают, что это бунт дебилов. Вот в таком плане надо жевать толпе эту мысль. Ты же умница, знаешь, что по чем, черкни на крытую Шурупу-брату, пусть будет в курсе, порадуется вместе с нами. И еще, пусть идут жалобщики в комиссии и жуют следующее: Каспира и его свора творят тут беспредел вместе с козлами, терроризируют мужиков. Это должны быть мужики, надо любыми путями убедить их в мысли, что во всем виноваты красные, что они довели мужика.

Пока все. Будет кипиш, его услышат и оценят.

Бывай здоров, жму твою руку. Привет всем бродягам, кичи братве в зоне. И от меня передай привет Шурупу и всем бродягам крытой. Ответ через С-ра, используй его в крайнем случае. Помни, его палить не надо – это хорошая дорога.

Пока все – Брат.

Приложение 7

Программа деятельности «авторитетов» уголовной среды в местах лишения свободы

1. Насаждать в местах лишения свободы неформальные нормы, традиции, обычаи и устанавливать определенную линию поведению в отношении различных категорий осужденных. Поддерживать устанавливаемый «нормопорядок», применяя суровые «санкции» к «непослушным».

2. Прекратить именовать «ворами» тех, кто не имеет отношения к «воровской семье».

3. Противодействовать влиянию актива в среде осужденных. Способствовать упразднению самостоятельных организаций и созданию среди осужденных системы самоуправления.

4. Искусно противостоять деятельности правоохранительных органов по укреплению правопорядка в ИУ. Выдвигать требования об отмене в местах лишения свободы режимных ограничений, воспитательных мероприятий, обязательного участия осужденных в труде.

5. Объявить войну развратникам, «беспредельщикам», «стукачам» и «активистам», которые формируют неправильное мнение об «уголовном мире».

6. Создавать и поддерживать в изобилии «общие кассы» – материальную основу существования «воровского сообщества». Организовать в среде «арестантов» карточные игры по строгим правилам-обычаям. Устанавливать нелегальные каналы проникновения в ИУ «воровской почты».

7. Поддерживать в среде осужденных авторитет «воров», «фрайеров», «смотрящих».

Программа составлена на основании анализа «воровских документов» («Обращения воров», «Воровской постановки», «Писем-инструкций»), которые были распространены в местах лишения свободы в конце 80-х гг.

Анисимков Валерий Михайлович.

С 1976 по 1989 год работал на Северном Урале в Ивдельском управлении лесных исправительных учреждений. Последняя должность на практике – начальник учреждения Н-240-6,5 МВД СССР (исправительно-трудовая колония особого режима для лиц из-под высшей меры наказания).

С 1989 года занимается научно-педагогической деятельностью. Доктор юридических наук, профессор, член РАЮН. Автор более 40 публикаций по проблемам уголовного права, криминологии, уголовно-исполнительного права. Среди них: «Антиобщественные традиции, обычаи и нормы поведения осужденных в местах лишения свободы» (М., 1992); «Тюремная община: вехи истории» (М., 1993); «Традиции и обычаи преступного мира» (Уфа, 1995); «Тюрьма и ее законы» (Саратов, 1998); «Криминальная субкультура» (Уфа, 1998) и др.

Примечания

1

Говард Дж. Худые обычаи в английских темницах. В кн.: Театр судоведения, или чтение для судей и всех любителей юриспруденции. М., 1791. Ч. 4. С. 94–103.

2

Дорошевич В. М. Сахалин. Каторга. М., 1907. С. 263, 267, 277.

3

Крестовский В. Собрание сочинений. М., 1899.

4

Мельшин Л. В мире отверженных. М., 1933.

В Программе КПСС, принятой на XXII съезде партии безапелляционно констатировалось: «В обществе, строящем коммунизм, не должно быть места правонарушениям и преступности… Рост материальной обеспеченности, культурного уровня и сознательности трудящихся создает все условия для того, чтобы искоренить преступность» (Программа КПСС. М., 1961.

С. 400).

5

Шаламов В. Левый берег. М., 1989.

6

Гуров А. И. Профессиональная преступность. Прошлое и современность. М., 1990.

7

Стручков Н. А., Пирожков В. Ф. Асоциальная субкультура и ее профилактика // Исправительно-трудовые учреждения. 1982. № 20.

8

Хохряков Г. Ф. Социальная среда и личность. М., 1982.

9

Лебедев С. Я. Криминологическое изучение антиобщественных традиций и обычаев и их влияние на преступность: Дис… канд. юрид. наук. М., 1987.

10

Преступность и культура / Под ред. А. И. Долговой. М., 1999.

11

Фокс В. Введение в криминологию. М., 1980. С. 143.

12

Якушкин Н. М., Зайцев В.В. Организация и тактика борьбы с преступными группировками в местах лишения свободы. М., 1995. С. 3.

13

Мокрецов А. Н., Шмаров И. В. Микросреда осужденных в ИТУ. М., 1979.

* Выражение «другая жизнь» нередко исследователями применяется как синоним неформальным отношениям.

14

Хохряков Г. Ф. Указ. соч. С. 54.

15

Анисимков В. М. Традиции и обычаи преступного мира среди осужденных в местах лишения свободы: Учебное пособие. Уфа, 1993.

16

Ожегов С. И. Словарь русского языка / Под ред. Н. Ю. Шведовой. М.,

1986.

17

Романов Е. Очерк быта нищих Могилевской губернии и их условный язык (любецкий диалект) // Этнографическое обозрение. 1890. № 4.

* «По музыке ходить» – занятие воровством. Отсюда, наверное, произошло название уголовного сленга – «блатная музыка».

18

Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу. М., 1991. С. 37.

19

Мильяненков Л. А. Сотруднику органов внутренних дел. Л., 1981. С. 6.

20

Чалидзе В. Уголовная Россия. М., 1990. С. 98.

21

Тард Г. Сравнительная преступность. Пер. с франц. М., 1907. С. 50–51.

22

Своеобразную роль они получили в отдельных преступных сообществах, членство в которых всегда закреплялось татуированными символами. Например, пожатие двух рук, окруженное гирляндой из цветов, – татуировка членов преступной шайки Франции прошлого века. Две заглавные латинские буквы «TY» – символ воровских группировок в Германии. Существовали и существуют подобные татуировки и в криминальных образованиях России.

23

Прозвища «авторитетов» уголовной среды: «Питерский», «Орех», «Жулик», «Аристократ», «Япончик»; клички «отверженных»: «Фанера», «Маруська», «Помойка», «Чушкарь».

24

Перечисленные исследователи и автор настоящей монографии не стоят на позиции отрицания влияния генетических, психических особенностей личности на ее противоправное поведение. Отвергая идею о прирожденности преступности, нельзя, вместе с тем, предполагать, что человек – tabula rasa (чистая доска), на которую ближайшее окружение кладет свою печать. Доказано, что люди рождаются не с одинаковыми умственными способностями, дарованием и чувствительностью. Биологическое в человеке всегда выступает в качестве материальной предпосылки развития его социальной сущности.

25

Экзогенный преступник – лицо, вставшее на преступный путь в силу внешних (экзогенных) факторов, т. е. причин, лежащих в окружающей преступника внешней среде (см.: Познышев С. В. Очерки тюрьмоведения. – М., 1915).

26

Дрваль Р. Л. Личность воспитанников исправительно-трудовых учреждений. Изучение функций субкультуры исправительно-трудовых учреждений. Варшава, 1981.

27

Кузнецова Н. Ф. Уголовно-правовая регламентация ответственности за организованную преступность // Вестн. МГУ. Серия «Право». 1990. № 4.

28

Сегалов Т. П. Пьяные драки в городах и деревнях // Проблемы преступности. М.-Л., 1927. Вып. 2.

29

Самыкин Н. Ю. Наркоманская субкультура как фактор приобщения к наркомании. В сб.: Студенчество и наркомания: пути решения проблемы. Екатеринбург, 2000.

30

Арсеньева М. И. К вопросу влияния деморализации в сфере полового поведения на преступность / Научная конференция по вопросам борьбы с преступностью. М., 1977. № 48.

31

Например, в 1983 г. осужденный Пивень в исправительно-трудовом учреждении убил осужденного цыгана Калимулина. Члены группировки цыган, существующей в учреждении, всячески пытались учинить расправу над убийцей. Только посредством строжайшей изоляции лица, совершившего преступление, удалось избежать самосуда (см.: Материалы расследования факта убийства осужденного в ОИТК-9/1 Учреждения Н-240, сентябрь 1983 г.).

32

Данные приводятся из оперативной информации МВД РФ.

33

Мокрецов А. Н. Личность и процессы внутригруппового взаимодействия заключенных // Сборник научных трудов ВНИИ МВД СССР. М., 1987. С. 47.

34

Хохряков Г. Ф. Парадоксы тюрьмы. М., 1991.

35

Якушин Н. М. Предупреждение преступлений среди несовершеннолетних в воспитательно-трудовых колониях (организационно-тактические, правовые и социально-психологические аспекты): Дис… канд. юрид. наук. М., 1985.

36

Лестница выступает символической шкалой построения субкультурной группы. Образ лестницы всегда играл значительную роль в символике целого ряда научных трудов и произведений художественной литературы (лестница как переход от одного качества к другому, от центра к периферии, от низшего к высшему, от внутреннего к внешнему, как преддверие кульминации, решающего поворота и т. п.).

37

Общественная психология. 3-е изд. / Под ред. А. В. Петровского. М., 1986. С. 176–177.

38

Козак Б. Б. Правовое регулирование воздействия на осужденных, злостно нарушающих режим в исправительно-трудовых учреждениях: Дис… канд. юрид. наук. М., 1988.

39

Антонян Ю. М. Особо опасные лидеры в ИТУ и воспитательное воздействие на них. М., 1989. С. 4.

40

В качестве респондентов выступали представители оперативных отделов ИУ, уголовного розыска, отделов по борьбе с организованной преступностью.

41

Корсакевич М. А., Ныриков С. А., Муканов Ю. И. В поисках методов нейтрализации групповых эксцессов // Вестник МВД РФ. 1992. № 4.

42

Данный термин в социологию ввел немецкий ученый М. Вебер (1864–1920 гг.).

43

Выражение «порядок клевания» заимствован у Джона Т. Эллена, который наблюдал поведение небольшой группы мышей, живущих в старом здании. Мышам ежедневно давали 250 гр. пищи. Когда количество животных достигло критического уровня с точки зрения обеспечения их пищей, они стали покидать колонию. На второй стадии эксперимента мышей поместили в огороженном месте, чтобы воспрепятствовать уходу из колонии. По мере увеличения плотности популяции уменьшалось пространство, приходящееся на одну особь, т. е. возникла перенаселенность колонии. Начались драки и конфликты. Самки перестали заботиться о своем потомстве. В конце концов, даже при наличии достаточного количества пищи развился «каннибализм». Такое явление может наблюдаться, разумеется, в меньшей степени в городских «гетто» и в исправительных учреждениях, где выживание наиболее приспособленного является правилом.

44

Континуум – непрерывное множество.

45

Гуров А. И. Теория и практика борьбы с криминальным профессионализмом: Дис… докт. юрид. наук. М., 1987. С. 385.

46

Антонян Ю. М. Указ. соч. С. 18–21.

47

Росси Ж. Указ. соч. С. 455.

48

Петровский А. В., Шпалинский В. В. Социальная психология коллектива. М., 1978. С. 74–76.

49

Галиакбаров Р. Р. Групповое преступление. Свердловск, 1973. С. 123.

50

Танесевич В. Г., Никулина К. Т. Некоторые вопросы соучастия. Изучение и предупреждение преступности. Вып. 4. Вильнюс, 1971. С. 136.

51

Чечетин А. Е. Организация и тактика раскрытия организованных групповых преступлений аппаратами уголовного розыска. Дис… канд. юрид. наук. Омск, 1986. С. 21–22.

52

Антонян Ю. М., Шпак Л. К. Криминологическая характеристика групповой преступности и ее профилактика органами внутренних дел: Лекция. М., 1976. С. 11–12.

53

Карпец И. И. Проблемы преступности. М., 1969. С. 98.

54

Антиобщественная установка – это готовность личности действовать вопреки интересам общества в силу наличия в ее сознании антиобщественных взглядов и убеждений, интересов и потребностей (Лейкина Н. С. Личность преступника и уголовная ответственность: Автореф. дис… докт. юрид. наук. Л., 1969).

55

Стратификация – субкультурное разделение осужденных в местах лишения свободы по категориям, каждая из которых занимает свое место в образующейся здесь иерархии. На уголовном жаргоне – это деление «по мастям».

56

Монахов В. И. Группировки воров-рецидивистов и некоторые вопросы борьбы с ними: Учебное пособие. М., 1957.

57

В местах лишения свободы исследуемая категория лиц, как правило, не изменяет своей линии поведения. Так, на вопрос: «Как относятся субкультурные “авторитеты” к труду?» – большинство сотрудников ИУ (72 %) ответили, что они под благовидным предлогом заставляют выполнять свою работу других осужденных, стараются по возможности вести паразитический образ жизни.

58

Данные о судимости приводятся из анализа личных дел «авторитетов» уголовной среды, отбывающих наказание в исправительных учреждениях Башкортостана, Свердловской и Саратовской областей.

59

Корсакевич М. А., Ныриков С. А. Группы осужденных отрицательной направленности и основные приемы работы с ними оперативных аппаратов ИТК: Учебное пособие. М., 1957.

60

Представитель верхней ступени преступного мира Резо Мебония, стремившийся установить безраздельную власть в группировке, был подвергнут физическому насилию со стороны своего же окружения. Впоследствии участников самосуда объявили нарушителями субкультурных правил, и каждый из них понес суровое наказание (см.: Материалы расследования фактов противоправной деятельности «воровской» группировки в ИТК-5 Ивдельского УЛИТУ, ноябрь 1985 г.).

61

Каверин С. Б. Потребность власти. М., 1991.

62

Водолазский Б. Ф., Вакутин Ю. А. Преступные группировки, их обычаи, традиции, «законы». Прошлое и настоящее: Учебное пособие. Омск, 1979.

63

Владимиров И. Отпетые птенцы «Белого лебедя», или Крах воровских авторитетов / Утро. 2000. 25 окт.

64

Личность и процесс внутригруппового взаимодействия заключенных в условиях пенитенциарных учреждений. По материалам зарубежных исследований. М., 1991.

65

Подобная категория отверженных людей существует в различных тюрьмах мира. Они, получив один раз такой статус, обыкновенно чувствуют себя обязанными нести «позорное клеймение» до конца срока наказания. В ряде случаев в таком положении пребывает до одной четверти лиц, содержащихся в пенитенциарных учреждениях.

66

Канунник А. И. Некоторые вопросы профилактики отвергания в ИТУ // Проблемы реализации основных средств исправления и перевоспитания осужденных в свете решений XXVII съезда КПСС. Сборник научных трудов. Рязань, 1988. С. 81.

67

Омигов В. И. Особенности воспитательной работы с обособленной категорией осужденных (Методические рекомендации для практических работников ИТУ). Челябинск, 1979. С. 2.

68

Гернет М. Н. Очерки тюремной психологии // Право и жизнь. 1923. № 9-10.

69

Никитинский Л. В. Рядом, за стеной // В человеческом измерении. М., 1989. С. 456.

Подробнее см.: Приложение 1.

70

Максимов С. В. Избранное. М., 1981. С. 334–335.

71

Абрамкин В. Ф., Чижов Ю. В. Как выжить в советской тюрьме. М., 1996.

72

Хохряков Г. Ф., Саркисов Г. С. Преступления осужденных, причины и предупреждение. Ереван, 1988.

73

Максимов С. В. Указ. соч. С. 358–361.

74

Владимиров И. Указ. соч.

Подробнее см.: Приложение 2.

75

Каретников В. И. Характеристика преступлений, совершенных осужденными в ИТК. 1986.

76

Информационный бюллетень ГУИН МВД РФ. 1995. № 26.

77

Епанешников В. С., Козаченко Б. П. Дисциплинарные меры воздействия на осужденных к лишению свободы. Уфа, 1996.

78

Например, вот так изложили в записке авторитеты уголовной среды свое решение об убийстве осужденного К., выступавшего свидетелем по уголовному делу: «К. убрать. Хорошенько подумай и пусти торпеду. Иначе он еще много людей сбагрит. Убери гуся так, чтобы он помучился напоследок» – (из материалов оперативного отдела ИК-8 Печорского УЛИТУ).

79

Бронников А. Г. Татуировки осужденных, их криминалистическое значение. М., 1980. С. 9–10.

80

Коган Я. М. Татуировки преступников. Одесса, 1928. С. 12.

81

Литературные источники свидетельствуют также о распространении татуировок в виде креста среди лиц католического вероисповедания. На тело католика наносился такой знак в целях предупреждения его перехода в магометанство (см.: Мильяненков А. А. Указ. соч. C. 6).

82

Иногда пассивным гомосексуалистам наносят следующие рисунки: женские фигуры на спине; кошка на одной ягодице, а мышь на другой, так, что при ходьбе получается впечатление, что кошка преследует мышь; кочегар на ягодице, бросающий лопатой уголь; над левой губой родинка.

83

Гернет М. Н. Татуировки в местах заключения г. Москвы. Преступный мир Москвы. М., 1924. С. 218.

84

Тард Г. Указ. соч. С. 50–52.

85

Бронников А. Г. Указ. соч. С. 10.

86

Из тяжелых последствий татуировки в Большой медицинской энциклопедии описаны гангрена, столбняк, туберкулез, сифилис и др. Известны и смертельные исходы. Такие случаи наиболее вероятны тогда, когда татуировка производится в антисанитарных условиях.

87

Чалидзе В. Указ. соч. С. 106.

88

Эти тюремные термины, по мнению В. Чалидзе, восходят к источнику бумаги, из которых арестанты изготовляли карты (в старину заключенным были более доступны святцы и Библия, нежели ныне книги).

89

Сергиевский И. Д. Наказание в русском праве XVII в. Цитировано по статье М. Н. Гернет Право и жизнь. М., 192з. № 3.

90

Карта (латыш. karta) – в латышской мифологии богиня судьбы.

91

Например, осужденный В., имея большой карточный долг авторитетам уголовной среды, взял на себя по их указанию вину в совершении поджога (см.: Материалы служебной проверки по факту пожара в Учреждении Н-240/5, июнь 1987 г.).

92

Существуют и другие способы расправы. В отношении проигравшего чаще всего совершают насильственные действия сексуального характера, кроме того, ему делают на видных местах, в том числе и на лице, татуировки оскорбительного характера.

93

См.: Приложение 3.

94

Анисимков В. М. Тюремная община: вехи истории. М., 1993. С. 48, 49.

95

Ядринцев Н. М. Русская община в тюрьме и ссылке. СПб., 1872.

96

Свирский А. И. Погибшие люди. Т. 2. Мир тюремный. СПб., 1898.

97

Познышев С. В. Указ. соч. С. 112, 161–162.

98

Максимов С. Народные преступления и несчастия // Отечественные записки. Т. 183, март-апрель 1869.

99

Гернет М. Н. Право и жизнь. М., 1923. № 9, 10.

100

Максимов С. Несчастные / Вестник Европы. Кн. 4. 1868.

101

Максимов С. В. Сибирь и каторга. Несчастные. Ч. 1. СПб., 1908. С. 130.

102

Познышев С. В. Указ. соч. С. 1.

103

Станчева Е. «Несчастненькие». О преступлениях и преступниках. СПб., 1900. С. 79.

104

Численность заключенных в тюрьмах России составляла: в 1898 г. – 83 209 человек, в 1909 г. – 180 206, в 1913 г. – 124 418, на 1 января 1917 г. – 152 052 человека (см.: Уголовно-исполнительное право: Учебник/ Под. ред. А. И. Зубкова. М, 1997. С. 21).

105

Утевский Б. С. Советская исправительно-трудовая политика. М., 1934.

106

Чрезвычайная Комиссия при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем учреждена на основании постановления СНК РСФСР от 7(20) декабря 1917 г. Организаторами борьбы с контрреволюцией являлись: Дзержинский, Лацис, Петерс, Менжинский, Ксенофонтов, Евсеев, Юровский.

107

Росси Ж. Указ. соч. С. 367.

108

Гуров А. И. Профессиональная преступность: прошлое и современность. М., 1990. С. 92–93.

109

Кузьмин С. И. Политико-правовые основы становления и развития ИТУ. М., 1988. С. 24.

110

Гуров А. И. Криминальный профессионализм и борьба с ним. М., 1983. С. 84.

111

Вакутин Ю. А. Преступные группировки: их обычаи, традиции «законы». Омск, 1979.

112

См.: СУ. 1922. № 15.

113

Максимов С. Народные преступления и несчастия // Отечественные записки. Т. 183. 1869. Март-апрель.

114

Утевский Б. С. Сколько у нас преступников-профессионалов и что с ними делать // Административный вестник. М., 1929. № 4. С. 15–17.

115

«Вор в законе», «центровой вор», «всесоюзный вор» – названные субкультурные наименования «авторитетов» уголовной среды вошли в обиход с 60-х гг.

116

Росси Ж. Указ. соч. С. 31.

117

Свирский А. И. Указ. соч. С. 2–4.

118

Цит. по: Чалидзе В. Уголовная Россия. М., 1990. С. 103.

119

Подлесский Г., Терешонок А. Воровской мир // Россия. 1994. 8 февр.

120

«Блатари» с их своеобразной субкультурой существуют в пенитенциарных учреждениях в различных странах мира. Подобные русским «воровским» группировкам сообщества можно найти в истории многих народов.

121

Вакутин Ю. А, Водолазский Б. Ф. Указ. соч. С. 5–19.

122

Материалы коллегии НКЮ СССР от 18 июля 1931 г.

123

Гуров А. И., Щекочихин Ю. Лев прыгнул // Литературная газета. 1988. 20 июня.

124

Цит. по: Кузьмин С. И. Крестные отцы ГУЛАГа // На боевом посту. 1997. № 7. С. 61.

125

Ширвиндт Е. Г., Утевский Б. С. Советское пенитенциарное право. М., 1927. С. 48.

126

Швей А. И. Указ. соч. С. 51.

127

Кузьмин С. И. Указ. соч. С. 61.

128

ГУИТЛ ОГПУ СССР – новое с 1930 г. название «концентрационных лагерей ОГПУ СССР» в связи с переименованием их в «исправительно-трудовые».

129

Материалы Коллегии НКЮ СССР от 18 июля 1931 г.

130

Подтверждение этому – Приказ № 4 от 22 марта 1932 г., подписанный начальником строительства Беломорско-Балтийского канала Лазарем Иосифовичем Коганом, видным практиком и теоретиком «перековки» (перевоспитания преступника трудом): «Наш план – это приказ на фронте. Кто не верит в возможность его выполнения, тот оппортунист, тот враг советского строительства… Выполнение заданных вам производственных норм, выполнение планов в целом – ваш долг, ваша обязанность, ваш путь исправления и облегчения условий возвращения в среду вольных рабочих. Вы обязаны работать больше, лучше и производительнее, чем вольнонаемные рабочие. Только этим вы можете искупить свою вину перед пролетариатом Союза, перед Революцией».

131

Лихачев Д. С. Черты первобытного примитивизма воровской речи // Язык и мышление. М.-Л., 1935. № 3, 4.

132

Текст клятвы («присяги») был примерно такой: «Я, как пацан, встал на путь воровской жизни. Клянусь перед ворами, которые находятся на сходке, быть достойным вором, не идти ни на какие аферы чекистов, легавый буду, если что».

133

Монахов В. И. Указ. соч.

134

«Кулак» – по В. И. Далю – «скупец, крепыш…» (см.: Толковый словарь великорусского языка. СПб., М., 1912). На языке советской пропаганды: «богатый крестьянин-собственник, эксплуатирующий бедняков» (см.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1963). Этот термин применялся к большинству – крестьян, выступавших против колхозного строя в деревне. Среди них было немало бедняков. В отношении их был изобретен новый термин: «подкулачник».

135

«Ломом подпоясанный» – недалекий (в понимании «воров») человек, рожденный, чтобы работать.

136

Зачеты – досрочное освобождение из заключения за высокопроизводительный труд. Статья 24 ИТК РСФСР 1924 г. закрепляла: «Проявление заключенным из среды трудящихся особо продуктивного труда и приобретение ими профессиональных знаний… поощряются… зачетом двух дней работ за три дня срока». Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 26 февраля 1928 г. предлагает: «В отношении классовых врагов допускать досрочное освобождение лишь в исключительных случаях». С 1931 г. зачеты распространяются на всех лиц, работающих ударно в местах лишения свободы. В 1934 г., после убийства С. М. Кирова, зачеты для «классовых врагов» опять отменяются. Однако интересы производства заставляют ввести их в начале 40-х гг.

137

Шаламов В. Указ. соч. С. 466.

138

«Фашисты» – польские граждане, осужденные советской властью как враги народа, т. е. «фашисты», после аннексии восточной Польши в 1939 г. В начале 40-х гг. «фашистами» стали именовать немцев, арестованных по политическим мотивам. Численность таких лиц была значительна. Например, только в Ивдельлаге их находилось более 14 000 человек. Кроме того, политических заключенных чаще всего называли «агитаторами» (осужденный за антисоветскую агитацию), «антисоветчиками» (противник советского строя), «вредителями» (осужденный за подрыв советского хозяйства).

139

Архив УИТУ Карагандинского облисполкома. 1933. Т. 5. С. 47.

140

Отказ от работы осужденного в исследуемый период рассматривался как серьезное правонарушение. По инструкции ОГПУ от 28 ноября 1933 г. всех, кто отказывается работать, должно направлять в лагеря крайнего севера. С 1937 г. отказ от работы рассматривается как «контрреволюционный саботаж строительства социализма» и судится по ст. 58 УК РСФСР. С начала войны за систематический отказ от работы суды могли вынести смертный приговор. В частности, например, в Воркутинском ИТЛ в 1941 г. было осуждено за отказы от работы 204 человека, побеги – 488, антисоветскую агитацию – 322 и по другим статьям УК – 316 человек. Из них к высшей мере наказания были приговорены 431 человек (Уголовно-исполнительное право: Учебник / Под ред. А. И. Зубкова. М., 1997 С. 149).

141

«Сука» или «ссучившийся вор», т. е. нарушивший «воровской закон». В царское время этим термином «бродяги» называли полицейского. В современном значении термин появился в начале 40-х гг.

142

«Сучья будка» либо «сучий куток» – одиночная камера в тюрьме, где находятся заключенные, нарушившие неформальные нормы.

143

Шаламов В. «Сучья война». Очерки преступного мира. М., 1989.

144

«Красная шапочка» – одна из категорий «авторитетов». Появилась в 40-х гг. Состояла главным образом из бывших военнослужащих. Возможно, что название объясняется красным околышем на общевойсковой фуражке. Возвращающихся с фронта бывших «воров» блатные не хотели обратно принимать в свою среду, и они создали новую группировку.

145

Шаламов В. Левый берег. С. 509.

146

Шаламов В. «Сучья война». Очерки преступного мира.

147

Анисимков В. М. Указ. соч. С. 31.

148

Вакутин Ю. А, Водолазский Б. Ф. Указ. соч. С. 20–21.

149

Уголовно-исполнительное право: Учебник / Под ред. А. И. Зубкова. М., 1997 С. 151.

150

Росси Ж. Указ. соч. С. 298.

151

Гуров А. И., Рябинин В. И. Исповедь «вора в законе». М., 1991. С. 209.

152

Терц А. Голос из хора. Лондон: Стенвали, 1975.

153

Вакутин Ю. А., Водолазский Б. Ф. Указ. соч. С. 14.

154

Обзор по фактам бандитских проявлений и убийств среди заключенных ИТЛ. Ориентировка ГУЛАГа МВД СССР от 18 января 1956 г.

155

Материалы оперативной переписки Учреждения п/я 232 (Ивдельлаг) за 40-50-е гг.

156

Обзор режимно-оперативного отдела ГУЛАГа по фактам бандитских проявлений и убийств среди заключенных ИТЛ № 4 от 19 января 1956 г.

157

О массовых беспорядках в Вятском УЛИТУ и наказании виновных см. Архив Вятского УЛИТУ МВД СССР.

158

Обзор работы некоторых ИТУ по ликвидации преступных группировок заключенных. – Указание ГУИТК МВД СССР от 25 апреля 1958 г.

159

Там же.

160

Подробнее см.: Приложение 4.

161

Исповедь потерянного человека // Экономика и мы. 1992. № 41. С. 10.

162

Подробнее см.: Приложение 5.

163

Например, массовые беспорядки и серия убийств законопослушных осужденных были совершены в начале 70-х гг. в ИТК-25 и ИТК-22 Учреждения Н-240 МВД СССР. Видную роль в их организации сыграл небезызвестный в преступном мире «авторитет» Бабушкин («Брильянт») (см.: Архив оперативного отдела Учреждения Н-240 МВД СССР).

164

Чаще всего это были грузинские, азербайджанские, армянские группировки. Цыганские, чеченские неформальные образования существовали автономно и, как правило, не вмешивались во «вторую жизнь» осужденных. Исключения составляли ситуации, когда жертвами субкультурных отношений становились их представители.

165

Данные в таблице приводятся по результатам исследования личных дел осужденных, отбывавших наказание в ИТК-5, 22, 25 Учреждения Н-240 МВД СССР в 1984 г.

166

Подробнее см.: Материалы служебной проверки по факту массовых беспорядков в Учреждении Н-240-2/3 МВД СССР.

167

См.: Приложение 6.

168

Владимиров И. Указ. соч.

169

Обзор ГУИД МВД СССР «О состоянии работы с “ворами в законе” и иными авторитетами уголовного мира в ИТУ МВД СССР» за 1987 г. № 6/2/1-419 от мая 1988 г.

170

Удинцев В. Зона: взгляд изнутри // На боевом посту. 1992. № 1. С. 33.

171

Обзор ГУИД МВД СССР «О состоянии работы с лидерами и авторитетами уголовной среды в ИТУ ГУИД МВД СССР по итогам 1989 года». № 6/1. 1990.

172

Семенов В. Горячая зона // Социалистическая индустрия. № 283. 1989.

173

Владимиров И. Указ. соч.

174

В литературе традиционных субкультурных лидеров стали чаще всего именовать «нэпмановскими ворами». Хотя, как свидетельствует история преступного мира, в период нэпа категория «авторитетов» уголовной среды именовалась еще «иванами».

175

Тужиков А. Отделались предупреждением // Утро. 2001. 5 февр.

176

Лебедев С. Я., Козлов О. Е. «Вор в законе как» традиционный лидер преступной среды / Проблемы профессионализма и организованности в общеуголовной преступности. Омск, 1988. С. 40.

177

Российское законодательство X–XX веков / В 9 т. Законодательство Древней Руси. Т. 1. М., 1984. С. 47–63.

178

Уголовно-исполнительное право: Учебник / Под ред. И. В. Шмарова. М., 1996. С. 53–54.

179

Фойницкий И. Я. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. СПб., 1989. С. 61.

180

Ширвиндт Е. Г., Утевский Б. С. Советское исправительно-трудовое право. М., 1957. С. 38.

181

Постановление СНК РСФСР от 5 сентября 1918 г. «О красном терроре».

182

Приказ ВЧК от 8 января 1921 г. № 10 «О карательной политике органов ВЧК».

183

Постановление ВЦИК 1922 г. СУ. № 5.

184

Ширвиндт Е. Г. Наше исправительно-трудовое законодательство. М., 1925. С. 60, 61.

185

Постановление НКЮ от 23 июля 1918 г. СУ. № 53. О лишении свободы, как мере наказания, и о порядке отбывания такового (временная инструкция), п. 28.

186

Циркуляр Главного управления местами заключения № 191 от 20 июня 1923 г.

187

Швей А. И. Об одной из форм старой изоляции // Административный вестник. М., 1926. № 7–8.

188

Кузьмин С. И. Указ. соч. С. 47.

189

Кузьмин С. И. Деятельность исправительно-трудовых учреждений (19361960 гг.). М., 1989. С. 48.

190

Постановление ЦИК и СНК СССР от 8 августа 1936 г. № 44 «О дополнении Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик».

191

Архив УВД Леноблгорисполкомов. 1950. Д. 482. Л. 2. С. 483.

192

Распоряжение МВД СССР № 89—1950; № 293—1953.

193

Указание МВД СССР № 823—1951.

194

Монахов В. И. Указ. соч. С. 7.

195

Положение об исправительно-трудовых лагерях и колониях МВД СССР,

1954.

196

Распоряжение МВД СССР № 374 от 30 ноября 1954 г. «О размещении заключенных с учетом состава совершенных ими преступлений».

197

Распоряжение ГУЛАГа МВД СССР № 4 от 18 января 1956 г.

198

Указание МВД СССР от 24 февраля 1958 г.

199

Материалы коллегии МВД СССР от 10 сентября 1958 г. «О ходе выполнения постановления ЦК КПСС и Совета Министров от 25 октября 1956 г. Кизеловским, Усольским, Ныробским исправительно-трудовыми лагерями МВД СССР» (Приказ МВД СССР № 293 – 1957).

200

Подробнее см.: Анисимков В. М. Криминальная субкультура. Уфа, 1998.

201

Подробнее см.: Южанин В. Е. Механизм реализации наказания в виде лишения свободы: Дис… докт. юрид. наук. М., 1996. С. 3.

202

Стручков Н. А. Курс исправительно-трудового права. Проблемы общей части. М., 1984. С. 18–19.

203

Подробнее см.: Поиски выхода. Преступность, уголовная политика и места заключения. М., 1996.

204

Тюремная реформа в странах бывшего тоталитаризма. Материалы международной конференции. М., 1993. Вып. 1. С. 27.

205

Хохряков Г. Ф. Указ. соч. С. 6.

206

Уголовно-исполнительное право: Учебник / Под ред. А. И. Зубкова. М., 1997. С. 520–521.

207

«Указник» (ца) – лицо, осужденное по очередному указу.

208

Постановление ЦИК к СНК СССР от 7 августа (7/8) 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной социалистической собственности». Нормативный акт предусматривал за «хищение колосьев с полей» наказание в виде лишения свободы на срок до 10 лет, а при отягчающих обстоятельствах – более суровые меры наказания. Издан в период, когда голодало крестьянство, разоренное коллективизацией. В места лишения свободы были отправлены сотни тысяч осужденных.

209

В 2000 г. Саратовским народным судом назначено наказание в размере 7 лет лишения свободы доценту вуза Н. за получение взятки (сумма взятки 2500 руб.). Виновная характеризовалась положительно по месту работы и жительства, воспитывала одна малолетнего ребенка, официальный доход ее составлял 700 руб. в месяц. Подобные судебные решения имели место и в других регионах России.

210

Уголовное право. Общая часть: Учебник / Под ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамовой. М., 1997. С. 462.

211

В действующем уголовном законодательстве конструирование санкций статей произошло без учета отмеченного, например: ч. 2 ст. 158, ч. 2 ст. 159, ч. 3 ст. 161 и др.).

212

Удельный вес тяжких преступлений составлял: в 1991 г. – 14,3 %, в 1992 г. – 15,1 % в 1994 г. – 37,4 %, в 1995 г. – 59,3 %, в 1996 г. – 49,1 %.

213

Подробнее см.: Фефелов В. А. Социально-правовые основы цивилизации исправительных учреждений Российской Федерации. Рязань, 1992.

214

В начале 90-х гг. в построение новых и реконструкцию существующих тюрем было вложено 5 млрд. долларов. В 950 тюрьмах и 3300 джайлах (наподобие нашего СИЗО) содержалось около 770 тыс. заключенных (см.: Воронин Ю. А. Система борьбы с преступностью в США. Свердловск, 1990. С. 61.; Сергевнин В. Американские тюрьмы сегодня / Преступление и наказание. 1996. № 10.).

215

Кларк Р. Преступность в США / Пер. с англ. М., 1975. С. 167.

216

Данные приводятся из результатов анализа личных дел осужденных, причисляющих себя к «ворам в законе», и дисциплинарной практики Златоустовской тюрьмы.

217

Коломытцев Н. А. Проблемы повышения эффективности применения основных средств исправления и перевоспитания к осужденным особо опасным рецидивистам. М., 1989. С. 20.

218

Павлухин А. Н. Причины и условия умышленных убийств в исправительно-трудовых колониях. Рязань, 1985. С. 18, 19.

219

Соколов В. В. «Авторитеты» сдают позиции. Сборник МВД СССР. 1985.

Content

Валерий Михайлович Анисимков
Россия в зеркале уголовных традиций тюрьмы

От автора

Глава I Теория криминальной субкультуры

§ 1. Постановка проблемы исследования

§ 2. Истоки криминальном субкультуры

§ 3. Классификация криминальных подкультур в обществе

§ 4. Криминологические свойства носителей субкультуры

Глава II Особенности субкультурных отношений осужденных в местах лишения свободы

§ 1. Криминальные «масти», или субкультурные категории лиц, отбывающих наказание

§ 2. Традиции и обычаи преступного мира среди осужденных в местах лишения свободы

§ 3. Язык общения (жаргон), татуировки, клички, игры и прочие элементы субкультуры в среде осужденных

Глава III Криминальные традиции российской жизни: прошлое и настоящее

§ 1. Уголовные традиции в тюрьмах дореволюционной России

§ 2. Преступный мир в первые годы советской власти. Возникновение сообщества «воров»

§ 3. ГУЛАГ и процветание воровского сообщества

§ 4. Кровная вражда в преступном мире или «сучья война»

§ 5. Авторитеты криминальном среды нового поколения. Кто они?

Глава IV Нейтрализация субкультурных отношений в местах лишения свободы: проблемы теории и практики

§ 1. «Авторитеты» преступного мира и официальный закон

§ 2. Лишение свободы как мера по нейтрализации уголовных традиций: за и против

Приложения

Приложение 1 Структура межличностных отношении осужденных в ИУ

Приложение 2 Система антисоциальных правил, традиций и обычаев «авторитетов» уголовной среды в местах лишения свободы

Приложение 3 Тюремные игры

Приложение 4 Воровская постановка

Приложение 5 Особенности поведения «воров в законе»

Приложение 6 Обращения, «постановки», письма «авторитетов» в местах лишения свободы

Приложение 7 Программа деятельности «авторитетов» уголовной среды в местах лишения свободы

Примечания