Петр Валентинович Романов

Россия и Запад: От Рюрика до Екатерины II

© ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

Каждый англичанин приезжает в Россию русофобом, а покидает ее русофилом.

Маркиз Джордж Натаниел Керзон, вице-король Индии, министр иностранных дел Великобритании

Предисловие

Отношения России и Запада никогда не были ни ровными, ни простыми. Периоды сближения неизменно чередовались с периодами охлаждения и даже враждебности. При этом Запад обычно ставил в упрек «варварской» России нищету материальную, а русские обвиняли «варварский» Запад в меркантилизме и нищете духовной. Этому спору о главном, то есть о жизни и душе, уже много веков, и непохоже, что он закончится завтра.

Между тем за очередным отливом обязательно следовал прилив, и русские, догоняя прагматичную Европу, а позже и североамериканцев, начинали перенимать западные изобретения, комфортный быт и отчасти идеи. Не всегда последовательно и не обязательно толково. В свою очередь западные интеллектуалы, стараясь разобраться в «загадочной» русской, а заодно и в своей собственной душе, зачитывались Достоевским и Чеховым, а наиболее смелые из них даже пускались в путь по убийственному лабиринту российской общественной мысли, пытаясь, чаще всего безуспешно, вникнуть в противоречия русских интеллигентов.

Со временем сама жизнь подсказала, что Россия и Запад во многом дополняют друг друга: уже давно замечено, что западный человек мыслит по преимуществу технологически, а русский – концептуально.

Внимательный анализ нашей общей истории свидетельствует, что взаимное влияние гораздо значительнее, чем это обычно предполагают русский и западный обыватели. Иногда это влияние было очевидным и взрывным, как, например, французская революция 1789 года или русская революция 1917 года, но чаще подспудным и медленным, хотя в конечном счете не менее эффективным.

Совместная история таит множество любопытных фактов. Подчас эта история курьезна: Иван Грозный готовил себе политическое убежище в Англии, Павел I звал главу Римско-католической церкви на жительство в Санкт-Петербург, а автор «Трех мушкетеров» Александр Дюма побывал на первой русско-чеченской войне.

Нередко та же история поучительна: в 1899 году по предложению России была созвана первая международная конференция по разоружению в Европе. Если бы идеи русского правительства тогда были приняты, XX век человечество прожило бы, возможно, иначе.

Кое-что в наших взаимоотношениях просто забыто. В США немногие сегодня помнят, что именно Россия воспрепятствовала созданию европейской коалиции, которая намеревалась вмешаться в войну Севера и Юга на стороне южан. Направление русской эскадры к американским берегам оказало Линкольну немалую помощь и сорвало планы англо-французской интервенции.

Наконец, многое забыто не случайно, а сознательно. В православной по преимуществу России не очень любят, например, вспоминать о том, что в период гонений на иезуитов, когда их деятельность была запрещена во всем мире специальной буллой папы Климента XIV, они смогли выжить лишь благодаря покровительству российских монархов. А на Западе без особого восторга вспоминают роль Красной армии во Второй мировой войне. Иначе говоря, предлагаемая читателю книга говорит и о курьезном, и о серьезном, и о забытом в отношениях России и Запада.

И еще одно. Советская империя канула в Лету. Это, однако, не отменяет того, что у соседей по-прежнему есть как общие, так и свои, частные, иногда диаметрально противоречащие друг другу интересы. Именно поэтому барометр не может постоянно показывать «ясно» в наших отношениях с Западом. Для мировой истории, как и для мирового климата, это нормально. Поэтому к набежавшему на небе очередному облаку, а порой даже к черной туче стоит относиться тем не менее философски, поскольку и ветер еще много раз переменится, и качели истории не остановить.

Вместе с тем, чтобы не мучить зря ни себя, ни соседа, нужно для начала его хотя бы понимать. Нередко противоречия возникают лишь оттого, что в своих оценках люди используют разные мерки. Температура на улице одна, но кто-то судит о ней по шкале Цельсия, а кто-то – так уж сложилось исторически – по шкале Фаренгейта. Отсюда и разночтения. У одного выходит плюс, а у другого – минус.

Примерно так частенько бывает и у России с Западом.

Часть первая

Первые контакты. Как варвар варвара жить учил

Известные слова Пушкина о том, что Петр Великий «в Европу прорубил окно», многие и в России и на Западе воспринимают почти буквально, чуть ли не как исторический факт. Считается, что именно через это окно и проник впервые в Россию Запад, а русские, подставив лицо свежему балтийскому ветру, вдруг поняли, что сидеть в спертом воздухе своей наглухо затворенной избы нехорошо.

Напрасно. Александр Пушкин писал все-таки поэму, а не научную монографию. Да и сами знаменитые слова принадлежат, если быть точным, не ему. Поэт лишь переиначил фразу известного венецианца – графа Франческо Альгаротти: «Петербург – окно, через которое Россия смотрит в Европу».

«Смотреть» на Запад через окно действительно можно, а вот полноценно общаться нельзя. Для этого нужна открытая дверь. И она была открыта, причем задолго до Петра. Если порыв ветра, вызванного теми или иными историческими катаклизмами, эту дверь на время захлопывал, то взаимный интерес России к Западу, а Запада к России ее обязательно через какое-то время открывал вновь.

До момента основания Санкт-Петербурга в 1703 году случилось многое. Дочь великого князя Ярослава Мудрого, Анна, в 1049 году стала королевой Франции. В древнем Новгороде высилась католическая церковь Святого Петра, а новгородские «республиканцы» общались с «республиканцами» из Венеции. Московские цари издавна закупали для армии заграничные мушкеты, а для своих жен – импортное нижнее белье. Окружение Ивана Грозного, с подозрительностью наблюдая за его тесными контактами с иностранцами, даже считало царя отчаянным западником. Один из русских придворных, сообщая английскому послу о смерти своего государя, язвительно заметил: «Умер ваш английский царь».

Голландцы, немцы и англичане вовсю использовали преимущества русского рынка, причем уже в Средневековье считали его возможности неисчерпаемыми. Немецкая слобода – а немцами на Руси долго называли всех иностранцев – существовала в Москве издавна. Как птица феникс, возрождаясь из пепла, Немецкая слобода пережила вместе с москвичами множество страшных пожаров, Смутное время и самодурство власти. Объяснение этому может быть только одно: русским уже тогда были нужны «немцы», а «немцам» – русские.

Иначе говоря, история отношений России и Запада начинается не в Петербурге, а потому копать почву в поисках корней придется гораздо глубже.

Пират в роли повивальной бабки

Откуда вести отсчет своей истории, в России не определили до сих пор. Один из наиболее распространенных взглядов был впервые изложен членом русской Академии наук XVIII века – немцем Шлёцером. Факт сам по себе уже любопытный, как свидетельство, с одной стороны, немалого интереса Запада к России, а с другой – давнего и глубинного влияния западных ученых авторитетов на русскую общественную мысль. Этой шлёцеровской позиции затем придерживались такие корифеи русской истории, как Карамзин и Соловьев.

Согласно этой теории, до середины IX века и прихода на обширные пространства, заселенные славянскими племенами, варягов, на территории нынешней Европейской России все было дико, пусто и никаких зачатков гражданственности не наблюдалось. Такой взгляд продиктован не немецким высокомерием, а базируется на первых русских летописях, где отмечается, что славяне в те времена жили «звериным образом», каждый род врозь, враждуя между собой.

Другой взгляд на начало русской истории прямо противоположен первому и был обоснован чуть позже, в XIX веке, рядом российских ученых Московского университета. По их теории, восточные славяне обитали на Русской равнине за несколько веков до Рождества Христова и постепенно прошли долгий объединительный путь, закончившийся появлением своих собственных городов, племенных союзов и князей. Сторонники этой версии ссылаются на свои источники, и в частности на скандинавские саги, где славянские земли называются «страной городов» (Gaardariki).

Современные археологические раскопки в Новгороде, где раз за разом находят все более древние берестяные грамоты, свидетельствующие о немалом культурном развитии тогдашних новгородцев, дают сторонникам второй версии дополнительные аргументы, но окончательный вывод на основе этих находок делать, конечно, рано.

Василий Ключевский, один из выдающихся русских историков, внимательно разобрав обе версии, сделал резонный вывод: данных для объективного ответа на вопрос, какая из теорий верна, нет. И не без иронии добавил:

В историческом вопросе чем меньше данных, тем разнообразнее возможные решения и тем легче они даются.

Как бы то ни было, спор на самом деле идет даже не о периоде младенчества, а скорее о созревании плода, так что в любом случае в роли повивальной бабки при рождении Руси оказываются все те же варяги. Именно они, судя по летописям, возвели многие русские города и стали основателями первой русской княжеской, а затем и царской династии, начало которой положил варяг Рюрик.

В маленьком шведском городе Норчёпинге, откуда он якобы отправился в свое плавание, даже стоит единственный в мире памятник знаменитому бродяге. Слово «бродяга» здесь вполне уместно, если знать, что представляли собой родоначальники монаршей фамилии.

О варягах известно гораздо больше, чем о древних славянах. Русская Повесть временных лет дает общее имя «варяги» разным германским народам, обитавшим в Северной Европе, преимущественно по берегам Варяжского (Балтийского) моря, то есть скандинавам. Часть варягов под именем данов (по одной из версий – выходцы из Дании) с конца царствования Карла Великого, то есть с начала IX века, стала известна и в Западной Европе. Так там называли вооруженных пиратов из той же Скандинавии.

Хорошее представление о варягах дает биография одного из них, описанная Василием Ключевским:

Во второй половине IX века много шумел по Эльбе и Рейну современник и тезка нашего Рюрика, может быть даже земляк его, датский бродяга-викинг Рорих, как называет его Бертинская хроника. Он набирал ватаги норманнов для побережных грабежей, заставил императора Лотаря уступить ему в лен [во временное владение] несколько графств во Фрисландии, не раз присягал верно служить и изменял присяге, был изгоняем фризами, добивался королевской власти на родине и, наконец, где-то сложил свою обремененную приключениями голову. И достойно замечания, что подобно дружинам первых киевских князей эти ватаги пиратов состояли из крещеных и язычников…

Таким образом, физиономия первого пришельца с Запада, склонившаяся над колыбелью Руси, была по меньшей мере экзотической.

Вот такие гости появились в древнем Новгороде, на который летописцы указывают как на инициатора приглашения варягов. Правда, тут (если дальше идти уже не за легендой, а за фактами) произошло крупное недоразумение. Новгородцы звали варягов вовсе не на престол, а лишь для дозорной службы, то есть приглашали их как наемников, обычных «солдат-контрактников». Рюрик же готов был охранять новгородцев и все соседние племена при условии беспрекословного подчинения ему и его «управленческому аппарату». Между тем, как это обычно и случается на нашей земле с бюрократическим аппаратом, он много воровал, был не всегда компетентен, зато вел себя, судя по всему, беспардонно.

С этого и начались крупные неприятности. Читаем Ключевского:

Водворившись в Новгороде, Рюрик вскоре возбудил против себя недовольство: в том же летописном своде записано, что через два года по призвании новгородцы «оскорбились, говоря: быть нам рабами и много зла потерпеть от Рюрика и земляков его». Составился даже какой-то заговор: Рюрик убил вождя крамолы, «храброго Вадима», и перебил многих новгородцев, его соумышленников… Все эти черты говорят не о благодушном приглашении чужаков властвовать над безнарядными туземцами, а, скорее, о военном найме. Очевидно, заморские князья с дружиною призваны были новгородцами и союзными с ними племенами для защиты страны от каких-то внешних врагов и получали определенный корм за свои сторожевые услуги. Но наемные охранители, по-видимому, хотели кормиться слишком сытно. Тогда поднялся ропот среди плательщиков корма, подавленный вооруженной рукою. Почувствовав свою силу, наемники превратились во властителей, а свое наемное жалование превратили в обязательную дань с возвышением оклада. Вот простой прозаический факт, по-видимому, скрывающийся в поэтической легенде о призвании князей: область вольного Новгорода стала варяжским княжеством.

Позже упорное сопротивление пришельцам, которых они-то уж точно не звали к себе в гости, оказали древляне. Можно предположить, что точно так же поступили и многие другие славянские племена, о чем умолчали наши осторожные летописцы. Правда, не исключено и то, что нужные летописи просто не пробились к нам сквозь толщу немилосердных веков.

Общий итог противостояния тем не менее хорошо известен. Сопротивление было силой подавлено. Опытные военные дружины варягов распространяли свое влияние все дальше вокруг Новгорода, в чем Рюрику помогали два его брата – Синеус и Трувор. Карамзин пишет:

Люди, упорные в своей независимости, слушались единственно того, кто держал меч над их головою.

То есть смирение пришло не сразу, так что легко догадаться: варяжский меч на непокорные славянские головы опускался многократно.

О степени влияния варягов на славян судить сложно, но есть свидетельства, что оно было ощутимым. Так, по версии Повести временных лет, новгородцы сначала были славянами, а потом стали варягами, как бы оваряжились вследствие усиленного наплыва иноземцев. Во всяком случае, в Киеве их оказалось достаточно, чтобы набрать целое ополчение, совершившее нападение на Царьград. Еврей Ибрагим, человек, как пишут историки, «бывалый в Германии», хорошо знакомый с делами Средней и Восточной Европы, около половины X века отмечал:

…Племена севера завладели некоторыми из славян и до сей поры живут среди них, даже усвоили их язык, смешавшись с ними.

В какой степени слово «завладели» здесь уместно, можно поспорить. Летопись о том, как славяне сами попросили варягов прийти и править ими, потому что на русской земле порядка нет, известна широко. Вместе с тем, как отмечают некоторые исследователи, сказание о призвании князей не похоже на народное предание, поскольку не несет на себе его обычных признаков. Скорее всего, речь идет о типичном «политическом заказе», только древнем, то есть о попытке обосновать правомочность действующей власти. Тот же Ключевский не без юмора назвал эту легенду «схематической притчей о происхождении государства, приспособленной к пониманию детей школьного возраста». Ну а то, что в эту «притчу» и сегодня верит множество людей уже далеко не школьного возраста, свидетельствует лишь, что у нынешних политтехнологов были достойные предшественники.

Правда, однако, и то, что в отличие от Западной Европы славянские территории в те времена мало привлекали скандинавских пиратов как добыча. Эта земля использовалась как путь в богатую Византию, с которой скандинавы торговали и которую периодически грабили. Поэтому в русских летописях, в отличие от западноевропейских исторических источников, варяг предстает чаще не пиратом, а купцом и дружинником.

Кстати, именно эту маску купца ловко использовал в свое время варяг князь Олег, чтобы обмануть своих земляков Аскольда и Дира, правивших тогда в Киеве. Чтобы выманить их из города, Олег послал сказать им: «Я купец, идем мы в Грецию от Олега и княжича Игоря: придите к нам, землякам своим». В результате Аскольд и Дир попали в засаду и были не просто убиты, а убиты, так сказать, в назидание присутствующим и потомкам. Историк Николай Карамзин так описывает эту сцену:

Правитель [Олег] сказал: «Вы не князья и не знаменитого роду, но я князь, – и, показав Игоря, примолвил: – Вот сын Рюриков!»

Процесс проникновения варягов на славянские земли шел быстро. В начале XI века епископ Мерзебургский Титмар, ссылаясь на свидетельство немцев, участвовавших вместе с поляками в походе на русского князя Ярослава в 1018 году, свидетельствует, что в Киевской земле великое множество «проворных данов» (ex velocibus danis). Как справедливо замечают исследователи, немцы едва ли могли спутать своих соплеменников-скандинавов со славянами. Если бы поход на Киев состоялся через век-полтора после этого, то никаких «проворных данов» немцы в Киеве и его окрестностях уже бы не обнаружили: к XII веку варяги и славяне слились в одно целое и стали называться просто – русские.

Таким образом, помимо правящей княжеской элиты именно Запад, похоже, подарил русским и имя.

Вообще, сразу же оговорюсь, что любая история субъективна как в силу взглядов самого автора, так и в силу субъективности большинства используемых им источников. И летописцы грешили субъективизмом. Никуда от этого не денешься. Археология лишь помогает устранить некоторые неточности, но и она не всесильна. Поэтому и существуют версия Карамзина, версия Соловьева, версия Ключевского, версия официального учебника истории, утвержденная Министерством образования; наконец, во все времена существовала та или иная «оппозиционная» теория. Вот и я излагаю лишь наиболее распространенную среди классиков русской истории версию.

Первоначально Русью называлось то варяжское племя, из которого вышли первые князья. Затем слово получило сословное значение: так называли, согласно ряду исторических источников, высший класс русского общества, преимущественно княжескую дружину, состоявшую в основном из тех же варягов.

Позднее Русь, или Русская земля – выражение, впервые появляющееся в документе 945 года, – получило географическое значение. Так именовалась Киевская область, где больше всего и было варягов. В XI–XII веках, когда Русь как племя слилась со славянами, оба названия – Русь и Русская земля, – не теряя географического значения, приобретают и политический смысл. Так стала называться вся территория, подвластная русским князьям, со всем ее населением.

У истоков русской торговли и дипломатии. Зачем князь Олег на Царьград ходил

Когда, с кем и где впервые начали торговать русские, точно не скажет никто. Скорее всего, на берегах Черного моря, где задолго до Рождества Христова возникли сначала финикийские, а затем и милетские, то есть греческие, колонии, которые успешно торговали с окрестными племенами. Колонии покупали хлеб, кожи, шерсть, лен, строевой лес (дуб, вяз, ясень), смолу, воск и мед, а сбывали вино, оливковое масло, шерстяные ткани, одежду, глиняную посуду и различные предметы роскоши.

Далее греческие товары шли к Балтике, причем везли их как сами греки, так и славяне, занимавшие в IX веке бассейны Днестра, Днепра, Западной Двины, Западного Буга, озера Ильмень и Верхней Оки.

К этому времени восточные славяне, объединившись под княжеской властью, представляли уже грозную военную силу и начали сами во многом диктовать условия торговли и Византии, и хазарам, чьи владения мешали торговому выходу русских к Каспийскому морю. Главным защитником торговых и внешнеполитических интересов Древней Руси стал в ту пору князь Олег, прозванный в народе Вещим, то есть кудесником, волхвом, чародеем. Напомню, это он под видом купца хитростью завладел Киевом.

Первоначально Олег, князь из рода Рюриков, правил в одном из древнейших русских городов – Новгороде, а затем, собрав войско из варягов и славян, пошел на Киев, подчиняя себе по дороге различные славянские племена. Захватив Киев, Олег не раз громил хазар, а в 907 году предпринял поход на греков.

Войско состояло из варягов, ильменских славян, чуди, кривичей, мери, полян, северян, древлян, радимичей и других племен, населявших тогда древние русские земли. По словам летописца, кораблей у Олега было 2000, а на каждом корабле по 40 человек. Верить в абсолютную точность летописных исчислений, конечно, не обязательно, но даже с определенными поправками получается, что князю удалось собрать немалое по тем временам войско.

При приближении русских к Константинополю (на Руси его обычно называли Царьградом) греки заперлись в городе, а вход в гавань перекрыли. Тогда князь приказал сойти всем на берег и уничтожать на глазах неприятеля всё вокруг. Психологом Олег был действительно незаурядным. Летописи рассказывают об удивительной по тем временам военной операции. Князь велел поставить свои суда на колеса и под парусами двинулся к городу. Можно представить, какое впечатление столь необычная «психическая атака» произвела на защитников.

Современники редко задумываются над тем, ради чего велись те стародавние войны. Ответ вроде бы очевиден: ради добычи, земли, славы. Все это верно, но неполно. Даже в те далекие времена не меньшую ценность являли собой политические и торговые союзы. Наши предки были гораздо мудрее, чем мы их иногда себе представляем. Хитроумный князь Олег заставил византийцев не только заплатить огромную дань, но и подписать договор, дававший русским право торговать в Византии беспошлинно.

Летопись подробно описывает ход переговоров. Первоначальные требования русских были следующими: все, приходившие с Руси в Царьград, помимо беспошлинной торговли могли там бесплатно брать съестных припасов из расчета на месяц, мыться в банях, а для обратного пути запасаться у греческого царя якорями, канатами, парусами и тому подобным.

Византийский император принял условия, но с поправкой: все эти привилегии распространяются лишь на торговых людей, а не на всех русских. Кроме того, русские должны были дать обещание не грабить окрестные села и жить в определенной части города, чтобы император всегда мог послать чиновника переписать имена вновь прибывших торговцев. Входить в город русские должны были только через одни ворота без оружия, причем в сопровождении императорского слуги и не более 50 человек сразу.

Опасения императора были Олегу понятны, а потому без колебаний приняты. Договор по обычаю того времени скрепили клятвами. Византийцы клялись на кресте, а Олег клялся на своем оружии Перуном – высшим для него божеством. Побежденным пришлось сшить для всех кораблей Олега новые шелковые и полотняные паруса и позволить русским прибить в знак победы на вратах Царьграда свои щиты. Олег возвратился в Киев с огромной добычей: золото, дорогие ткани, экзотические для Руси овощи и фрукты, вина и украшения. А главное – договор.

Торговое соглашение 907 года фиксировало лишь принципиальные обязательства и потому нуждалось в ряде дополнений. Уже в 911 году Олег направил в Константинополь посольство, чтобы максимально детализировать договор: лишних трений русские не желали. Напротив, добрососедские отношения с Византией открывали для Руси большие возможности.

Новое соглашение – любопытный документ древнего международного права – предусматривало, в частности, следующее.

При разборе дела о преступлении следовало основываться не на слухах, а на точных показаниях. Если кто-то из участников разбирательства в чужих показаниях сомневался, то обязан был поклясться по обрядам своей веры, что свидетели лгут. Если же в результате оказывалось, что показание правдиво, то усомнившегося казнили. Это условие значительно облегчало решение спорных вопросов: хитрить и интриговать становилось опасно.

Документ предусматривал и чрезвычайные ситуации. Оговаривалось, например, что в случае убийства русского или грека преступник (если его застигнут на месте) должен быть тут же казнен. Если убийца с места преступления скроется, то все его имущество (за вычетом определенной доли в пользу ни в чем не повинной жены преступника) поступает родственникам жертвы. Если бежавший никакого имущества не оставлял, то считался под судом и в розыске до тех пор, пока не будет пойман и казнен.

Договор предусматривал, что, если русский украдет у грека (или наоборот) и вор будет пойман на месте, хозяин украденного в случае сопротивления вора имеет право его безнаказанно убить. Если вор сдавался без сопротивления, с него за украденное брали втрое больше. Штраф предусматривался даже за обычную драку. Если провинившийся или его родственники не могли заплатить положенного, виновного раздевали донага. Это означало, что он отдал последнее.

Все эти пункты говорят о том, насколько серьезно обе стороны подходили к соглашению, пытаясь по мере сил уберечь мир и согласие от неприятных неожиданностей и недоразумений.

Древний договор ничуть не менее дотошен, чем современные документы. Договор разъяснял даже правила поведения обеих сторон в случае, если что-то происходило с их торговыми судами. Предписывалось: если греческий корабль будет выброшен на чужую землю, а там окажутся рядом русские, то они обязаны охранять корабль с грузом и помочь доставить судно в безопасное место. Русские также брали на себя обязательство снимать греческие корабли с мели и помогать греческим мореплавателям, если случится буря.

О том, насколько выросло доверие между русскими и греками, свидетельствует такой пункт договора 911 года:

Если русскому или греку случится быть в какой-нибудь стране, где будут невольники из русских или греков, то он должен выкупить их и доставить на родину, где ему будет выплачена выкупная сумма.

То же самое относилось и к военнопленным.

Столь благородные условия распространялись, впрочем, лишь на участников договора, принципиальными аболиционистами ни греки, ни русские не были. Документ предусматривал: если раб будет украден или убежит, а господин его будет жаловаться, то раб должен быть возвращен. Русские купцы имели право искать своего раба в Константинополе где угодно. Тот из греков, кто отказывался позволить русским произвести у себя дома обыск, автоматически признавался виновным в краже раба и сурово наказывался.

Поскольку многие русские купцы стали постоянно проживать в Константинополе, договор предусматривал и такую ситуацию: если кто-то из русских, находящихся в Византии, умирал, не успев распорядиться своим имуществом, оно обязательно отсылалось его родственникам на Русь. Если взявшийся доставить имущество утаивал его или не возвращался с ним на Русь, то по жалобе русских он мог быть насильно возвращен на родину. Точно такие же правила распространялись и на греков, осевших на Руси.

Это был солидный документ, подписанный серьезными людьми, думавшими не только о сегодняшнем, но и о завтрашнем дне.

По тем временам известный торговый путь из варяг в греки, то есть из Скандинавии и Балтики в Византию через славянские земли, был очень непростым.

О средней и южной части этого пути византийский историк император Константин Багрянородный рассказывал следующее: славянские племена зимой рубили лес в горах и строили лодки, в том числе лодки-однодеревки, то есть из одного большого ствола. Весной, когда лед на Днепре таял, они сплавляли суда в Киев. Здесь «плавсредства» дооборудовали (ставили уключины и весла от старых лодок), грузили товар и поджидали другие суда, чтобы уже большим охраняемым караваном отправиться в дальнейший путь вниз по реке. Подойдя к опасным порогам на Днепре, бóльшая часть экипажа выходила на берег, а остальные с помощью шестов или вброд проводили суда между камнями.

Около четвертого, самого опасного, порога, как сообщает летопись, часть военной дружины обязательно занимала оборонительные позиции на случай нападения степных кочевников – печенегов, а все остальные разгружали суда и на расстояние «6000 шагов» переносили товар на плечах. Лодки же тащили волоком либо на руках по берегу. Затем суда вновь спускали на воду и грузили товар. Доплыв до острова Святого Григория (ныне остров Хортица), приносили богам жертву в благодарность за успешную переправу через пороги. Достигнув устья Днепра, караван обычно останавливался, чтобы привести суда в порядок и приготовиться к переходу по Черному морю в Византию.

И здесь видна солидность и деловая хватка, все делалось с умом. То ли и вправду варяги со своим «порядком» помогли, то ли древние славяне и сами были не таким уж «беспорядочным» народом, как представлялось придирчивому летописцу.

Любопытно, что князь Олег, положивший начало взаимовыгодной торговле с Византией, сыграл важнейшую роль и в том, что именно православие стало господствующей религией в России. Вслед за торговым обменом между славянами и греками начался обмен культурный и идеологический.

Летописи свидетельствуют, что направленные Олегом в 911 году в Константинополь послы, успешно закончив деловую часть переговоров, задержались в Византии по просьбе императора. Он не только богато одарил их, но и «приставил к ним мужей, которые водили их по церквам, показывали богатства и излагали учение Христовой веры».

Так что «дорога к храму» проходила через рынок.

Святой Владимир отказывается от гарема, но не от вина

Если верить опять-таки наиболее распространенной версии, путь к истинной вере киевского князя Владимира – а именно он крестил Русь, за что причислен Русской православной церковью к лику святых, – оказался весьма извилист. Князь, прибывший в Киев из Новгорода в сопровождении варяжской дружины и преданных ему северных славян, долгое время слыл убежденным язычником и преследовал христиан, уже появившихся к тому времени в Киеве.

Владимира не останавливало даже то, что его собственная бабушка, княгиня Ольга, приняла христианство. Как утверждают летописцы, никогда на Русской земле не существовало такого идолопоклонства, как при Владимире, приказавшем поставить на холме несколько кумиров, которым регулярно приносились человеческие жертвы. Главным идолом считался деревянный Перун с серебряной головой и золотыми усами.

Особое недовольство у славян-язычников вызывало то, что христианство не допускало многоженства. Сам князь Владимир, согласно историческим свидетельствам, женское общество любил. Кроме пяти законных жен у него имелось множество наложниц: 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде, 200 в селе Берестове. По выражению летописца, будущий святой «был несыт блуда», приводил к себе замужних женщин и девиц на растление. Вполне вероятно, что в приведенных выше цифрах некоторые нули лишние. Гипербола в летописях – дело самое обычное, однако ясно, что сама тенденция указана верно. Будущий святой к женскому полу действительно был неравнодушен. К тому же, не исключено, верна версия Карамзина, который считал, что летописцы специально «чернили» Владимира-язычника, чтобы потом ярче показать позитивные изменения, произошедшие в нем после крещения.

Судя по всему, христианство отталкивало и привлекало Владимира одновременно. Чаши весов то и дело колебались. На одной чаше лежали земные соблазны, на другой – возможность прояснить важнейшие вопросы, остававшиеся без ответа в узких границах язычества. Идолы ничего не говорили ни о сотворении мира, ни о том, что ожидает человека после смерти.

Как замечает Николай Карамзин, славянская вера, «освящая добродетель храбрости, великодушия, честности, гостеприимства… не могла удовольствовать сердца чувствительного и разума глубокомысленного».

Летопись рассказывает о проповеди, произнесенной одним из первых в Киеве христиан, когда к нему явились язычники, чтобы забрать сына: согласно жребию тому полагалось отправиться на заклание идолам. Отказавшись выдать свое дитя, христианин сказал:

У вас не боги, а дерево; нынче есть, а завтра сгниет! Бог один, который сотворил небо и землю, звезды и луну, и солнце, и человека, дал ему жить на земле. А эти боги что сделали? Сами деланные. Не дам сына своего бесам. Если они боги, то пусть пошлют какого-нибудь одного бога взять моего сына, а вы о чем хлопочете?

Деревянные, «деланные» да еще и гнилые языческие боги в конце концов разочаровали и князя. Согласно преданию, Владимир, решив отойти от язычества, чтобы сделать правильный выбор, внимательно выслушал представителей всех основных религий.

Сергей Соловьев справедливо замечает, что выбор веры есть особенность русской истории. Другим европейским народам не пришлось выбирать между религиями, христианская вера к ним пришла сама, чаще всего из соседского, уже крещеного дома. Не так дело обстояло с Русью, расположенной тогда большей частью на востоке Европы и граничившей с Азией – огромным и бурным котлом, где причудливо перемешивались суеверия и религии разных народов.

Недаром и Хазарскому каганату, оказавшемуся в той же ситуации, правда чуть раньше, чем русским, пришлось делать точно такой же выбор между тремя религиями. Хазары предпочли иудаизм.

Если верить летописям, тот религиозный «конкурс» русские язычники организовали очень тщательно. Для князя Владимира при выборе наиболее важными представлялись три критерия. Во-первых, естественно, убедительность и привлекательность религиозной доктрины. Во-вторых, внешняя сторона богослужения. И наконец, вопрос личного удобства: чем-то князь готов был поступиться, а чем-то нет. История сотворения мира и человека, рая, ада, сказание о Всемирном потопе, ковчеге, изложение Нового Завета, конечно, произвели на воображение князя сильнейшее впечатление, но и о своих собственных грешных интересах он забывать не желал.

В отличие от Хазарского каганата на Руси иудаизм поддержки не получил. Выслушав иудеев, князь якобы поинтересовался, где их отечество. «В Иерусалиме, – ответили проповедники, – но Бог в гневе своем расточил нас по землям чужим». Ответ оказался неудачным. Владимир тут же парировал: «Как же вы, прогневавшие Бога, осмеливаетесь учить других? Мы не хотим подобно вам лишиться отечества».

Магометанство, напротив, показалось Владимиру необычайно соблазнительным уже хотя бы в силу разрешенного многоженства, но и здесь возникло несколько непреодолимых, с точки зрения князя, преград. Карамзин замечает:

Описание Магометова рая и цветущих гурий пленило воображение сластолюбивого князя; но обрезание казалось ему ненавистным обрядом и запрещение пить вино – уставом безрассудным. Вино, сказал он, есть веселие для русских; не можем быть без него.

Таким образом, Русь была в полушаге от того, чтобы стать мусульманской страной. Если бы это случилось, можно не сомневаться – мировая история пошла бы иным путем.

Оставалось преодолеть еще одну историческую развилку – сделать выбор между православием и католичеством. Вряд ли Владимир осознавал, какую ответственность берет на себя, но сегодня, глядя с высоты веков на прошлое, можно с уверенностью утверждать, что по своей значимости этот выбор стал одним из главнейших в русской истории. Именно он во многом и предопределил дальнейшие отношения России и Запада.

Свою правоту доказывали Владимиру и немецкие католики, но Византия в споре с конкурентами выглядела убедительнее. Греки тогда просто перехитрили немцев. Лучше зная «покупателя», они сумели показать свой товар лицом. Когда, побывав в немецких землях и посмотрев богослужение католиков, русская делегация прибыла в Константинополь, император, как указывает летописец, «зная, что грубый ум пленяется более наружным блеском, нежели истинами отвлеченными, приказал вести послов в Софийскую церковь, где сам патриарх, облаченный в святительские ризы, совершал литургию».

Расчет греков оказался верным: вернувшись домой, делегация с таким восторгом живописала Владимиру увиденное, что у того уже не было сомнений, какой выбор сделать. Он согласился со своими послами, заявившими, что «всякий человек, вкусив сладкое, имеет уже отвращение от горького; так и мы, узнав веру греков, не хотим иной». Немаловажным аргументом в пользу православия послужило для Владимира и напоминание: «Когда бы закон греческий не был лучше других, то бабка твоя Ольга, мудрейшая из всех людей, не вздумала бы принять его».

Все эти предания выглядят в целом правдоподобно. За исключением, пожалуй, лишь одной, явно более поздней, вставки, где уже отражено противостояние православной Руси и западного католицизма. Выслушав немецких проповедников, Владимир якобы сказал: «Идите обратно, отцы наши не принимали веры от папы». Если бы это было так, то не стал бы Владимир с католиками беседовать о вере и уж тем более посылать после разговора с ними делегацию в немецкие земли, чтобы оценить католические храмы и католический церковный обряд.

Тем не менее отношение самого Владимира к католичеству было терпимым. Когда чуть позже, в 1006–1008 годах, на Русь прибыл посланник папы архиепископ Бонифаций и попросил его содействия для пропаганды христианства среди соседей Руси – печенегов, князь, хоть и усомнился в успехе предприятия, миссионера до границы вежливо проводил. Успехи Бонифация действительно оказались скромными, но, главное, ему удалось выжить. Жизнь ему спасло то, что архиепископ выдал себя за посланника польского князя Болеслава Храброго – союзника печенегов в борьбе с Русью.

Уверовав в преимущество православия, Владимир, как рассказывают летописи, крестился далеко не сразу, а еще не раз испытал новую религию на прочность. Успешно завершив с греками переговоры о вере, Владимир пошел на них войной и осадил город Корсунь (Херсонес). Греки защищались упорно, дело явно затягивалось, и князь решил, что это как раз тот случай, когда можно испытать христианского Бога. Согласно преданию, Владимир взглянул на небо и поклялся, что если он возьмет город, то крестится. С божьей помощью, а если точнее, с помощью предателя из стана греков, показавшего русским, как перекрыть осажденным доступ к воде, Корсунь пал.

Вера Владимира в христианство, вероятно, укрепилась, но все же не настолько, чтобы выполнить клятву. Куда больше возросла уверенность в собственных силах. Войдя в Корсунь с дружиной, князь направил следующее послание в Константинополь императорам Василию и Константину: «Я взял ваш славный город. Слышал, что у вас сестра в девицах, если не отдадите ее за меня, то и с вашим городом будет то же, что с Корсунем».

Несмотря на испуг и огорчение, императоры ответили дипломатично, продолжая свою политику, направленную на достижение главной цели – крещение Руси: «Не следует христианам отдавать родственниц своих за язычников, но если крестишься, то и сестру нашу получишь, и вместе царство небесное».

Согласие было достигнуто, и императорскую сестру Анну вместе со священниками отправили к Владимиру. Именно она и избавила язычника от последних колебаний. Согласно преданию, у жениха столь сильно разболелись глаза, что он почти уже не видел. «Если хочешь исцелиться от болезни, – посоветовала невеста, – крестись поскорее; если же не крестишься, то и не вылечишься». Князь ответил на это: «Если и в самом деле так случится, то поистине велик Бог христианский».

Лишь после этого Владимир (своеобразное подобие Фомы неверующего) наконец крестился, тут же, если верить легенде, выздоровел и воскликнул: «Теперь только я узнал истинного Бога!»

Столь долго колебавшийся сам, Владимир другим русским людям время на раздумье оставить не пожелал. Вернувшись в Киев, он повелел свергнуть идолов, бить их палками и сбросить в реку. Сам процесс крещения был организован предельно просто. По приказу князя всех киевлян насильно привели к реке, где и крестили. Кто-то шел равнодушно, кто-то поневоле, многие бежали из города. На берегу Днепра стоял сам Владимир и наблюдал за крещением. Все вошли в воду, христиане бродили между язычниками, уча некрещеных, как вести себя во время совершения таинства.

Прямым следствием принятия христианства стало повсеместное строительство церквей, причем в Киеве Владимир распорядился поставить церковь Святого Василия как раз на том холме, где раньше сам же воздвиг идол Перуна. Отсюда, из Киева, и отправились на север христианские миссионеры. Византийских священников сопровождала военная дружина, поскольку язычество без боя не сдавалось. В оплоте язычества Новгороде, где идолопоклонники уничтожили первую христианскую церковь Преображения, крещение происходило далеко не так гладко, как в Киеве.

История крещения Новгорода осталась даже в пословице, хорошо известной раньше на Руси: «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем». Именно на своего дядю Добрыню и воеводу по имени Путята князь Владимир возложил миссию крестить новгородцев. Здесь крестили в основном силой. Чтобы новгородцы не хитрили (язычники часто объявляли себя крещеными), было приказано всем христианам носить на шее крест, а кто не будет иметь на себе креста, тому не верить. Крестов на всех не хватало, поэтому многих крестили многократно. Глядя на то, как сжигают идолов, люди плакали, умоляли пощадить их божества. Добрыня с насмешкой отвечал: «Нечего вам жалеть о тех, которые себя оборонить не могут; какой пользы вам от них ждать?»

Не будем подвергать сомнению, что вера князя Владимира в конечном итоге окрепла и стала истинной, хотя бы потому, что доказательств обратного у нас нет. Но нужно понимать и то, что князем, конечно же, двигали далеко не только религиозные чувства. Многобожие, разнообразие языческих обычаев и традиций, что существовали в различных славянских племенах, неуправляемость волхвов и многое другое было серьезнейшим препятствием для объединения земель под единой властью. Православие и должно было, по замыслу Владимира, стать тем цементом, что скрепит Русь.

Позже с расширением своих границ уже не Русь, а Российская империя стала страной многоконфессиональной, однако приоритет православия всегда оставался для власти (за исключение атеистического советского периода) неоспоримым. Так что от разговора о политических расчетах, которые сопутствовали крещению, никуда не деться. К этой политической цели Владимир шел целенаправленно и упорно. Кстати, недаром, прежде чем прийти к христианству, князь в своем родном Киеве заставил людей отказаться от множества разнообразных идолов и всячески, в том числе и силой, укреплял авторитет Перуна как главного божества. В этом смысле князь Владимир отчасти напоминает римского императора Константина, который также стремился сцементировать монотеизмом пошатнувшийся Рим.

Вполне применима к Руси и мысль французского историка Жака ле Гоффа:

Христианская проповедь почти всегда терпела неудачу, когда она пыталась обратиться к языческим народам и убедить массы. Но, как правило, она добивалась успеха, когда привлекала на свою сторону вождей.

То есть когда проповедь опиралась на силу власти. Или, говоря нынешним языком, когда церковь использовала в своих целях «административный ресурс».

Хотя официально Русь считается православной с 988 года, жесткая борьба христианства с язычеством продолжалась очень долго. Известно так называемое «правило» митрополита Иоанна (1089 год), направленное против язычников, «яро казнити на возброненье злу».

Язычники отвечали соответственно. Чуть раньше в том же Новгороде был удушен епископ Стефан, а чуть позже, в 70-х годах, его преемника защитили от простонародья лишь князь с дружиною. В свою очередь, в 1227 году после суда у архиепископа в Новгороде сожгли четырех волхвов. И таких примеров в нашей истории с избытком. Так что слова о «добровольном принятии Русью христианства» я бы назвал сильным преувеличением.

Даже на Стоглавом Соборе в 1551 году церковь была вынуждена все еще напоминать своей пастве о запрещении языческих обрядов: «Всем православным христианам на таковая еллинская бесования не ходити ни во градех, ни по селам». До XVII века переписывались церковные поучения против язычества. До XVIII века православная церковь спрашивала христианина на исповеди, не ходил ли тот к волхвам, не исполнял ли их указаний.

Ясно, что все это происходило не случайно. Под формальной маской христианства язычество в ряде мест продолжало существовать в подполье. Из поколения в поколение передавались заклинания, заговоры, языческие обряды, мифы. Иначе говоря, очень долго язычество оставалось живым в глубине народного сознания, и ко многим всплескам гнева простолюдинов против власти примешивалось, конечно, и это затаенное религиозное сопротивление.

Было бы нелепым опровергать очевидный факт, что история России в значительной мере история христианства. Однако не менее абсурдно было бы полагать, что до христианства русского человека как будто и не существовало. Или утверждать, что христианство и русский человек суть единое целое. Это очередная гипербола. Ну что тут поделаешь, если чарующую ночь на Ивана (Яна) Купалу так и не смогли победить никакие христианские праздники. Празднуют этот языческий праздник в ночь на 7 июля по всем языческим традициям в некоторых местах и сегодня.

Своеобразный ренессанс язычества историки отмечают и в период, наступивший после Смуты, которая поколебала все жизненные основы, включая и религиозные. В 1636 году девять нижегородских протопопов и священников во главе с Иоанном Нероновым – одним из лидеров будущего старообрядчества – обратилась к патриарху Иоасафу с «памятью», где приводили яркие примеры «гибнущего православия». Как указывала эта записка, в храмах царят «мятеж церковный и ложь христианская» – непорядки и несоблюдение духа веры. Что и стало толкать людей к вере предков. Как писали авторы «памяти», в четверг после Пасхи «собираются девки и жены под березы и приносят, яко жертвы, пироги и каши и яичницы и, поклоняясь березкам, ходят, распевая сатанинские песни, и всплескивают руками».

Откликнулся на этот ренессанс язычества и «кесарь». В декабре 1648 года по русским городам разошлась царская грамота, в которой с тревогой отмечалось, что православные христиане к «церквам Божиим не ходят и умножилось в людех во всяких пьянство и всякое мятежное бесовское действо, глумления и скоморошничество со всякими бесовскими играми, и от тех сатанинских учеников в православных крестьянех учинилось многое неистовство». Та же грамота резко осуждала всяческие азартные игры, куда почему-то попали и шахматы.

Разумеется, все это не чисто русское явление, вспомним хотя бы Латинскую Америку. Во многих местах, где христианство формально одержало победу, полного доминирования над душой человека оно не добилось. И в конце концов смирилось с этим, приспособив даже свои праздники по срокам к бывшим языческим. На многое церковные иерархи и сегодня предпочитают закрывать глаза. Священники, рискующие говорить на эту тему правдиво, явление редкое, однако они есть.

Из интервью протоиерея Русской православной церкви Георгия Митрофанова:

Подавляющая часть христиан в Российской империи причащалась только раз в год. Их религиозная жизнь была связана с бытовым исповедыванием своей веры. Что такое вкушение пищи на кладбище? Это рудимент языческой тризны, когда с покойником нужно было разделить трапезу, чтобы он остался удовлетворенным. Никакого отношения к христианству это не имеет, и церковный устав таких тризн не предполагает. Это то, что мы называем народным благочестием, и забываем, что оно сегодня аккумулировало в себе непреодоленное нашими предками языческое сознание. Вот почему начиная с Киевской Руси приходится говорить о двоеверии нашего народа, умевшего сочетать в своей религиозной жизни внешние элементы церковной жизни и глубокие переживания языческого характера.

Как бы то ни было, в 988–989 годах от Рождества Христова Русь крестилась. По европейским меркам это не так уж и поздно. Приблизительно в это же время христианство приняли Венгрия, Польша, Швеция, Норвегия и Дания.

Принятие русскими православия и ориентация на Византию имели для России серьезнейшие последствия, во многом предопределили характер и духовность русского народа, его своеобразную историю и одновременно известную изолированность от западных соседей.

Дальнейшие исторические события эту тенденцию закрепили. Татаро-монгольское иго (которое в силу ложной политкорректности теперь часто ставят под сомнение) и продвижение русских в Сибирь, закончившееся на границах Монголии и Китая, теснейшие контакты с Востоком, наконец, вхождение в состав русского государства ряда народностей, исповедующих ислам, и создали тот уникальный, противоречивый феномен, что называется Россией.

Русский философ Николай Бердяев писал:

Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролось два начала, восточное и западное.

Киев и Новгород. Южные и северные ворота в Европу

Порывы исторических бурь на Руси захлопывали дверь в Европу неоднократно. Причины были разными, но результат вынужденной изоляции от Западной Европы всегда оказывался одним и тем же: русские теряли темп в развитии. В то время как другие европейские народы последовательно продвигались вперед, перенимая многое в культуре, науке и быту друг у друга, русским несколько раз приходилось строить дом заново, в одиночку и на отшибе.

В силу этих обстоятельств русские в своей истории довольно часто самостоятельно изобретали велосипед. И этот «русский велосипед» получался немного иным, чем тот, на котором привык «кататься» Запад. Это касается широчайшего круга вопросов: и технологий, и жизненной философии.

Даже сегодня русские и иностранцы, беседуя, казалось бы, об одном и том же, нередко замечают, что, совпадая в главном, неожиданно для себя расходятся в деталях – в каком-нибудь «велосипедном звонке».

Как правило, пытаясь объяснить возникшие на пустом месте сложности, обе стороны ищут разгадку проблемы исключительно в сиюминутном. На самом же деле недопонимание часто имеет глубинные причины. Современный человек больше знает о генной цепочке, влияющей на здоровье, нежели о цепочке исторической, хотя и она оказывает немалое влияние на нашу жизнь, определяет позицию человека по той или иной проблеме. И в России и на Западе крайне редко вспоминают о тех старинных дверях, которые то соединяли их, то разъединяли.

Первой захлопнулась южная, то есть киевская, дверь в Европу, широко открытая в свое время для любого иноземца. О богатстве Киева, его теснейших контактах с Европой, и прежде всего, конечно, с Византией, в XI–XII веках есть множество свидетельств. Сохранившиеся постройки того времени поражают своими фресками и мозаикой. В могилах и кладах Южной Руси найдены золотые и серебряные вещи высокохудожественной работы.

Летописи говорят о знакомстве тогдашних русских князей с иностранными языками, об их любви к книге, об открытии училищ с греческим и латинским языком, о тесных контактах с западноевропейскими учеными. В короткие исторические сроки здесь возникла своя оригинальная литература. Русская летопись того времени по легкости и живости пера не уступает лучшим анналам тогдашнего Запада. Правовые нормы, изложенные во времена князя Ярослава Мудрого в своде законов, известном под названием «Русская Правда», говорят о высоком уровне зрелости общества. Киевская Русь ничем не уступала лучшим образцам западноевропейской цивилизации того периода.

Об уровне контактов с Западом и авторитете Киевской Руси того времени свидетельствует и история браков детей Ярослава Мудрого. Анна стала королевой Франции, выйдя замуж за Генриха I. Анастасия вышла замуж за венгерского короля Андрея I, Елизавета – за норвежского короля Геральда III. Старший сын Ярослава Владимир взял в супруги дочь английского короля Гарольда, побежденного Вильгельмом Завоевателем. Сын Ярослава Изяслав женился на сестре польского короля Казимира, а Всеволод – на греческой царевне, дочери Константина Мономаха. Есть также исторические свидетельства о браке еще двоих, не известных по имени, сыновей Ярослава: они женились на немецких княжнах.

Все это говорит о том, что в те времена Европа не считала Русь ни дикой, ни бедной, ни слабой, а наоборот, с радостью готова была породниться с русскими князьями. Этот же пример свидетельствует и о том, что правящая элита Киевской Руси к вопросам вероисповедания относилась тогда вполне прагматично: как правило, невесты без особых колебаний меняли православие на католичество. Интересы политики были пока еще важнее интересов веры. Позже и в Европе, и на Руси вопросы веры на долгое время стали определять политику.

Киевская Русь при Ярославе Мудром служила убежищем для многих знатных изгнанников того времени. Одним из них был король Норвегии Олаф II Святой: он известен тем, что завершил в своей стране принятие христианства, но затем уступил страну Кнуду I. Его сын Магнус Добрый жил на Руси до 1033 года и впоследствии стал королем Норвегии.

Подтверждением величия Киевской Руси служат не только археологические находки или древние летописи, но и любопытные баталии, развернувшиеся вокруг русской истории уже после распада Советского Союза.

Красивое прошлое – такой же лакомый кусок, как и многое другое. Нефть – ресурс материальный, энергетический и экономический. Достойные предки – ресурс духовный, интеллектуальный, а порой и идеологический. Поэтому, отмежевавшись от русских территориально, некоторые бывшие союзные республики вознамерились поделить с русскими заодно и историю. Иногда это выглядит просто карикатурно. На Украине некоторые местные исследователи, перепутав географию с историей, решили самостийно урезать прошлое России, забрав древнюю Киевскую Русь в свое эксклюзивное пользование: нам – Киев, сказано было русским, вам – Новгород и Москва; нам – Ярослав Мудрый, вам – Иван Грозный.

В Москве к эмоциональному порыву ближайших родственников отнеслись в целом спокойно, примерно так, как относится уже обремененный некоторым жизненным опытом старший брат к ревнивому воплю младшего: «Папа только мой!» В подобной ситуации лучше промолчать: инфантилизм со временем обычно проходит. Если, конечно, нет патологии.

И сладость величия, и горечь поражений общие предки нынешних украинцев и русских испили сполна. Страшная беда пришла из степей, прилегавших к Киевской Руси и служивших преддверием Азии. После смерти Ярослава Мудрого начиная с 1061 года на Киевскую Русь постоянно нападают кочевые племена половцев. Летописи того времени ярко рассказывают о трагедии: об уничтоженных поселениях, угнанных пленных, о заросших травой нивах, бесчисленных военных столкновениях и попытках миром решить вопрос.

Не помогало ничего: принятые соглашения тут же нарушались (только Мономах, согласно летописям, заключил с половцами 19 мирных договоров), самые богатые дары оказывались каждый раз недостаточными, на смену разбитым половцам – а русские били их многократно – появлялись новые тысячи. Не помогало даже то, что князья начали жениться на ханских дочерях: тесть без зазрения совести продолжал грабить земли зятя, невзирая на родство.

Как считают историки, Русь, приняв на себя удар половцев, спасла от разорения другие европейские страны. Позже в схожей исторической ситуации Русь приняла на себя страшнейшей силы удар и закрыла собой Европу от татаро-монгольского нашествия.

Запад забыл об этом, русские помнят. Василий Ключевский пишет:

Эта почти двухвековая борьба Руси с половцами имеет свое значение в европейской истории. В то время как Западная Европа Крестовыми походами предприняла наступательную борьбу на азиатский Восток, когда на Пиренейском полуострове началось такое же движение против мавров, Русь своей степной борьбой прикрывала левый фланг европейского наступления. Но эта историческая заслуга Руси стоила ей очень дорого: борьба сдвинула ее с насиженных днепровских мест и круто изменила направление ее дальнейшей жизни.

Двухсотлетняя война с половцами истощила Киевскую Русь. Летопись отмечает быстро усилившийся отток населения на запад, в глубь Польши, и главным образом на северо-восток – в междуречье Оки и Верхней Волги. Этот исход русских из Киева в леса Центральной России надолго отрезал основную часть населения тогдашней Руси от Запада. Европа осталась далеко за спиной, зато вплотную приблизилась дикая Азия.

Исход не бегство. Даже во время вынужденного отступления русские до последней возможности отстаивали свое право быть европейцами. Смоленск и Полоцк еще долго оставались если и не полноценными воротами, то хотя бы калиткой на Запад. Крупная немецкая колония в Смоленске имела своего старосту и общественную казну, которую иностранцы пускали в оборот подобно банковскому капиталу. Прямые договоры заключались смоленскими князьями и купцами тогда и с Любеком, и с Данцигом, и с Бременом, и с Дортмундом.

Известен текст договора с немцами, разработанный при князе Мстиславе Давидовиче в 1229 году. Как указывает сам текст, над заключением этого первого договора «страдали» купец из Касселя Рольф и смолянин Тумаш Михайлович. Этот совместно «выстраданный» текст лег позже в основу целого ряда договоренностей между русскими и немцами, а вся правовая основа смоленско-германской коммерции получила в истории название Смоленской торговой правды. Как правило, тогдашний договор состоял из двух частей: из уголовного кодекса и из постановлений, определяющих торговые обычаи. Обе стороны пользовались правом беспошлинного ввоза своих товаров. Судя по торговым сборам, которые давал город местному князю, Смоленск даже в ту сложную пору жил богато. Так что расставались с Западом наши предки неохотно, прекрасно осознавая, чтó они теряют.

Уйдя от половцев, русские столкнулись с еще более страшным противником – татарами, которым на время пришлось подчиниться. Именно там, на Оке и Волге (по тогдашним меркам бесконечно далеко от Запада) постепенно вызревало, преодолевая княжескую междоусобицу и татарский гнет, государство, получившее у иностранцев название Московии.

После 1312 года, когда татарская Орда провозгласила ислам государственной религией, православная Русь оказалась между двух огней. На востоке над ней нависала Орда, а на юго-западе бывшие русские земли попали под власть Литвы, а затем и католической Речи Посполитой. По словам известного русского историка Льва Гумилева, Юго-Западная Русь «потеряла все: и культуру, и политическую независимость, и право на уважение».

Вывод Гумилева не бесспорен. На бывших русских землях проходили сложные и противоречивые процессы слияния и притирки разных культур. А это путь не только неизбежных потерь, но и приобретений. Русское, польское, немецкое и в меньшей степени литовское влияние создавало на бывших русских землях новый, своеобразный мир.

Польша и католицизм сорвали этот мирный объединительный процесс. Впрочем, поляки начали доминировать здесь далеко не сразу, поскольку тамошние русские без боя свои позиции не сдавали. Даже так называемый Судебник Казимира 1468 года почти полностью повторяет Русскую Правду Ярослава Мудрого, что доказывает силу русского культурного влияния в чужом уже государстве. Да и в религиозной сфере в Литве довольно долго процветал индифферентизм, то есть местным властям было безразлично, в какую церковь – православную, католическую или протестантскую – ходят по воскресеньям ее подданные.

Польско-католический пресс начал пригибать православных к земле с воцарением в Литве Стефана Батория (1576–1586), который не по религиозным мотивам – они ему были безразличны, – а исходя из политической целесообразности решил для укрепления государственности ввести религиозное единение.

В чем ему и помогли иезуиты, предложившие идею унии двух церквей – православной и католической. План, разработанный ректором Виленской иезуитской академии Петром Скаргой, в условиях фатальной слабости тогдашнего православного духовенства в Литве (на безграмотность и распущенность местных попов и монахов православная паства жаловалась в те времена постоянно) фактически вел дело к ополячиванию и окатоличиванию населения. После так называемой Брестской унии для русских наступило время горьких унижений.

Несмотря на обилие религиозных споров, вопрос на самом деле был не столько церковный, сколько национальный и политический. Так к унии относились иезуиты, так к ней относилась Польша, так понимала ситуацию и Москва. Как резюмировала дореволюционная история России:

Акт унии является величайшим поражением, которое нанесено было не только греческой религии, но и русской национальности в Польско-Литовском государстве.

Даже если столь жесткий вывод принять за аксиому, то и тогда это не лишает наших предков, оставшихся в Литве, права на добрую память. Простые русские люди, в отличие от их заблудших духовных пастырей, сопротивлялись иезуитской политизированной унии и принудительному ополячиванию столько, сколько могли.

В политике возникают иногда безнадежные позиции, которые невозможно защитить. Это был как раз такой случай. Выход в Европу на этом направлении оказался для Москвы задраен политическими противниками наглухо и надолго.

Новгород: неудачный побег в будущее

Оставалась, правда, еще одна дверь на Запад, но она находилась на севере, по тем временам довольно далеко от нового центра Русской земли. Речь идет о Новгороде.

Именно с Новгородом связывают летописи появление в славянских землях князей Рюрика, Синеуса и Трувора, положивших начало династии Рюриковичей на Руси. Когда-то именно отсюда варяги начали свое продвижение на юг, к Киеву.

Позже интерес князей к Новгороду, оставшемуся вдали от главных политических событий, почти пропал, город был предоставлен сам себе, чем и воспользовался, создав Новгородскую республику. Часто менявшиеся в Новгороде князья со своей дружиной выполняли лишь роль наемников для охраны новгородских владений, а вся полнота власти принадлежала в средневековой республике общему собранию горожан – вече.

В основе богатства Новгорода, в отличие от большинства русских городов, лежало не землепашество, а торговля. И прежде всего торговля с западными партнерами, что стало возможно благодаря удачному расположению города: через реку Волхов, на которой он основан, республика имела прямой водный путь в Финский залив и Балтийское море. Болота, окружавшие Новгород, спасли его от разорения татарами; обилие воды, озер и рек создавало разветвленную сеть торговых путей; леса давали меха и дичь, а дурная почва заставила новгородцев заняться коммерцией.

В период своего процветания Новгород служил главным пунктом северо-восточной торговли союза немецких городов во главе с Любеком, получившего название Ганзы.

В Новгороде Ганза имела свой торговый двор, где высилась единственная тогда на Руси немецкая католическая церковь Святого Петра. Вокруг церкви теснились склады и амбары. Даже подвал храма служил кладовой. Как правило, католический священник приезжал с очередной компанией. В то время, когда торговым двором владели одновременно города Любек и Висби, расположенный на острове Готланд, священник направлялся в новгородскую церковь на год, попеременно то от того, то от другого города. Еще позже у новгородцев появились торговые отношения с Ригой и Дерптом.

Иноземное купечество составляло в Новгороде замкнутую общину, имело свой устав и самоуправление, во главе которого стоял так называемый альдерман. Альдерман имел широчайшие полномочия, вплоть до того, что мог вершить суд и приговорить провинившегося даже к казни. Он же посредничал в переговорах с новгородцами. Со стороны Новгорода споры иностранцев с местными жителями разбирал архиепископ – высший авторитет среди горожан.

Новгородцы не только принимали у себя западных торговых агентов, но и сами регулярно плавали торговать в Европу. Правда, у них не было своего торгового флота, но они часто фрахтовали немецкие и шведские суда. Ввозили из-за границы металлы и разнообразные металлические изделия (за исключением оружия, ввоз которого был запрещен), а также вино, пиво и балтийскую сельдь. Вывозили меха, воск, ворвань, сало, коноплю, лен. Через Новгород шел с Востока на Запад и шелк.

В целом оборот западной торговли в городе определялся скорее иностранцами, зато в торговле восточной новгородцы полностью доминировали. Новгородские купцы постоянно бывали не только в Европе, но и в Киеве, в Поволжье, проникали на Арабский Восток.

Внешняя угроза над республикой нависала неоднократно, однако новгородцы с ней каждый раз справлялись. В 1240 году шведы, оспаривавшие у новгородцев обладание Финляндией и побуждаемые папской буллой к крестовому походу на православный Новгород, вторглись на его земли под предводительством (по одной из версий) зятя шведского короля Биргера, но были полностью разбиты русскими на берегах Невы. Князь Александр, командовавший войсками, получил в благодарность от земляков прозвище Невского.

Затем попытку подчинить Новгород предприняли немцы – рыцари ордена меченосцев, незадолго перед этим объединившиеся с Тевтонским орденом. Но и они потерпели поражение от русских, возглавляемых все тем же Александром Невским, на льду Чудского озера. Оба этих сражения, оставившие яркий след в памяти народа, на самом деле были далеко не единственными столкновениями новгородцев с крестоносцами. Как свидетельствуют летописи, русские не раз успешно били крестоносцев как до, так и после описанных событий.

Новгородская республика погибла, потому что этого захотела окрепшая Москва, да и вся остальная Русь, уже давно настороженно наблюдавшая за новгородскими «западниками», их непривычным опытом народовластия и тесными контактами с католиками.

Определенные основания для подозрений у москвичей имелись. В конце существования республики и в канун разгрома города великим князем Иваном III новгородцы разделились на два лагеря. Недовольные своими боярами городские низы ориентировались на москвичей, а значительная часть боярства вступила в тесные контакты с литовским королем Казимиром и всерьез рассматривала возможность перехода на его сторону.

В июне 1471 года новгородские бояре даже составили проект договора с литовцами, главный пункт которого гласил, что король выступит со своим войском, чтобы защитить Новгород от Москвы. Казимир в свою очередь направил посла к татарам, чтобы подтолкнуть их к новому набегу на Русь, однако быстрое наступление московских войск помешало заключению договора, и Литва решила на этот раз уклониться от столкновения.

Авторы многих русских летописей смотрят на новгородцев как на крамольников и вероотступников. По мнению одного из летописцев, новгородцы даже хуже неверных:

Неверные искони не знали Бога; эти же новгородцы так долго были в христианах, а под конец начали отступать к латинству; великий князь Иван пошел на них не как на христиан, а как на иноплеменников и вероотступников.

Такое мнение о Новгороде было в те времена весьма распространенным. Другая летопись сообщает:

…Сам народ добровольно собирался большими толпами и ходил на новгородскую землю за добычей, так что весь край был опустошен…

Разбив новгородцев и захватив Новгород в 1478 году, Москва, провозгласившая своими лозунгами самодержавие и православие, прежде всего уничтожила две самые ненавистные ей новгородские «выдумки»: вечевой колокол, созывавший когда-то всех здешних республиканцев на общее собрание, власть «арестовала», а единственную на всю Русь католическую церковь разрушила.

В летописях уничтожение храма объяснялось «благочестивым сознанием русских», приписывалось «чудесному действию в наказание за то, что он [католический храм] мешал православной церкви Святого Иоанна Предтечи и что на внешней стороне храма были с целью отвращения русских написаны образа Спасителя и некоторых святых».

По тем временам эта туманная аргументация для большинства населения выглядела убедительной. Разгром «прозападного» Новгорода с его республиканским менталитетом, деловой хваткой и подозрительной веротерпимостью был воспринят остальными русскими как должное.

Новгородский опыт стал своеобразным побегом в будущее. Беглецов настигли и жестоко наказали. Вольному Новгороду было приказано впредь шагать в ногу с остальными, не выбиваясь из строя и не проявляя излишней инициативы.

После разгрома Новгородской республики налаженные связи с Западом оказались надолго прерванными. Москва насильно выселила из Новгорода практически всех местных бояр и купцов, а на их места поселила московских дворян и торговых людей. Дабы неповадно было заглядываться на католический Запад, в Новгороде начали ускоренно возводить православные церкви и вообще перестраивать всё, начиная с улиц и кончая рыночными лабазами, на московский, «единственно правильный» лад.

Вместе с тем Москва, понимая, что во многом отстала от Запада и нуждается в его знаниях, не собиралась полностью отказываться от контактов с иноземцами. Она лишь приняла твердое решение поставить эти связи на строгий учет и контроль.

Подобный подход был продиктован новой исторической ситуацией и новым внешнеполитическим курсом, провозглашенным князем Иваном III.

Иван iii определяет внешнеполитическую стратегию Москвы

Первым подлинно «великим» из российских правителей следует считать Ивана III (1462–1505). Собственно, мы и сегодня живем в государстве, созданном именно этим человеком. И хотя у многих из нас есть к нашему государству серьезные претензии, это уже не его вина – фундамент Иван заложил основательный. Все вопросы – к его последователям, многие из которых действительно катастрофически не поспевали за временем.

Карамзин ставил его даже выше Петра I, ибо Иван III сделал великое государственное дело, не прибегая к насилию над народом. Некоторое преувеличение в таком утверждении, конечно, есть. Созидать государство в белых перчатках не дано никому. Вот и Иван III, чтобы присоединить к остальным русским землям своевольный Новгород, не раз ходил на него с мечом. Но в целом мысль Карамзина справедлива, поскольку не насилие было главным инструментом государственного строительства во времена Ивана III. Кого-то он побеждал дипломатически, а кое-что по-хозяйски прикупил, например ростовские земли. Поэтому в целом его смело можно причислить к великим русским «эволюционерам».

Чтобы оживить память, несколько коротких исторических штрихов. Это Иван стал первым именовать себя «государем всея Руси». Причем по праву, поскольку именно он собрал в единый кулак русские земли, составившие ядро нового национального государства. Это при Иване произошло знаменитое стояние на Угре, которое поставило точку на притязаниях Орды диктовать Москве свою волю. Это после женитьбы Ивана на Софье Палеолог государственным гербом русских стал двуглавый орел, благополучно долетевший до нынешних времен. Это при Иване преобразился московский Кремль, перестроенный итальянскими зодчими. Успенский собор, Грановитая палата и многое другое как раз из того времени. Это при Иване появился Судебник – уникальный по тем временам свод законов, который и сцементировал новое государство.

Кстати, если быть точным, то у Ивана было три прозвища: Великий, Грозный и Правосуд. Под именем Иван Грозный русская история, правда, запомнила другого – его внука Ивана IV. Что и понятно, тот подобное прозвище заслужил больше. А вот Правосуд Ивану III подходит вполне. Судебник, созданный в его эпоху, сыграл в российской жизни немалую роль. Параллельно с появлением на Руси новой политической системы возникла, поддерживая ее, и новая правовая система. Судебник не только обобщил существовавшие ранее судебные акты, но и включил в себя нормы, не имевшие аналогов в предшествующем законодательстве. Изменилась Русь, изменилось и законодательство. В упрек многим последователям Ивана III можно заметить, что в отличие от него другие Рюриковичи, а затем и Романовы за переменами в реальной жизни не успевали. Отсюда и столь частый в нашей истории законодательный хаос. Чего не скажешь о временах Ивана Правосуда.

Во времена правления Ивана III у Москвы появляется и полноценная внешняя политика. Именно при нем завязываются сложные дипломатические отношения с Западной Европой. На смену междоусобным княжеским войнам между самими же русскими приходят войны между народами, продиктованные государственными, общенациональными интересами. Теперь Москва упорно воюет уже с Польшей, Литвой, немцами.

Как отмечают многие исследователи, вновь появившаяся вера в собственные силы заставляет русских взять на вооружение мысль о том, что вся Русская земля, в силу обстоятельств когда-то попавшая в руки Литвы и Польши, должна в конце концов вернуться под контроль московского государя, как законная и от века принадлежавшая русским собственность. Помимо земель, собранных в единое целое Москвой и получивших название Великороссии, оставалась еще Малороссия – бывшая Киевская Русь – и Белоруссия – западные русские земли.

В то же время окрепшее Московское государство, внимательно оглядываясь по сторонам, уже тогда начало задумываться и о большем. На востоке лежали, теряясь в бесконечности (сколько дней ни скачи) земли, пригодные для заселения, на юге соблазнительно бились о берег волны Черного моря, а на западе, перекрыв выход русским к Балтике и Западной Европе, стеной стояли мощные, но уже не казавшиеся непобедимыми противники: Польша, Литва и Швеция.

Обращает на себя внимание тот факт, насколько стратегически последовательными и решительными были уже первые внешнеполитические шаги Московского государства. Не отвлекаясь на сиюминутное и не пытаясь извлечь второстепенных выгод, вся внешняя политика Ивана III и его последователей направлялась на решение той важнейшей задачи, которую они откровенно сформулировали на переговорах с Западом, – возвращение исконно русских земель.

Еще в 1503 году Иван III объявил, что у Москвы с Литвой прочного мира быть не может, пока главная внешнеполитическая цель не будет достигнута. Он заранее предупредил, что борьба будет перемежаться только перемириями для восстановления сил, не более того. Этот курс выдерживался Москвой последовательно в течение девяноста лет! Между 1492 и 1582 годами не менее сорока лет ушло на борьбу с Литвой и объединившейся с ней тогда Польшей.

Уже первые столкновения Москвы с западными противниками показали отставание русских во многих вопросах военного строительства и военной техники. Русский солдат воевал не хуже других, но его нужно было грамотно обучить и хорошо вооружить. Долгая изоляция давала о себе знать. Чтобы успешно воевать с Польшей и Литвой, Москве как воздух требовались иностранные специалисты. Решить эту задачу оказалось непросто, учитывая блокаду, организованную на западных границах.

К тому же возникала еще одна сложность: Москва, щепетильно относившаяся к вопросам веры, желая получить от Запада современные технологии и знания, категорически не хотела проникновения на свою землю каких-либо «крамольных» западных идей.

Таким образом, первых иноземцев, прибывших в Москву, ждал своеобразный прием, где причудливо переплетались щедрое гостеприимство и подозрительность.

Идеальная невеста: византийская сирота с двуглавым орлом в приданое

Окрепшей Москве, как драгоценному камню, требовалась и соответствующая оправа. Тем более что форма в те времена ценилась порой гораздо больше содержания. В 1467 году, овдовев после первого брака, Иван III начинает поиски невесты, достойной его нового положения, и находит ее в Риме. Там в это время жила сирота, племянница последнего византийского императора Софья Палеолог.

Незадолго перед тем, 29 мая 1453 года, произошел решительный штурм Константинополя султаном Мехмедом II. Последний византийский император погиб на поле боя. Только после падения Византии потрясенная Европа поняла, что перестал существовать барьер, отделявший ее от исламских завоевателей. Турки становились полными хозяевами на Балканах.

Не менее ошеломленная Русь вдруг осознала, что оказалась последним бастионом православия в мире. Брак с Софьей лишь легализовал то, что уже произошло де-факто: сделал князя Ивана и его потомков преемниками византийских императоров, а за Москвой после падения Византии утвердил роль единственной защитницы «истинного христианства» – православия.

Окончательно освободившись от татарского ига и получив из рук Византии столь драгоценное наследство, Москва начинает ощущать себя совершенно иначе, что сразу же сказывается не только на ее внешней политике, но и на претензиях московского князя на новый титул. Несмотря на то что за Литвой и Польшей все еще оставалось немало русских земель, Иван III в сношениях с заграницей начинает именовать себя «государем всея Руси», причем уже в договоре 1494 года заставляет литовское правительство формально признать этот титул.

В сношениях с ливонским магистром Иван впервые называет себя «царем всея Руси», то есть цезарем. С конца XV века на печатях московского государя появляется византийский герб – двуглавый орел, а в начале XVI века тогдашними московскими придворными политтехнологами создается новая родословная русских князей, ведущая свое начало прямо от римского императора.

Новая официальная доктрина звучала приблизительно так: когда император Август стал изнемогать от непосильной ноши – огромной власти, он разделил все свои владения между братьями. Одного из братьев, Пруса, он посадил править на берегах рек Вислы и Немана. Именно поэтому вся эта земля и стала называться Прусской. Так вот потомок Пруса в четырнадцатом колене, утверждала новоявленная легенда, и есть великий государь Рюрик, положивший, в свою очередь, начало всей княжеской, а затем и царской династии на Руси.

При всем уважении к Византии и верности православию Москва византийским орлом не ограничилась, а сочла необходимым связать себя пуповиной с Прусом и даже с Августом. Не способная пока еще перебросить мостик в будущее, чтобы догнать Запад (это позже сделал Петр Великий), Москва выстроила мостик в прошлое. Чтобы хоть породниться с Западом.

Это важный момент. Россия никогда не хотела быть Азией. Ее лидеры – сначала цари, а затем императоры – либо хотели сделать русских стопроцентными европейцами, либо защищали русскую самобытность, но ни один из них не мечтал пойти в противоположную сторону – стать богдыханом и заставить страну жить на татарский или китайский манер. Если российской жизни и присущи азиатские черты, то это гены, а не результат целенаправленного духовного движения на Восток. Россия – Евразия, но, будучи полукровкой, к своим родителям она всегда относилась далеко не одинаково.

Уже в 1563 году предприимчивые московские бояре использовали новую легенду не только для внутреннего употребления – чтобы укрепить в народе авторитет царя, – но и в дипломатических целях. Как свидетельствуют летописи, всю эту отредактированную генеалогию Рюриковичей русские дипломаты на голубом глазу изложили польским послам.

Вместе с тем следует обратить внимание и на другое. О чем у нас, кстати, вспоминают редко. На самом деле Иван, выбирая невесту, серьезно колебался и решение о браке с Софьей Палеолог – воспитанницей папы римского – далось ему непросто. Ключевский пишет даже о «религиозной брезгливости», поскольку православное наследие Царьграда, по мнению русских, к тому времени себя изрядно запятнало. А потому не вполне «чистой» казалась Москве и сама Софья.

Стоит, впрочем, процитировать Ключевского полностью:

Несмотря на то, что греки со времени Флорентийской унии [1] сильно уронили себя в русских православных глазах, несмотря на то, что Софья жила так близко к ненавистному папе, в таком подозрительном церковном обществе, Иван III, одолев свою религиозную брезгливость, выписал царевну из Италии.

Иногда большую проблему легче понять через деталь. Согласно летописям, обоз невесты Ивана III пересек всю Европу с юга на север, направляясь в немецкий порт Любек. Пока он шел по Западной Европе, проблем не возникало. Во время остановок в городах в честь Софьи устраивались пышные приемы, даже рыцарские турниры. А местные власти преподносили воспитаннице папского престола подарки: серебряную посуду, вина; горожанки Нюрнберга вручили Софье целых двадцать коробок конфет. Крупный по тем временам презент, поэтому факт и попал в летописи. Однако чем ближе подходил обоз к Москве, тем больше там возникало волнений. Как неожиданно выяснилось, в голове обоза папский представитель Антонио Бонумбре вез большой католический крест, с которым и собирался торжественно въехать в православную столицу.

В отличие от конфет в летописях нет ни слова о возражениях со стороны Софьи Палеолог по поводу католического креста. Что само по себе говорит о многом. Невеста все-таки была воспитанницей папы римского. Похоже, что вместе с Софьей Риму очень хотелось привезти в Москву и унию.

Короче, вышел скандал. Достаточно сказать, что митрополит Филипп заявил: если католический крест ввезут в город, он немедленно его покинет. Не понравилась идея торжественного прибытия невесты в Москву под католическим крестом и самому Ивану. Поэтому проблему решили кардинально: боярин Федор Давыдович Хромой просто-напросто силой отнял «крыж» (крест) у папского священника, встретив обоз невесты за пятнадцать верст от Москвы. Действительно, какой уж тут католический «крыж», когда в московском воздухе уже витала идея Третьего Рима!

Царьградом после приезда Софьи и ее свиты Москва, разумеется, не стала, но некоторые византийские привычки, особенно склонность к придворной интриге, русская знать усвоила крепко. Византийский менталитет как бы прилагался к двуглавому орлу и царскому титулу. В нагрузку.

Путь на Русь широк, а из Руси узок

Оседлые иноземцы в немалом количестве появляются в Москве как раз при Иване III. Иностранцы укрепляют и обустраивают Кремль, льют колокола и пушки, организуют артиллерию в московском войске. При сыне Ивана, Василии, эта тенденция только набирает силу. Все больше появляется наемников, из них формируются целые отряды. Один из московских полков того времени в полторы тысячи человек полностью состоял из литовцев и необычайной смеси представителей различных европейских стран.

Именно для них по распоряжению Василия и создали в Москве первое особое поселение – Немецкую слободу, получившую у русских в те времена малопочтенное название Налейка. В отличие от местного населения иностранцам разрешалось держать у себя в слободе корчму и в любое время пить вино. Несмотря на запреты, русские туда частенько заглядывали и просили хозяина корчмы: «Налей-ка!»

В силу различных причин местонахождение в городе Немецкой слободы (напомним, что немцами на Руси долго называли всех иностранцев без исключения) неоднократно менялось, но само по себе поселение не исчезало. Именно Немецкая слобода стала позже важнейшей школой для Петра I. Уроки и опыт, вынесенные Петром в юности из общения с иностранцами в Немецкой слободе, предопределили дальнейшую судьбу России.

О составе Немецкой слободы можно судить довольно точно по переписи 1665 года. Из 204 дворов, переписанных в слободе, 142 принадлежало военным (42 двора – полковникам, 23 – подполковникам, 16 – майорам, 18 – поручикам и т. д.). Пасторам принадлежало 3 двора, лекарям и аптекарям – 4, переводчикам – 3, мастерам – 24. Среди этих мастеров один специалист по литью пушек, два оружейника, девять золотых и серебряных дел мастеров, два часовщика и семь портных. Коммерсантам в слободе принадлежало 23 дома.

Попасть в Россию в те времена было сложно, хотя желающих как раз хватало, поскольку платили русские хорошо. Границу на замке держали соседи: они делали все, чтобы задержать иностранных специалистов, следующих в Москву.

Довольно типична для той эпохи история известного авантюриста XVI века Ганса Шлитте. Он побывал в Москве в годы юности Ивана Грозного, занимался там коммерцией, изучил русский язык и вернулся в Европу в качестве агента московского правительства для установления связей с Западом. Среди прочего агенту вменялась в обязанность вербовка специалистов для направления в Москву.

Чтобы успешно решить задачу, Шлитте, учитывая настроения на Западе, решил самовольно расширить свои полномочия и от лица Ивана Грозного начал переговоры с германским императором Карлом об унии православной церкви с католической. Хитрость помогла, и император дал «униату» разрешение набрать нужных для Москвы специалистов, выставив лишь одно условие: чтобы никто из них не попал к туркам, татарам и вообще в нехристианские земли. В результате Шлитте набрал 123 человека – от магистров различных наук до специалистов по рытью колодцев.

Все они прибыли в Любек для дальнейшего следования в Москву, но здесь и остались. Самого Шлитте власти арестовали под надуманным предлогом, а пока шло разбирательство, собранные им люди разбрелись кто куда. Ганза, лучше других знавшая реальное положение дел на Руси, не могла, естественно, поверить сказкам о возможной унии церквей, зато хорошо представляла себе все последствия укрепления русской армии и экономики.

Усиления Москвы очень боялись и в Польше. Когда Шлитте, убежав из Любека, пробрался в Рим и начал там разыгрывать все ту же карту религиозной унии, то против него решительно выступило польское правительство. Беспокойство оказалось настолько сильным, что поляки решили даже отправить в Рим особое посольство, чтобы указать Ватикану на непримиримое отношение русских к понтифику.

В ответ на блокаду, объявленную Западом, Москва приняла свои меры: стала всячески препятствовать отъезду из России уже прибывших туда иностранцев и максимально использовать тех специалистов, что попадали в московский плен в ходе столкновений с Литвой и Польшей.

Любому иностранцу, попавшему на Русь по доброй воле или нет, если он проявлял желание к сотрудничеству, был обеспечен хороший заработок. Тех, кто принимал православие, просто осыпали подарками. Тех же, кто пытался бежать из России, ждала печальная участь.

Из книги Генриха фон Штадена «О Московской земле и правительстве»:

Иностранцу не требуется сильно согрешить, чтобы быть приговоренным к смерти… Когда его поймают при попытке бежать из страны, помоги ему Бог! Тогда его искусство больше ничего не стоит, не помогут ему также его деньги и имущество. Редко случается, когда иностранец осмеливается бежать из страны, поскольку путь в страну широк, а из страны очень узок.

Москва вела себя по законам военного времени и согласно русской традиции. Всякий поступавший на службу к государю не имел больше права решать свою судьбу без позволения хозяина.

Это касалось всех, даже самых именитых мастеров. Печальная судьба постигла, например, известного итальянца Аристотеля Фиораванти, который не только построил Успенский собор в Московском Кремле, но и в качестве военного инженера и начальника артиллерии участвовал во многих походах русской армии. За настойчивые просьбы отпустить его на родину Фиораванти заключили в тюрьму. Былые заслуги ничуть не помогли.

Что касается пленных специалистов, добытых в ходе войны с Ливонией, то их отправляли не только в Москву, но и в другие города. Только в 1564 году на русской земле расселили свыше трех тысяч пленных иностранцев. Все они распределялись на службу по специальности, получали хорошее жилье и жалованье, многие позже обрусели, приняли православие, а некоторые даже положили начало новым русским дворянским родам.

Относительно достоинств и уровня знаний иностранных специалистов, обосновавшихся в Москве, мнения всегда бытовали разные. Зарубежные историки склонны считать, что на Русь попадали обычно те, кто не находил себе применения на родине, то есть далеко не лучшие, либо откровенные авантюристы, искатели приключений.

Эту версию отчасти подтверждают и русские исследователи. История знает имена многих выдающихся иностранцев, оказавших сильное позитивное воздействие на судьбу России, но в целом духовный, культурный и технический уровень мастеров и военных, по найму прибывавших тогда в страну, был низким. В Москву охотно стекался из разных стран главным образом бродячий военный люд, готовый служить за хорошее вознаграждение любому. Известна, например, история датского пирата Нордведа. Спасаясь от преследования, он покинул свой притон на острове Готланд и бежал в Москву, откуда очень скоро снова удрал, теперь уже к императору Священной Римской империи Карлу V.

Все эти недостатки иностранных специалистов московское правительство видело и даже пыталось как-то экзаменовать наемников, но предъявлявшиеся требования были низкими, а члены экзаменационной комиссии часто сами оказывались людьми некомпетентными.

Учитывая характер и жизненный опыт наемников – любителей приключений и веселых пирушек, – не удивительно, что история первой Немецкой слободы изобилует рассказами о пьяных драках, дуэлях и скандалах. Один из русских историков делает вывод:

Разгульные обитатели иноземной слободы знакомили туземцев, конечно, не с лучшими сторонами европейской жизни.

Позднее та же Немецкая слобода, наполнившаяся пленными, вывезенными из Ливонии, приобрела, наоборот, некую солидность и стала напоминать провинциальное европейское поселение. Что не удивительно, поскольку новые обитатели слободы прибыли в Москву из европейской глубинки – мест, достаточно удаленных от крупных центров западной культуры.

Вот отзыв иностранца-католика, некоего Маржерета, о явно несимпатичных ему ливонских пленниках-лютеранах, с удобствами обосновавшихся в Москве:

Вместо того чтобы помнить о минувшем бедствии, когда они были уведены из отечества, лишились имущества и стали рабами совершенно грубого и варварского народа, управляемого к тому же государем-тираном, и смириться ввиду своих несчастий, они вели себя так гордо, выступали так высокомерно, одевались так роскошно, что их можно было принять только за принцев и принцесс. Женщины, посещая церкви, наряжались только в бархат, атлас, и самая последняя из них в тафту.

Из сказанного выше очевидно, что большинство иностранцев жило в Немецкой слободе не без удовольствия и комфорта. Если кто-то и воспринимал свое пребывание в Москве как неволю, то уж точно это был плен в золотой клетке.

Два мира – иностранцев и русских, – по-соседски соприкасаясь, в чем-то ладили, а в чем-то оставались на непримиримых позициях, не без презрения поглядывая друг на друга. Это касалось и религии, и быта.

Один из иностранных очевидцев, Адам Олеарий, описывая домашние бани московских немцев, наглядно показывает разницу между их бытом и бытом русских. Устройство бань в Немецкой слободе в основных чертах было то же, что и у остальных москвичей (здесь сказалось местное влияние), но вот в деталях существовала разница. Ступени в немецкой бане обычно покрывались полотном, на полке лежали набитые сеном тюфяки, все было усыпано цветами и благовонными травами, на полу обязательно лежал изрубленный ельник, издававший приятный запах. Роль банщика по обычаю, перенятому у скандинавов, исполняла женщина. «Такой чистоты, – с явным удовлетворением заключает Олеарий, – нечего искать у грязных русских».

У русских был и остается свой взгляд на баню. Так, один российский профессор-гигиенист следующим образом прокомментировал мне этот отрывок:

Что касается благовонных трав, то они использовались в русской бане издавна. Что касается женщин-банщиц, то это, естественно, на любителя. А вот тюфякам, набитым сеном, в бане делать нечего. В русской бане после мытья каждого человека все обрабатывается кипятком, потому и чисто. Сколько заразы и грязи примет на себя тюфяк, представить легко, а вот каким образом в те времена все это потом качественно дезинфицировалось, представить сложно. Разве что всякий раз набивали новый тюфяк для каждого посетителя. Подозреваю, что это было слишком хлопотно. Не знаю, кто входил в баню более грязным – русский или немец, но из бани уж точно более чистым выходил русский.

Кстати, о врачах. Именно они являлись элитой Немецкой слободы. История приводит немало имен известных в Европе врачей, служивших в Москве. Особую славу приобрел бывший лейб-медик шведского короля фон Розенбург, считавшийся и на Западе одним из ученейших мужей. Должности врачей и аптекарей оплачивались щедро, не говоря уже о том, что помимо обслуживания царского двора все они имели большую практику и получали богатое вознаграждение от московских бояр, в основном собольими мехами и продуктами питания.

В отличие от других иностранных специалистов врачи выписывались из Европы на определенное количество лет и никогда не чувствовали себя в Москве пленниками. При всем своем деспотизме русские монархи понимали, что доверять драгоценную государеву жизнь лучше свободному человеку.

«Государю нашему до вашей веры дела нет»

Москва, считавшая себя после падения Византии Третьим Римом и мировым центром истинной веры, естественно, очень внимательно следила за религиозными воззрениями прибывших иноземцев.

Личная свобода вероисповедания гарантировалась всем, каждый у себя дома мог молиться как хотел. Другое дело миссионерская деятельность (она жестко преследовалась) или строительство церквей, на что разрешение давалось властью крайне неохотно, да и то лишь протестантам.

Для русских властей основным критерием в вопросе о религиозной терпимости служила не степень сходства той или иной конфессии с православием, а большая или меньшая ее склонность к прозелитизму. Католицизм с его настойчивой пропагандой своих взглядов, активной миссионерской деятельностью да еще и деловой хваткой представлялся Москве гораздо более опасным противником, чем протестантизм, не обнаруживавший тогда завоевательных тенденций в России.

Заглядывая чуть вперед, замечу, что подобная политика проводилась даже в ущерб интересам православных верующих за рубежом. Во всех дипломатических и торговых договорах, подписывавшихся русскими начиная со времен Ивана Грозного и позднее, доминирует один и тот же подход: Москва не настаивает на строительстве православных церквей за границей, а иностранцы не настаивают на строительстве своих храмов в России.

В 1562 году, заключая договор с Данией, Иван Грозный прямо оговорил, чтобы русские купцы не имели своей церкви в Дании, а датские – в России. Коммерция коммерцией, а вера верой. Ту же позицию легко обнаружить и в договоре с Англией: при всех торговых преимуществах, предоставленных Москвой Англо-русской компании, вопрос о вере по настоянию русской стороны был здесь вообще обойден.

За подобной позицией легко прослеживается одна из характерных особенностей Русской православной церкви, которая всегда занималась миссионерской деятельностью лишь на колонизируемых землях с нехристианским населением, но никогда не пыталась вербовать в свои ряды католиков или протестантов. Проводя такую политику, православная церковь считала себя вправе резко реагировать на любые попытки западных миссионеров вторгнуться на ее собственную территорию. Известная у русских поговорка «Чужого не надо, но и своего не отдадим» в полной мере относится и к вопросу вероисповедания.

Отвечая в 1587 году английскому послу Флетчеру, который ходатайствовал, «чтобы вольно было английским гостям, их слугам или кто от них начнет торговать жить в России по своей вере, в своем законе и к иной вере их принуждать не велеть», казначей Траханиотов и дьяк Щелкалов писали:

Государю нашему до их веры дела нет; многих вер люди живут у него в государстве, кроме английских приезжают сюда гости турецкие, цесаревой области [земли австрийского императора], французские, испанские и иных государств, и все они живут по своей вере кто как хочет, и от нее никто их не отводит.

Когда весной 1603 года в Москву прибыло крупное посольство от Ганзы во главе с бургомистром Любека Конрадом Гермерсом, им удалось договориться с Борисом Годуновым практически обо всем, кроме религиозного вопроса. Ганзе разрешалось снова иметь в Великом Новгороде, Пскове и Ивангороде по торговому двору, но только без храмов.

Послам было объяснено, что «позволить построение таких церквей государю никак нельзя, поскольку к нему уже обращались с той же просьбой многие известные христианские монархи, однако им всем было отказано». Если теперь он разрешит это ганзейским купцам, «то все великие государи, которые напрасно его прежде просили, на него прогневаются».

Действительно, с безуспешными просьбами о строительстве храмов для своих посольств к царю до этого обращались немцы, испанцы, французы, англичане.

В том же ответе ганзейским купцам подчеркивалось: «В вере же, как римской, так и лютеранской, им не будет никакого принуждения, волен каждый оставаться при своей и править в своих домах по ней службу».

Бургомистра Любека подобные аргументы не убедили. Он попытался настоять на своем, ссылаясь на исторический прецедент и особые права Ганзы, имевшей когда-то католическую церковь в Новгороде. Русские чиновники доводы бургомистра вежливо выслушали, но своего решения не изменили.

Лишь изредка настойчивые ходатайства помогали, и протестантские кирки в Москве все же строились. Однако обычно без формального разрешения: власть просто прикрывала на время глаза. Протестантские храмы, в отличие от католических, православная церковь соглашалась терпеть, если только пасторы не заманивали туда русских и все шло тихо и благопристойно.

Получалось это, однако, далеко не всегда. Учитывая, что иноземные поселения стали крупными и разнородными, без склок, естественно, не обходилось и в храме Божьем. Когда иностранцы не были способны быстро погасить скандал, в качестве третейского судьи выступала православная церковь. История сохранила и анекдотичные ситуации.

Вот как излагает один подобный случай Дмитрий Цветаев в книге «Вероисповедное положение протестантских купцов в России», вышедшей в 1885 году:

Перед осадой русскими Смоленска [1632 года], для которой много было нанято за границей иностранного войска, некоторым из служанок в купеческих домах посчастливилось выйти замуж за немецких офицеров. Новые лейтенантши, капитанши и т. п. захотели за богослужением в церкви занимать места ниже бывших своих госпож. Купчихам же казалось крайне обидным видеть впереди себя своих прежних служанок. Уступить не хотела ни та, ни другая сторона, и разгоревшийся спор перешел однажды в драку. Мимо кирки проезжал патриарх и, узнав о причинах свалки, сказал: «Я думал, в церковь немцы ходят за благочестивыми мыслями, чтобы отправлять свое богослужение, а не сводить свои тщеславные счеты».

В тот же день кирку снесли, и вновь построить ее власть разрешила только подальше от центра.

Бывали, однако, и серьезные поводы для вмешательства. В 1689 году под чужим именем в Москву проник фанатичный последователь немецкого мистика Бёме, некто Квирин Кульман, который проповедовал скорое наступление на земле блаженного царства иезуилитов – особых людей, просвещенных истинным христианским учением. В откровениях Кульмана мечты о предстоящем духовном перерождении человечества фантастически переплетались с пророчествами о судьбе европейских государств, на развалинах которых должно образоваться новое иезуилитское общество.

Проповеди Кульмана настолько встревожили пасторов, что они, не справляясь с еретиком самостоятельно, обратились за помощью к царю и патриарху. Хотя вся деятельность Кульмана протекала исключительно среди иностранцев, тем не менее московская власть активно поддержала пасторов: еретика арестовали, подвергли пытке и сожгли.

Приходили к русскому патриарху и с другими вопросами. Известен случай, когда иерарху пришлось разбирать скандальное дело между двумя противоборствующими группами, долгое время соперничавшими за контроль над одной протестантской церковью. Принятое тогда решение можно назвать поистине соломоновым: спорную церковь патриарх приказал снести; тем, кто пожертвовал деньги на ее строительство, возместил расходы; и, наконец, дал разрешение каждой из сторон построить свою собственную церковь.

Уважая в патриархе справедливого судью, иностранцы нередко досаждали ему и по мелочам. Архивы сохранили, например, историю двух женщин-лютеранок, просивших православного иерарха разобраться со случаем двоеженства. На этот раз, правда, патриарх категорически отказался участвовать в разбирательстве, заявив, что православной церкви это дело не касается.

Подозрительное отношение Москвы к католицизму очень хорошо видно из договора 1634 года о торговле с Шлезвиг-Голштинским герцогством. Помимо обычных торговых дел в документе оговаривалось:

На тех дворах, которые у них [иностранцев] будут в указанных для них городах, по двору в городе, беспрепятственно отправлять богослужение по своей лютеранской вере, не строя своих церквей, и под условием подчиниться даже смертной казни виновным, обязываясь не привозить и не держать у себя ни священников, ни простых людей католического вероисповедания.

Несмотря на эти препоны, католические священники тем не менее в Москву регулярно попадали, чаще всего с очередным посольством. А затем под каким-нибудь благовидным предлогом задерживались. До тех пор, пока власть не напоминала непрошеным гостям, мол, пора и честь знать.

Любопытно, что как раз в то время, когда конфессиональные разногласия делили народы и государства Западной Европы на враждебные лагеря, в Москве ни разу не было отмечено никаких отголосков этой борьбы.

Московские кальвинисты и лютеране мирно соседствовали друг с другом. Когда в 1643 году была разрушена церковь кальвинистов, они стали посещать лютеранское богослужение. То же касалось и немногих католиков, которые, не имея собственной церкви, ходили молиться к протестантам. Ревностный католик Патрик Гордон, автор известного дневника, где он описал свою жизнь в России во второй половине XVII века, венчался и крестил детей у протестантов.

История с фанатичным Кульманом стала единственной бурей, нарушившей религиозный покой иностранцев в Москве за многие века. Да и в этом случае осуждение еретика было единодушным.

Православная церковь вмешивалась в жизнь иностранцев только в трех случаях: либо когда они сами этого просили (случай с Кульманом), либо когда бурный скандал среди иностранцев выплескивался на улицу (инцидент с дракой в лютеранской церкви), либо когда иностранцы по неосторожности, хоть в мелочи, чем-то обижали русскую веру.

Примером этого служит история о том, как в Москве иностранцам запретили носить русские костюмы. Во время крестного хода по улицам Москвы патриарх неожиданно заметил в толпе группу людей, не снявших головные уборы. Когда возмущенный патриарх подошел к ним, то оказалось, что это иноземцы, переодетые русскими.

Этого эпизода оказалось достаточно, чтобы принять твердое решение: религиозно «чистые» и религиозно «нечистые» должны быть отделены друг от друга не только церковным забором или языком, но и внешне. «Нехорошо, – заявил патриарх, – что недостойные иностранцы таким случайным образом также получают благословение».

Русские, шведы, поляки, ирландцы, итальянцы и прочая «неотесанная» компания

Большинство сегодняшних россиян обвинение в варварстве отвергнет, без сомнения, с возмущением, но стоит заметить, что еще в 1854 году известный русский философ и публицист Александр Герцен этот малоприятный упрек в адрес своих соотечественников считал справедливым. Зато, замечал он, свежий «варварский» взгляд русских высвечивает на Западе самые неприглядные стороны европейской жизни.

В письме издателю журнала «L’Homme» Герцен пишет:

Знаменитое grattez un Russe et vous trouverez un barbare [Поскоблите русского, и вы обнаружите варвара] – совершенно справедливо. Кто в выигрыше, я не знаю… варвар этот – самый неприятный свидетель для Европы. В глазах русского она читает горький упрек… Дело в том, что мы являемся в Европу с ее собственным идеалом и с верой в него. Мы знаем Европу книжно, литературно, по ее праздничной одежде, по очищенным, перегнанным отвлеченностям, по всплывшим и отстоявшимся мыслям, по вопросам, занимающим верхний слой жизни, по исключительным событиям, в которых она не похожа на себя. Все это вместе составляет светлую четверть европейской жизни. Жизнь темных трех четвертей не видна издали, вблизи она постоянно перед глазами… Одно – слово, другое – дело; одно – стремление, другое – быт; одно беспрестанно говорит о себе, другое – редко оглашается и остается в тени; у одной на уме созерцание, у другой – нажива… Тягость этого состояния западный человек, привыкнувший к противоречиям своей жизни, не так сильно чувствует, как русский… Русские законы начинаются с оскорбительной истины «царь приказал» и оканчиваются диким «быть по сему». А ваши указы носят в заголовках двоедушную ложь, громовой республиканский девиз и имя французского народа. Свод законов точно так же направлен против человека… но мы знаем, что наш свод скверен, а вы не знаете этого.

Воды с тех пор утекло немало, но и сегодня, когда русский человек получил возможность свободно выехать на Запад, пожить там, узнать его не по глянцевым рекламным изданиям, а вживую, реакция многих россиян на увиденное за рубежом весьма схожа с той давней, описанной Герценом. Возвращаясь домой, кто-то из русских с немалым облегчением, а кто-то с горечью констатирует, что рекламный образ Запада с реальностью стыкуется мало. «Не такие уж мы варвары», – делают вывод одни. «И они всё еще варвары», – говорят другие.

Если в подобных выводах есть определенный резон в XXI веке, то нетрудно представить, насколько варварской была эпоха Средневековья.

Реакция иностранцев на русских в те давние времена была, как правило, негативной. Приезжий иностранец, впервые столкнувшись с еще незрелой московской цивилизацией, да к тому же проникнутый точно такой же религиозной нетерпимостью, что и сами русские, воспринимал Московию как странную и опасную страну, населенную малоприятными существами, живущими по диким законам.

Никто из иностранцев той эпохи не пытался даже поверхностно разобраться в причинах отставания русских от остальной Европы.

Ключевский по этому поводу резонно замечал:

Наш народ поставлен был судьбой у восточных ворот Европы, на страже ломившейся в них кочевой хищной Азии. Целые века истощал он свои силы, сдерживая этот напор азиатов, одних отбивал, удобряя… степи своими и ихними костями, других через двери христианской церкви мирно вводил в европейское общество… Так мы очутились в арьергарде Европы… Но сторожевая служба везде неблагодарна и скоро забывается, особенно когда она исправна: чем бдительнее охрана, тем спокойнее спится охраняемым и тем менее расположены они ценить жертвы своего покоя.

Все свидетельства иностранцев о Москве того времени довольно схожи. Авторы отмечают рабское положение народа и деспотизм царя, с чем не поспоришь. Многие обращают внимание на подчинение церкви государству, что также в целом верно. Разноречивы отзывы о военном потенциале Московии: кого-то он пугал, кто-то относился к нему иронически. Очевиден интерес к русскому рынку: он и в те времена представлялся Западу огромным и многообещающим. Наконец, у всех путешественников в мемуарах не без ужаса говорится о русской зиме.

Но главное – везде немало места уделено характеру русского народа. Больше всего у иностранцев рассуждений о тяге русских к суевериям и пьянству, о русской грубости. Даже итальянец Амброджио Контарини, посол, которому Иван III оказал самый теплый прием, замечает:

Русские очень красивы, как мужчины, так и женщины, но вообще это народ грубый. У них есть свой папа, как глава церкви их толка, нашего же они не признают и считают, что мы вовсе погибшие люди.

Из редкого позитива некоторые иностранные авторы отмечают честность русских, отсутствие в их среде супружеских измен и небольшое количество в Москве по сравнению с западными городами публичных женщин. Все остальное – довольно злой негатив.

Чтение в подлиннике всех этих старых мемуаров у современного русского человека может вызвать недоумение и обиду – столько там оскорбительных эпитетов в адрес его далеких предков. Правда, прежде чем обижаться, стоит почитать записи путешественников и писателей того же периода, но о других европейских странах и их обитателях. Тогда многое встанет на свои места.

Один из путешественников, чтобы продемонстрировать дикость русских, заявляет: «Они точно такие же варвары, как ирландцы».

Средневековые польские авторы, любившие позлословить о русских, не лучше отзывались и о шведах. У шведа, согласно тогдашнему польскому стереотипу, вообще «селедка вместо головы». Известный польский писатель Миколай Рей утверждал, что в Дании и Швеции живут «не слишком просвещенные, подлые и гадкие людишки, сравнимые в своем бытовом варварстве разве что с московитами». (Заметим, что шведы и датчане были в те времена не менее, а, пожалуй, более просвещенными, чем поляки.) Те же аргументы поляки использовали и в 1574 году при отклонении шведской кандидатуры на польский престол. В сочинении «Разговор Леха с Пястом» можно прочитать, что шведы неотесанны и неискренни подобно итальянцам. «Вежливости там не сыщешь: дикие люди», – заключает анонимный польский автор.

Итак, русские оказываются уже в довольно большой, правда крайне «неотесанной», компании со шведами, датчанами, ирландцами и итальянцами. Но как быть с самими поляками? О них ведь также было написано тогда немало.

Скандинавов поражали «зазнайство, склочность и разгильдяйство» обитателей Речи Посполитой. Более того, шведы были убеждены, что поляки склонны к множеству вредных суеверий, общаются с дьяволом, убивают младенцев, а их отрезанные головки помещают на алтарях. С течением времени нелепых выдумок о поляках в Швеции поубавилось, но презрительное отношение к ним сохранялось долго. Магнус Стенбок, шведский фельдмаршал времен Карла XII, любил повторять, что с поляками нужно поступать как с дрессированными щенками: можно их ласково похлопывать и гладить по голове, но при этом нужно и стегать плеткой по заду.

Если верить шведам, то и поляков следует отнести к той же самой «неотесанной» компании. И так далее. В конце концов в одном ряду с русскими окажутся все европейские народы без исключения.

Хорошо известно, в каком тоне писали в те славные времена католики о протестантах, а протестанты о папе римском и католическом монашестве. Само миросозерцание Средневековья покоилось прежде всего на фанатичной вере, на авторитетах и делах веры. Любой иноверец, таким образом, априори считался варваром, и ему приписывались все пороки, какие только могли по случаю вспомнить.

Не без греха, естественно, в этом смысле и сами русские. Мало кто из нынешних россиян помнит о той нетерпимости, с какой относились во времена Средневековья наши предки к иноземцам – существам, по их мнению, низшим и нечистым.

Один из европейских путешественников, комментируя в своих мемуарах запрет православного патриарха на ношение иностранцами русской одежды, с иронией заметил, что это распоряжение было для них примерно таким же наказанием, как если бы рака приказали утопить в озере. Мемуарист побывал в Московии проездом, а потому явно не понял суть проблемы. На самом деле все не так просто.

Желание носить русское платье возникло у жителей Немецкой слободы не случайно: в те времена появление иноземца на улицах Москвы вызывало у простого и необразованного люда приблизительно такую же реакцию, какую вызвал бы сегодня очутившийся на городской площади марсианин. Далеко не всем иностранцам подобная реакция, в которой сквозило не только детское любопытство, но и брезгливый ужас, могла нравиться. Желание смешаться с толпой в подобной ситуации понятно. Так что пример с раком, брошенным в воду, неудачен. Несчастного рака по приказу патриарха, наоборот, вытаскивали из воды и бросали на жаровню.

Если иноверец входил в русскую церковь, она считалась оскверненной. В русских богослужебных книгах XVII века был чин очищения церкви, куда вошел иноверец, абсолютно тождественный с чином очищения церкви, если туда случайно забежала собака.

Присутствие иноверца оскверняло иконы даже в домах частных лиц. В деревнях крестьяне после постоя иноземцев приглашали в избу попа, который должен был вновь освятить иконы. Есть свидетельство, что, когда один немец купил у русских каменный дом, бывшие хозяева выскребли все иконы, написанные на стенах, на штукатурке, и даже пыль от них унесли с собой, чтобы иностранец не оскорбил своим взглядом русских святынь.

Отношения между русскими и иноземцами того периода – это история о том, как варвар варвара жить учил. Если говорить о технологиях и общем культурном уровне, то тогдашняя Русь от Запада, конечно, отставала в силу уже названных исторических причин. Если же говорить о морали, терпимости, способности услышать и понять собеседника – а именно это в конечном итоге и определяет уровень подлинной цивилизации, – то дикарями оставались обе стороны. И довольно долго.

Стереотипы как камень, и они разрушаются, но на это требуется изрядное время. На рубеже XVIII–XIX веков русский историк Карамзин писал:

…Если бы одним словом надлежало означить народное свойство англичан, я назвал бы их угрюмыми так, как французов – легкомысленными, италиянцев – коварными.

Во второй половине XX века известный немецкий писатель Генрих Бёлль все еще отмечал «беллетристические предрассудки» и штампы в западноевропейской литературе:

…Русские непременно с бородой, одержимые страстями и немного фантазеры; голландцы неуклюжие и, как дети, наивные; англичане скучные или немного «оксфордистые»; французы то чрезмерно чувственные, но невероятно рассудочные; немцы либо целиком поглощены музыкой, либо беспрестанно поглощают кислую капусту; венгры, как правило, безумно страстные, таинственные и накаленные, как нить электрозажигалки.

Дурно и смешно, конечно, но это все-таки уже и не отрезанные младенческие головки на алтарях. Прогресс несомненен, хотя до объективного взгляда на соседа еще далеко. Камень (предрассудков и стереотипов) серьезно искрошился и измельчал. Правда, одновременно оброс новыми наслоениями мусора. Прав Дидро, обративший внимание на то, как легко «образованному народу отступить в варварский быт». И уж тем более отступить к варварской психологии.

Тогдашний европеец, сурово судивший московитов за дикость нравов, сам пока еще столь легко возвращался к варварству, что говорить о его превосходстве не стоит. Иван Грозный, которого иностранцы часто называли дикарем, справедливо пенял французскому королю за Варфоломеевскую ночь.

Как бы то ни было, контакт был установлен.

Часть вторая

Первые «русские европейцы». От Ивана до Петра

На западников и «патриотов» (антизападников) русские разделились очень давно. Причем ни тот ни другой лагерь никогда не был ни монолитным, ни однородным. И там и тут полудрагоценные и драгоценные камни соседствовали с пустой породой и никчемным мусором. Так что сами по себе ярлыки помогают здесь мало.

Некоторые из патриотов в былые времена умудрились увидеть нечто дьявольское даже в привезенном из-за рубежа картофеле. Позже их идейные потомки обнаружили бесов уже в джинсах. Для такого рода людей русская вода всегда была мокрее, чем на Западе. Подобные крайности философ Николай Бердяев называл «детским славянофильским самодовольством». Другие патриоты, гордясь своим прагматизмом, готовы были брать у иностранцев технологию и комфортный быт, но одновременно выстраивали железные надолбы на пути любой заграничной идеи.

Были, однако, в том же лагере всегда и те, кто, стараясь сохранить русскую самобытность, к западным ценностям подходил критически: перенимая полезное, решительно отказывался от ненужного хлама. Бердяев уважительно называл их «первыми русскими европейцами, так как они пытались мыслить по-европейски самостоятельно, а не подражать западной мысли, как подражают дети».

Это уже, естественно, камень в огород западников. В этом лагере тоже всегда хватало своих собственных «городских сумасшедших». Все тот же Бердяев писал:

В радикальном западничестве русской интеллигенции всегда было очень много не только… чуждого Западу, но и совершенно азиатского. Европейская мысль до неузнаваемости искажалась в русском интеллигентском сознании. Западная наука, западный разум приобретали характер каких-то божеств, неведомых критическому Западу.

Слово «божество», использованное в данном случае Бердяевым, не кажется чрезмерным, если вспомнить слова известного русского западника Герцена:

…Идеал наш, наша церковь и родительский дом, в котором воспитались наши первые мысли и сочувствия, был западный мир.

Если у крайних националистов то и дело вырывалось на свет божий напыщенное самодовольство, то западникам-радикалам принадлежит немало высказываний, за которыми сквозит откровенное презрение к собственному народу. Предтеча русских революционеров – известный литературный критик XIX века Виссарион Белинский утверждал:

Люди так глупы, что их насильно нужно вести к счастью.

Он же заметил:

Не в парламент пошел бы освобожденный русский народ, а в кабак побежал бы он, пить вино, бить стекла и вешать дворян…

В 1917 году, в канун выборов в Учредительное собрание, большевик Володарский, тот же западник-радикал (ленинцы на азиатский манер довели до абсурда идеи западных социалистов), эхом повторил Белинского. Володарский заявил, что русский народ «не страдает парламентским кретинизмом», а потому Учредительное собрание должно стать «последним парламентским собранием в России».

Мысль о том, что людей «насильно нужно вести к счастью», была подсказана большевикам не только Марксом и Энгельсом, но и многими отечественными западниками.

Впрочем, и здесь, естественно, далеко не все выступали с радикальных позиций. В приведенном выше признании Герцена, что западный мир был для него и его соратников «родительским домом и церковью», не менее важны и другие слова публициста – о «первых мыслях».

У кого-то из западников «вторых мыслей» так и не появилось, а «первые» стали непреложными заповедями, но для других, в том числе и для самого Герцена, материал, почерпнутый на Западе, был лишь отправной точкой, импульсом к новым идеям.

«Русские европейцы» встречались в этом лагере не реже, а, пожалуй, даже чаще, чем в кругу их оппонентов. Критически перенимая чужой опыт, здравомыслящие западники не раз и не два в русской истории приходили на помощь беспомощной, но всегда «патриотической» власти, помогая России догнать Европу.

Если говорить о полюсах, то на знамени антизападников можно было бы написать «Primum non nocere» («Главное не навредить»), а у западников – «Primum agere» («Главное действовать»). Но это крайности.

Здравомыслящий центр – «русские европейцы» из того и другого лагеря – обычно выбирал компромиссный вариант: действовал, но с оглядкой. Если внимательно перечитать русскую историю, изначально отказавшись от идеологических предпочтений, то грань между прагматичным патриотом и умеренным западником окажется почти неуловимой. Разве что у первых чуть больше страха за национальную самобытность, а у вторых чуть больше деловой хватки.

В советские времена в прессе бытовал штамп «тлетворное влияние Запада». «Тлетворный», как поясняет толковый словарь русского языка Владимира Даля, значит «вредоносный, медленно гниющий, гибельный». Штамп советский, но сама по себе мысль об опасности западного влияния родилась задолго до появления Советов, а главное – не умерла вместе с ними. Эта мысль по-прежнему популярна среди русских патриотов различных идейных оттенков и очень разного интеллектуального уровня. В том, что говорят патриоты, как и прежде, есть свои резоны, но есть и не менее очевидные противоречия и нелепости.

Главная беда в том, что русский национализм, как и любой иной национализм, страдает хроническим недугом – избирательной памятью. Обмен идеями и генами между Россией и Западом идет давно и плодотворно, но большинство русских до сих пор намного больше знают о минусах, чем о плюсах западного влияния на русскую жизнь. Хотя и таких исторических примеров хватает.

Между тем крайне вредно избирательно помнить, что вертолетостроение в США началось с русского эмигранта Сикорского, но вычеркивать из памяти тот факт, что лучший толковый словарь русского языка, на который я только что ссылался, написал Владимир Даль, чей отец был датчанином, принявшим русское подданство, а мать – немкой. Для национальной психики американцев опасно из всей истории Второй мировой войны помнить только Пёрл-Харбор и высадку в Нормандии. Но не менее нездорово для русских пребывать в уверенности, что люди во Вторую мировую войну гибли лишь в окопах Сталинграда или на Курской дуге. Были еще и трагические «северные конвои» – разве можно забывать о них?

В этом смысле русский ура-патриот – близнец американского, французского, мексиканского или нигерийского ура-патриота. Они похожи между собой, как все страдающие болезнью Дауна.

Прорыв блокады. Иван Грозный делает ставку на Англию

Московию, отрезанную в 50-х годах XVI века от Западной Европы географически да к тому же блокированную Литвой, Польшей и немцами политически, от тотальной изоляции спасли экономический кризис в Англии, счастливый случай и политическая прозорливость Ивана Грозного.

Как раз в этот период наступили не лучшие времена для английских купцов: спрос на английские товары в Европе резко упал, а цены на импорт поползли вверх. Чтобы найти новые рынки сбыта, англичане пошли по тому же пути, что до этого испанцы и португальцы. После долгих совещаний со знаменитым мореплавателем Себастьяном Каботом в 1553 году Англия решила отправить три корабля для разведки новых территорий и поисков возможного северного пути в Китай и Индию.

Как и в случае с Колумбом, мореплаватели оказались не там, где планировали, но усилия и риск организаторов экспедиции окупились. Два судна с экипажами замерзли во льдах, а третье, «Edward Bonaventure», вместо жаркой Индии оказалось на Русском Севере – в дельте реки Двины, у стен Николо-Корельского монастыря. Капитан корабля Ричард Ченслер, узнав, где он находится, и быстро оценив возможные выгоды сотрудничества с русскими, решил отправиться в Москву к царю. Иван Грозный, в свою очередь, прекрасно понял, какие огромные возможности появляются у русских в результате открытия новых северных ворот в Европу, и оказал гостю самый теплый прием.

На родину англичанин вернулся с конкретными предложениями о торговле, дружбе и сотрудничестве. Речь шла о крупнейшем по тем временам торгово-экономическом проекте. Создавалась Англо-русская компания с немалыми финансовыми инвестициями в российскую экономику и широчайшими полномочиями для агентов компании.

Русские, стараясь выйти из изоляции, готовы были предоставить англичанам небывалые для иностранцев льготы. Договор предусматривал исключительно выгодные условия:

Члены, агенты и служащие компании имеют свободный путь всюду, везде имеют право останавливаться и торговать со всеми беспрепятственно и беспошлинно, а также отъезжать во всякие другие страны.

Последний момент был особенно важен для англичан, поскольку давал им возможность, используя русскую территорию, получить доступ в Персию и дальше.

Англичане приобретали полную свободу в найме персонала, наказании и увольнении сотрудников. Всеми работающими на компанию управлял специальный представитель, направляемый из Англии, так называемый «главный фактор» (от англ. factory), – именно он имел право вершить над ними «суд и расправу». Русские власти обязывались помогать главному фактору в случае непослушания кого-либо из англичан.

Москва брала на себя также обязательство все жалобы англичан на русских рассматривать быстро и наказывать провинившихся строго, «в пример другим». Одновременно предусматривалось, что если англичанин будет арестован, то он не может быть посажен в тюрьму без предуведомления руководства компании. Кроме того, в этом случае особо оговаривалось право освобождения арестованного под залог. Наконец, договор гласил, что товары компании не могут быть нигде задержаны «ни за какой долг, если англичане не являются главными должниками».

Подобного договора самолюбивая Россия ранее не подписывала ни с кем. Поступившись многими суверенными правами, Москва, однако, и получала многое: английская корона давала согласие на свободный выезд из Англии в Россию художников и ремесленников, мастеров любых профессий.

Блокаду удалось прорвать. В Россию потекло главное для нее богатство – западноевропейские знания.

Как «невежда в политике» переиграл польского короля

Противники России предприняли всё, чтобы убедить англичан отказаться от сотрудничества с Москвой.

Любопытны письма польского короля Сигизмунда королеве Елизавете в 1567–1568 годах, где он сетует, что, используя торговлю с Англией, Россия получает не только вооружение, необходимое ей для войны, но и специалистов, распространяющих среди русских полезные сведения и технические знания.

13 марта 1568 года Сигизмунд пишет:

Мы видим, что московит, этот враг не только нашего царства временный, но и наследственный враг всех свободных народов, благодаря… недавно заведенному мореплаванию, обильно снабжается не только оружием, снарядами, связями, чему, как ни много всего этого, еще можно положить конец, но мы видим, что он снабжается именно художниками, которые не перестают выделывать для него оружие, снаряды и другие подобные вещи, до сих пор невиданные и неслыханные в той варварской стороне. И сверх того, что всего более заслуживает внимания, он снабжается сведениями о всех наших, даже сокровеннейших, намерениях, чтобы потом воспользоваться ими, чего не дай Бог, на гибель всем нашим. Зная все это, мы полагаем, не должно надеяться, чтобы мы оставили такое мореплавание свободным.

Последняя угроза британским морским волкам была, конечно, блефом и свидетельствует лишь об отчаянии короля Сигизмунда.

В другом письме всё то же:

Мы видим, что московит с каждым днем становится сильнее. До сих пор мы являлись победителями его потому только, что он дикарь в искусствах и невежда в политике. А если эти морские сообщения продолжатся, что останется ему неизвестным? С теми предметами, которые привозятся в Нарву и которые делают его все искуснее в военных делах, он будет, сохрани Бог, побивать или покорять всякого, кто станет ему противиться!

Какие донесения из Москвы ложились на стол обеспокоенного короля Сигизмунда, можно легко представить из записок некоего Роберта Беста, описавшего тогдашнюю обстановку при дворе Ивана Грозного:

Я думаю, в христианском мире нет государя, которого его подданные дворянского и простого сословия боялись бы больше и вместе с тем больше любили. Он не очень любит соколиную и псовую охоту и другие забавы, ни инструменты или музыку; но находит для себя благороднейшее наслаждение в двух вещах: во-первых, в богослужении – он, бесспорно, очень усерден в своей вере, и, во-вторых, как бы покорить и завоевать своих неприятелей.

Далее Бест подробнейшим образом рассказывает о ежегодных стрельбах из нового оружия, проводившихся в Москве: орудия палили в специально выстроенные деревянные дома, заполненные землей, а из ружей стреляли по ледяным глыбам, также специально подготовленным для этого случая. Стрельбы проходили под контролем царя, государь внимательно оценивал результаты испытаний. Если верить Бесту, то в каждом таком испытании принимали участие до пяти тысяч (!) стрелков. Понятно, что подобная информация из Московии не могла не беспокоить ее противников.

Протесты Сигизмунда впечатления на Англию не производили: очевидная выгодность торговли с Россией, а через нее и с другими партнерами перевешивала любые аргументы польского короля. Если Ватикан в то время был обеспокоен вопросом церковной унии с русскими, а Польшу тревожили вопросы военные и политические, то Англию интересовала в России исключительно торговля.

В Москве все это прекрасно понимали. Русский царь, «невежда в политике», по словам Сигизмунда, явно переиграл польского короля.

Если во времена Ивана III у Московского государства появилась внешняя политика, то при Иване IV Москва уже четко видела перед собой не «вообще Запад», а начала умело играть на противоречиях между различными европейскими странами. Запад перестал быть для русских однообразно плоским и однозначно враждебным, здесь обнаружились холмы и овраги, то есть партнеры и противники.

Пояснения требует упоминание в письмах Сигизмунда о Нарве. В самом начале Ливонской войны, в мае 1558 года, русские войска взяли Нарву, и таким образом Москва получила на время – до 1581 года, когда этот важный форпост на Балтике был вновь утерян, – одну из лучших гаваней на Балтийском побережье.

Нарва стала любимым детищем Ивана Грозного. Русские быстро восстановили город после штурма и помогли местным жителям оправиться от военного разорения, выдав им зерно, лошадей и скот. Городу даровали право беспошлинной торговли с Московским государством, а также возможность свободно сноситься с другими странами. Иноземцам в Нарве гарантировалась личная безопасность и различные торговые льготы. Нарва, по замыслу Москвы, должна была стать контрольно-пропускным пунктом России на западной границе, ей отводилась роль Новгорода, но только уже под строгим присмотром властей.

Русское присутствие в Нарве, как пишет автор известной книги «Москва и Запад» историк Сергей Платонов, «произвело сильное впечатление в заинтересованных кругах Германии и Скандинавских государств». На руку русским сыграли и тогдашние разногласия среди европейских конкурентов. Если до этого всю ганзейско-русскую торговлю твердо держали в своих руках ливонские города, и более всего Ревель, то теперь в Нарву, минуя Ревель, шли купеческие суда из Любека и западных ганзейских городов. Кроме всего прочего Нарва позволила Европе открыть новый путь для получения русского сырья, а здесь скрывались немалые прибыли.

Результатом жесткой конкуренции, спровоцированной укреплением русских в Нарве, стало появление на Балтике множества каперских судов. Москва не отставала от других и имела собственных каперов под командованием немца Карстена Роде. Он защищал «своих» и немилосердно грабил «чужих», за что в конце концов и угодил в датскую тюрьму.

В кратчайшие исторические сроки не только сама Москва, но и вся страна наполнилась иностранцами. Англичане обосновались на севере – в Поморье, в Вологде, в Ярославле. Не менее активно действовали они тогда и на всем пути в Среднюю Азию. Тут же рядом с англичанами появились голландцы, которые немедленно воспользовались северным путем и, в свою очередь, расположились в мурманской гавани, на Северной Двине и по всему пути от северных Холмогор до Москвы. Они же начали делать большие деньги в Новгороде и Нарве.

Голландцы, кстати, покончили и с эксклюзивными правами англичан. Те долго протестовали против проникновения на Русский Север конкурентов, аргументируя свои требования тем, что им стоило немалого труда наладить северный маршрут в Россию, а потому англичанам положены и особые привилегии. Москва эти притязания дипломатично отвергла, резонно заметив, что «океан-море – великая Божья дорога», а не чья-то собственность, следовательно, этот путь узурпировать нельзя.

К англичанам и голландцам, наводнившим русскую землю, следует добавить «немцев» из Ливонии, то есть разнообразных по национальности пленников, расселенных московскими властями по различным русским городам, и, наконец, уже настоящих немецких купцов, проникавших через Нарву в самые разные уголки страны.

Количество, как и положено, стало постепенно переходить в качество. Иностранец уже не шокировал, как прежде. На него взирали теперь не с ужасом или религиозной брезгливостью, а с нарастающим любопытством.

Влияние Запада на Московию становилось неизбежным.

Первый идейный контакт. Иван Грозный и Ватикан

Одним из первых, кто вступил не только в дипломатический, деловой, но и идейный контакт с Западом, был царь Иван IV. Это естественно. В тогдашней самодержавной и догматически православной России лишь правящая элита имела достаточное образование и право думать самостоятельно. А самым свободным из элиты являлся самодержец: Юпитеру позволено все.

Иван IV первым из московских государей, как пишет Ключевский, «узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника Божия». Только в такой броне и представлялось возможным безбоязненно выходить на первое идейное сражение с иноверцами. К тому же, ведя свой род от Пруса, Иван Грозный, как свидетельствуют летописи, сам себя любил называть немцем. Точно неизвестно, насколько Иван Грозный верил в свою мифическую родословную, но не исключено, что и это внутреннее ощущение западных корней (пусть не от Пруса и Августа, но, во всяком случае, от Рюрика) также облегчало путь к неформальному общению с иностранцами.

Свою роль сыграли и особенности личности Ивана IV. Царь вошел в историю человеком жестоким и вспыльчивым до сумасшествия, что в целом соответствует истине. Известно, как в 1577 году на улице в ливонском городе Кокенгаузене, захваченном русскими, царь благодушно беседовал с пастором на любимые им богословские темы. Однако когда его оппонент имел неосторожность сравнить Лютера с апостолом Павлом, царь неожиданно пришел в ярость, ударил пастора хлыстом по голове и ускакал со словами: «Пошел ты к черту со своим Лютером!»

В другое время Иван приказал изрубить присланного ему из Персии слона, не пожелавшего подчиниться приказу дрессировщика и встать перед царем на колени. Из-за одного подозрения, ничего не проверив, Иван Грозный, по замечанию одного из историков, так бесчеловечно и безбожно разгромил Новгород с целой областью, как никогда не громили русских городов даже татары.

Но тот же Иван, и этому тоже есть множество свидетельств, был человеком крайне увлекающимся, натурой творческой и любознательной. Его записи и речи свидетельствуют о беспорядочной, но большой начитанности, а в вопросах богословских Грозный являлся экспертом. Ключевский утверждает:

Иван – один из лучших московских ораторов и писателей XVI века, потому что был самый раздраженный москвич того времени. В сочинениях, написанных под диктовку страсти и раздражения, он… поражает жаром речи, гибкостью ума, изворотливостью диалектики, блеском мысли…

Очевидно, что такая личность не могла не проявлять интереса к новым людям и необычным идеям.

Эпизод с пастором, описанный выше, свидетельство не столько религиозной нетерпимости Ивана, сколько его психической неуравновешенности. В 1570 году в своих палатах царь совершенно спокойно беседовал о вере с пастором польского посольства чехом Яном Рокитой, известным богословом, принадлежавшим к секте моравских братьев. В числе других членов секты Роките пришлось выехать из Чехии в Польшу. Богословский диспут проходил в присутствии бояр, польских дипломатов и православного духовенства. Сначала в подробном вступлении Иван Грозный изложил свою позицию протестантскому богослову, а затем приказал ему защищаться «вольно и смело», без всяких опасений.

Царь внимательно и терпеливо выслушал речь пастора, а позже, тщательно всё взвесив, написал на эту речь пространное опровержение. Этот богословский трактат до XIX века распространялся в рукописном виде и пользовался большой популярностью среди московских и западноевропейских книжников. Рокита также изложил свои прения с царем письменно, и его труд был опубликован в латинском переводе в 1582 году.

Интересно, что если с протестантами и простыми католиками (этому также есть свидетельства) Иван мог дружелюбно спорить о религиозных догматах, то дискутировать о вере с официальным представителем Ватикана царь не желал. Сказывалась старая предубежденность против католицизма. Царь готов был беседовать с посланцами папы о политике и торговле, но только не об унии двух церквей. Между тем именно в то время интерес Ватикана к России серьезно возрос. Каждый раз, когда турецкий султан угрожал Европе, а делал он это часто, Ватикан начинал смотреть на Россию как на потенциального союзника, способного открыть второй фронт против мусульман и тем самым ослабить турецкое давление.

Во второй половине XVI века в Римской курии конкурировали между собой две оппозиционные группы: первая, сформированная под польским влиянием, считала русских врагами христианства. Другую позицию занимали влиятельные тогда венецианцы, считавшие союз с Московией необходимым условием для победы над турками. При этом, естественно, подразумевалось, что в конечном счете Московия должна подчиниться понтифику. Об этом писали многие, в том числе великий итальянский гуманист Энеа Пикколомини, известный также как Пий II, и итальянский философ Томмазо Кампанелла. Именно эта венецианская группа и предложила направить к Ивану Грозному опытного дипломата.

Тем более на тот момент представился и удачный предлог. Москва и Польша, уставшие от войны, искали посредника, способного помочь им заключить мир. В качестве такого посредника и отправился в Москву дипломат-иезуит Антонио Поссевино. В иезуитском ордене Поссевино числился на хорошем счету за свои успехи в работе с северными странами, где ему удалось обратить в католицизм шведского короля Иоанна III.

Перед посланником Ватикана стояло несколько важных задач: заключение мира между русскими и поляками, установление торговых отношений между Московией и Венецией, привлечение царя к антитурецкому союзу и, наконец, самое важное и трудное – реализация решения о воссоединении двух церквей, принятого Флорентийским собором в 1439 году.

Позже, подводя итоги своей миссии, Поссевино отметит, что Иван IV проявил немалый дипломатический талант при заключении договора с Польшей. Когда же зашел разговор о религии, царь просто сказал, что данный договор невозможен.

О перспективах распространения католицизма в Московии Поссевино в своих записках отзывается скептически, так как, по его мнению, о католицизме русские ничего не знают, а если что и слышали, то лишь оскорбительные отзывы со стороны греков. Чтобы изменить ситуацию, Поссевино предлагал членам ордена для начала заняться изучением русского языка, а главное – напечатать в Вильно, где существовал иезуитский колледж, книги, необходимые для миссионерской деятельности в России.

Таким образом, миссия Поссевино закончилась удачно для Москвы и неудачно для Ватикана. Был решен вопрос о мире с Польшей, причем, как следует из комментария католического представителя, с выгодой для русских. Удалось решить вопрос о торговле с Венецией, но Москва и сама здесь стремилась к успеху. Зато провалом закончились попытки Поссевино даже поговорить всерьез о возможности унии и союза с Россией против турок. А именно это и являлось главной целью поездки иезуита.

Настойчивое желание царя уклониться от диспута с Поссевино по богословским вопросам объяснялось не только религиозными мотивами. Царь откровенно признавал, что не хочет нарушать политическое согласие неизбежной ссорой. Уже в инструкции, данной царем приставу, который должен был на границе встретить посланца Ватикана и проводить его в Москву, строго указывалось: «…а будет [Поссевино] задирать и говорить о вере, о греческой или римской», от дискуссии уклониться и отвечать, что «грамоте, мол, не учивался».

Примерно ту же тактику избрал царь и в ходе переговоров. На все попытки посла перейти к главному для него вопросу об унии Иван отвечал, что об этом можно побеседовать и потом, сначала необходимо решить дела политические, то есть подписать мир с Польшей. Грозный знал: религиозный поединок успеха никому не принесет.

Чтобы избежать неприятной беседы, выдвигался и еще один хитроумный аргумент. Всемогущий царь неожиданно заявил посланнику Ватикана, что не имеет права обсуждать столь важные вопросы «без благословенья» православного духовенства. Если учесть подчиненное положение русской церкви во времена правления Ивана Грозного, то этот довод представляется явно надуманным. «Помазанник Божий» не нуждался в разрешении и благословении патриарха, чтобы побеседовать с католиком даже на такую щепетильную тему, как уния.

Лишь когда мир с Польшей заключили, а Поссевино вновь настойчиво напомнил царю об обещанной аудиенции, чтобы поговорить об унии, Иван Грозный согласился на разговор, но распорядился, чтобы беседа была официально записана дьяками.

Из этого письменного протокола видно, как Иван, сам опытный богослов, целенаправленно свел серьезный разговор к пустякам, шутливой перебранке на уровне малограмотных семинаристов. Сначала Иван в насмешку поинтересовался, почему Поссевино стрижет бороду, раз он поп. Потом иронически стал рассуждать о том, что на сапогах у папы римского изображен крест и ему целуют ноги, хотя ниже пояса «всякой святыне быть непригоже».

Поссевино попытался поначалу всерьез оправдываться, заявив, что бороды он не стрижет, а папе люди кланяются, потому что почитают. В доказательство посланник Ватикана даже сам поклонился в ноги московскому государю, чтобы продемонстрировать почтение. Ивана Грозного этот жест, однако, ничуть не тронул. «В ноги людям падать непригоже», – заметил он, а папе римскому пристало не гордиться, а «показывать смиренья образ».

Последней точкой в короткой беседе стало заявление царя, что «тот папа, который не по Христову ученью и не по апостольскому преданью начнет жить, это волк, а не пастырь». Поняв, что царь с ним играет и серьезного разговора не будет, Поссевино замолчал, заметив лишь, что раз «папа – волк», то уж о чем ему говорить!

На этом вся дискуссия об унии и завершилась. Царь тут же стал необычайно ласков, утешая, похлопал огорченного иезуита по плечу и на прощание заметил: «Я же тебя предупреждал: если будем говорить о вере, поссоримся».

Кстати, отмеченный в документе факт доверительной ласки по отношению к посланнику Ватикана говорит о многом. Истории известно, что именно так Иван Грозный выражал свое особое расположение. В 1570 году, как свидетельствуют летописцы, он точно так же приласкал герцога Магнуса после окончания аудиенции: похлопал его по плечу и стал уверять в своей любви к немцам.

Вопросы власти. Иван Грозный, Бомелий и Макиавелли

Вторая после богословия тема, особо интересовавшая Ивана Грозного, это вопрос о власти. Он искренне полагал, что является единственным в полном смысле этого слова государем в Европе. Все остальные государи, с его точки зрения, так или иначе зависели либо от своих вассалов, либо от церковных иерархов, либо от какого-то сословия, например от нарождавшегося купечества, либо от каких-либо иных обстоятельств, ограничивавших их власть. В этом Иван IV был прав: такой абсолютной властью, как он сам, в то время не обладал ни один европейский монарх.

Тот же Поссевино в своих воспоминаниях пишет:

С детства русских приучают думать о царе как о Боге и всецело ему подчиняться. На сложные вопросы московиты отвечают присказкой: «Это знают только Бог и царь».

Сам Иван о своих подданных также имел вполне определенное мнение. Однажды в разговоре с иноземцем он заметил, что не надо судить его строго за жестокость: на Западе «государи повелевают людям, а он – скотам».

Любой намек на ущемление его государевых прав и достоинства Иван Грозный воспринимал яростно и не спускал в этом случае никому. Так произошло, например, когда английская королева Елизавета на предложение Ивана о военном союзе и дружбе дала уклончивый ответ, что:

…не будет позволять, чтоб какое-нибудь лицо или государь вредили Иоанну или его владениям, не будет позволять этого в той мере, как по возможности или справедливости ей можно будет благоразумно этому воспрепятствовать.

Отповедь королеве последовала немедленно и была выдержана с точки зрения современного дипломатического протокола в абсолютно неприемлемом тоне. Иван доказывал Елизавете, что та ведет себя не как положено настоящей государыне, что королева на самом деле несамостоятельна в решениях:

…Мимо тебя люди владеют… А ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая [обыкновенная] девица.

Столь откровенная грубость объяснялась, правда, еще одним важным обстоятельством. Среди прочего Иван Грозный в величайшей тайне настоятельно предлагал Елизавете взять на себя взаимное обязательство предоставить друг другу в случае необходимости политическое убежище. Формулировка звучала так:

…Если бы кто-нибудь из них по несчастию принужден был оставить свою землю, то имеет право приехать в сторону другого для спасения своей жизни, будет принят с почетом и может жить там без страха и опасности, пока беда минует и Бог переменит дела.

Иван Грозный, развязавший войну против тогдашней политической элиты – старого боярства, предпочитал подстраховаться. В Вологде по царскому распоряжению даже строили суда, чтобы было на чем отплыть в Англию.

Елизавета, подумав, согласилась удовлетворить пожелание Ивана Грозного, но не сочла необходимым оговорить такие же условия для себя, чем необычайно уязвила самолюбивого царя.

Внезапное осложнение в отношениях между Москвой и Лондоном удалось, впрочем, быстро уладить. Обиды были заглажены любезностями королевы, подарками, новыми торговыми договоренностями, поставками в Москву оружия и даже переговорами о возможной женитьбе (между прочим, уже женатого) Ивана Грозного на родственнице английской королевы.

В качестве кандидатуры на роль русской царицы всерьез рассматривалась Мария Гастингс, племянница королевы по матери. Что касается досадной помехи, то есть тогдашней жены Ивана Грозного Марии Нагой, то московская дипломатия разъясняла ситуацию Лондону следующим образом:

Государь наш по многим государствам посылал, чтоб по себе приискать невесту, да не случилось, и государь взял за себя в своем государстве боярскую дочь не по себе; и если королевнина племянница дородна и такого великого дела достойна, то государь наш, свою отставя, сговорит за королевнину племянницу.

Любопытно, что в этих переговорах о сватовстве царь заставил участвовать даже Афанасия Нагого, брата своей жены.

Переговоры о женитьбе шли долго: англичане, зная характер жениха, вопрос затягивали. Сначала русским не разрешали сделать портрет невесты, потому что она якобы переболела оспой. Елизавета писала русскому послу:

Любя брата своего, вашего государя, я рада быть с ним в свойстве; но я слышала, что государь ваш любит красивых девиц, а моя племянница некрасива… да и больна, лежала в оспе.

Посол Писемский, не соглашаясь, отвечал:

Мне показалось, что племянница твоя красива…

Затем в ход пошла другая аргументация. Англичане убеждали царя:

Эта племянница королевне всех племянниц дальше в родстве… а есть у королевны девиц с десять ближе ее в родстве.

В конце концов вопрос о женитьбе заглох.

Многие русские историки убеждены, что западное влияние на Ивана Грозного было значительным. Сергей Платонов, утверждая, что «сам Грозный, с его острым умом и нервною впечатлительностью, подпал под обаяние любопытных пришельцев», приводит немало конкретных свидетельств тесного и неформального общения царя с иностранцами.

Сами иностранцы также любили вспоминать об этом неформальном общении, отмечая не только любезность царя, но и широту обсуждаемых тем: свободно дискутировались не только вопросы политические или торговые, но и философские, богословские, исторические, бытовые. Английский посол Боус, например, вспоминал, как царь, закончив деловую беседу, демонстрировал вещи, привезенные ему голландцами. Снял с руки перстень, чтобы показать гостю, затем хвалился перед Боусом большим изумрудом на шапке, в шутку и всерьез укоряя дипломата за то, что англичане таких хороших товаров ему не возят.

Другой английский посол, Томас Рандольф, сообщает о ночном свидании с царем в феврале 1569 года. Иван Грозный пожелал говорить с ним секретно и вызвал его к себе поздним вечером через доверенного боярина. Рандольф вспоминал:

…Место свидания было далеко, ночь холодная, и я, переменив свое платье на русское, испытывал от этого большое неудобство. Я говорил с царем около трех часов, к утру я был отпущен и возвратился домой…

Столь тесные контакты с англичанами стали причиной появления среди русских множества кривотолков. Особенную ненависть в народе вызвал прибывший из Англии медик и астролог Елисей Бомелий, человек действительно ловкий, с задатками большого интригана. По общему мнению, Бомелий, гадая Ивану как звездочет, втерся к нему в доверие и стал всерьез влиять на решение многих вопросов при московском дворе. В том числе, судя по всему, на решения, что называется, кардинальные. Современники считали, что именно он изготавливал яды, с помощью которых царь Иван избавлялся от неугодных бояр. Ему же приписывалась и на какое-то время овладевшая царем идея жениться на самой английской королеве Елизавете.

Кончил Бомелий, правда, плохо: он сам стал жертвой придворной интриги. В перехваченной почте медика и астролога нашли текст, напоминавший шифровку. Бомелия пытали, и под пыткой он, судя по некоторым данным, сказал все, что только от него хотели услышать. Сведения о его смерти разнятся. По некоторым из них его казнили в 1580 году, по другим он умер несколько позже. Впрочем, для российской истории это уже не имело значения. Она просто вычеркнула Елисея Бомелия из своих книг.

Десять лет пребывания Бомелия около Ивана Грозного можно считать первым документально зафиксированным случаем «распутинщины» при царском дворе. Платонов пишет:

Известность Бомелия была настолько широка, и слава о его могуществе так шумела, что даже глухая провинциальная летопись того времени повествовала о нем в эпически сказочном тоне.

Согласно летописи, враги Москвы хитростью подослали к царю Ивану Бомелия – «немчина, лютого волхва». Далее летописец подробно повествует о всевозможных злодействах, совершенных Грозным не по своей воле, а под воздействием чужеземных колдовских чар. Писатель той эпохи дьяк Иван Тимофеев, резюмируя всю эту историю, констатирует: царь поддался слабости и отдал душу варвару.

То, что тогдашние русские объясняли колдовством, современная история пытается объяснить либо психическим нездоровьем Ивана Грозного, либо его особым представлением о роли государя, своеобразным пониманием того, чтó есть польза и вред в политике. Недаром некоторые ученые упорно пытаются найти документальные доказательства знакомства Ивана Грозного с творчеством Макиавелли. Действительно, очень многое в мировоззрении и поступках Грозного совпадает с рекомендациями знаменитого флорентийца. Прямых свидетельств, что царь штудировал работы Макиавелли, до сих пор не найдено, но «косвенных улик» хватает.

Любопытно, что московским государям в разные времена и очень разные люди неоднократно приписывали склонность к макиавеллизму. Карл Маркс в «Хронологических записках», говоря о Софье Палеолог, называет ее мужа, то есть деда Ивана Грозного – Ивана III, «великим макиавеллистом».

Естественно, влияние идей Макиавелли на Ивана Грозного могло быть и не прямым, а опосредованным. Следует учитывать, что Макиавелли приписывали множество идей и афоризмов, к которым он никакого отношения на самом деле не имел.

В действительности основная мысль флорентийца сводилась лишь к тому, что в реальной жизни нравственным часто оказывается вовсе не тот государь, что слепо почитает десять заповедей, а тот, кто на деле обеспечивает подданным мир и процветание. Аморальным правителем может оказаться, таким образом, как раз тот, кто, спасая собственную душу, губит – во имя своего личного покоя – души и судьбы других. Политика и нравственность, по Макиавелли, не противоречат друг другу, но и не находятся в прямой зависимости.

Этот сложнейший вопрос, только обозначенный самим Макиавелли, его последователи и критики без особых колебаний решили за него, заменив осторожный пунктир жирной линией. Сомнение со знаком вопроса было преобразовано в утверждение с восклицательным знаком. В результате вышло, что политика (якобы по Макиавелли) может быть лишь безнравственной и коварной, государь – жестоким, а цель всегда оправдывает средства.

Характерно, что незадолго до воцарения Ивана Грозного на Русь проникло своеобразное сказание о «праведном тиране» – «Повесть о Дракуле», где влияние идей Макиавелли (или, вернее, мифического Макиавелли) просматривается легко. Создателем повести считается дьяк Федор Курицын, дипломат, побывавший в Венгрии и Молдавии. В этой повести Дракула изображен государем, который добивается установления совершенного и справедливого порядка путем устрашения своих подданных невиданной жестокостью, что в конце концов приносит добрые плоды:

В пустынном месте, где протекал горный источник с прекрасной ключевой водой, Дракула велел оставить золотую чашу, и никто не смел ее унести. Иноземный купец мог спокойно ночью оставлять свои товары посреди улицы – Дракула ручался за безопасность его имущества.

Труд Курицына – очевидная подсказка власти не стесняться в средствах для искоренения зла.

Любопытен в связи с этим комментарий историка Якова Лурье, считавшего Ивана Грозного воплощением Дракулы в XVI столетии. Он пишет: «Дьяволом можно грозить, но вызывать его не следует».

Не вполне прояснена степень влияния на Ивана Грозного еще одного «макиавеллиста» того времени – публициста и профессионального наемника, русского дворянина Ивана Пересветова, служившего многим государям в Западной Европе. Он подал царю челобитную с подробным изложением государственных реформ, где также легко найти отголоски различных мыслей о политике, высказанных когда-то флорентийцем.

Исследователи отмечают сходство предложенных Пересветовым реформ с тем, что на деле осуществило потом правительство Ивана Грозного. Есть даже любопытная версия о том, что подлинным автором проекта реформ являлся сам царь, он лишь воспользовался именем реального дворянина, подавшего ему челобитную.

Как бы то ни было, очевидно, что и в мыслях, и в политической практике московского государя прослеживается определенная связь с Макиавелли. Эту связь можно увидеть даже в читательских предпочтениях (царь Иван, как и Макиавелли, особенно любил Тита Ливия).

Похоже, речь здесь действительно идет о влиянии (прямом или, скорее, опосредованном) флорентийца. Если же нет, значит, это как раз тот случай в истории, когда на Руси с некоторым хронологическим отставанием от Запада был самостоятельно изобретен свой собственный, в данном случае политический, «велосипед» системы Ивана Грозного, весьма напоминающий «велосипед» Макиавелли. Кстати, этим «велосипедом» системы Грозного, судя по заметкам в книгах, очень интересовался еще один российский правитель – Иосиф Сталин.

Был ли по-азиатски жестокий Иван Грозный первым русским западником? Современники Грозного, осуждавшие царя за слишком тесные, с их точки зрения, контакты с иноземцами, безусловно, считали государя таковым.

Если же следовать логике Николая Бердяева, то Ивана Грозного следует считать скорее одним из первых русских патриотов-«европейцев»: царь, хотя и увлекался Западом, относился к иноземцам критически и сам решал, что стоит у них брать, а что нет.

«Разум самовластен, стесняет его вера!»

То, что было позволено московским государям, естественно, не могло быть позволено низам. Их мнение, каким бы оно ни было, априори почиталось греховным – достаточно того, что «всё знают Бог и царь».

Самодержавие, при котором все подданные царя только рабы, плюс вера, проникнутая средневековым формализмом и начетничеством, создавали атмосферу, где мог задохнуться любой мало-мальски думающий человек. Царь и православная церковь – два священных табу, не подлежащих ни критике, ни сомнению, к XV веку довели Русь до состояния оцепенения. Душная атмосфера того времени, как пишет один из историков, предвещала грозу.

Черная туча и пришла с Запада через Новгород: это была чума, круто сломавшая весь привычный ход жизни, заставившая людей в ужасе содрогнуться и задуматься. Прежде всего, естественно, о душе. Не случайно, что вслед за «черной смертью» с того же Запада приходит на Русь и первая ересь – движение так называемых стригольников. Историк Михаил Сперанский пишет:

…Движение по форме, естественно, религиозное, но по сущности – экономическое и умственное, идейное; в основе его лежит первая попытка подавленного и осужденного на бездействие ума заявить о своих правах на участие в жизни общества.

Новгородский стригольник, по мнению Сперанского, по направлению мыслей весьма похож на своего западного «крестового брата», гейслера, флагелланта-самобичевателя. Он не признает иерархии, священства, ибо они «на мзде поставлены», то есть ищут материальной выгоды, а не духовного очищения.

Стригольники прямо обвиняли церковь в лихоимстве и считали, что настоящий храм должен быть в душе каждого истинного христианина. Отсюда вывод: не надо духовенства, не надо церквей, воздвигаемых человеческими руками. Часть еретиков идет еще дальше и высказывает сомнение в существовании не только рая и загробных мук, но и вообще загробной жизни.

Влияние западноевропейского рационализма на движение стригольников по крайней мере вероятно. Информация об этой первой русской ереси весьма скудная, поэтому что-либо определенно утверждать трудно. Если же это не влияние Запада, следовательно, мы вновь имеем дело с изобретением очередного русского, теперь уже религиозного, «велосипеда».

Движение стригольников, докатившееся до Москвы, если судить по летописям, довольно быстро подавили. По выражению патриарха Антония, еретики «мнили себя головой, будучи ногою, мнили себя пастырями, будучи овцами». То есть церковь твердо указала народу на его место и объяснила, чего он стоит.

И все же первое табу – непререкаемость авторитета православной церкви – еретикам удалось поколебать. Уже в XVI веке в том же Новгороде возникает новая ересь, по своим идейным установкам очень похожая на стригольников. Эта ересь, получившая название «жидовская», поскольку первоначально среди ее сторонников были литовско-еврейские выходцы с Запада, проповедовала все тот же рационализм и критиковала старые порядки. Ничего от иудаизма ересь не имела, так что само слово «жидовствующие» сути движения не отражает.

В самом начале ересь охватила наиболее просвещенных духовных лиц того времени. Самыми активными ее пропагандистами стали два священника – Алексей и Денис, а затем целый ряд новгородских священников и дьяконов во главе с Гавриилом – протопопом главного новгородского храма Святой Софии.

Михаил Сперанский пишет:

Уже это одно обращает на себя внимание: критиками и отрицателями-рационалистами были люди наиболее развитые, более других чувствовавшие мертвящую тяготу режима, а затем новгородцы, уже раньше вкусившие соблазна рационализма, легче доступные западному в своей основе рационализму и наиболее самостоятельно относившиеся к московской правительственной и духовной опеке.

Новые еретики-западники, как в прошлом и стригольники, отрицали иерархию и лишь для облегчения пропагандистской работы рекомендовали своим священникам-прозелитам не снимать с себя сан. Как и их предшественники, новые еретики отрицали монашество, церковную обрядность («можно молиться и дома») и загробную жизнь («умер человек, по те места и был»). Так же резко критиковали официальную церковь за взяточничество и приверженность к материальным благам.

Характерен афоризм, бытовавший в среде новых еретиков: «Разум самовластен, стесняет его вера». Как быстро и далеко ушли извечные бунтари новгородцы от вчера еще, казалось, незыблемого на Руси постулата: мнение уже есть грех.

Интересно, что высшее московское духовенство довольно долго, лет десять, игнорировало тайное учение, хотя ересь уже давно обосновалась в Москве и, более того, проникла в царские палаты. Историк Сперанский указывает:

Иван III в 1480 году, прельщенный образованностью и умом Алексея и Дениса, берет их в Москву, где они, близко стоя к князю и высшим, сравнительно более культурным сферам, быстро прививают свое учение, опять-таки среди лучших людей того времени.

Среди приверженцев ереси – автор «Повести о Дракуле» Федор Курицын, дьяк Зосима, занявший вскоре митрополичий престол, известный в те времена книжник купец Кленов и многие другие влиятельные на Руси люди.

Распространению ереси способствовало и еще одно обстоятельство: приближался 7000 год от сотворения мира (1492 год), считавшийся роковым. С ним связывали конец света и ждали второго пришествия Христа. Если учесть ряд предшествующих событий: падение Царьграда, голодный мор и чуму, ряд мистических видений, посетивших известных на Руси «святых старцев» (все это истолковывалось как страшное предзнаменование), наконец, существование готовой пасхалии только на семь тысяч лет, то есть до 1492 года, легко понять средневековый апокалиптический ужас, охвативший людей в связи с наступлением круглой даты.

Единственные, кто проявлял в этот момент выдержку и сохранял присутствие духа, были как раз еретики, говорившие о ненадежности самого источника страха – эсхатологических писаний, на которые опиралась старая школа православия. Когда наступил 1492 год и небо при этом, как и предсказывали еретики, на людей не обрушилось, многие еще больше поверили словам новых проповедников.

Крупнейший русский исследователь вопроса о ереси «жидовствующих» Сперанский делает следующий вывод:

Новое направление – рационалистическое – выводило жизнь на новый путь, путь западноевропейской культуры. Путь этот пройден был шагом медленным и привел к цели, приобщению русского общества к общей с Западом жизни, лишь в XVIII веке; в XVIII веке стало уже ясно, что другого пути в нашем развитии и быть не может, в XVII это чувствовалось, но ясно не сознавалось еще, а в XVI еще ставился вопрос о самом пути, о правильности его, о самом его существовании для Московской Руси. Проследить постепенное водворение западных начал в нашей жизни и значит проследить историю этого идейного движения.

Принцип слепой веры каждой букве старинных писаний, почитавшихся Божественными, дал трещину и начал разваливаться. Один из самых крупных церковных авторитетов того времени Нил Сорский, принципиальный противник ереси, сам встал отчасти на путь рационализма, заявив, что «писаний много, но не все они Божественны». Он первым из представителей традиционного православия вслух заговорил о необходимости разумного подхода к изучению писаний.

Ересь как двигатель прогресса

Ересь стригольников заключала в себе некоторые внешние черты, роднившие ее с западным рационализмом. Последующее движение уже отчетливо несет на себе следы связи с Западом. «Если не прямо с Западом эпохи Возрождения, то с ее отзвуками, хотя, может быть, не лучшими, не передовыми», – пишет Сперанский.

Уже первые идейные столкновения между еретиками и традиционалистами показали абсолютную неподготовленность ортодоксов к серьезному разговору. Именно «жидовствующие», как это ни парадоксально, способствовали появлению на Руси полной Библии. К моменту появления ереси у православных не оказалось даже полного перевода Библии на славянский язык, пять веков они прожили лишь с отрывками из Ветхого Завета, гордо претендуя при этом на право быть Третьим Римом!

В поисках надлежащего инструментария для борьбы с еретиками иерархам православной церкви пришлось обратиться к западноевропейской культуре: первая полная русская, так называемая Геннадиевская, Библия 1499 года появилась на свет благодаря выходцам с Запада и была подготовлена на основе западных источников. Вообще все основное идеологическое оружие, использованное в борьбе с ересью, почерпнуто православными иерархами в Европе и переведено с латыни. Толмач Дмитрий Герасимов переводит, например, книгу западного богослова Николая Делира «Прекраснейшее состязание, иудейское безверие похуляющее», трактат «Учителя Самуила евреянина слово обличительное» и Псалтырь в толковании Брунона Вюрцбургского.

Благодаря ереси и новым росткам рационализма на Руси у русских появилась возможность познакомиться не только с богословскими, но и с некоторыми научными произведениями западных авторов. Среди переводов, сделанных рационалистами, можно найти средневековые труды по логике и ряд астрологических сочинений. Пусть все это были труды не самого высокого уровня, но и они значительно расширяли кругозор русского человека. Без преувеличения можно утверждать, что именно с этого времени в Московском государстве появляются первые зачатки научной мысли, во всяком случае русские люди делают первые попытки взглянуть на мир по-новому, а не в русле старой церковной догмы.

С этого же времени Русь распадается на прогрессистов – сторонников реформ и сближения с Западом – и на консерваторов, всеми силами стремящихся загнать «джинна рационализма» назад, в замшелую бутылку дедовских традиций.

Первые ведут огромную черновую работу, постепенно увеличивая число переводных книг, как научных, так и книг для чтения. Весь этот поначалу малый ручеек, а затем поток капля за каплей начинает постепенно разбивать твердокаменный русский догматизм.

Консерваторы в отчаянии делают всё, чтобы защитить старину, доказать вредоносность западных идей и убедить людей в том, что причины всех бед не в закостенелости прежних воззрений, а, наоборот, в пренебрежении ими. Митрополит Макарий собирает, пересматривает московскую святыню, чтобы она, как пишет Сперанский, «стройная и внушительная по объему, убедила всякого сомневающегося, насколько Русь оправдала и заслужила свое великое назначение».

Соборы 1547 и 1549 годов канонизируют в массовом порядке новых святых угодников, ревизуют старые, более ранние канонизации. В противовес изданиям рационалистов появляется созданный митрополитом Макарием свод книг, разрешенных для чтения, «все книги святые, на Руси чтомые». Этот манифест консерватизма – «Великие Четьи минеи» – в России запомнят надолго, так же как и появившийся в то же время Домострой – угрюмый свод средневековых правил, согласно которому русскому человеку предписывалось строить повседневную жизнь.

Усилия консерваторов активно поддерживает власть, сообразившая, что вслед за одним табу, церковным, может пасть и другое табу – слепая вера в монарха. Сам Иван Грозный («английский царь» и «первый европеец» на Руси) решительно борется против ереси и рационализма в православии. Не пытаясь даже обосновать зловредность книг рационалистов, власть составляет один за другим списки запрещенных изданий. И все равно проигрывает. Несмотря на гонения, рационализм уже пустил очень живучие корни.

Медленно, очень медленно, но западное влияние начинает сказываться в самых разных областях жизни русских. Спор идет уже не о том, нужна или не нужна наука, а о том, какой в своей основе она должна быть: западно-католической или восточно-греческой. О том, какое из двух западных направлений предпочтительнее, спорят сторонники латинизма и эллинизма.

И те и другие, как отмечают многие историки, борются в принципе за одно и то же – за просвещение, обе стороны мечтают организовать наконец в Москве настоящую, «правильную» школу. Не церковную школу, что готовит кадры для своих же нужд, а светскую, которая стала бы очагом научных знаний на Руси. Для большинства эллинизм в силу традиции пока еще кажется предпочтительнее.

Впечатляют перемены в литературе. Несмотря ни на какие запреты, она быстро пополняется западной продукцией. В библиотеке тогдашнего книжника можно было встретить поучительные повести вроде «Великого зерцала» и «Римских деяний», польские хроники, расширявшие представление русских о мировой истории до европейского объема, рыцарские и любовные романы, различные учебники, например по военному и горному делу.

В сроки, вполне сопоставимые с общеевропейскими, в России издали и «Космографию» фламандца Герхарда (Герарда) Меркатора – лучшую на тот момент книгу подобного рода, содержавшую элементы политической и экономической географии. На этом примере можно увидеть, что русские переводчики уже критически подходят к ряду изданий, над которыми трудятся, внося существенные дополнения от своего имени. Переводчик, работавший над «Космографией», делает в книге ряд исправлений и дополнений, касающихся Англии. Образованные русские люди к тому моменту уже неплохо знали эту страну.

Ересь породила русское просвещение и новых русских людей, оказавшихся способными создать предпосылки для решительного прорыва к настоящей европейской цивилизации.

О них известно гораздо меньше, чем о Петре Великом, но именно они, эти новые люди в старой России, и взнуздали коня, на котором гордо гарцует в Санкт-Петербурге Медный всадник.

«Ах, герцог Ганс, утешение мое!»

После смерти Ивана Грозного и восшествия на русский престол слабого Федора, посвящавшего весь свой досуг молитвам, реальным правителем России стал шурин нового царя Борис Годунов.

Годунов, во многом воспитанник Грозного, оставив в прошлом тиранический характер правления своего предшественника, унаследовал от него огромный интерес к иностранцам и откровенную расположенность к Западу. Буквально все воспоминания того периода свидетельствуют о необычайной любезности Годунова по отношению к иностранцам – cначала в качестве премьера правительства, а затем, после смерти Федора, с которой прервалась династия Рюриков, в качестве законно избранного собором царя [2].

В прошлое ушли все запреты на выезд из страны прибывавших на службу в Россию иноземцев. Для иностранной торговли власть создала режим наибольшего благоприятствования. При этом, строго ограждая русские интересы, Годунов сумел удовлетворить всех непримиримых конкурентов, в частности англичан и голландцев.

Он, так же как и Грозный, не дал англичанам эксклюзивного права на пользование северными гаванями, о чем они снова просили, но при этом оказал им такую массу второстепенных услуг, что те были от нового русского правителя в восторге.

Точно такая же политика проводилась и по отношению к другим иностранным купцам. Всем русским послам поручили разъяснять, что торговать на Руси теперь можно свободно, без каких-либо притеснений, «по своей воле» и что теперь при Годунове «всем добро на Москве». Ни при одном русском царе так спокойно и благополучно не жила и Немецкая слобода.

С эпохи Годунова можно отсчитывать, пожалуй, и появление в России первого иностранного туриста. Именно при нем зачастили в Москву иностранцы без особого дела, просто посмотреть на загадочную страну. Русский посол в Англии Григорий Микулин о таких гостях писал, что они «ездили по разным государствам для науки и посмотреть в государствах обычаев, своею вольностью».

Борис не только продолжил практику приглашения в страну иноземных специалистов, но и всерьез прорабатывал вопрос об открытии в Москве университета. При нем же была предпринята первая, правда неудачная, попытка отправить группу молодых русских дворян за рубеж на учебу. Точно известно о посылке в Любек пяти человек и в Англию – четырех. По другим источникам, при Годунове направили учиться «накрепко грамоте и языку» восемнадцать человек, по шести в Англию, Францию и Германию.

Ни один из уехавших пользы России не принес: кто-то умер, кто-то оказался бездельником, а кто-то, наоборот, блестяще закончив обучение, был востребован на Западе и не захотел возвращаться на родину. Несмотря на предпринятые дипломатические усилия, вернуть отступников домой не удалось.

Борис-царь, в отличие от Бориса-премьера, вообще оказался неудачником, будто злой рок начал преследовать его после восшествия на престол. Неудачи сопутствовали ему и во внутренней, и во внешней политике.

Безуспешно, например, закончилась его попытка сыграть на возникших в тот момент противоречиях между Польшей и Швецией. Москва вела переговоры и с той и с другой стороной, пытаясь блефовать и шантажировать партнеров по переговорам: полякам говорили о скорой договоренности со шведами, а шведам – о неизбежной договоренности с поляками.

Целью дипломатической игры являлось возвращение Московскому государству хотя бы части старинных русских земель, в первую очередь Ливонии, что открывало выход к Балтийскому морю.

У партнеров по переговорам были, однако, свои планы. Вместо условий вечного мира, на чем настаивали русские, польский посол Лев Сапега предложил Москве план такого союза, который фактически вел дело к слиянию двух государств в одно. Причем Польша, как и прежде, главной своей задачей считала унию церквей. Согласно этому плану, предусматривалось разрешение на свободный въезд католических священников на русские земли, строительство католических храмов и другие меры, способные открыть Ватикану дорогу на Русь.

Все эти пункты польского плана, как, впрочем, и вопрос о Ливонии, вызывали в ходе переговоров столь бурные дебаты, что дело доходило чуть ли не до драк. Вот лишь один фрагмент из записи переговоров. Думный дворянин Татищев говорил польскому послу: «Ты, Лев, еще очень молод, ты говоришь все неправду, ты лжешь». В ответ разъяренный Сапега отвечал: «Ты сам лжешь, холоп, а я все время говорил правду, не с знаменитыми бы послами тебе говорить, а с кучерами в конюшне, да и те говорят приличнее, чем ты». И так далее и тому подобное. Ясно, что столь непродуктивный дипломатический диалог к успеху привести не мог.

Сам царь Борис очень хотел укрепить свои связи с Западом, породнившись с европейской династией, и предпринял немало усилий, чтобы выгодно выдать замуж свою дочь Ксению. И здесь, однако, его преследовали неудачи. Шведский королевич Густав, приглашенный в Москву в качестве потенциального промосковского правителя Ливонии, оказался человеком легкого поведения, привез с собой любовницу и не желал с ней расставаться, несмотря на предстоящую свадьбу. В результате получил отказ и отправился домой.

Датский королевич – герцог Голштинский Ганс, – наоборот, чрезвычайно понравился Годунову, но через полтора месяца по прибытии в Москву заболел и умер. Датский посол свидетельствовал о необычайно ласковом отношении Бориса к посольству и его искренней печали в связи с кончиной жениха. По словам посла, у гроба герцога Борис Годунов плакал и причитал: «Ах, герцог Ганс, свет мой и утешение мое! По грехам нашим не могли мы сохранить его!»

Смута. Гости в роли хозяев

«По грехам нашим» – говорил Борис и, может быть, не зря. Правление Годунова омрачалось страшным пятном – загадочной смертью царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного от пятого брака.

Официальное заключение – что царевич убил себя сам: во время игры с ножом у него якобы случился приступ падучей и он в конвульсиях нанес себе удар в горло – мало кого убедило. На гребне самых разнообразных слухов и возник самозванец, заявивший, что он и есть настоящий царевич Дмитрий, чудом уцелевший после покушения.

История того трагического времени, последовавшая после смерти Годунова и занятия Москвы самозванцем, получившая в летописях название Смуты, достаточно известна. Ниже речь пойдет лишь о роли, сыгранной в этой трагедии иностранцами, и о том, как Смута повлияла на отношение русских к Западу.

Самую видимую и активную роль в деле Лжедмитрия играла Польша – старый противник Московского государства, а главным мотивом, двигавшим поляками (помимо очевидных экспансионистских интересов), было стремление с помощью Лжедмитрия осуществить давнюю мечту Ватикана – насадить на Руси католицизм.

Сам Лжедмитрий – по наиболее распространенной версии некто Григорий Отрепьев, бывший православный монах, отчего и получил в народе прозвище Расстрига, – бежал в Польшу, перешел в католичество и там, провозгласив себя царевичем, начал формировать отряд для похода на Москву. Эту версию подтверждают и иезуиты, известные своей осведомленностью. В «Историческом исследовании Литовского общества иезуитов» в 1603 году утверждалось:

Некто Дмитрий, настоящее имя Гришка, то есть Григорий, присвоил себе имя Дмитрий. Под чужой личиной он бежал из Московии к полякам.

Факт подлога иезуитов ничуть не смутил, слишком большим оказался соблазн воспользоваться ситуацией, а потому они стали помощниками Лжедмитрия во время его похода на Москву. Граф Дмитрий Толстой писал:

При нем находились два иезуита, Николай Черницкий и Андрей Лавицкий, но он употреблял их для дипломатических сношений, а вовсе не для распространения в России римско-католической веры.

Это верно, но дело объяснялось не отсутствием религиозного пыла у пана Черницкого и пана Лавицкого. Организаторов похода изрядно разочаровал и подвел Лжедмитрий. Как выяснилось, самозванец-расстрига к вопросам веры относился легковесно, питая равнодушие как к православным, так и к католическим традициям. В результате, когда он уже сидел на московском троне, русские пеняли ему на то, что он «ополячился» и не соблюдает православных обычаев, а поляки сетовали, что «царь» снова начал жить не как католик, а как православный.

В его дворцовой страже легко уживались представители разных национальностей, стран и религий. Элиту телохранителей составляли три отборные сотни наемников. Первой командовал француз Маржерет, типичный авантюрист, служивший до того Генриху IV во Франции, германскому императору, польскому королю и царю Борису. Две другие сотни возглавляли немец Кнутсен и шотландец Вандеман. Самозванец одинаково жаловал и поляков-папистов, и немцев-протестантов.

Так же легко проскользнув между православием и католицизмом, Лжедмитрий организовал и свою свадьбу с полячкой Мариной Мнишек, не пожелавшей, несмотря на русские традиции, при вступлении в брак с «русским царем» принять православие.

Как свидетельствуют очевидцы, Лжедмитрий вышел из затруднительного положения, устроив перед церковным венчанием особый чин обручения во дворце, а затем в Успенском соборе совершил невиданный прежде на Руси обряд коронования царицы с миропомазанием, что и должно было заменить акт присоединения Марины к православию. За коронованием последовала обедня, а за обедней свадебный обряд, причем оба, и жених и невеста, уклонились от причастия, и, таким образом, невеста оказалась не воссоединенной с православной церковью.

Простые русские люди всей этой запутанной мошеннической операции, естественно, не поняли, и, если бы не подробные объяснения специально посланных в народ слуг князя Василия Шуйского (тот готовил заговор против самозванца, чтобы самому сесть на престол), большинство осталось бы в уверенности, что все прошло как положено.

Впервые в русской истории западные иноземцы явились в Москву не по приглашению и не как люди зависимые, а как главные действующие лица. Впервые Москва заполнилась католиками, впервые московский двор начал жить не по русским, а по западным, точнее польским, законам. Впервые иностранцы стали помыкать русскими как своими холопами, демонстративно показывая им, что они люди второго сорта.

История пребывания поляков в Москве – а самозванец привез с собой огромную свиту, оккупировавшую весь центр города, – полна издевательств незваных гостей над хозяевами дома. Это зафиксировано не только в русских источниках, но подтверждено и многими свидетельствами иностранцев, в том числе поляками. Один из них, некто Мартын Стадницкий, бывший все это время в Москве, откровенно пишет:

Московитам сильно надоело распутство поляков, которые стали обращаться с ними как со своими подданными, нападали на них, ссорились с ними, оскорбляли, били, напившись допьяна, обижали женщин и девушек.

К этому следует добавить, что поляки беспрерывно и целенаправленно оскорбляли религиозные чувства русских.

Пожалуй, только сотрудники польского посольства, постоянно проживавшие в Москве и хорошо знавшие русский характер, понимали, чем все это может кончиться, а потому не раз пытались предупредить самозванца и бесчинствующих гостей о возможном народном взрыве. Предупреждения не помогли. К тому же не сидел без дела и князь Василий Шуйский. 17 мая 1606 года горожане, подстрекаемые людьми Шуйского, начали в центре Москвы погром. В ходе беспорядков разъяренная толпа убила Лжедмитрия и сотни непрошеных гостей – поляков.

Характерно, однако, что, несмотря на бушевавшую народную стихию, москвичи не тронули своих давних знакомых: Немецкая слобода ничуть не пострадала, вся ненависть москвичей была направлена лишь на свиту Лжедмитрия. Из других иностранцев плохо пришлось только тем, кто на свою беду случайно оказался 17 мая в эпицентре народной бури.

То, что никому из москвичей в тот судный день не пришло в голову громить Немецкую слободу, не случайность. Точно так же дело обстояло и в других местах. Естественная ненависть русских к интервентам на иностранных купцов и специалистов не распространялась. Более того, известны случаи сотрудничества между русскими и иностранцами-старожилами, уже не ощущавшими себя в России чужаками. В Вологде иноземные купцы вошли в местный совет обороны края, чтобы действовать против самозванца «с головами и ратными людьми в думе заодно».

В 1609 году, когда дорога на север до Белого моря на время стала безопасной и многие иностранные купцы смогли наконец добраться до торговой базы в Архангельске, они застали там свое добро в полной целости и сохранности. Как указывают свидетели, купцы «нашли свои английские и голландские суда, которые они никогда уже не надеялись видеть».

С воцарением на троне заговорщика Василия Шуйского Смута не прекратилась, а вступила в еще более сложную фазу. В отличие от Лжедмитрия Шуйский не мог апеллировать к наследственному праву на престол. В отличие от Годунова заговорщик не был законно избран собором, а значит, не мог, как царь Борис, претендовать на легитимность своей власти. Он опирался лишь на узкий круг сторонников и не мог сопротивляться той стихии, что уже бушевала в стране.

Скоро объявился второй Лжедмитрий, реанимированный все той же Польшей; он двинулся на Москву и встал лагерем у ее стен в селе Тушино. Этот самозванец получил в русской истории прозвище Тушинский вор. В его лагере, как на барахолке, был перемешан совершенно разный человеческий материал: поляки и разномастные европейские наемники; лихие русские казаки-разбойники, служившие еще первому самозванцу; бояре и дворяне – принципиальные политические противники Шуйского, убежденные в том, что он незаконно узурпировал власть. И конечно, в большом количестве откровенные мародеры, воронье без роду и племени, слетевшееся на падаль.

Пытаясь спасти положение, Шуйский пошел по тому же пути, что и оба самозванца: призвал на помощь наемников. Все стороны действовали в значительной степени под контролем иностранцев. В войсках у Шуйского служило до 15 тысяч шведов. У второго самозванца было до 20 тысяч разноязыкого сброда. Вся эта масса рыскала по русской земле и вела себя так, как обычно ведут себя оккупанты, то есть грабила, убивала и насиловала.

Смута продолжилась и после падения Шуйского. Казалось, Московское государство навсегда перестало существовать. Польский король, воспользовавшись хаосом, завоевал западные и юго-восточные области Московского государства и считал себя государем всея Руси. Поляки снова сидели в Москве, опираясь на военный гарнизон.

В то время многие русские соглашались признать любого государя, только бы в измученной стране наступил наконец покой. Одни готовы были смириться с правлением польского короля Сигизмунда и вели с ним переговоры, выторговывая лишь режим конституционной монархии и гарантии для православных. Другие приглашали на русский престол Максимилиана Габсбургского. А новгородцы позвали к себе шведского принца и активно рекомендовали его остальным русским.

В Англии, в свою очередь, всерьез рассматривался проект протектората не только над северными территориями Руси, где главным образом располагались их торговые фактории, но и над всей русской землей, еще не занятой поляками и шведами. Как сообщают документы, английский король Яков I «был увлечен планом послать армию в Россию, чтобы управлять ею через своего уполномоченного».

Автором этого проекта считается Джон Меррик. Этот талантливый англичанин хорошо знал русских, работал на севере – в Холмогорах – еще во времена Грозного и Годунова. Меррик сообщал тогда в Лондон, что сами русские начали переговоры с английскими агентами о возможности протектората, и гарантировал, что среди местного населения найдутся те, кто поможет войскам Его Величества занять стратегически важные города. Версия выглядит достоверно, учитывая, например, позицию новгородцев. Чем англичане в такой безвыходной ситуации были хуже шведов?

В начале 1613 года английская власть приняла решение направить в Москву своих уполномоченных для окончательного решения вопроса о протекторате, но когда они прибыли к месту назначения, ситуация уже коренным образом изменилась – у русских снова появился законный царь. Земским собором при участии всех чинов и сословий на престол был избран представитель древнего и уважаемого на Руси боярского рода, дальний родственник предыдущей царской династии Михаил Романов.

На краю пропасти русские смогли все же найти в себе силы изгнать из Москвы поляков, а затем в условиях разрухи и хаоса достойно и по тем временам максимально демократично избрать нового царя.

Иностранные кандидатуры на Земском соборе уже не обсуждались. Первая резолюция собора гласила:

Ни польского, ни шведского королевича, ни иных немецких вер и ни из каких неправославных государств на Московское государство не выбирать.

Посттравматический синдром. Крушение старых иллюзий и сотворение новых

Из Смутного времени русские вынесли немалый политический и общественный опыт. В этот опыт следует включить и то, что вслед за первым табу – безоговорочным авторитетом церкви – рухнула и слепая вера в справедливого, безгрешного, всегда и при любых обстоятельствах во всем правого самодержца. Слишком серьезным испытаниям подверглась вера русских в «помазанника Божия».

Смутному времени предшествовало воцарение Бориса Годунова, а он, хотя и стал государем вполне легитимно, все же не был освящен родословной, восходящей к Рюрику – Прусу – Августу. Не говоря уже о том, насколько подорвала монарший авторитет история с царевичем Дмитрием. Затем люди пережили дикую расправу уже над детьми самого Годунова, учиненную его политическими противниками.

Еще позже народ мог наблюдать за преступлениями подряд нескольких царей-самозванцев (кроме двух наиболее известных фигур в некоторых районах страны действовали и другие Лжедмитрии, царьки калибром поменьше). Свою лепту в разрушение мифа о непогрешимости царской власти внес и царь-интриган Василий Шуйский. Закончился же этот смутный период беспрецедентными для Руси всеобщими выборами нового государя. Другой формы правления, кроме монархии, русские (за исключением новгородцев) просто не знали. У России снова появился царь, но это уже был другой монарх – севший на престол в результате общественного договора.

Россия довольно долго, триста с лишним лет, оставалась царской, многие поколения русских людей еще будут жить, искренне обожая очередного государя только за то, что он монарх. И тем не менее покров сакральности с царских плеч уже упал. Табу перестало действовать. Пройдет не так уж много времени, и значительная часть русского народа, отвергая реформы Петра, сочтет государя антихристом. В эпоху Ивана Грозного народ мог испытывать перед царской короной ужас, но сомнение – никогда. Императора Павла благородные дворяне уже будут бить табакеркой в висок. Еще позже, под влиянием Великой французской революции, декабристы всерьез задумаются, следует ли для установления в России республики уничтожить всю царскую семью, включая детей? В конце XIX – начале XX века террористы начнут охотиться на монарха с бомбой. В 1917 году Февральская буржуазная революция царя свергнет, а Октябрьская пролетарская расстреляет. Цикл завершится.

Было и еще несколько уроков, извлеченных русскими из Смутного времени, они напрямую касались их отношений с Западом.

Русским надолго запомнились Москва, оккупированная поляками, и издевательства над их верой. Настороженность по отношению к Римско-католической церкви, издавна присущая русским, у большинства из них переросла в убежденность, что это не просто оппонент, а коварный противник. Дверь на католический Запад русские не закрыли, но теперь, после Смуты, все, что приходило оттуда, просеивалось сквозь частое сито: светские знания могли быть восприняты и востребованы, а вот религиозные воззрения, за редким исключением, – нет.

К тому же за время Смуты значительно укрепился авторитет православной церкви, поколебленный было ересью. Именно православные монастыри оставались среди океана хаоса и насилия последними островками русской культуры, единственным прибежищем для обездоленных. Отсюда по всей стране рассылались грамоты с призывом к объединению народа и изгнанию из страны интервентов. Одна из таких грамот послужила толчком для организации в Нижнем Новгороде народного ополчения, что и помогло освободить Москву от поляков.

В целом же отношение к Западу принципиально не изменилось. Русские, конечно, видели, как ряд западных стран попытался воспользоваться их бедой, но в то же время прекрасно понимали, что причиной Смуты были не иностранцы, а они сами.

Смута не отвратила Русь от Запада, хотя русские тогда столкнулись далеко не с лучшими его представителями. Иноземцы не стали ни врагами, ни друзьями, просто пришло наконец понимание очевидного факта: партнерство с Западом не только желательно, но и неизбежно. Навсегда.

Огромное географическое пространство, когда-то разделявшее древнюю московскую Русь и Западную Европу, сузилось. Запад превратился в близкого соседа. Иностранцы не стали для русских приятнее, но понятнее стали. Скорее по нужде, чем по доброй воле русские еще шире, чем раньше, открыли дверь на Запад, – без западных идей и денег восстановить страну оказалось невозможно.

Василий Ключевский заметил:

Когда царь Михаил, сев на разоренное царство, через посредство Земского собора обратился к земле за помощью, он встретил в избравших его земских представителях преданных и покорных подданных, но не нашел в них ни пригодных сотрудников, ни состоятельных плательщиков. Тогда пробудилась мысль о необходимости и средствах подготовки тех и других, о том, как добываются и дельцы и деньги там, где того и другого много; тогда московские купцы заговорили перед правительством о пользе иноземцев, которые могут доставить «кормление», заработок бедным русским людям, научив их своим мастерствам и промыслам.

Жить дальше в изоляции не получалось, да и жить многим русским, как замечают некоторые историки, хотелось теперь иначе, чем прежде. Выходя из Смутного времени, русские мечтали не только о порядке и стабильности, по которым истосковались, но и вообще о новой жизни. Для любого трезвомыслящего человека, за время Смуты хорошо присмотревшегося к иноземцам, было очевидным, что на тот момент они не только знали и умели больше русских, не только были богаче их материально, но и жили по сравнению с домостроевскими порядками русских гораздо свободнее.

В те времена русские переживали типичный посттравматический синдром: это была нескончаемая череда внутренних противоречий и сомнений. На естественные вопросы, кто виноват и что делать, в обществе звучали два разных ответа. Греческое и западное влияния вновь сошлись в жесткой схватке за душу и разум русского человека.

Одни объясняли все беды Смутного времени тем, что русские пренебрегли заветами отцов и дедов, а потому предлагали идти назад, к истокам православия, к аскетизму и самоотречению. Другие убеждали в необходимости учиться у тех, кто знает больше, и, набирая постепенно силу и опыт, догонять ушедших вперед. Только это, с их точки зрения, гарантировало стране в будущем процветание и безопасность.

Ключевский замечает:

…Греческое влияние было церковное, западное – государственное. Греческое влияние захватывало все общество, не захватывая всего человека; западное захватывало всего человека, не захватывая всего общества.

От этого дикого раздвоения и впрямь можно было сойти с ума.

Как результат Смутного времени – русское общество раскололось на две части: одни с надеждой стали смотреть на Восток и в прошлое, другие – на Запад и в будущее.

Зарождение этого раскола самым первым, кажется, подметил дьяк Иван Тимофеев, историк, написавший во времена царствования Михаила Романова некий «Временник». Именно он чутко уловил, что русские после Смуты перестали верить друг другу, отвернулись друг от друга: «овии [одни] к востоку зрят, овии же [другие же] к западу».

Как считает Василий Ключевский, только с этого момента и следует говорить всерьез о начале западного влияния на Россию:

Обращаясь к началу западного влияния в России, необходимо наперед точнее определить самое понятие влияния. И прежде, в XV–XVI веках, Россия была знакома с Западной Европой, вела с ней кое-какие дела, дипломатические и торговые, заимствовала плоды ее просвещения, призывала ее художников, мастеров, врачей, военных людей. Это было общение, а не влияние. Влияние наступает, когда общество, его воспринимающее, начинает сознавать превосходство среды и культуры влияющей и необходимость у нее учиться, нравственно ей подчиняться, заимствуя у нее не одни только житейские удобства, но и самые основы житейского порядка, взгляды, понятия, обычаи, общественные отношения. Такие признаки появляются у нас в отношениях к Западной Европе только с XVII века.

Полностью и во всем соглашаться даже с таким авторитетом, как Ключевский, тем не менее не обязательно. Во-первых, влияние людей и стран друг на друга, как известно, далеко не всегда продиктовано чьим-то осознанным или неосознанным комплексом неполноценности, – влиянию подвержены все, даже самые сильные и вполне благополучные. Можно поспорить и о сроках. Выше уже шла речь о существенном и принципиальном влиянии западных идей на Русь, например рационализма, пришедшего с ересью сначала в Новгород, а потом и в Москву. Конечно же это было не простое «общение».

Но в главном Ключевский прав: именно после Смуты, наглядно показавшей слабости бывшего прежде общественного и духовного устройства общества, многие русские теряют прежнее национальное самодовольство, начинают критически смотреть на себя, свою страну, историю, общественное устройство, отвергают старинные московские претензии быть пупом земли.

Необходимая и спасительная самокритика при этом зачастую переходила в крайность. Это резкое движение маятника, качнувшегося в результате потрясения, вызванного Смутой, от излишней самоуверенности к откровенному унынию и неверию в собственные силы, конечно, также способствовало тому, что в поисках новых истин взгляд многих русских с надеждой обратился на Запад.

Далеко не всегда этот взгляд можно назвать объективным и взвешенным: в сознании многих на смену одним мифам и иллюзиям пришли другие, но уже западного толка.

Требовалось время, чтобы маятник остановился и крайности в людском сознании были преодолены.

Импортное лекарство для больной России

Иностранный капитал, торговые люди и разнообразные заграничные специалисты потоком потекли в Россию сразу же, как только там наметились первые признаки стабилизации.

Другие и не покидали страны. Иностранцы, пережидая Смутное время на севере, в Архангельске, без дела не сидели – подрабатывали контрабандой. Ловкие голландцы в эпоху всеобщего хаоса вывозили через северные ворота «многие тысячи мехов в бочках под именем сала или рыбьего жира».

Точно так же вели себя и англичане, вовсю пользуясь в те времена отсутствием государственного надзора. Операции английских компаний, действовавших на Беломорском побережье и реке Печоре в 1611–1612 годах, давали им 90 процентов дивиденда. Впрочем, все эти контрабандные прибыли не могли, конечно, идти в сравнение с теми доходами, что западные коммерсанты получали от нормальной торговли на всей территории страны.

Новый русский царь еще не успел добраться до столицы из Костромы, где укрывался во время польской интервенции, как его настигли на пути голландские коммерсанты с поздравлениями и просьбами о жалованных грамотах и пропуске в Москву. Голландцы получили от Михаила все что хотели и без промедления начали налаживать в России свою торговлю. Причем в еще больших масштабах, чем до Смуты.

Голландские источники утверждают, что торговля с Московией в те времена была «столь же прибыльна, как и плавание в Испанию». Под Испанией здесь подразумевается испанская Америка.

Не менее активно начали снова действовать в России и англичане. Здесь блестяще проявил себя в качестве посла уже известный нам Джон Меррик. Он был одним из первых иностранцев, кто мог по праву сказать, что знает и понимает русских. Последовательно защищая английские интересы в России, Меррик одновременно стал одним из тех, кто внес немалый вклад в приобщение русских к западной цивилизации.

Торговать с русскими начал еще его отец, Уильям Меррик, поэтому Джон не только хорошо изучил русский язык и русские обычаи, но и в деталях местный рынок. К тому же он лично был знаком с представителями нескольких поколений тогдашней русской правящей элиты. Его солидный послужной список включал в себя деятельность в качестве агента и директора английской торговой компании, посланника королевы Елизаветы во времена Годунова, официального английского лица при первом Лжедмитрии и, наконец, посла при Михаиле Романове. Умелая работа посла Меррика помогла англичанам вернуться на русский рынок, не потеряв ничего из своих прежних льгот.

Его бездарный преемник Дадли Дигс, словно для наглядной демонстрации роли личности в истории, сумел мгновенно развалить все то, что так долго и упорно строил Меррик.

Малоприятные для англичан события подробно описал Сергей Платонов:

Дигс был послан в 1618 году в Россию с деньгами от торговых английских организаций, решивших дать московскому правительству взаймы большую сумму под условием удаления голландцев с внутренних русских рынков и открытия англичанам волжского пути для торга с Персией. Дигс прибыл в августе 1618 года в Холмогоры, но там (вероятно, узнав о нашествии на Москву польского войска) испугался возможности потерять свои деньги и потому спешно бежал обратно. Его побег на суда был совершен тайно, а выход в море совершился с шумом. Для того чтобы его не вздумали удерживать, он шел на своих двух кораблях, «стреляя ядрами во все стороны».

Совершенно естественно, что вся эта история вызвала в Москве негодование. Там стали демонстративно привечать голландцев, тем более что те, в отличие от Дигса, поляков не испугались и привезли московскому правительству, оказавшемуся на короткое время в трудной ситуации, крупную партию пороха, фитилей и пушечных ядер. Товар пришелся как нельзя кстати.

Поведение Дигса выглядело особенно разительно на фоне того, что в 1618 году во время наступления на Москву польской армии королевича Владислава москвичи-иностранцы, как старожилы, так и вновь прибывшие, приняли самое активное участие в защите города: за ними, как и за русскими, закреплялись различные участки обороны крепостной стены.

С момента скандального побега Дигса из Холмогор начинается постепенный упадок английской торговли в России.

Впрочем, были здесь, конечно, и другие причины. Внутренней смуте оказалось подвержено и английское общество, а это не могло не влиять на внешние сношения Англии. Напомним, что в 1616 году будущий лорд-протектор Англии Оливер Кромвель еще учился в Кембридже, но в 1642 году он уже стал полковником кавалерийского отряда и в стране полыхала гражданская война.

В то время как английское присутствие в России сужалось, в целом поток иностранцев в страну значительно усилился. В Москве иноземцы селились уже далеко не только в Немецкой слободе, а практически повсюду. Власть предпочитала теперь не нанимать иноземных специалистов, а звать их на бессрочную, постоянную службу.

Из Москвы в этот период идут в Архангельск строгие запросы, зачем такой-то прибыл на корабле, «на наше ли [царское] имя он выехал или на наем служить». Указывалось: «А если тот немчин скажет, что приехал к нам служить на наем», то отвечать, что «на наем ныне нам, великому государю, люди не надобны». Правда, подобная установка выдерживалась недолго – специалистов, особенно военных, не хватало.

В 1630 году речь идет уже о вербовке за границей целых полков. Немецкий полковник на службе московского правительства Александр Лесли получает, например, приказ ехать в Швецию для найма «охочих солдатов пеших пяти тысяч». Ограничение лишь одно, оно также изложено в приказе, данном Лесли: «Наймовать ратных людей, добрых и верных, а францужан и иных папежские веры не наймовати». Недоверие к католикам остается в силе и двадцать с лишним лет спустя после Смутного времени.

Параллельно с набором наемников для борьбы с Польшей идет последовательное обучение самих русских военному делу. К 1630 году русская армия на полпути к регулярному строю. В 1632 году, когда русские попытались отбить у поляков Смоленск и двинули к городу свою армию в 32 тысячи человек, полторы тысячи из них являлись иностранными наемниками, а 13 тысяч русских уже прошли военную подготовку у иностранных специалистов и были вооружены огнестрельным оружием. Неудача под Смоленском реорганизацию армии не остановила, а подстегнула. При царе Алексее Михайловиче в 1647 году для обучения русских солдат современному бою печатается устав «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей».

В то же время предпринимаются и первые попытки наладить производство собственного оружия.

До этого все снаряжение закупалось за границей. Тот же Лесли одновременно с вербовкой наемников закупает в Швеции по приказу из Москвы 10 тысяч мушкетов с зарядами и 5 тысяч шпаг. Из Голландии идут порох и железные ядра. Все это недешево стоит, не говоря уже о том, что поставки оружия из-за рубежа делают Россию крайне зависимой.

Первым делом, естественно, начинается поиск необходимых руд и минералов у себя дома. Как раз на эти годы приходится приезд в Россию множества иностранных «рудознатцев». В страну приглашен, например, английский инженер Бульмерр, чья рекомендация звучит так:

…Своим ремеслом и разумом знает и умеет находить руду золотую и серебряную и медную и дорогое каменье и места такие знает достаточно.

Судя по историческим документам, география геологических изысканий широчайшая, список мест, где идет поиск, очень велик, – уже тогда геологи добираются даже до далекого сибирского Енисейска.

В 1632 году голландский купец Андрей Виниус получил концессию на устройство заводов около Тулы для выплавки чугуна и железа, обязавшись при этом по сниженным ценам изготовлять для русских пушки, ядра и ружейные стволы. Именно с тех времен и ведут отсчет своей истории знаменитые тульские оружейные заводы, позже властью национализированные. Чтобы обеспечить тульские заводы рабочей силой, к ним приписана целая волость, то есть положено начало классу заводских крестьян – будущему пролетариату.

В 1634 году документы говорят о приглашении из Саксонии медеплавильных мастеров. Мастерам обещают, что «меди… в Московском государстве много». В 1644 году еще один иностранец, гамбургский купец Марселиус, получает 20-летнюю концессию на устройство «железоделательных» заводов по рекам Ваге, Костроме и Шексне. Тогда же начинается строительство и других заводов: по производству стекла, поташа и т. д. Самые разные иностранные специалисты текут в этот период в Россию рекой. Главное условие приглашения: им всем вменяется в обязанность обучать русских людей своему мастерству, не скрывая от учеников никаких секретов.

Помимо создания армии власть уже тогда начинает задумываться и о строительстве флота. От Балтики русские отрезаны шведами. Северные гавани в Архангельске и других местах слишком удалены не только от самой Москвы, но и от западноевропейских рынков. Выход на Каспий пока еще больших выгод не сулит.

Тем не менее как пробный шар решено с помощью голландцев построить первый большой морской корабль для Каспийского моря. В 1669 году на Оке, в Коломенском уезде, в селе Дединове был спущен на воду первенец русского флота корабль «Орел». Полет «Орла» оказался, правда, недолгим: уже в 1670 году он попал в руки восставших казаков Степана Разина и был сожжен. Неудачей закончился и проект аренды за рубежом целой гавани для русского флота. Известно, что в 1662 году русские вели подобные переговоры с Курляндией, но получили отказ. Задачу создания русского флота пришлось отложить до Петровских времен, но четко сформулировала этот вопрос власть уже тогда.

Русские танцы под западные клавикорды

Параллельно с задачами стратегическими и государственными московская элита решает с помощью Запада и свои личные бытовые проблемы. Дома наиболее влиятельных и независимых в своих суждениях бояр, не говоря уже о царском дворце, постепенно заполняются западными поделками, в быт входят западная мебель, часы, гравюры, даже музыкальные инструменты – органы и клавикорды, а в развлечениях московских вельмож становятся заметны западные веяния.

Уже при Михаиле Романове воспитатель царевичей Морозов заказывает им немецкое платье. Боярин Никита Романов, близкий родственник царя, сам любил одеваться по-немецки до тех пор, пока не получил строгий выговор от патриарха.

У некоторых из вельмож, например у Артамона Матвеева, появляются целые домашние оркестры, обученные иностранцами, а позже, в 1660 году, у него же организована театральная труппа. Вообще дом Матвеева, женатого на обрусевшей шотландке Евдокии Гамильтон, был обустроен на немецкий манер, а его хозяева любили жить весело, широко и ничуть не стеснялись показать свое пристрастие к западным вещам и обычаям.

Царь Алексей Михайлович, бегавший в детстве в немецком костюмчике, став взрослым, уже отдавал приказ всем своим послам на Западе подробно описывать для него детали западного придворного быта, все увиденные ими развлечения и праздники. Царь собственноручно составлял для русских послов записки, где указывалось, что в данный момент ему хотелось бы от них получить в первую очередь, например «кружив, в каких ходит шпанский король» или «мастеров, чтоб птицы пели на деревах».

Ко времени царствования Алексея Михайловича театральные спектакли уже перестают быть редкостью. Постановщиком первых мистерий, показанных по распоряжению царя, стал пастор Иоганн Грегори, а актерами были его ученики из Немецкой слободы. Грегори не являлся автором пьес, а просто обработал для русского зрителя немецкий материал.

Спектакли так понравились государю, что он приказал расширить труппу за счет русских. Учиться комедийному мастерству у пастора направили солидную группу в 26 человек. Домашний театр Артамона Матвеева, где играли уже не только иностранцы, но и дворовые слуги, также появился на свет под влиянием царя. Режиссером матвеевского театра был Иоганн Готфрид, а декоратором, или, как тогда говорили, «перспективного письма мастером», Петр Инглес.

Поначалу царь отваживался на все эти развлечения не без религиозной робости. Известно, что по поводу спектаклей Алексей Михайлович советовался со своим духовником. Тот, поразмыслив, зрелище все же одобрил, приведя в оправдание византийских императоров.

В подмосковном селе Преображенском даже выстроили театр, где ставились пьесы на библейские сюжеты. Впрочем, эти пьесы ничуть не напоминали нравоучительные мистерии, а были чем-то вроде боевиков на библейские темы. Там было много сцен, поражавших зрителя стрельбой, сражениями, жестокими казнями или, наоборот, комическими, даже балаганными эпизодами. За особенно понравившуюся царю комедию об Эсфири пастора Грегори щедро пожаловали соболями. Как не без иронии заметил историк Сергей Соловьев, театральное училище возникло в Москве раньше академии.

По мнению многих историков, да и современников, Алексей Михайлович был идеальным царем для своего времени. Известный ученый (как сказали бы сегодня, политолог) той поры хорват Юрий Крижанич, поступивший на русскую службу в 1659 году, искренне полагал, что под «благородным правлением этого благочестивого царя» Россия сможет наконец избавиться от «плесени древней дикости, научиться наукам, завести похвальные отношения и достичь счастливого состояния».

Судьба самого Крижанича сложилась, впрочем, отнюдь не счастливо. «Благочестивый царь» отправил просвещенного хорвата в ссылку в крайне непросвещенный в ту пору сибирский Тобольск.

Богобоязненный и верный старинным привычкам, Алексей Михайлович в то же время любил новшества, отличался любознательностью. Тяжелый для других выбор между прошлым и будущим царь решал для себя в духе компромисса: принимал и то и это. И ничего не доводил до крайности, справедливо полагая, что время всё расставит по своим местам.

Царь не хотел и не мог быть реформатором-радикалом, но и не противился росткам нового. Алексей Михайлович искренне полагал, что можно наслаждаться западными безделушками, носить западные кружева, но при этом оставаться богобоязненным православным государем.

Подражая иноземным образцам, царь и бояре начинают с той поры выезжать в нарядно расписанных, обитых бархатом немецких каретах с хрустальными стеклами. Бояре строят каменные дома вместо старых деревянных хором, заводят обстановку на иноземный лад, украшают стены «золотыми кожами» бельгийской работы.

На вечерних пирах во дворце царь и гости гуляют теперь под немецкую музыку, которую исполняют музыканты, по приказу государя приглашенные из-за границы. Послам в те времена даются распоряжения направлять в Москву для царского двора лучших артистов, «способных на трубе танцы трубить».

Задолго до петровских «ассамблей» и появления Санкт-Петербурга московская элита не отказывала себе в удовольствии развлекаться так, как ей больше всего нравилось, то есть на западный манер.

И при этом никто никому не портил настроения, насильно обрезая бороды.

Новые русские. Четыре портрета из галереи xvii века

Последующая эпоха в жизни России знаменита тем, что выдвинула на историческую сцену немало неожиданных и оригинальных персонажей, открыла в русском народе россыпи талантов, создала множество блестящих биографий «новых русских», вышедших из «гнезда Петрова». И все же самые первые «новые русские», сформировавшиеся под влиянием Запада, появились в стране до Петра.

Они мало походили друг на друга, преследовали сугубо эгоистические или, наоборот, государственные цели, были в разной степени порядочны и умны, но объединяло их всех одно – необычное прежде у русских внутреннее ощущение значимости собственной личности, убежденность в своем праве на самоопределение. Историк Сергей Платонов назвал этот феномен «эмансипацией личности в московской жизни».

Правда, приблизительно одинаково «эмансипируясь», каждый «новый русский» XVII века затем выбирал в жизни свою собственную дорогу.

Уже в период краткого правления Лжедмитриев среди русских появились первые подражатели и последователи поляков. Одним из таких ополяченных по доброй воле стал дьяк Иван Грамотин. В молодости он ездил два раза с русским посольством в Германию, а позже, выучив польский язык, стал одним из самых влиятельных членов московской администрации при первом, а затем и при втором самозванце. Сам себя в это время Грамотин называл паном и в период между 1610–1611 годами был одним из тех русских, кто активно поддерживал короля Сигизмунда в его притязаниях на русский трон. По отзыву одного иностранца, Грамотин был «похож на немецкого уроженца, умен и рассудителен во всем и многому научился у поляков и пруссаков». Сразу же после окончания Смуты Грамотин быстро «перестроился», объявил себя патриотом и, как человек грамотный и толковый, сделал в Москве карьеру. Он много лет был при власти и умер глубоким стариком в 1635 году.

Биография Грамотина по-своему типична: таких «перелетных птиц» в те сложные времена можно насчитать немало. Грамотин не был, естественно, ни убежденным западником, ни убежденным патриотом, он был классическим оппортунистом, искавшим лишь житейского успеха и благополучия. Но этот оппортунист уже по-новому гибок, умеет сам принимать решения, не плывет по течению, как большинство, а самостоятельно выстраивает свою судьбу.

Не менее типична для того времени и судьба князя Ивана Хворостинина. Он так же, как и Грамотин, правда в гораздо более юном возрасте – ему было тогда лет 18 – оказался связан с первым Лжедмитрием, стал его любимцем, участвовал во всех пирушках и развлечениях самозванца. После падения Лжедмитрия юношу отправили на покаяние в монастырь. Ссылка аргументировалась так: «…впал в ересь и в вере пошатался и православную веру хулил и постов и христианского обычая не хранил».

Впрочем, непутевого юношу княжеского рода скоро простили, и на последнем этапе Смутного времени он уже вместе с русскими осаждает засевший в Московском Кремле отряд поляков.

В первые годы царствования Михаила Романова Хворостинин получает различные должности и храбро воюет с поляками, за что неоднократно награждается властями. А в свободное время много думает, читает и пишет, причем эти мысли вызывают всё бóльшие сомнения у власти.

В ходе обысков, дважды проведенных у Хворостинина, у него обнаружены латинские книги и иконы. Свидетели показывают, что князь агитировал окружающих перейти в католичество. На первый раз его простили, но Хворостинин не может посадить на цепь свои мысли. Он уже отошел не только от православия, но и вообще от церковного учения. Очевидцы утверждают, что в этот период Хворостинин стал отрицать воскресение мертвых, необходимость поста и молитвы, не пускал своих слуг в церковь и начал запойно пить. В Москве Хворостинину стало скучно, именно тогда он пишет много прозы и стихов, где резко критикует власть и русские обычаи. Князь утверждает, что в Москве «все люд глупый, жити не с кем», что московские люди «сеют землю рожью, а живут все ложью», и даже думает уехать из России в Литву.

Не получилось. В 1623 году беспокойного князя вновь отправляют на перевоспитание в ссылку, в Кирилло-Белозерский монастырь, под строжайший надзор. Ему запрещено выходить из монастыря, и никто не может его посещать. По требованию патриарха Хворостинин обязан строго соблюдать распорядок монастырской жизни и церковных служб. Очень скоро опять приходит искреннее раскаяние, официальное прощение и милостивое разрешение вернуться в Москву. А в Москве снова сомнения. И так далее. В конце концов непутевый и вечно мятущийся князь Хворостинин принимает монашество под именем Иосифа.

Вся его жизнь и написанные им книги полны внутреннего противоречия, удивительной смеси самоуверенности и растерянности. В отличие от благополучного Ивана Грамотина, который ни в чем не сомневался, твердо знал свою цель и искал исключительно благ земных, Иван Хворостинин под влиянием западных идей начал сомневаться во всем, к карьере не стремился, а пытался разобраться в потемках собственной души. Именно поэтому и он типичный «новый русский» XVII века. Точно так же, как Иван Хворостинин, многие русские того времени метались между стариной и западными идеями, искренне отвергали дедовские постулаты и так же искренне затем в этом раскаивались. Чтобы снова через какое-то время всё вокруг подвергнуть сомнению.

Если Грамотин и Хворостинин решали свои личные задачи – первый материальные, а второй духовные, – то следующий персонаж галереи, один из ближайших друзей царя Алексея Михайловича Федор Ртищев, прославился как раз обратным: вся его деятельность была направлена не на устройство собственной судьбы, а на помощь другим.

Почти все время царствования Алексея Михайловича Ртищев находился при государе, формально состоя при царе постельничим, а позже воспитателем старшего царевича. Однако в реальности он был советником государя, причем «на общественных началах», поскольку от боярского звания категорически отказался. Разумеется, и он иногда исполнял различные государевы поручения: бывало – воевал, бывало – выполнял дипломатическую миссию, однако прославился не этим, а тем, что делал как раз не по приказу, а по личной инициативе. Потому что эти сугубо частные поступки во многом изменили жизнь тогдашнего государства.

Именно с Ртищевым связано появление в России благотворительности. На личные средства и средства друзей он организовал в Москве и в глубинке ряд больниц и приютов. Создал даже первый вытрезвитель: мораль никому не читал, просто подбирал на улице пьяных и увозил к себе до протрезвления. Уже позже по примеру Ртищева благотворительностью занялась и власть. Сначала озаботились нищими и убогими в Москве. Здоровых определили на работы, а беспомощных поместили на казенное содержание в двух специально устроенных для того богадельнях. Наконец, на церковном соборе, созванном в 1681 году, власть предложила РПЦ устроить такие же приюты и богадельни по всем городам. Так частные поступки Федора Ртищева легли в основание целой системы церковных благотворительных учреждений в России. Благодаря ему тысячи русских людей смогли выжить, получив хлеб и кров.

В 1671 году, прослышав о голоде в Вологде, Ртищев отправил туда обоз с хлебом, а потом и деньги, продав часть своего имущества. Известна история и о том, как он подарил Арзамасу свои земли, в которых город очень нуждался, хотя, по свидетельству современников, мог бы выручить за эти земли немалые деньги. Ртищев, однако, когда ему не хватало средств на благотворительность, просто предпочитал продавать свою одежду и утварь. Впрочем, по дружбе, любя и уважая Ртищева, ему нередко помогали и царь с царицей. И отчета о расходах никогда не требовали – знали, что на себя он не потратит ни одной копейки. Риторический, конечно, вопрос, но все же: где бы российской власти взять таких людей сегодня?

Ртищев выкупал русских пленных и даже, предвосхищая появление Красного Креста, оказывал помощь вражеским воинам, вынося с поля боя не только своих, но и чужих раненых, а затем поддерживал иностранных пленных, оказавшихся в России. Не случайно о его доброте ходили легенды, а сразу же после смерти появилась его биография в форме жития, где Ртищеву придан ореол святости.

Понимаю, что современному человеку представить себе добро без примесей трудно, почти невозможно, тем не менее случается и такое. Вот что пишет о Ртищеве Василий Ключевский – историк не просто правдивый, но, я бы сказал, иногда даже жесткий, беспощадный к историческим персонажам. Вчитайтесь:

Это был один из тех редких и немного странных людей, у которых совсем нет самолюбия. Наперекор природным инстинктам и исконным привычкам людей Ртищев в заповеди Христа любить ближнего, как самого себя, исполнял только первую часть: он и самого себя не любил ради ближнего – совершенно евангельский человек, правая щека которого просто, без хвастовства и расчета, подставлялась ударившему по левой, как будто это было требованием физического закона, а не подвигом смирения. Ртищев не понимал обиды и мести, как иные не знают вкуса в вине и не понимают, как это можно пить такую неприятную вещь. Некто Иван Озеров, некогда облагодетельствованный Ртищевым, потом стал его врагом. Ртищев… пытался утолить его вражду упорным смирением и доброжелательством; он приходил к его жилищу, тихо стучался в дверь, получал отказ и опять приходил. Выведенный из терпения такой настойчивой и досадной кротостью, хозяин впускал его к себе, бранился и кричал на него. Не отвечая на брань, Ртищев молча уходил от него и опять приходил с приветом, как будто ничего не бывало. Так продолжалось до смерти упрямого недруга, которого Ртищев и похоронил, как хоронят добрых друзей. Из всего нравственного запаса, почерпнутого древней Русью из христианства, Ртищев воспитал в себе наиболее трудную и наиболее сродную древнерусскому человеку доблесть – смиренномудрие.

Впрочем, занимался Ртищев, конечно же, далеко не только благотворительностью. В 1649 году под Москвой, как сообщает дореволюционный словарь Брокгауза и Ефрона, «пользуясь покровительством царя и патриарха Иосифа, на месте своего первоначального поселения он построил Спасо-Преображенский монастырь», куда вызвал из Киево-Печерского и ряда других малороссийских монастырей 30 ученых монахов. Они-то и переводили иностранные книги на русский язык и обучали желающих греческой, латинской и славянской грамматике, риторике и философии.

Сам Федор Ртищев стал студентом этой школы и проводил там целые ночи в беседах с учеными. Немалое число молодых московских служилых людей, то есть чиновников, прошло обучение в этом частном монастырском учебном центре.

Позже, снова цитирую словарь, «училище было переведено в Заиконоспасский монастырь и послужило зерном Славяно-греко-латинской академии». А это, между прочим, первое высшее учебное заведение в России. Так что и здесь надо сказать спасибо Ртищеву. Тем более что как раз за эту инициативу ему перепало немало критических стрел. Некто Голосов, ярый сторонник старой веры и обычаев, в своем доносе пишет: «Учится у киевлян Федор Ртищев грамоте, а в той грамоте и еретичество есть. Кто по-латыни научится, тот с правого пути совратится».

Кстати, классика того времени. Латинобоязнь в этот период достигла апогея. Латынь для консерваторов стала символом свободной, а значит, опасной науки, плодившей ненужные сомнения. Спор о грамматике, и тот становился тогда спором о вере. Говорили о лексике, а подразумевали различные враждебные друг другу культуры. Греческий язык, наоборот, считался «священной философией».

Впрочем, и здесь Ртищева спасал характер. Только он умудрялся (что в те времена жесточайшей конфронтации было почти невозможно) утихомиривать врагов, склоняя их к умеренности и убеждая, что реальные интересы России и русского народа выше идейных разногласий крайних западников и крайних патриотов. Нужно представлять себе этих сильных, заносчивых и неуступчивых людей, вроде боярина Морозова, протопопа Аввакума и патриарха Никона, чтобы понять, какое удивительное влияние имел на них такой неконфликтный человек, как Федор Ртищев. Ключевский пишет:

Миролюбивый и доброжелательный, он не выносил вражды… и старался удержать староверов и никониан в области богословской мысли, книжного спора, не допуская их до церковного раздора, устраивал в своем доме прения, на которых Аввакум бранился с «отступниками», особенно с Полоцким, до изнеможения, до опьянения.

Разумеется, перемирие каждый раз получалось временным и шатким, но других миротворцев, которые могли бы поддержать Ртищева, на русской земле тогда не было.

Ртищев умел говорить правду без обиды, никому не колол глаз личным превосходством, был совершенно чужд тщеславия, а потому нравился даже привыкшим к своеволию за времена Смуты казакам. Именно Ртищева за правдивость и обходительность они желали иметь у себя царским наместником, «князем малороссийским». Уметь ладить с царем, Аввакумом, Никоном, казаками и при этом всем говорить в глаза правду – это, конечно, особый дар.

Наконец, Ртищев был одним из первых, кто понял, какой несправедливостью и злом является крепостное право. Не в его силах было отменить это зло, однако есть свидетельства, как он заботился о своих крестьянах, поддерживал их ссудами, уменьшал оброки, а перед смертью отпустил на волю всех дворовых. И умолял своих наследников обращаться с теми, кто еще оставался в крепости, по-божески: «они нам братья».

Трудно сказать, задумывался ли советник царя о важности личного примера и гражданского поступка, без которых не может возникнуть и существовать нормальное гражданское общество, или действовал по наитию, в силу природных черт характера и своих религиозных убеждений. Как бы то ни было, факт остается фактом: Федор Ртищев, намного опередив время, стал одним из первых граждан России, почувствовавших свою личную ответственность за все, что происходит в стране.

Одной из самых ярких фигур того времени, наиболее близко по своим взглядам и психологии стоявшей к будущим сподвижникам Петра, был и первый русский канцлер Афанасий Ордин-Нащокин. Эта личность настолько предвосхитила Петровскую эпоху, что кажется чистой случайностью его служба отцу, а не сыну: он жил и работал во времена Алексея Михайловича, но столь же легко мог бы сделать карьеру и при Петре Алексеевиче.

Афанасий Ордин-Нащокин добился успеха благодаря своим талантам, а не происхождению. И этот факт биографии делает его похожим на ближайших соратников Петра. Среди дальних предков Ордина-Нащокина были и бояре, быстро, впрочем, обедневшие и скатившиеся по иерархической лестнице вниз. Будущий канцлер происходил уже из среды провинциальных дворян, обосновавшихся в окрестностях Пскова, и начал свою государственную службу с низших постов. В первый раз его имя упоминается в списке русского посольства, направленного для урегулирования пограничного вопроса со Швецией в 1642 году. Судя по всему, к этому моменту начальство уже заметило, что выходец из пограничных русских земель (Псков много ближе к Западу, чем к Москве) хорошо изучил и языки, и обычаи западных соседей. После успешной работы в первой загранкомандировке Ордин-Нащокин становится профессиональным дипломатом, специалистом по Западу.

Ордин-Нащокин был первым в истории России министром иностранных дел – канцлером. До этого внешняя политика страны определялась коллегиально – Боярской думой. После назначения Ордина-Нащокина канцлером он стал полновластным хозяином Посольского приказа и проводил самостоятельную внешнюю политику, согласовывая ее только с царем.

Стержнем доктрины первого русского канцлера стала идея добиться для Москвы выхода к Балтийскому морю. Ради этой цели он считал необходимым совершить во внешней политике России принципиальный и крутой поворот, поступиться многим, в частности Малороссией, как тогда называли Украину. По мнению канцлера, Малороссия не стоила тех усилий, что затрачивала на ее освобождение Россия. С другой стороны, выход к Балтике сулил не только огромную экономическую выгоду, но и открывал возможности всестороннего сближения с Западной Европой.

Для Ордина-Нащокина, последовательного сторонника европейской культуры, этот аргумент был не менее важен, чем коммерческие интересы России. Во имя достижения этой важнейшей для России цели Ордин-Нащокин выступал за союз с давним противником русских – Польшей, поскольку знал, что поляков гегемония шведов на Балтике также изрядно раздражала. До тех пор пока ему удавалось склонять на свою сторону царя, Ордин-Нащокин оставался у власти; как только позиция Алексея Михайловича под влиянием других политических сил изменилась, канцлер подал в отставку.

Близость взглядов канцлера с балтийской мечтой Петра очевидна, но далеко не только это их объединяет. Будучи государственным человеком, Ордин-Нащокин, прекрасно знавший западноевропейский политический и экономический строй, показал себя, как точно подмечает Сергей Платонов, «наиболее ранним насадителем в Москве понятий бюрократического абсолютизма и меркантилизма».

То есть, иначе говоря, и в своем менеджменте канцлер во многом предвосхитил Петровскую эпоху. Его политический кругозор выходил далеко за рамки внешнеполитических интересов, он с неменьшим энтузиазмом прорабатывал различные вопросы государственного управления, считал, что строгая управленческая система предполагает не только повышение ответственности за порученное дело, но и бóльшую самостоятельность исполнителей. Нельзя везде действовать по указке сверху, утверждал канцлер, любой руководитель должен уметь правильно оценивать ситуацию, проявлять инициативу и брать на себя ответственность за решение.

Способность проявлять личную инициативу и деловую хватку Ордин-Нащокин называл промыслом. Умение мыслить самостоятельно он ставил очень высоко.

Лучше всякой силы промысл, дело в промысле, а не в том, что людей много; и много людей, да промышленника нет, так ничего не выйдет; вот швед всех соседних государей безлюднее, а промыслом над всеми верх берет; у него никто не смеет отнять воли у промышленника; половину рати продать да промышленника купить – и то будет выгоднее, -

писал он. И мысль, и стиль Петра Великого. Но вот сказано это задолго до него.

Ордин-Нащокин стал и первым государственным человеком в России, попытавшимся всерьез бороться со взяточничеством, кумовством и местничеством на службе, чем нажил себе, естественно, немало врагов.

Сохранилось несколько записок, поданных канцлером по этому поводу государю.

Не научились посольские дьяки при договорах на съездах государственные дела в высокой чести иметь, а на Москве живучи, бесстрашно мешают посольские дела в прибылях с четвертными и с кабацкими откупами, -

писал он царю. Или еще одно любопытное замечание, высказанное им:

У нас любят дело или ненавидят его, смотря не по делу, а по человеку, который его делает.

Сам Афанасий Ордин-Нащокин служил только государственному делу, и служил высокопрофессионально, не боясь учиться у других. Он первым из русских заметил, что «доброму не стыдно навыкать и со стороны, у чужих, даже у своих врагов». И в этом канцлер походил на Петра и его окружение. Вместе с тем безусловный западник, он всерьез задумывался, что следует заимствовать, а что нет, какие семена дадут всходы и полезные плоды, а какие прорастут на русской почве чертополохом.

Самостоятельный человек, Ордин-Нащокин сам принял решение и об отставке. Кажется, и здесь он стал первопроходцем, продемонстрировав своим поступком уважение к самому себе и к собственному делу. Когда в 1671 году ему приказали отправиться на новые переговоры с Польшей, в ходе которых он должен был нарушить договор, всего лишь за год до этого скрепленный его же собственной присягой, канцлер отказался исполнить поручение. В декабре 1671 года он подал в отставку, а уже в феврале 1672-го ушел в монастырь.

Трудно себе даже представить, что творилось на душе у Ордина-Нащокина в те два зимних месяца между его отставкой и пострижением в монахи.

Последней заботой инока Антония, бывшего русского канцлера, стала богадельня, устроенная им у себя на родине, в Пскове.

Зарождение протекционизма. Русский купец против западного коммерсанта

К XVII веку к религиозным и политическим проблемам в отношениях с Западом прибавились проблемы экономические. Уже в ту пору в России начался разговор о протекционизме. Русским купцам было сложно противостоять более опытным, богатым и сплоченным западным коммерсантам.

Русские дельцы, первыми рекомендовавшие после Смуты призвать на помощь иностранный капитал, довольно быстро, как только наметились признаки стабилизации и оживления рынка, стали сначала просить, а затем и настоятельно требовать у власти введения различных ограничений на деятельность в стране иностранных компаний. Уже в 1620 году, спустя всего несколько лет после воцарения Михаила, зафиксировано появление первой челобитной, где купцы жалуются на льготы, предоставленные иностранцам, поскольку те ставят русских в невыгодное положение.

При этом приводились многочисленные примеры злоупотреблений со стороны иностранных коммерсантов. Указывалось, скажем, на махинации голландцев с зерном. Будучи монополистами на европейском хлебном рынке, голландцы рассчитывали сделать Россию своим главным поставщиком. Это, вероятно, вполне устроило бы и русских, если бы голландцы не начали вывозить из страны зерно тайно, искусственно занижая на него цены и к тому же ловко обходя закон о царской монополии на торговлю этим продуктом.

Обращая внимание на плутни голландцев, русские купцы сообщали, что те рассылают по стране своих представителей и скупают зерно у частных лиц в обход царской казны. Эта информация многократно подтверждалась. Только в одной Вологде в 1629 году таможенники обнаружили 11 незаконных складов зерна, спрятанных голландцами по монастырским подворьям и частным дворам.

В данном случае информаторы заботились о царской монополии на торговлю зерном. Но другие моменты деятельности иностранных коммерсантов затрагивали интересы русских купцов уже непосредственно. Речь шла о розничной торговле (иностранцы начали теснить русских на их собственных рынках и ярмарках), о беспошлинной торговле между самими иностранцами на русской земле и о постоянном сговоре между ними. Используя свои корпоративные связи, они искусственно занижали цены на русские товары, а затем скупали их по дешевке. Подобные челобитные властям подавались в те годы регулярно, давление на власть нарастало.

Долгое время царь колебался, отвечая недовольным, что ограничительные меры могут негативно сказаться на внешних сношениях с Западом. В ответ купцы заявляли, что иностранцы все равно не уйдут из России, поскольку здешний бизнес для них весьма прибылен, и вообще нет ничего страшного, если голландцы и англичане вернутся туда, откуда начали свой путь в Россию, – на север, в Архангельск, причем исключительно для оптовой торговли.

К 1648 году нажим на власть достиг критической точки. К этому времени уже сложился мощный тройственный союз купечества, духовенства и служилых людей. Все они, пусть и по разным причинам, хотели одного и того же – ограничения иностранного присутствия в Москве и стране в целом.

Духовенство бомбардировало власть жалобами на деятельность протестантских храмов, расположенных в центре столицы по соседству с православными церквами. Эти храмы якобы отбирали паству у православных приходов. Московский средний класс жаловался на то, что иноземцы, пользуясь своим богатством, скупают в городе лучшие дома и земли. Нарастали протесты и в армии, где русские дворяне отказывались служить под началом иностранцев.

Все это происходило на фоне обострившейся экономической, политической и социальной ситуации. Шведские дипломаты в последние годы царствования Михаила Романова доносили, что «московский государственный строй непрочен и переворот в ближайшем будущем неизбежен». Русские источники это ощущение шведских дипломатов подтверждают. «Смятенье стало великое», – отмечали в это время летописцы.

В конце концов, чтобы снять напряжение, власти пришлось пойти навстречу купцам, служилым людям и духовенству. Было принято решение запретить иностранцам торговлю в розницу, торговлю между собой и торговлю на ярмарках. Исполнить главную просьбу – запретить проезд иностранных купцов в глубь страны – правительство не решилось. Это не только нарушило бы подписанные Москвой международные соглашения, но и нанесло бы удар по интересам царского двора, который уже был тесно связан с иностранцами совместным бизнесом.

Чтобы успокоить духовенство, власть приказала снести протестантские кирхи, расположенные в центре Москвы, и выстроить их на окраине. Несколько позже, в 1652 году, после очередного крупного пожара, удовлетворили и московский средний класс. С этого момента иностранцы уже не могли скупать земли и дома в центре города: на реке Яузе за Покровскими воротами начала строиться новая Немецкая слобода. Та самая, что стала затем первой школой жизни для Петра Великого. Останься слобода в центре города, на виду у всех, может, и не смог бы Петр столь спокойно и вольно осваивать западную азбуку.

Как в капле воды, здесь отразилось удивительное противоречие того времени: реакция, сама того не желая, часто только способствовала модернизации страны. Протесты против засилья иностранцев и связанные с этим волнения заставили, например, власть пересмотреть действующее законодательство в сторону его демократизации, «чтобы Московского государства всяких чинов людям от большего и до меньшего чину суд и расправа была во всяких делах всем ровна».

Патриарх Никон был возмущен, что отныне его, высшего иерарха православной церкви, и простого служилого человека могут судить по одним и тем же законам, а шведское посольство, предсказывавшее ранее обострение ситуации в стране, теперь доносило из Москвы:

Здесь работают… прилежно над тем, чтобы простолюдины и прочие удовлетворены были хорошими законами и свободою.

В итоге выиграл тогдашний средний класс, то есть поместное дворянство, торговые люди и в целом горожане, а проиграло духовенство, чьи судебные льготы ушли в прошлое.

Со времени революционных потрясений 1648 года правительство перестает всецело руководить жизнью подчиненного ему общества. С этих пор можно говорить об общественной жизни в Московском государстве, —

делает вывод Сергей Платонов.

Следовательно, в результате волнений, вызванных не только социальными причинами, но и в значительной степени антизападными настроениями, страна в своем развитии сделала еще один шаг как раз на Запад. Парадокса в этом нет. Просто любой, даже самый реакционный, нажим, побуждавший общество к активности, растормаживая людей и власть, требовал от них конкретных решений, а эти решения, как подсказывала сама жизнь, нельзя было отыскать в древних заветах пращуров.

А вот на Западе ответы, как казалось, есть на всё.

Староверы начинают и проигрывают

Схожие выводы напрашиваются и при анализе церковного раскола в Русской православной церкви, произошедшего в тот же исторический период.

Не вдаваясь в предмет богословских споров и обрядовые детали, вызвавшие конфликт, стоит обратить внимание лишь на то, что сам факт пересмотра старых церковных книг, предпринятый патриархом Никоном, был вызван жизненной необходимостью навести в церковном хозяйстве порядок, без чего было трудно противостоять западному влиянию.

Выше уже говорилось о том, насколько неподготовленной оказалась православная церковь к борьбе с ересями, какой неимоверный хаос царил в ее богословской библиотеке, какие непростительные пустоты в ней обнаружились; недаром ее пришлось срочно пополнять новыми книгами, заимствованными на Западе.

Появление книгопечатания на Руси – а книги печатались со старых рукописей, где скрывалось множество ошибок, допущенных за многие века монахами-переписчиками, – грозило новым смятением в церковных рядах, а это в условиях идеологического противостояния с Западом было недопустимо.

В значительной степени западным фактором можно объяснить и накал страстей, вызванных реформой патриарха Никона. Если в начале XVII века Русь переполняла религиозная самоуверенность, то в середине века, после всех бед и унижений Смутного времени, да к тому же на фоне сильного западного влияния, православие уже страдало своеобразным комплексом неполноценности и крайне болезненно воспринимало любое, даже призрачное, посягательство на свои догматы.

Даже самый робкий шаг в западном направлении воспринимался консерваторами как катастрофа. Духовный лидер раскольников протопоп Аввакум видел источник церковной беды, постигшей Русь, не только в новых книгах патриарха Никона, но и в западных обычаях. В одном из своих сочинений он писал: «Ох, бедная Русь, что это тебе захотелось латинских обычаев и немецких поступков?»

Таким образом, и без того сама по себе болезненная церковная реформа накладывалась на период духовной смуты, смятение в обществе, когда царило подозрительное отношение русских к любым вопросам, связанным с чистотой веры. В такой обстановке попытка исправить церковный обряд или текст богослужебных книг воспринималась многими как покушение на саму веру, а любой слух мог стать детонатором взрыва. А слухов по поводу исправления книг хватало.

Тем более что ближайшими соратниками патриарха Никона в ходе реформ оказались южнорусские ученые, а народ издавна подозревал их в связях с польскими католиками. Хуже того, молва утверждала, что сверять священные книги патриарх поручил греку Арсению, перекресту, бывшему католику, как тогда говорили, «ссыльному чернецу темных римских отступлений».

Противостояние в православной церкви породило немало жестокостей, обе стороны в этой борьбе продемонстрировали далеко не лучшие стороны человеческой натуры. Лидеры староверов стали виновниками массовых самосожжений своих фанатичных последователей, а затем и сами взошли на костер, разложенный уже официальной церковью. Раскол уронил авторитет и церкви, и старины. Общество увидело немало дурного и безнравственного как в действиях официальных церковных иерархов, так и в разрушительном фанатизме слепых последователей старинных обычаев.

В итоге и здесь выиграли западники, а проиграли староверы. Причем не только церковные староверы, а староверы вообще, то есть приверженцы русской старины.

Царь Алексей Михайлович принял важное решение, в будущем весьма облегчившее Петру проведение реформ. Предоставив православным иерархам право самостоятельно разбираться в своих внутренних проблемах, монарх одновременно отстранил беспокойную, раздробленную церковь от государственного управления.

Навсегда.

Реабилитация Софьи и Василия Голицына

Человек склонен к упрощениям: если не белое, то черное. Это касается и истории. Реформаторский образ Петра Великого со временем автоматически превратил его политических противников в ретроградов, хотя зачастую речь шла не об идеологии, а лишь об элементарной борьбе за власть.

Так случилось с сестрой Петра Софьей, на семь лет ставшей правительницей Российского государства, и с ее ближайшим сподвижником и фаворитом князем Василием Голицыным. Даже лучший в России дореволюционный Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона вынужден объясняться по этому поводу:

Видя Голицына в числе врагов Петра, большинство привыкло смотреть на него как на противника преобразовательного движения и ретрограда. На самом деле Голицын был западник и сторонник реформ в европейском духе.

Больше того, Голицын был одним из самых последовательных и решительных сторонников реформ по западным образцам. Если Афанасий Ордин-Нащокин будто случайно попал из Петровской эпохи во времена Алексея Михайловича, то Голицын по складу характера и своим взглядам чрезвычайно напоминал либерального вельможу еще более позднего периода русской истории – времен Екатерины II.

И Софья и Василий Голицын заслуживают реабилитации. Во всяком случае они не являлись идеологическими противниками Петра. Софья, проложив себе дорогу к трону за счет интриг, стала затем далеко не худшим правителем, поскольку была прекрасно образована и не лишена здравого смысла. Кстати, именно Софья задолго до появления на русском троне немки Екатерины II стала первой в России женщиной-драматургом.

Князь Борис Куракин, известный дипломат Петровской эпохи, к тому же свояк Петра (оба были женаты на сестрах Лопухиных), оставил следующий красноречивый отзыв:

Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностью и правосудием всем и ко удовольству народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было; и все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножилась коммерция и всякие ремесла, и науки… И торжествовала тогда довольность народная.

Есть немало свидетельств, подтверждающих точку зрения Куракина. Известно, например, что за краткое время «министерства Голицына» – а он курировал тогда широкий круг вопросов внешней и внутренней политики – в Москве построили более трех тысяч каменных зданий. По тем временам темпы просто невиданные.

Василий Голицын бегло говорил по-латыни и на польском, имел богатейшую библиотеку, а его дом, обустроенный на западный манер, иностранцы считали одним из лучших в Европе. В этом доме, стоит отметить особо, тепло принимали даже иезуитов. В отличие от большинства русских князь не считал членов ордена исчадием ада и был принципиальным сторонником веротерпимости. Кстати, именно эта дружба иезуитов с Голицыным послужила поводом для их изгнания из России после падения правительства Софьи.

Впрочем, даже столь короткого пребывания иезуитов в России во времена правления старшей сестры Петра Великого оказалось достаточно, чтобы один из них, патер Иржи Давид, написал две интересные книги: «Современное состояние Великой России, или Московии», где он рассказывает о попытках иезуитов склонить на свою сторону православных, и «Основные особенности московитско-русинского варианта Библии и Вульгаты». Этот последний трактат, по мнению историка Александра Андреева, стал «практически первым пособием для изучения русского алфавита и лексики для всех народов Западной Европы».

Имея не только блестящее книжное образование, но и немалый, правда печальный, практический опыт в военном деле (в ряде кампаний князь потерпел неудачу, вплотную столкнувшись с недостатками в организации русской армии), Василий Голицын стал последовательным сторонником государственных реформ по европейским образцам. Возглавляемая им специальная комиссия рекомендовала, например, в 1682 году ввести в русском войске немецкий строй.

Князь вообще выступал за широкое обучение русских дворян за границей, но особо настойчиво добивался направления в Западную Европу дворян для обучения их военному делу, ратовал за создание регулярной профессиональной армии вместо армии, состоявшей из наскоро обученных крестьян, к тому же насильственно отлученных от земли. Взамен бесполезной военной службы Голицын предлагал обложить крестьян умеренной поголовной податью.

Он же одним из первых в России считал, что преобразование государства должно начаться с освобождения крестьян с предоставлением им обрабатываемой земли в обмен на ежегодную подать, что, по его расчетам, увеличило бы доход казны более чем наполовину. Из этой казны, как планировал Голицын, выплачивалась бы компенсация помещикам за утраченную землю и освобождение крепостных. Идея заменить крепостную эксплуатацию поземельным государственным налогом после Голицына вновь стала всерьез обсуждаться в русском обществе лишь спустя полтора века.

Возглавляя Посольский приказ, Василий Голицын развивал и продолжал идеи Афанасия Ордина-Нащокина. При нем в 1686 году Россия подписала вечный мир с Польшей (причем Киев был возвращен русским) и Московское царство вступило в коалицию европейских государств вместе с Польшей, Германской империей и Венецией для борьбы с турками. Это был первый опыт подобного рода для русской внешней политики, означавший, что сделан еще один шаг в сторону Западной Европы.

Как заметил один из историков, сравнивая Голицына с Ординым-Нащокиным, первый проигрывал второму в уме, зато был более образован; Голицын работал меньше Нащокина, но зато больше и смелее размышлял, глубже проникая в суть существующего порядка, добираясь до самых его основ.

Один из иностранцев, некто Невилль, восхищаясь Голицыным и одновременно иронизируя, пишет:

Если бы я захотел написать все, что узнал об этом князе, я никогда бы не кончил; достаточно сказать, что он хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушьи шалаши в каменные палаты.

Неплохая характеристика для «ретрограда»!

К сожалению, все планы Голицына остались неосуществленными, он так и не смог «населить пустыни и обогатить нищих». Карьера князя закончилась с приходом к власти Петра. Вся история его дальнейшей жизни – это череда ссылок и скитаний со своей семьей по этапам.

Молодой западник не захотел простить старому западнику его верную службу царевне Софье. Только в 1714 году после смерти князя Петр разрешил его семье вернуться в Москву.

Эскизный проект

Суммируя различные идеи, рожденные в головах наиболее талантливых русских людей допетровской эпохи, некоторые историки делают вывод, что предки оставили Петру в наследство, как говорят архитекторы, эскизный проект, по которому реформатор затем и выстраивал новую Россию.

Наиболее последовательно защищал такую позицию Василий Ключевский, доказывая, что вся эта совокупность планов, проектов и идей складывается в стройную преобразовательную программу. Он даже перечислил по пунктам этот реформаторский план: 1) мир и союз с Польшей; 2) борьба со шведами за выход к Балтике; 3) завершение процесса создания регулярной армии; 4) замена старой сложной системы прямых налогов двумя податями – подушной и поземельной; 5) развитие внешней торговли и обрабатывающей промышленности; 6) введение городского самоуправления для подъема производительности и благосостояния торгово-промышленного класса; 7) освобождение крепостных крестьян с землей; 8) открытие не только общеобразовательных, но и технических школ, необходимых государству.

И все это «по иноземным образцам и с помощью иноземных руководителей».

Легко заметить, что совокупность этих преобразовательных задач есть не что иное, как преобразовательная программа Петра: эта программа была вся готова еще до начала деятельности преобразователя, -

резюмировал Ключевский.

Приблизительно в том же ключе мыслил и другой русский историк, Сергей Соловьев, утверждавший:

Необходимость движения на новый путь была сознана… народ поднялся и собрался в дорогу… ждали вождя, вождь явился.

Русский мыслитель XIX века Петр Чаадаев в свою очередь заявлял, что гений Петра отрекся от древней России перед лицом целого мира и вырыл пропасть между прошедшим и настоящим.

Вместе с тем есть и противоположная точка зрения. Екатерина II, хотя ее и считают во многом последовательницей Петра, говорила о реформаторе, что он «сам не знал, какие законы учредить для государства надобно».

А Павел Милюков, известный политик времен Февральской революции 1917 года и крупный русский историк, отзывался о Петре I и вовсе снисходительно:

Стихийно подготовленная, коллективно обсужденная, эта реформа… только из вторых рук, случайными отрывками проникала в его сознание…

…Вопросы ставила жизнь, формулировали более или менее способные и знающие люди, царь схватывал иногда главную мысль формулировки или (и, может быть, чаще) ухватывался за ее прикладной вывод.

Итак, если следовать логике Ключевского, Петр – прилежный последователь своих предков, но никак не Прометей: костер разложили и разожгли до него. Если довериться Чаадаеву, то придется поверить в то, что Петр – бог, способный прервать связь времен. Если верить Екатерине II и Милюкову, то Петр Великий не гениальный реформатор и уж тем более не мессия, а скорее посредственный школяр, не очень четко знающий свой урок. Наконец, по Соловьеву получается, что народ еще при Алексее Михайловиче построился в походную колонну для движения на Запад и с нетерпением ждал лишь команды «Шагом марш!». Петр скомандовал, и вся Россия дружно шагнула с левой ноги.

«Никто не бывает один достаточно умен» – считали в далеком прошлом мудрецы. И, видимо, не случайно.

Часть третья

Великий менеджер или антихрист? Пять ипостасей Петра Первого

Быть реформатором дело неблагодарное. И далеко не каждый решается выбрать подобный жребий. Тех, кто хочет и способен делать реформу, всегда меньше, чем тех, кто понимает ее необходимость. Причины очевидны. После первых же шагов сопротивление материала, как правило, не убывает, а, наоборот, возрастает. Сначала реформаторов подстерегают равнодушие и недопонимание, затем им противостоит сила инерции, а позже, после появления первых и обычно неоднозначных результатов, – открытое сопротивление. Таким образом, редкая реформа оборачивается триумфальным спринтерским забегом, гораздо чаще реформатор обречен на марафон. Иначе говоря, ему нужна не только решительность, но и умение терпеть.

Русский марафон всегда был одним из самых болезненных. Здесь в силу необъятности страны (и, соответственно, проблем) реформаторам приходилось особенно тяжко: чтобы заставить такую махину, как Россия, сначала сдвинуться с места, а затем следовать в строго заданном направлении, нужны особые характер, сила и психологическая устойчивость.

К тому же терпение в России требуется не только в процессе самих преобразований, но и для того, чтобы, посадив семя, мужественно дождаться от него плода. Не поддаться искушению, закопав зерно утром, к вечеру его же выкопать в качестве урожая. А такое в отечественной истории случалось не раз, поскольку реформы начинались обычно уже в экстремальной ситуации. Именно поэтому почти от каждой русской реформы остается горький привкус незрелости и незавершенности.

Василий Ключевский написал по этому поводу очень жесткие строки. Вспоминая о попытках русских после Смуты выйти из тяжелейшего кризиса с помощью Запада, историк заметил:

С тех пор не раз повторялось однообразное явление. Государство запутывалось в нарождавшихся затруднениях; правительство, обыкновенно их не предусматривавшее и не предупреждавшее, начинало искать в обществе идей и людей, которые выручили бы его, и, не находя ни тех ни других, скрепя сердце, обращалось к Западу, где видело старый и сложный культурный прибор, изготовлявший и людей и идеи, спешно вызывало оттуда мастеров и ученых, которые завели бы нечто подобное и у нас, наскоро строило фабрики и учреждало школы, куда загоняло учеников. Но государственная нужда не терпела отсрочки, не ждала, пока загнанные школьники доучат свои буквари, и удовлетворять ее приходилось, так сказать, сырьем, принудительными жертвами, подрывавшими народное благосостояние и стеснявшими общественную свободу. Государственные требования, донельзя напрягая народные силы, не поднимали их, а только истощали: просвещение по казенной надобности, а не по внутренней потребности давало тощие, мерзлые плоды…

Речь у Ключевского идет, по сути, о порочном замкнутом круге.

К выводам лучшего отечественного историка-аналитика стоит добавить следующее. Не раз русские реформаторы слишком резко, грубо и бесцеремонно будили своей походной трубой спящих сограждан, но при этом, поднимая страну по тревоге, оказывались неспособными толком объяснить людям, куда нужно идти, зачем и что их ждет в конце тяжелого перехода.

Свое неумение доходчиво аргументировать реформаторы всегда компенсировали одним и тем же – решительностью и силой. Даже двигаясь в верном направлении и ставя перед собой самые благородные цели, русские вожди, пробиваясь с авангардом сквозь метель к теплому, сытному и светлому будущему, во множестве оставляли за собой брошенные в сугробах обозы с ослабевшими, замерзшими и голодными людьми. Цена реформ в России всегда была неимоверно высока.

Немало русских сетует, что Россия уже столетия подряд не эволюционирует, а двигается вперед рывками. Один из историков написал о Петре Великом:

Торопливость стала его привычкой. Он вечно и во всем спешил. Его обычная походка была такова, что спутник с трудом поспевал за ним вприпрыжку.

Можно сказать, что этот «спутник» и есть Россия, которую очень часто заставляли вприпрыжку, задыхаясь и спотыкаясь, бежать вдогонку за реформой и реформаторами.

Искать виноватого здесь сложно. Рывки каждый раз происходили уже в тот момент, когда отставание от остального мира становилось жизненно опасным, так что решительность русских реформаторов по-своему оправдана и неизбежна. С другой стороны, очень часто застои случались не от бездарности или реакционности консерваторов, как принято считать, а лишь потому, что надорванные народные силы, утомленные предыдущим рывком, требовали отдыха. Золотую середину, то есть свой нормальный эволюционный темп, Россия еще только ищет.

Спецификой русской реформы можно считать, пожалуй, и то, что почти всегда она оказывалась делом личным, одного вождя, а потому на результат куда больше влияли характер и интуиция главного реформатора, чем заранее продуманный план. Большинство вождей-реформаторов были не книжниками, а практиками, они, как правило, начинали подготовку своих преобразований, учась самостоятельно, на ходу, больше у жизни, чем по научным трудам.

Книжники стояли рядом с реформаторами, но их влияние не было решающим. Вождь-реформатор, выбирая между советом специалиста и собственной интуицией, обычно отдавал предпочтение инстинкту. И не обязательно при этом проигрывал. Россию до сих пор иногда легче прочувствовать, чем логически просчитать. Наполеон однажды заметил, что в России нет дорог, одни направления. Можно, конечно, понять эти слова буквально, а можно и нет. Такое уж это место, где досконально просчитать реформу, как и провести дорогу по карте, не угодив в овраг, практически невозможно.

Судьба каждого русского реформатора по-своему трагична. Как правило, реформатор мог рассчитывать на понимание лишь ближайшего окружения, то есть соратников, связанных с вождем как идейной близостью, так и накопившимися за годы реформ ошибками и грехами. История свидетельствует о том, что даже Петр Великий к концу своего правления глубоко переживал разлад с большинством подданных, хотя и был убежден, что проводимая им политика в своей основе верна и патриотична. Действительно, и он шел «в правильном направлении», но при этом не раз попадал то в болото, то в непроходимые дебри.

Ненависть к реформам была в России также всегда персонифицирована. Каждый из преобразователей, начиная с Петра Великого, обязательно провозглашался их идейными противниками либо антихристом, либо предателем национальных интересов. Горбачева ортодоксальные коммунисты, кажется, вполне искренне до сих пор считают агентом ЦРУ, что в их глазах примерно то же, что и антихрист.

Наконец, русским вождям-реформаторам всегда приходилось тратить немало сил на укрепление личной власти. Лишь в ней они видели гарантию преобразований, полностью доверяя только себе. И часто бывали при этом правы: с уходом лидера не раз заканчивалась и сама реформа.

До собственных памятников реформаторы не доживают. Памятники им ставят позже, когда потомки, с одной стороны, уже могут оценить всю значимость преобразований, а с другой – забывают о том, какую высокую цену за них пришлось заплатить. Петр Великий стал национальной святыней через много лет после смерти, когда история подтвердила правоту его курса (направления), а народная память о сотнях тысяч костей, уложенных государем в основание новой России, притупилась.

Сегодня Петровские реформы прикрыты уже толстым слоем книжной пыли и мифологии, в воспитательных и патриотических целях стремившейся просеять исторические факты через цензурное сито. Книги Ключевского и Соловьева власть не запрещала, но предпочитала лишний раз не напоминать о них. Многие произведения для детей и юношества о Петре I были удивительно похожи (да и сегодня походят) на нравоучительные церковные пособия. Может быть, поэтому сегодня портреты Петра Великого одинаково популярны и у левых, и у правых, и у центристов: все читали одно и то же житие.

Между тем перечитать петровскую историю без цензурных купюр полезно. Хотя бы для того, чтобы вырваться из замкнутого круга, очерченного Ключевским. И уж тем более Петровская эпоха важна для понимания отношений России и Запада.

Именно с Петра начинается эра взаимных влияний. Если до него влияние носило односторонний характер – Запад влиял на Московию, но Московия не могла оказать влияния на Запад, – то начиная с Петровских времен ситуация стала иной. Изменив Россию, Петр изменил и Европу, ее карту, баланс политических сил, даже психологию западного человека.

Если в начале царствования Петра в Европе всерьез рассматривался вопрос о разделе России на сферы влияния – настолько она представлялась отсталой и слабой, – то к концу его царствования Европа уже заговорила о «русской угрозе». Продолжают говорить о ней и сегодня.

Итак, Петр Великий и пять самых известных его ипостасей: чернорабочего, реформатора, антихриста, императора и, наконец, памятника.

Недостатки и преимущества безграмотности

Рассказывая о детстве Петра Великого, историки обычно не жалеют черных красок, описывая трагические обстоятельства кровавых семейных интриг, в водоворот которых оказался вовлечен будущий реформатор. Некоторые считают, что Петр вообще чудом уцелел. Соловьев, начиная рассказ о той эпохе, не может удержаться, чтобы не перейти на возвышенно-эпический тон. Историк вспоминает даже легенду о злоключениях братьев Ромула и Рема, вскормленных волчицей, а затем основавших Рим. Аналогия очевидна: и у Петра детство складывалось непросто, и он основал всемирно известный город, ставший одним из чудес света.

Учитывая нравы, царившие при русском дворе, и уже известную нам историю царевича Дмитрия, следует согласиться, что в данном случае краски, пожалуй, не очень сгущены: жизнь маленького Петра действительно довольно долго в силу сложившихся обстоятельств подвергалась опасности. И он это запомнил. Тревожное детство наложило на характер царя неизгладимый отпечаток. Взрослый Петр был бы наверняка интереснейшим объектом для современных психоаналитиков, последователей доктора Фрейда.

Стараясь понять природу грандиозных преобразований Петра, историки пытаются разобраться в вопросе воспитания будущего реформатора. И уже здесь, на самом первом этапе изучения петровского феномена, начинаются разногласия и разночтения.

Первые годы жизни царевича ничем особым не примечательны. Как тогда было принято, поначалу маленький Петр находился под опекой женщин, наслаждался разнообразными игрушками, потешался над карликами – обычным придворным развлечением того времени, катался в специально для него сделанной миниатюрной карете, запряженной «крошечными лошадками». Затем, когда начиналось обучение царевичей, они по традиции из женских рук обязательно переходили в руки мужские.

Если верить хрестоматийным источникам, то Петра начали учить довольно рано, лет с пяти. В воспитатели будущему реформатору выбрали скромного и незаметного государственного служащего, даже не дьяка, а всего лишь подьячего одного из тогдашних приказов (министерств), некоего Никиту Зотова.

Есть свидетельства первого появления Никиты Зотова в Кремле. Рассказывают, что от страха он даже потерял дар речи и не мог двигаться, но затем все-таки пришел в себя и успешно сдал экзамены по чтению и письму. На церемонии открытия курса обучения присутствовал даже патриарх. Церковный иерарх отслужил соответствующий молебен, окропил нового «студента» святой водой и торжественно усадил его за азбуку. В тот же день Никита Зотов получил вперед крупный гонорар, приличное платье, чтобы в достойном виде являться во дворец, и был произведен в дворяне. Все эти важные в жизни ученика и учителя события произошли, согласно некоторым свидетельствам, 12 марта 1677 года.

Трудно поверить, но пройдет не так уж много времени, и Петр, поклонник не очень тонкого, а скорее балаганного юмора, назначит своего бывшего воспитателя, рекомендованного когда-то строгими староверами, «князем-папой, президентом шутовской коллегии пьянства».

Традиционная версия, правда, опровергается историком Николаем Павленко. В своей книге «Петр Великий» Павленко пишет:

Достоверными сведениями о времени, когда Петра начали обучать грамоте, историки не располагают. Одни считают возможным вести начало его обучения с 1675 года, другие с 1677-го, третьи – с конца 1679 года. Неизвестна и фамилия первого учителя Петра. Хрестоматийную известность в этом качестве приобрел Никита Моисеевич Зотов, но документальные данные подтверждают, что он к этим обязанностям мог приступить не ранее 1683 года.

Разброс дат, как видим, весьма существенный. Тем не менее принятая большинством историков версия является не только хрестоматийной, но и, похоже, наиболее вероятной. В 1675 году Петру исполнилось всего три года, и трудно представить, чтобы кому-то в те времена пришла в голову смелая мысль усадить царевича за парту в столь нежном возрасте. А в 1682 году, когда царь Федор, старший сын Алексея Михайловича, умер, всякое упорядоченное образование Петра вообще прервалось, в ту пору его учителем стала уже улица.

К моменту вынужденного окончания своих занятий Петр успел наизусть (такая в те времена процветала педагогическая методика) выучить азбуку, Псалтырь, Евангелие, Апостол и кое-что еще из церковной грамоты. Учился царевич охотно и легко. То, что воспитателю удалось вложить в голову царевича, он вложил основательно: свидетели утверждают, что и в зрелом возрасте Петр помнил всю свою учебную программу. Гораздо хуже дело обстояло с чистописанием и грамотностью. Почерк Петра стал страшной головной болью для его будущих исследователей, а с орфографией реформатор оставался не в ладах до конца жизни.

О том, что Петр в силу сложившихся обстоятельств во многом остался недоучкой, многие историки говорят с нескрываемым удовлетворением. Считается, что как раз благодаря этому его живой ум, не отягощенный тогдашней русской схоластикой, оказался столь восприимчив к новым западным веяниям и знаниям. Ряд авторов с умилением и восторгом повествует об уличной жизни, что началась у Петра после удаления из Кремля. По их мнению, эта жизнь развила в нем и без того заложенные от природы качества: самостоятельность, чувство лидера, реакцию, решительность, независимость, любознательность и пренебрежение к любым табу. В результате Россия получила совершенно не типичного для нее царя.

В подобной логике есть свои резоны. Но чтобы понять всю противоречивость Петровских реформ, необходимо учесть и следующее. Наследники русского престола от Зотовых, обучавших их лишь азам церковной грамоты, затем обязательно переходили к более серьезным воспитателям. Они знакомили своих учеников, как пишет Ключевский, «с политическими и нравственными понятиями, шедшими далее обычного московского кругозора».

Петр же в детстве оказался лишенным возможности пообщаться с наиболее развитыми и культурными русскими людьми своего времени, способными просветить будущего реформатора относительно вопросов государственного управления, устройства русского общества, обязанностей государя по отношению к своим подданным. Петр не смог всерьез ознакомиться в детстве даже с русской историей и извлечь из нее уроки.

Рядом с отцом Петра находились такие выдающиеся деятели, как Ртищев и Ордин-Нащокин. Рядом со старшими братьями и сестрами в качестве воспитателя стоял еще один блестяще образованный и неординарный человек того времени – Симеон Полоцкий, писатель, проповедник и поэт. Рядом же с самим Петром в детстве, отрочестве и юности оказались лишь голландский мастеровой и немецкий военный, со своими сугубо практическими, но не общественными знаниями.

Как справедливо пишет Василий Ключевский:

…Необходимая для каждого мыслящего человека область понятий об обществе и общественных обязанностях, гражданская этика, долго, очень долго оставалась заброшенным углом в духовном хозяйстве Петра. Он перестал думать об обществе раньше, нежели успел сообразить, чем мог быть для него.

Последние слова нуждаются, пожалуй, в дополнительной расшифровке.

Если задуматься о царствовании Петра, то окажется, что сначала очень долго придется рассказывать о нем как о царе-плотнике, царе-бомбардире, царе-шкипере и лишь много позже как о царе-гражданине. По мнению ряда исследователей, первой мыслью Петра была мысль о войне, второй – мысль о том, где достать на армию деньги, и только третьей – мысль о том, как преобразовать общество, чтобы оно было способно эту армию вооружить, прокормить и обуть.

Еще афинский стратег Алкивиад говорил, что для войны нужны три вещи: золото, золото и еще раз золото. Получается, что только эта формула и подвигла Петра на переустройство русского общества.

Если бы будущий реформатор получил должное для правителя образование и был знаком, скажем, с идеями все того же Макиавелли, вполне вероятно, что преобразования в России начались бы раньше, приобрели бы совсем иной и не такой болезненный характер. Кто знает, что бы предпринял Петр, если бы вовремя прочитал следующие строки из «Государя»:

Ничто не приносит столько чести новому человеку у власти, как новые законы и порядки, найденные им… Эти вещи, если они заложены основательно и несут отпечаток величия, заставляют уважать государя и восхищаться им.

В этом случае приоритетом для Петра, возможно, могла бы стать не армия, а создание более свободного и эффективного общества. Сильная армия – а Россия, без сомнения, в ней нуждалась – стала бы в таком случае не отправной точкой реформы, а ее естественным результатом. Как и Василий Голицын, Петр мог бы к военному вопросу подойти с другого конца: начать реформу не с солдата, а с крестьянина. Вспомним о планах Голицына по освобождению крестьян от крепостного рабства: именно с этого шага, по его мнению, и должна была начаться глубинная реформа в России. Петр I сделал многое, но к этой важнейшей для страны проблеме даже не подошел, хотя вопрос уже был обозначен и поставлен на повестку дня его предшественниками.

Так что у безграмотности есть все-таки не только плюсы, но и минусы.

Кровь Нарышкиных. Разрыв с Москвой

Царь Федор умер 27 апреля 1682 года двадцати лет от роду, не оставив наследников. В условиях противостояния двух кланов – Милославских и Нарышкиных (родня первой и второй жен царя Алексея Михайловича) – старший сводный брат являлся единственной гарантией спокойного существования Петра.

Федор был немощен, но здрав рассудком, а вот слабоумный Иван – единственная надежда Милославских – к какой-либо государственной деятельности оказался непригоден, хотя формально и имел право раньше Петра вступить на престол. Именно поэтому сразу же после смерти Федора Боярская дума и Священный собор – представители тогдашней русской элиты, собравшиеся на похороны, – отклонив кандидатуру Ивана, высказались в пользу Петра. На его стороне оказался и патриарх, чье слово весило тогда много. Наконец, толпа собравшихся в Кремле людей также криками высказалась за здорового, а не больного наследника престола. Позже некоторые историки стали называть все это Земским собором, хотя, конечно, та вынужденная импровизация мало походила на серьезные выборы государя.

Милославские ответили, но чуть позже. Если сыновья Алексея Михайловича по этой линии не отличались ни здоровьем, ни умом, ни решительностью, то его дочь Софья аккумулировала всю энергию и волю, не доставшиеся братьям. Это была самая эмансипированная и честолюбивая женщина России того времени. Она и возглавила борьбу Милославских против Нарышкиных и десятилетнего Петра. Самым активным ее помощником стал наиболее влиятельный представитель семейного клана Иван Милославский.

В кратчайшие сроки, уже к маю, Софья, умело интригуя, смогла поднять против новой власти бунт, опиравшийся на стрельцов – основу тогдашней русской армии. Самая страшная сцена, как и планировали организаторы мятежа, была разыграна в Кремле, где на глазах малолетнего Петра толпа зверски растерзала многих из рода Нарышкиных. Формальным результатом майского бунта явилось двоевластие Ивана и Петра (причем слабоумный брат считался первым царем, а умный – вторым). Ну а фактически правительницей страны стала Софья.

Петр, по свидетельству очевидцев, держался во время майского бунта с удивительной, какой-то недетской, твердостью и навсегда запомнил в лицо и поименно всех своих врагов. Позже, когда он придет к власти, то не простит даже мертвых. Во время казни стрельцов царь прикажет раскопать гроб с умершим к тому времени Иваном Милославским и поставить этот гроб под эшафот, чтобы на него стекала кровь казненных. Чуть ли не первой покупкой, сделанной Петром во время его знаменитой поездки за границу, будет топор палача. Причем царь тут же отправит «сувенир» домой, оставшемуся на хозяйстве князю Федору Ромодановскому – своего рода министру внутренних дел и политического сыска. Князь, прекрасно поняв намек, сразу же по получении страшного подарка подробно доложит царю, как и для чего «инструмент» пущен в дело.

Еще позже, срочно вернувшись из заграничной поездки в связи с угрозой нового стрелецкого бунта, Петр лично будет вести дознание в пыточных камерах, а затем рубить стрельцам головы. Не исключено, тем самым «сувенирным» топором.

Петр, широко открытыми глазами и без единой слезинки взиравший на то, как толпа раздирает на куски Нарышкиных, никому ничего не простил. Не простил даже кремлевским стенам и самой Москве, где ему в детстве пришлось испытать ужас. И, повзрослев, он возвращается в нелюбимый город только в случае крайней необходимости, не хочет здесь жить, все время перебирается с места на место, предпочитая ночевать по чужим домам, по окрестным подмосковным селам и усадьбам, в Немецкой слободе, но только не в Кремле, где за каждым поворотом ему чудится привидение.

Любимый дом появится много позже. На болоте, в еще не обустроенном, промозглом Санкт-Петербурге, то и дело затапливаемом наводнениями, живя даже не в доме, а в бараке, Петр будет чувствовать себя спокойно и уютно. Главное – подальше от Кремля и его призраков. Московские дворцы ассоциировались у него с адом, петербургские болота он называл парадизом – раем.

«Контрастный душ»: на волю в Немецкую слободу

После победы Софьи и сокрушительного поражения Нарышкиных Петр с матерью перебираются в подмосковное село Преображенское, где любил отдыхать царь Алексей Михайлович. Вдовствующая царица жила в Преображенском в постоянном страхе, тревожно наблюдая за событиями в Кремле, и, видимо, без денег, если судить по тому, что ей приходилось тайком принимать финансовую помощь то от Троицкого монастыря, то от ростовского митрополита.

Зато Петр, вырвавшись из стен Кремля на волю, чувствовал себя в Преображенском превосходно. Всяческая зубрежка закончилась, вообще раз и навсегда закончилось какое-либо планомерное образование. С этого момента, руководимый лишь собственным инстинктом, десятилетний царь надолго погрузился в атмосферу военно-полевых игр. Он сам их придумывал, сам ими руководил и сам с удовольствием учился тому, чему хотел научиться. Весь интеллектуальный багаж, набранный Петром в дальнейшем, это результат самообразования.

Весь этот период в жизни Петра можно назвать закалкой «контрастным душем». Ему довольно часто приходилось из вольного Преображенского возвращаться в Москву для участия в пышных кремлевских церемониях. Ивану и Петру отводилась, например, декоративная роль при приемах иностранных посольств.

Одну из таких торжественных церемоний в 1683 году живо описал секретарь шведского посольства Кемпфер:

В приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под святыми иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно; младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое; молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью. Удивительная красота его поражала всех предстоявших, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верящую грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дал времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил со своего места, сам приподнял царскую шапку и заговорил скороговоркой обычный привет: «Его королевское величество, брат наш Карлус Свейский, по здорову ль?»

Подобных принудительных протокольных «отработок» случалось немало, но, как только они заканчивались, Петр немедленно возвращался на волю в Преображенское. Участие во всех подобных церемониалах на всю жизнь привило Петру ненависть к этикету. Позже он многократно смущал этим качеством как своих собственных, так и иностранных подданных. Он мог принимать иноземного дипломата где-нибудь на верфи в грязной, потной рубахе, на минуту оторвавшись от плотницких дел и чертежей очередного корабля. Петр всегда хотел быть, а не выглядеть, условности вызывали у него только раздражение, насмешку и презрение.

Будучи вторым после Ивана и не любимым Софьей царем, подросток Петр тем не менее определенными властными полномочиями располагал и использовал их не без выгоды для себя. Известно, что в этот период он истощает запасы Оружейной палаты. Как свидетельствуют архивы, назад вещи возвращаются либо разобранными на части, либо испорченными и требующими ремонта: все, что попадало Петру в руки, тут же пускалось им в дело. Точно так же и из кремлевского арсенала постоянным потоком идут в Преображенское порох, свинец, полковые знамена, пистоли, сабли.

Петр прибирает к рукам и массу никому не нужных после смерти отца придворных. Алексей Михайлович, страстный поклонник соколиной охоты и заядлый лошадник, держал свыше трех тысяч соколов и огромную конюшню на сорок тысяч лошадей. Ни больному царю Федору, ни слабоумному Ивану, ни самой Софье все это наследство оказалось ни к чему, зато сгодилось Петру. Среди молодых сокольников и конюхов он и набирает себе первые две роты так называемых потешных, то есть шуточных, игрушечных, солдат.

Именно тогда Петр познакомился со своим будущим фаворитом, приятелем и слугой для особых поручений – ловким, храбрым и хитроумным Александром Меншиковым. Происхождение Алексашки, как называл его Петр, было темным: по одной из версий, он продавал на улице пирожки с зайчатиной, по другой – был конюхом. Зато позже стал светлейшим князем, генералиссимусом и… главным казнокрадом России. Сюда же, в потешные, наравне с конюхами попадают и мальчики из знати: например, будущий фельдмаршал князь Михаил Голицын, как свидетельствует запись, зачислен по причине малого возраста в «барабанную науку».

Несмотря на свое название, потешные солдаты служат всерьез, получая жалованье и занимаясь не парадами, а военной наукой. Строят крепости, штурмуют их, несут при этом потери, считают раненых и убитых. Это продолжается семь лет, и все эти годы наравне с остальными с азов проходит непростую солдатскую науку Петр. Он самостоятельно рассчитывает параметры редутов, своими руками их возводит, сам забрасывает эти укрепления гранатами, получает, как и остальные, ранения. Известен случай, когда порохом ему серьезно опалило лицо и он чуть не ослеп.

Из Кремля за бесконечной суетой в Преображенском смотрят сначала с иронией и недоумением, а затем со все возрастающей тревогой. Уж очень быстро игрушечные солдатики становятся настоящими.

Все это время рядом с Преображенским в жизни Петра присутствует и Немецкая слобода, где он находит себе учителей, способных удовлетворить его любопытство к различным ремеслам, инструментам, а главное – к военной науке. В Немецкой слободе к этому времени живет пара генералов и множество офицеров, послуживших уже в разных европейских армиях и участвовавших в бесчисленных баталиях.

В начале 1690 года, когда две потешные роты стали полками – Преображенским и Семеновским (по названиям сел, где петровские войска располагались), почти все служившие там офицеры были иноземцами и только сержанты – русскими. Правда, во главе полков поставлен все-таки русский Головин – «человек гораздо глупый, но знавший солдатскую экзерцицию», как отзывался о нем князь Куракин.

Подобный подход к делу Петр сохранил и в дальнейшем на протяжении многих лет своих реформ: иностранные специалисты занимали самые почетные и влиятельные должности, но на первое место при возможности ставился все-таки русский, даже если он на данном этапе был подготовлен значительно слабее иностранного специалиста.

Царь заставлял русских учиться у западных специалистов, но никогда не забывал о национальных приоритетах. Позицию Петра, сформировавшуюся в этом плане очень рано, можно коротко обозначить так: взаимовыгодное сотрудничество при соблюдении главного условия – Запад для России, а не Россия для Запада. В этом смысле Петр был, если следовать логике Бердяева, типичным европейцем: легко шел на контакт, свободно воспринимал западную науку, критически отсеивая то, что казалось ненужным, а затем использовал эти знания в национальных интересах.

О том, как постепенно влезал Петр в новую для себя область знаний с помощью иностранцев, легко проследить на примере классической истории с астролябией. По воспоминаниям самого Петра, в 1687 году в ходе беседы с князем Долгоруким тот рассказал подростку, что когда-то у него был инструмент, позже кем-то украденный, с помощью которого «можно брать дистанции или расстояния, не доходя до того места». Мальчик был настолько потрясен, что немедленно приказал привезти астролябию из-за границы. Получив же инструмент, но не зная, как им пользоваться, Петр обратился за помощью к знакомому немецкому доктору. Тот и прислал к молодому царю из Немецкой слободы голландца Франца Тиммермана, ставшего вторым после Никиты Зотова учителем Петра.

Сохранились тетради этого периода, где хорошо видно, как Петр осваивал сначала арифметику и геометрию, а затем артиллерийское дело и строительство фортификаций. Ученых, изучавших эти тетради, в одинаковой степени потрясли два обстоятельства: с одной стороны, дикая орфография юного Петра и количество математических ошибок у голландского учителя, а с другой – невероятная скорость, с какой Петр овладевал знаниями. Он стремительно прошел все, что преподавал ему Тиммерман, легко освоил астролябию, изучил строение крепостей и свободно вычислял полет пушечного ядра.

С тем же Тиммерманом в селе Измайлове Петр случайно нашел старый английский бот, с чего, собственно, и началось увлечение царя морем, навигацией и кораблестроением.

Поле деятельности и здесь постепенно расширялось. Сначала узкая московская речушка Яуза и Просяной пруд в селе Измайлове, затем мелкое Плещеево озеро у Переславля-Залесского, позже северный Архангельск и южный Азов, а в конце концов, как известно, запад – Балтийское море.

В Немецкой слободе Петр нашел не только необходимые ему знания, но и отдых для души: веселых собутыльников, любовную страсть и товарищей, главным из которых на долгие годы стал швейцарец Франц Лефорт.

Мнения русских историков об этой примечательной фигуре весьма разнятся. Все признают, что Лефорт никогда не влезал в дела Петра, не использовал свою дружбу с царем в корыстных целях, был его искренним сторонником и немало способствовал интересу государя к Западу. В частности, многие приписывают именно Лефорту идею о заграничной поездке Петра, сыгравшей немалую роль в русской истории. Вместе с тем очень часто как раз на швейцарца возлагают вину за то, что в Немецкой слободе царь приобрел не только полезные знания, но и страсть к чрезмерному потреблению вина и разнузданным кутежам.

Не очень лестно отзывается о нем Ключевский:

Рядом с… «Алексашкой» Меншиковым, человеком темного происхождения, невежественным… но шустрым и сметливым… стал Франц Яковлевич Лефорт, авантюрист из Женевы, пустившийся за тридевять земель искать счастья и попавший в Москву, невежественный немного менее Меншикова, но человек бывалый, веселый говорун, вечно жизнерадостный, преданный друг, неутомимый кавалер в танцевальной зале, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, устроить пир на славу с музыкой, с дамами и танцами – словом, душа-человек…

Можно на это взглянуть, однако, и иначе. Франц Лефорт действительно не обладал какими-то специальными знаниями, но, с другой стороны, этот свой недостаток «душа-человек» компенсировал владением несколькими языками, умением прекрасно фехтовать (в те времена это тоже ценилось), наконец, внутренней, духовной свободой, что в первую очередь и привлекало в нем Петра.

Следует учесть, что мужчина растет, постигая не только астролябию, фортификацию, анатомию или Аристотеля, но еще и музыку, танцы, вино, женщин. Дурное влияние Лефорта на царя, похоже, несколько преувеличено; просто Петр в силу своего природного характера предавался пирушкам и своей любовной связи с Анной Монс – дочерью одного из обитателей Немецкой слободы – с таким же неуемным пылом, с каким позже строил каждый новый фрегат для русского флота.

Привязанность к Преображенскому и Немецкой слободе оказалась настолько глубокой, что в жизни Петра ничего не изменилось даже тогда, когда в 1689 году правительство Софьи пало, ее саму заперли в Новодевичьем монастыре, а к власти пришли Нарышкины во главе с царицей Натальей. Иван остался в Москве церемониальным царем, а Петр, несмотря на то что ему уже ничего не мешало взять бразды правления в свои руки, предпочел еще на несколько лет вернуться к своим «марсовым», питейным и любовным потехам.

Августовский кризис 1689 года, кончившийся падением Софьи, был неизбежен. Барабанный грохот, доносившийся до Москвы из Преображенского, вызывал у Софьи мысли о неизбежном уходе с политической сцены. В свою очередь Петр и его мать с негодованием и опаской следили за тем, как Софья опять заигрывает со стрельцами, пытаясь с их помощью уже окончательно отстранить от власти Петра и легализовать свой статус правительницы.

Публичные столкновения по различным поводам между двумя центрами власти – Кремлем и Преображенским – достигли в августе своего пика. О том, насколько накалена была тогда обстановка, свидетельствует известная история о бегстве полуголого Петра из Преображенского, когда ночью его подняли по тревоге в связи со слухами о приближении к селу стрельцов.

Как потом выяснилось, в Преображенском испугались собственной тени. Дело в том, что панике первой на самом деле поддалась Москва, куда сообщили, что к городу якобы двигаются потешные войска. Это известие заставило Софью поднять по тревоге стрельцов, а уже этот факт, докатившись с преувеличениями до Преображенского, спровоцировал бегство Петра. «Вольно ему, взбесяся, бегать» – прокомментировали эту новость сторонники Софьи.

Вся эта история 17-летнего царя украшает, конечно, мало. Получив тревожное известие, он не только не попытался организовать оборону Преображенского, хотя для этого имел уже достаточно сил и знаний, но и бросил в панике на произвол судьбы мать, молодую жену (к этому моменту, чтобы остепенить неугомонного царя, его женили на Евдокии Лопухиной) и всех своих потешных солдат. Вместе с тем, если учесть, что всю свою жизнь до этого эпизода и после него Петр демонстрировал только отвагу и мужество, то будет правильным признать очевидное: речь шла о нервном срыве, за которым прослеживается тень кровавой расправы над Нарышкиными в Кремле.

Как бы то ни было, история с бегством из Преображенского в результате сыграла на руку Петру, а не Софье. В общественном сознании он стал жертвой.

Наступил решающий момент. Политическая элита, духовенство и армия должны были выбирать. Поколебавшись, они выбрали Петра. И не без помощи иностранцев.

Тот августовский кризис сблизил Петра еще с одним обитателем Немецкой слободы – генералом Патриком Гордоном. Этот шотландец в критический момент противостояния первым привел своих солдат к царю. Многие полагают, что именно этот поступок наемного генерала и решил все дело в пользу молодого государя. Сергей Соловьев пишет:

В такое время натянутого ожидания и нерешительности всякое движение в ту или иную сторону чрезвычайно важно, сильно увлекает: начали громко говорить в пользу царя Петра, когда узнали, что и немцы ушли к нему.

Таким образом, не исключено, что именно Запад в лице Гордона спас жизнь Петру и тем самым двинул вперед реформы в России. Сам Петр, имевший крепкую память не только на зло, но и на добро, никогда не забывал этого поступка и сделал шотландца самым близким к себе иностранным военным специалистом.

Боевое крещение потешных. За одного битого двух небитых дают

Формально Петр занимал русский престол около 43 лет, с 1682 по 1725 год. Сам он считал, что начал служить отечеству с 1695 года, когда предпринял свой первый военный поход на Азов, принадлежавший тогда туркам. Если следовать этой логике, то есть исключить годы детства и «потех», то получается, что реально Петр правил 29 лет, причем 25 из них воевал.

Практически никто из историков не ставит Петру в упрек, что он несколько затянул свои «потехи» и приступил к государственным делам в весьма зрелом по тем временам возрасте – 23 лет от роду. Можно привести десятки примеров, когда государи брали в свои руки реальное управление страной, будучи гораздо моложе, и достаточно успешно справлялись. Тем не менее принято полагать, что плод должен был созреть, «потехи» сыграли свою благотворную учебную роль и постепенно переросли в дела для России наиважнейшие.

Не оспаривая подобной логики, хочется, однако, объективности ради все-таки заметить, что, пока молодой царь перемежал серьезную учебу с веселыми кутежами в Немецкой слободе, страна (за пять лет правления его матери царицы Натальи и ее окружения) серьезно деградировала по сравнению со временем правления Софьи. Даже лучший и наиболее образованный из тогдашней правящей элиты человек князь Борис Голицын, известный своим запойным пьянством, буквально разорил за пять лет Поволжье, которым управлял.

За эти же годы власть развалила и русскую армию – не устаревшие стрелецкие, а самые современные по тем временам регулярные войска иноземного строя. Эти войска с огромным трудом создавали сначала царь Алексей Михайлович, а затем, в годы правления Софьи, князь Василий Голицын. (Во избежание путаницы заметим, что князья Борис и Василий Голицыны являлись двоюродными братьями, но в силу обстоятельств оказались по разные стороны баррикад: Борис служил Нарышкиным, а Василий – Софье).

Чтобы было понятно, как далеко назад шагнула Россия за короткий период правления Натальи, стоит привести следующие цифры. Князь Василий Голицын во время своего второго крымского похода 1689 года имел 63 полка иноземного строя общей численностью 80 тысяч человек. Многие, конечно, из крымского похода домой уже не вернулись, но затем войска были пополнены. В 1695 году в ходе первого похода Петра на Азов в его 30-тысячном корпусе насчитывалось только 14 тысяч солдат иноземного строя.

Больше не наскребли. Куда делись десятки тысяч хорошо обученных солдат, историки объяснить не берутся. Солдаты как будто растворились на необъятных русских просторах. Пока Петр создавал одни регулярные войска, другие регулярные войска приходили в упадок.

В течение пяти лет после того, как Софью отстранили от власти, Петр не считал необходимым вмешиваться в государственные дела, не заглядывал ни в Боярскую думу, ни в приказы. Обо всех этих фактах в отлакированных цензурой «житиях» Петра, естественно, не упоминается.

Вообще, пяти лет фактического правления царицы Натальи как бы и нет в русской истории: сначала правила Софья, затем реформатор.

Свою учебу Петр по совету Лефорта планировал продолжить в ходе заграничной поездки, чтобы собственными глазами увидеть Запад и приобщиться к его знаниям. Вместе с тем отправляться туда простым недорослем не хотелось. Есть ряд свидетельств, что именно Лефорт порекомендовал царю, перед тем как «выйти в большой европейский свет», совершить нечто такое, на что Европа обратила бы внимание, например нанести удар по туркам, с которыми Запад в то время воевал.

Так и родилась идея первого Азовского похода. Не исключено, что план взятия Азова дополнительно подкреплялся желанием молодого Петра укрепить свои позиции внутри страны. На фоне неудачного похода князя Василия Голицына в Крым во времена Софьи победа Петра над турками стала бы его победой и над сестрой, сидевшей в Новодевичьем монастыре, но все еще не оставившей мечты при возможности снова возвратиться в Кремль. Наконец, Азовский поход полностью вписывался в традиционную для России внешнеполитическую задачу борьбы за выход к морю, в данном случае сначала к Азовскому, а затем и к Черному.

В свое время Азов мог перейти к России без всяких усилий, поскольку был отбит у турок казаками и предложен ими Москве в качестве дара. Земский собор 1642 года это подношение принять, однако, отказался: страна, еще не оправившаяся после Смутного времени, не была готова к войне с Турцией, неизбежной в случае принятия казачьего подарка.

После возвращения крепости под свой контроль турки значительно укрепили оборону Азова. К тому же, пользуясь превосходством на море, они могли легко доставлять в осажденный город подкрепления, боеприпасы и продовольствие, так что оптимизм Петра был результатом неопытности. Что и доказали дальнейшие события.

Не вдаваясь в подробности неудачного похода 1695 года, отметим лишь, что он вскрыл все возможные недостатки в организации русской армии того времени. По-прежнему бóльшую часть войск составляли стрельцы и мало обученные войска. Русские не имели флота, чтобы блокировать Азов с моря. Организация взаимодействия войск оказалась крайне слабой. В то время как солдатам Гордона удалось во время штурма подняться на вал, солдаты Лефорта и других военачальников, ничего не предпринимая, лишь наблюдали за событиями. Не хватало специалистов, способных вести саперные работы.

Сам Петр, проявивший нетерпение, бросал людей на штурм без надлежащей подготовки (в стенах не сделали ни единой бреши, а штурмовавшие не имели даже лестниц). Преображенские «потехи» Петру, конечно, кое-что дали, но всему научить не могли. Реальная война проэкзаменовала царя с пристрастием и выставила твердый «неуд».

В рядах петровского войска оказались и предатели. Голландский матрос Яков Янсен, принявший православие, перебежал к противнику и указал туркам на слабые места в русских позициях. К тому же перебежчик сообщил туркам, что в полдень во время зноя русские безмятежно спят. Урон от неожиданной вылазки врага оказался немалым. В результате долгой осады русским удалось взять всего лишь две каланчи, охранявшие крепость, и с тем бесславно удалиться восвояси.

Собственно говоря, именно здесь, в этот момент неудачи, и родился, по общему мнению, Петр Великий. Конфуз был грандиозным, скандальным, позорным. Петр потерял не меньше людей, чем в своем крымском походе Василий Голицын. (Кстати, именно за этот провал Голицын формально и был отправлен Петром в ссылку.) Поражения князя и молодого царя в чем-то похожи, а вот реакция на них оказалась абсолютно разной. В то время как Голицын, переживая свою неудачу, впал в жестокую депрессию, Петр продемонстрировал потрясающее умение «держать удар», немедленно извлекать уроки из поражений, не говоря уж о фантастической энергии, направленной на достижение цели.

Петр жаждал реванша. Тотчас после возвращения из похода он запрашивает все новых иностранных специалистов, посылает в Австрию и Пруссию за инженерами и минерами, специалистами по подкопам. Приказывает срочно вызвать из Архангельска и с Запада корабельных плотников и мастеров, чтобы уже к весне следующего года (а он вернулся из похода только в ноябре) иметь флотилию, способную перекрыть доступ к Азову со стороны моря.

Сроки фантастические по тем временам! И все же задача выполнена, уже в первых числах апреля на воду в Воронеже спускают два новых корабля, 23 галеры и 4 брандера. Помимо этого боевого флота построено еще 1300 стругов – больших лодок для транспортировки армии. К 23 апреля 1696 года в Воронеж прибыли войска, а 3 мая караван снова двинулся к Азову. На галере «Principium», своими руками построенной, в качестве капитана под скромным именем Петра Алексеева плыл царь. (Среди этой суеты тихо и незаметно 29 января 1696 года умер брат Иван, и Петр уже не только фактически, но и юридически стал полновластным и единственным правителем России.)

Второй поход оказался удачным, русские вполне доказали справедливость поговорки «За одного битого двух небитых дают». Сначала казаки совершили удачную атаку на стоявшие около Азова турецкие корабли. Неожиданно подойдя на лодках, они сожгли корабль и девять мелких судов, еще один корабль турки потопили сами, один был захвачен в плен. Остальные турецкие суда отошли. Их место немедленно занял русский флот, закрывший таким образом доступ к Азову с моря. Турецкий флот, прибывший с подкреплением к месту событий, расположился по соседству, но так и не посмел атаковать.

Не менее грамотно действовали на этот раз русские и на суше. Татарскую конницу – союзника турок, – пытавшуюся мешать осадным работам, умело сдерживала русская кавалерия, а артиллерийский обстрел, которым непосредственно руководил Петр, оказался столь эффективен, что быстро подавил все огневые точки противника и вызвал в городе серьезные пожары. Успеху содействовали и 12 австрийских офицеров – артиллеристы и минеры. Штурм назначили на 22 июля, но уже 19-го турки капитулировали.

Чуть ли не главным условием почетной сдачи турецкого гарнизона стала для Петра выдача предателя Якова Янсена, успевшего к этому моменту уже в третий раз поменять веру и стать мусульманином. Янсена царь считал куда более важным трофеем, чем 92 турецкие пушки и весь остальной военный арсенал. Память у царя всегда была крепкой. В ходе торжественного въезда победителей в Москву голландца в огромной, карикатурных размеров чалме с назиданием демонстрировали толпе.

Сделано это было не только в наказание самому Янсену, но и в пример другим потенциальным предателям. Уже после первого поражения под Азовом в народе пошли разговоры о том, что не может русская армия воевать под начальством иностранных офицеров, что в их среде немало изменников. Жестокое наказание Янсена, с точки зрения Петра, должно было успокоить своих и предупредить иностранных специалистов. Выбирая друзей и наказывая врагов, Петр не обращал внимания ни на происхождение, ни на национальность.

Этот триумф, не столь уж и грандиозный в военном отношении (в конце концов, войска Петра взяли лишь одну, хотя и сильную крепость), оказался крайне важным в психологическом плане. Во-первых, для самих русских, отнюдь не избалованных в те времена военными успехами. После многих поражений на юге удалось наконец разгромить до того непобедимых турок.

Во-вторых, этот успех, доказав правильность политики Петра, укрепил позиции молодого царя внутри страны.

В-третьих, азовская победа довольно громко отозвалась на Западе. Отклики были разными. В большинстве случаев там радовались, поскольку это означало ослабление турок и создание нового европейского фронта в борьбе против мусульман. С другой стороны, например в Польше, снова с тревогой заговорили об усилении России.

В любом случае Петр мог отправляться в Европу, укрепив свои позиции дома и получив определенную известность за рубежом. Замысел Франца Лефорта (если он и вправду существовал) увенчался полным успехом.

Великое посольство. Похищение Европы

Зевс, обратившись быком, похитил Европу. Что-то вроде этого сделал и Петр в ходе своей европейской поездки 1697–1698 годов, получившей в истории название Великого посольства. И он предстал перед Европой не в своем царском обличье, а приехал инкогнито рядовым членом делегации под именем Петра Михайлова, а в Голландии, работая на верфи, выдавал себя за простого плотника. В отличие от Зевса похитил Петр, конечно, не всю Европу, а лишь значительную часть ее знаний и ремесел. Зато от связи Зевса с Европой родился всего лишь правитель Крита Минос, а от связи Петра с Европой родилась новая великая держава.

В те времена на Запад ездили уже многие из русской знати, но чаще всего знакомство с европейскими странами носило поверхностный характер. В 1788 году увидела свет некая «Записная книжка любопытных замечаний Великой особы», которую поначалу приписали Петру, поскольку описываемые там события по времени совпадают с периодом зарубежной поездки царя. Только позже обратили внимание на то, что в книжке подробно описывается путешествие в Италию, где Петр так и не побывал, а главное на то, насколько различными были интересы этой «Великой особы» и самого Петра I, насколько разными глазами они смотрели на Европу.

Стоит для контраста процитировать кое-что из этой записной книжки. Она этого заслуживает хотя бы потому, что автор записок как раз типичен, а Петр все-таки исключение.

В то самое время, как Петр осматривал в Голландии мануфактуры, лесопильни, сукновальни, повышал свои познания в артиллерии, работал плотником на верфи в Саардаме и слушал лекции по анатомии, автор записок искал исключительно развлечений и курьезов. Неизвестный путешественник подробно и сумбурно записывает, что видел зажигательное стекло, хамелеона, танцующую собачку, кукольную комедию, анатомирование трупа, травлю быков собаками, рыбу-пилу, чучело крокодила, канатоходцев, акробата, «который, через трех человек перескочив, на лету обернется головою вниз и станет на ногах», и слона, «который играл менуэты и стрелял из мушкета». Неизвестный посещает синагоги, церкви квакеров, приюты, госпитали, ярмарки. Ужинает в доме, «где стояли нагие девки: кушанья на стол и пить подносили все нагие, только на голове убрано, а на теле никакой нитки». В Венеции неизвестный с любопытством наблюдает, как играют «мячом кожаным», а в Риме осматривает фонтан: «…мужик на лошади в рог трубит очень громко, водою же; еще на горе девять девок лежат, у каждой флейты в руках, как пустят воду – девки играют очень приятно». И далее в том же роде.

В отличие от незнакомца первое, что захотел сделать Петр, ступив на заграничную землю, это осмотреть рижскую крепость, но его туда не пустили шведы – то ли опасаясь, что русские используют эту возможность для разведки, то ли не разобравшись толком в том, кто скрывается под именем Петра Михайлова. Поверить в это, правда, трудно, но даже современные шведские историки, с некоторым раздражением описывая этот эпизод, объясняют все произошедшее недоразумением.

Как бы то ни было, но именно этот оскорбительный для Петра отказ послужил позже поводом к началу Северной войны со шведами. Повод, конечно, можно было бы придумать и иной, но Петр, человек весьма эмоциональный, навсегда запомнил закрытые перед ним двери. Зная о его взрывном темпераменте, неистребимом любопытстве и настоящем голоде к новым знаниям, легко представить ярость царя, когда самую первую и столь долгожданную достопримечательность, что он встретил за рубежом, ему отказались показать.

Сама идея ехать инкогнито была глубоко продумана и отвечала личному удобству Петра, к этикету и церемониям относившегося с раздражением. Официальная поездка царя заставила бы его слишком много времени уделять ненавистному протоколу в ущерб учебе, да и кутежам, а им петровская компания за рубежом, как и дома, предавалась регулярно. В то же время откровенная прозрачность инкогнито (всерьез хранить тайну было просто невозможно, учитывая незаурядную внешность Петра) давала возможность для конфиденциальных переговоров на высшем уровне.

Формальной целью посольства были переговоры о союзе с христианскими государствами против Турции, а неофициальной – то самое «похищение Европы», то есть поиск новых знаний, технологий и наем необходимых для России западных мастеров и специалистов в самых разных областях. Уже в июне 1698 года четыре корабля высадили в Архангельске разноязыкий отряд офицеров, моряков и кораблестроителей общей численностью 672 человека. И это было только начало.

Великими полномочными послами, то есть официальными главами делегации, являлись Франц Лефорт, Федор Головин и Прокофий Возницын. Самый главный посол, Лефорт, понимал в дипломатии ровно столько же, сколько в морском и военном деле, а это был самый сухопутный адмирал и самый гражданский генерал за всю историю России. Благодаря своему веселому нраву и умению находить контакт с людьми Лефорт в посольстве выполнял задачи, как теперь сказали бы, службы пиар, то есть отвечал за связи с общественностью и за имидж Петра. Профессиональным дипломатом был Федор Головин – руководитель Посольского приказа. Именно на него и ложилась основная дипломатическая работа в ходе зарубежной поездки. Конечно же, опытным дипломатом, хотя не столь высокого полета, являлся и Возницын – дьяк и член Боярской думы. Трех послов сопровождала многочисленная свита: более 20 дворян и 35 волонтеров, среди последних числился и Петр Михайлов.

В первой же стране, куда прибыло посольство, – в Германии, в Кёнигсберге, – Петр сразу принялся доучиваться артиллерии у прусского полковника. По окончании курса Петр получил соответствующий аттестат, где выражается удивление быстрыми успехами ученика. В следующей стране, Голландии, Петр работает плотником на верфи, а затем, не вполне удовлетворенный познаниями голландцев в теории кораблестроения, едет в Англию, чтобы отшлифовать свое мастерство в этой области. Рядом с ним постоянно учатся его соратники и спутники по Великому посольству. Такого своеобразного посольства никогда и нигде в истории не было ни до Петра Великого, ни после него.

Дотошные исследователи жизни Петра I указывают на то, что уже к 25 годам он овладел 14 ремеслами. Кажется, не вполне удовлетворенной осталась страсть царя лишь к одной отрасли знаний – медицине, он увлекался ею и, когда было время, также всерьез изучал. За рубежом он слушал лекции профессора анатомии Рюйша, ходил с ним по госпиталям, с удовольствием присутствовал при операциях, а однажды, увидев в анатомическом кабинете профессора превосходно препарированный труп ребенка, который улыбался как живой, даже поцеловал это «наглядное пособие».

В другой раз в анатомическом театре доктора Боэргава, заметив на лицах сопровождавшей его компании отвращение, Петр пришел в негодование и заставил всех своих спутников в «воспитательных целях» разрывать мускулы трупа зубами. Петр Алексеевич тут явно пошел дальше своего отца. Рассказывают, что, когда тишайшему и милейшему Алексею Михайловичу доктора пускали кровь, он заставлял всех своих придворных пройти ту же процедуру.

Позже Петр переписывался с профессором Рюйшем на протяжении ряда лет, обсуждая медицинские и биологические вопросы. Петр посылал Рюйшу червей, ящериц и редких рыбок из-под Азова, а Рюйш подробно описывал Петру, как лучше кормить червей и как правильно прокалывать бабочек для коллекции.

В Кунсткамеру, созданную по приказу Петра, со всей России собирали всяческие природные и прочие курьезы, в том числе медицинские. Во время своей второй поездки в Европу в 1717 году Петр купил весь анатомический театр Рюйша. Есть даже любопытное свидетельство, что ученый, откровенно симпатизировавший Петру, раскрыл ему особый секрет бальзамирования трупов с условием, что он никому этот секрет не передаст. Царь, однако, сохранить тайну не сумел, и по цепочке способ Рюйша дошел в конце концов до лейб-медика Ригера, а тот, покинув Россию, опубликовал его в «Notitia rerum naturalium».

Некоторых живых людей с теми или иными физическими аномалиями Петр любил возить с собой в качестве передвижных экспонатов и показывал их окружающим, растолковывая, что к чему. И здесь, как часто это бывало у Петра, вопросы этики и морали уходили на второй план, а на первый выступал интерес к анатомии – своеобразной, но, по сути, все той же любимой им «железке». Человек с редкой физической аномалией и какой-нибудь мушкет необычной конструкции стояли для царя в одном ряду.

Сам Петр считал себя опытным хирургом и стоматологом. После его врачебных занятий остался целый мешок зубов – памятник его стоматологической практике. Судя по тому, что все близкие царя приходили в ужас, боясь, что государь проведает об их болезни, врачом он стал далеко не лучшим и явно преувеличивал свои способности. Учитывая вышесказанное, можно легко догадаться, в чем был главный дефект Петра-врачевателя. К ремонту сломанного стула и вправлению вывиха он подходил одинаково, а редкому больному это понравится.

Может быть, и не стоило об этом столь подробно говорить, но, как мы увидим дальше, точно так же Петр подходил и к своим реформам. Реформировал как врачевал: дергал зубы всей России, заботясь о пользе пациента, но не задумываясь о его страданиях и обезболивающих средствах.

Софья Шарлотта Бранденбургская, с которой Петр встречался во время своей зарубежной поездки, очень простодушно и точно заметила:

Это государь одновременно и очень добрый, и очень злой… Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек, потому что у него много достоинства и бесконечно много природного ума.

Как показывают документы и свидетельства очевидцев, Петра на Западе интересовало не только корабельное дело, артиллерия или анатомия. Круг заведенных им знакомств очень велик. Во время поездок за рубеж – а их было две – царь даже беседовал с католическими богословами об унии церквей.

На это стоит обратить особое внимание, поскольку тем самым Петр переступил черту, которую не захотел перейти даже Иван Грозный. Разговор о возможной унии состоялся в Сорбонне в 1717 году. Сначала Петр, как когда-то Иван Грозный, пытался отшучиваться, чтобы обойти щекотливую тему, но когда богослов Бурсье напомнил царю, что тот все-таки повелитель страны и ему не пристало уклоняться от дискуссии, Петру пришлось объясняться всерьез.

Отметив сложность и остроту проблемы, Петр заявил, что, с его точки зрения, решению вопроса мешают три обстоятельства: папа римский, разногласия по поводу происхождения Святого Духа и опресноки с вином для святого таинства причащения. Французские богословы заверили Петра, что православные и после объединения могут отказаться от употребления опресноков, что, признав власть папы, русская церковь останется абсолютно независимой, а дискуссия о Святом Духе всего лишь спор о формулировке, а не о церковной догме.

В конце концов Петр предложил богословам изложить свою позицию письменно и обещал не только передать послание русскому духовенству, но и заставить православных иерархов дать ответ. Обещание свое Петр выполнил. В Сорбонне получили ответ от руководства православной церкви – правда, это оказалась очень вежливая отписка.

В той же Франции, только уже в Реймсе, где на протяжении многих веков короновали французских монархов, произошел удивительный случай. Объясняя Петру, как проходила церемония коронации, французы среди прочих ритуальных предметов показали царю древний требник – молитвенную книгу с таинственными и никому не понятными письменами. Петр заинтересованно открыл книгу и вдруг начал свободно читать ее вслух. Как выяснилось, книга была написана на старинном церковнославянском языке и привезена во Францию в XI веке дочерью Ярослава Мудрого Анной, ставшей французской королевой.

Встречался Петр и с английским епископом Солсберийским Бёрнетом. В ходе этой беседы царя больше интересовали уже не богословские темы, а вопросы взаимоотношения церкви и светской власти. Не исключено, что во время этого разговора в голове Петра и начали формироваться замыслы поставить церковь под полный государственный контроль. Самого епископа Петр поразил чрезвычайно как своими способностями, так и грубостью. Не без юмора Ключевский пишет:

…Ученый английский иерарх не совсем набожно отказывается понять неисповедимые пути Провидения, вручившего такому необузданному человеку безграничную власть над столь значительной частью света.

Все время своего пребывания за границей Петр активно общался с деловыми людьми, прежде всего с теми купцами, которые уже имели опыт сношений с Россией и искали новые источники торговых доходов. В Лондоне царь заключил, например, договор о поставках в Россию табака. Если учесть, что в тот момент большинство русских считало табак «богомерзким зельем», против курения активно выступала церковь, а курильщиков еще нередко наказывали кнутами, то это был достаточно смелый коммерческий проект, успех которого мог гарантировать лишь сам Петр.

Он и гарантировал, уже зная заранее, что, вернувшись домой, займется не только кораблестроением, но и решительным сломом всего старого русского быта. Табак, бритье бород и переодевание в иноземное платье станут внешними символами этой довольно жестокой бытовой революции.

Хотя прямых свидетельств тому нет, но все историки считают, что Петр сумел пообщаться с Исааком Ньютоном, управлявшим в ту пору английским Монетным двором, а Петр посещал это место многократно. Царь познакомился также с известным английским математиком Эндрю Фергансоном, и в результате тот принял приглашение переехать в Россию, где преподавал в Морской академии.

История свидетельствует и о продолжительных контактах Петра со знаменитым математиком и философом Лейбницем. Лейбниц известен как человек разносторонний: помимо своей основной работы он писал историю брауншвейгского дома, сочинял трактаты о происхождении франков, о таинстве евхаристии и т. д.

Что касается России, то и здесь его интерес простирался очень далеко. В чем-то характер его бесед с Петром напоминал те отношения, что позже сложились у Екатерины Великой с Вольтером. С одной стороны, Лейбниц интересовался русской историей, в частности знаменитой летописью Нестора, и просил Петра прислать ему образцы наречий и языков народов, населявших Россию. Но одновременно он представлял царю всевозможные проекты переустройства русского общества, направлял свои предложения об открытии академий и университетов в Москве, Петербурге, Киеве и Астрахани, советовал, как лучше провести судебную реформу. Лейбниц, например, рекомендовал Петру постараться найти золотую середину между разорительно долгими европейскими судебными процессами и «азиатским опрометчивым произволом».

Общался Петр даже с итальянским певцом Филиппо Балатри, хотя известно, что особого пристрастия к опере не имел. Для нас эта встреча интересна только тем, что певец счел своим долгом оставить подробное описание внешности русского государя времен Великого посольства:

Царь Петр Алексеевич был высокого роста, скорее худощавый, чем полный; волосы у него были густые, короткие, темно-каштанового цвета, глаза большие, черные, с длинными ресницами, рот хорошей формы, но нижняя губа немного испорченная; выражение лица прекрасное, с первого взгляда внушающее уважение. При его большом росте ноги показались мне очень тонкими, голова у него часто конвульсивно дергалась вправо.

Не избегал царь за рубежом ни любимых им пирушек, ни женского пола. Никаких серьезных романов здесь не возникло. Когда одна из петровских дам – английская актриса Летиция Кросс – при расставании получила через Александра Меншикова в награду от царя 500 гиней и возмутилась такой скупостью, Петр, выслушав рассказ приятеля, философски заметил: «Ты, Меншиков, думаешь, что я такой же мот, как и ты. За 500 гиней у меня служат старики с усердием и умом, а эта худо служила».

Времени, как видим, хватало на многое: и на серьезную работу, и на развлечения. Характерно, однако, что царь и его спутники только раз заглянули в английский парламент. Петр сделал из этого посещения следующий вывод: «Весело слушать, когда подданные открыто говорят своему государю правду; вот чему надо учиться у англичан».

Фраза многозначительная, но и только. Никаких последствий для общественных реформ в России этот случайный визит в парламент не имел. Если на верфь Петр шел за знаниями, то в парламент – из простого любопытства, как турист, не более того. Впечатление от посещения парламента стояло в том же ряду, что и знакомство с женщиной-великаном: высокий Петр, как отмечает журнал его заграничной поездки, прошел под ее горизонтально вытянутой рукой. И парламент и женщина-великан были, видимо, одинаково курьезны и бесполезны с точки зрения царя.

Если неформальную программу своей поездки Петру удалось в целом выполнить, то официальная задача посольства – укрепление антитурецкого союза с европейскими странами – так и осталась невыполненной. Неопытный еще в дипломатии, царь наскоком попытался вмешаться в решение сложнейших общеевропейских проблем, но закономерно потерпел неудачу. Антитурецкая коалиция распалась. Венеция и Австрия вступили в переговоры с Османами втайне от России, да еще при посредничестве английского короля Вильгельма III, столь любимого Петром. Царь, поначалу искренне веривший каждому слову своих коронованных собеседников, вдруг с изумлением обнаружил, что Вильгельм, заверявший Петра в неизменной дружбе, за его спиной проводит враждебную ему политику.

Если раньше вести переговоры Петр часто передоверял другим, то в Вене он уже лично вступил в контакты с канцлером графом Кинским. Не помогло и это. Австрия да и Венеция соглашались подписать с турками договор на условиях uti possidetis, то есть когда договаривающиеся стороны сохраняют за собой то, что приобрели в ходе военного конфликта.

Австрия стремилась быстро заключить с султаном мир, поскольку уже получила желаемую Трансильванию, а кроме того, хотела развязать себе руки для решения других задач: приближался час крупного европейского столкновения за испанское наследство [3]. Венеция также чувствовала себя удовлетворенной. Наконец, польский король и курфюрст Саксонии Август II еле сидел на польском троне из-за внутренних противоречий, так что его турки волновали мало.

Россию принцип uti possidetis не устраивал совершенно. Во-первых, потому что затраты на Азовский поход не окупались захватом одной крепости, а во-вторых, потому что контроль только над Азовом не мог оградить Россию от набегов крымских татар. По мнению Петра, коалиция была обязана добиться от султана уступить русским Керчь – важную крепость на Крымском полуострове. Если же этого не произойдет, то следовало воевать дальше. Кроме того, Петр справедливо упрекал союзников в том, что они тайно начали вести сепаратные переговоры, а он, не зная об этом, затратил огромные суммы на подготовку нового южного похода.

На все четко поставленные русскими вопросы Вена дала уклончивый и ни к чему не обязывающий ответ. Для Петра и России это было ощутимым ударом. Флот, стоивший таких усилий и предназначавшийся для Черного моря, остался бесполезно гнить в азовской гавани. Начатое с учетом будущего выхода к Черному морю строительство грандиозного канала между Волгой и Доном, для чего согнали тысячи людей, пришлось забросить.

Впрочем, ни военные, ни дипломатические неудачи остановить Петра уже не могли. Он жаждал моря. Если нельзя получить его на юге, значит, следует идти на север. Если уж рисковать, тратить деньги и силы, то лучше обратить свой взор на Балтику. Этот проект для России важнее, да и коалицию можно выстроить иную.

За дипломатическими хлопотами Петра и застала тревожная весть из дома: стрельцы вновь бунтуют, причем за ними отчетливо видна фигура все той же неугомонной Софьи.

Прервав заграничную поездку, Петр, загоняя лошадей, скачет в Москву. Единственное, что он себе позволил по дороге домой, так это задержаться для переговоров с польским королем и саксонским курфюрстом Августом II. Поговорить было о чем. Быстрый на решения Петр уже начал лепить новую коалицию, на этот раз против шведов. Разговоры шли приватные, никаких документов не подписывалось, но в целом Петр и Август во всем пришли к соглашению, а на прощание в знак дружбы даже обменялись одеждой и шпагами.

Кстати, у петровской шпаги оказалась поучительная судьба. Так случилось, что царю пришлось ее вручать Августу дважды. Саксонский курфюрст, многократно битый шведским королем, чтобы умилостивить противника, передарил эту шпагу Карлу XII, а тот потерял ее под Полтавой. Обнаружив свою старую знакомую среди полтавских трофеев, Петр при случае снова передал шпагу в руки союзника с ироничным пожеланием: впредь крепче держать оружие в руках.

В Москву Петр въехал в шляпе и камзоле польского короля, смешно болтавшемся на его фигуре. В отличие от узкогрудого Петра король Август, прозванный за свою мощь Сильным, имел внешность атлета. Этим все его достоинства, правда, и ограничивались: ни особым умом, ни силой воли, ни талантами полководца атлет и галантный кавалер Август не отличался.

Приблизительно в то же самое время, что и Петр, король также совершил заграничный круиз. Интересы путешественников, однако, оказались разными. В Испании Август стал известен своими подвигами тореадора, а в Венеции прослыл любвеобильным повесой. Ничем другим он Европе не запомнился. Таким образом, союз против Швеции заключили две очень разные по характеру и способностям личности. Позже русские не раз пожалеют об этом союзе. В выборе друзей Петр был порой удивительно близорук.

Домой Петр возвращался обогащенный знаниями и впечатлениями, с новыми военными планами, а главное – с огромной решимостью нанести удар по старым порядкам, чтобы расчистить площадку для строительных работ. Вместе с царем-реформатором в Россию направлялись иностранные специалисты.

Это был своего рода рычаг, закупленный Петром на Западе, чтобы с его помощью перевернуть старый мир, – импортный инструмент, необходимый для возведения нового здания России.

А вот сам строительный материал не мог не быть русским.

Сопротивление материала. Легенда о царе-антихристе

Если судить по переписке Петра с московскими соратниками, он вполне отдавал себе отчет в том, что оставил в России немалое число затаившихся врагов, прежде всего, конечно, вечно недовольных стрельцов и мятежную сестру Софью. Правда, Софья, как казалось, надежно упрятана за стенами Новодевичьего монастыря и вот уже десять лет жила под домашним арестом в комфортной изоляции. Ее обслуживало свыше десятка слуг, а рацион был таким, что позавидовал бы самый прожорливый и пьющий мужчина. Софья ежедневно получала ведро меда, три ведра пива разных сортов, два ведра браги, а на праздники еще ведро обычной водки и пять кружек анисовой. С закуской все тоже было в полном порядке.

Вероятно, если бы каждый стрелец имел такой же рацион, Петр смог бы спокойно закончить свои заграничные «университеты», однако жизнь рядового стрельца складывалась иначе. Стрелецкое войско – вечно голодное и привыкшее жить больше своим промыслом и хозяйством, чем жалованьем, – мало напоминало регулярную армию. Каждый поход стрелец воспринимал как большую беду, отрывавшую не только от семьи, но и от кормившего его промысла. Это было плохо обученное, недисциплинированное скопление вооруженных людей, которое одинаково легко поддавалось как панике, так и припадкам ярости, вызванным теми или иными слухами. К тому же среди стрельцов всегда ощущалось сильное влияние староверов, так что причин для оппозиционности хватало с избытком.

Появились и новые поводы для недовольства – иностранцы и регулярная армия. Если раньше стрельцы хотели расправиться лишь с Нарышкиными и частью боярства, то теперь они мечтали добраться еще до петровских солдат и Немецкой слободы.

Новый бунт оказался, правда, скоротечным, его удалось подавить без особых усилий. Столкновение под местечком Новый Иерусалим между стрельцами (днем вчерашним) и регулярными профессиональными частями (днем сегодняшним) можно назвать показательным. При первых же залпах стрельцы побежали, потеряв 15 человек убитыми и 37 ранеными, в то время как потери среди обученных петровских солдат – один убитый и три раненых, хотя немалый численный перевес был на стороне стрельцов.

В ходе следствия еще до приезда Петра были казнены 122 человека и 140 биты кнутом. Почти две тысячи стрельцов в кандалах отправили по разным российским тюрьмам и монастырям, поскольку забитые до отказа московские казематы уже не могли принять более ни одного арестанта. И все же Петр не был удовлетворен ни расследованием, ни суровостью наказания. «Я допрошу их построже вашего», – заявил он шотландцу Гордону.

Вернувшись домой, государь сам руководил пытками, а затем лично допрашивал Софью. Есть множество свидетельств, что во время следствия Петр постоянно находился в нервном возбуждении и часто впадал в ярость, причем тяжелую государеву руку в этот период испытали на себе даже царевы любимцы – как русские, так и иностранцы. Францу Лефорту, например, достался удар шпагой по спине. Следует, правда, признать, что любимцам Петра доставалось от него не раз и в более спокойной обстановке. Меншикова он регулярно бил за воровство, а вот за что он однажды на пиру у полковника Чамберса топтал ногами все того же Лефорта – неизвестно. Но было и такое.

Следствие ставило своей задачей получить от стрельцов ответы на следующие вопросы: хотели ли Немецкую слободу разорить, а на Москве бояр побить? хотели ли царевну Софью Алексеевну к себе в правительство иметь? давала ли она на то согласие? как бунтовщики намеревались поступить в случае успеха с солдатами Преображенского и Семеновского полков? И наконец, что собирались делать с самим государем? В результате картина прояснилась, но вот добыть прямые улики против осторожной Софьи не удалось, хотя Петр к этому очень стремился.

После возвращения царя казни возобновились. Первая массовая казнь состоялась 30 сентября 1698 года. 17 октября стрельцам рубили головы, причем рубил не только палач, но и сам государь с ближайшим окружением. Для друзей-иностранцев Петр все же сделал исключение. Русские из ближнего круга участвовали все. Когда у кого-то из палачей-любителей не выдерживали нервы и дрожала рука, царь приходил в ярость. Особым хладнокровием отличился Меншиков, казнивший более двадцати человек.

Софью под именем Сусанны постригли в монахини, а режим ее содержания ужесточили. В монахини царь постриг и другую свою сестру, Марфу, за то, что именно она стала посредницей в сношениях Софьи со стрельцами. В те же дни, решив, видимо, «всё уладить разом», Петр постриг в монахини и свою жену Евдокию Лопухину. Наследника, малолетнего царевича Алексея, перевезли к тетке, царевне Наталье Алексеевне. Избавляясь от нелюбимой жены, Петр, кажется, мало задумывался о том, как это воспримет сын. А зря.

Расправа Петра со стрельцами была жестокой не только по нынешним, но и по тогдашним, далеко не гуманным, меркам. Трупы повешенных и обезглавленных по приказу царя не убирали в течение пяти месяцев. Петр хотел, чтобы урок заучили твердо.

Добрый по природе как человек, замечали многие историки, Петр был груб как царь, не привыкший уважать личность ни в себе, ни в других. Староверов, например, реформатор заставлял ходить в нелепой шутовской одежде, а их жен носить специальный головной убор с рогами.

Рассказы о насильственном бритье бород и переодевании русских людей в иностранный костюм – а все это началось сразу же после возвращения Петра из-за границы – изобилуют сценами поистине безобразными, унижающими человеческое достоинство. Это происходило даже тогда, когда что-то делалось царем не всерьез, а вроде бы в шутку. В феврале 1699 года на пиру у Лефорта, куда прибыли наиболее знатные из русских придворных, Петр сам ходил среди гостей с ножницами, выстригая куски волос из бород и кромсая их одежду. Обрезая длинные и широкие рукава русских кафтанов, действительно мало приспособленных для труда, царь весело приговаривал: «Это помеха, везде надо ждать какого-нибудь приключения – то разобьешь стекло, то попадешь в похлебку». Это, пожалуй, самая невинная забава тех времен.

Еще менее украшают Петра его безвкусные и злые подшучивания над церковью. Причем если в остальных его поступках, даже порой жестоких, можно отыскать если не оправдание, то хотя бы логику, здесь ее искать, кажется, бессмысленно.

Еще в юности начатая им игра в «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор», который долго возглавлял его первый учитель Никита Зотов, носивший звание князя-папы, продолжалась и в зрелые годы. Князь-папа предводительствовал конклавом из двенадцати кардиналов – самых отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других духовных чинов. Сам Петр носил в этом соборе сан протодьякона и лично сочинил для собора устав и регламент, продуманный до мельчайших деталей.

Слово «папа», взятое из арсенала католической церкви, вовсе не означало, что Петр решил поиздеваться над католиками: это было издевательством над церковью вообще, в том числе и над родной, православной. Нередко случалось, что вся эта пьяная шутовская толпа человек в двести с Петром во главе всю ночь громко гуляла по Москве, а позже в Петербурге, врывалась в чужие дома во время священного для православных Великого поста с требованием кормить и поить незваную хулиганскую ватагу.

Никто из историков даже не пытается найти какое-либо удовлетворительное объяснение этому странному поведению Петра. Ясно, что церковь не одобряла многое из того, что делал Петр, но по-настоящему никогда не вступала с ним в борьбу. Современники чаще упрекали официальную церковь как раз за малодушие, а не за сопротивление реформам, утверждали, что патриарх «живет из куска, спать бы ему да есть».

Трудно объяснить поведение Петра и недостатками воспитания. Если и было у него какое-то упорядоченное воспитание, то именно церковное, он и в зрелом возрасте помнил наизусть Евангелие. Петр не был атеистом, периодически молился в храме и стоял службу, искренне сожалел о безграмотности русского духовенства, считал, что здесь многое нужно сделать. Таким образом, если он и мог испытывать какое-то негативное отношение к религиозным воззрениям, то разве что к староверам, популярным в стрелецкой среде, но никак не к официальной русской церкви.

Не было это и обычным балагурством, свойственным иногда даже глубоко верующим русским. Иностранцы, например, не раз отмечали и тогда, и много времени спустя, что русские в целом богобоязненны, но любят подшутить над своими попами, их страстью к вину и обжорству. Можно было бы все петровские выходки списать на это, но вот беда – злая шутка затянулась на десятилетия.

Не очень убедительной выглядит и гипотеза некоторых иностранных наблюдателей, предполагавших в карикатуре на церковь некую нравственную борьбу с отжившими свой век суевериями. Странный способ борьбы с суевериями, когда веселая компания заказывает себе бутыль под водку в форме Евангелия. Не говоря уже о том, что Петр как государь отдавал себе отчет в силе религиозных воззрений, раз вел серьезные дискуссии по поводу взаимоотношений светской и церковной власти в Англии с епископом Бёрнетом.

Как бы то ни было, можно легко представить, какие чувства испытывали подданные царя – искренне верующие русские люди – при виде пьяного Петра, возглавляющего злую пародию на церковь и церковных иерархов. И сама реформа с ее тяготами, и наплыв иностранцев, и вызывающее поведение монарха – все это в целом и породило в народе легенду о царе-антихристе.

Вариаций легенды много, причем самых сказочных. По одной версии, во время заграничной поездки иноземцы царя пленили, посадили в бочку и пустили в море, а вместо настоящего государя подослали злодея, басурманина, или антихриста, который хочет извести все русское и весь русский народ. По другой версии, царь из плена чудом все-таки сумел спастись, потому что вместо него в бочку залез какой-то смелый стрелец. Настоящий царь скоро вернется и наведет порядок: иностранцев прогонит, и все заживут как раньше, по дедовским законам.

Человеческий материал оказывал сопротивление. И потому, что многое для него было внове, странным и чужим, и потому, что ломали его грубо, через колено, не уважая ни его чувств, ни души.

Еще не раз Петру придется подавлять силой народные бунты, отвлекая с фронта армию для карательных операций. Самым известным из таких бунтов стало восстание все тех же стрельцов в Астрахани в 1705 году.

В письме, которое они послали донским казакам, призывая их на помощь, стрельцы объясняли причину мятежа не столько тяготами службы или налогами, хотя и это, конечно, вызывало недовольство, сколько невыносимым унижением людей. В перечне обид все то же насильственное бритье бород, немецкая одежда, без которой в церковь не пускают молиться, отвращение к табаку и т. д.

Вопрос: а это для реформ было обязательно? Не думаю, что без табака путь к прогрессу России был наглухо закрыт. Терпимее мог бы, конечно, относиться реформатор и к русской бороде. Позже и сам Петр сообразил, что бороды выгоднее не брить, а брать с них налог. Тоже, конечно, дикость, но для староверов и это было уже облегчением.

Кстати, вообще довольно странным представляется требование Петра общаться с Господом непременно в иностранном камзоле. Именно в Петровскую эпоху появились указы вроде этого: «Всех чинов служилых людей носить немецкое платье по будням и французское – по праздникам». А если наоборот – французское по будням, а немецкое по праздникам? Что-то изменится, если вдруг перепутать? Между тем нарушителей могли тогда за подобную ошибку и розгами высечь.

Поэтому нет ничего удивительного, что донские казаки, не поддержавшие в 1705 году астраханцев, через два года поднялись уже сами. Впрочем, и это восстание, получившее название Булавинского, правительство подавило.

Власть надеялась, резюмирует Ключевский, «на охранительную силу кнута и застенка, а об общественной стыдливости в тогдашних правящих сферах имели очень слабое помышление».

Северная война калечит и лечит

Известный афоризм гласит, что в России, чтобы увидеть перемены, нужно жить долго. Это в принципе верное замечание можно, однако, и переиначить: в России, чтобы что-то поменять, нужно править долго.

Кем бы остался в истории и народной памяти Петр I, если бы погиб в одном из первых столкновений со шведами? Скорее всего, царем-курьезом, царем-плотником, царем-брадобреем и не очень удачливым полководцем. Не более того.

От предшественников Петр унаследовал две задачи, которые надо было решать ради национальной безопасности. Во-первых, считалось, что необходимо довершить дело освобождения русского народа, оставшегося за пределами российского государства, прежде всего под контролем Польши. Во-вторых, государственные интересы требовали пробиться на юге к Черному морю, а на севере – к Балтийскому. На юге Крым был оккупирован крымскими татарами – союзниками Турции. На севере после так называемой Тридцатилетней войны прочно царила маленькая, но очень сильная Швеция.

Это был удивительный исторический феномен. Швеция, никогда не обладавшая природными, людскими и экономическими ресурсами, чтобы претендовать на статус великой державы, сумела за счет эффективной организации власти и благодаря таланту своих полководцев надолго занять доминирующее положение в Северной Европе. Как говорил Ордин-Нащокин, все дело в шведском «промысле».

Еще предшественники Петра поняли, что вести войну сразу на три фронта – с Польшей, Турцией и Швецией – России не под силу. Пришлось выбирать. Уже до Петра была отложена на будущее задача объединения русского народа, а потому остановлена война с Польшей. Более того, постепенно от перемирия с поляками русские перешли к прочному миру, а затем и к союзу с Польшей. Войну на юге Петр вел в коалиции с Польшей, Австрией и Венецией. Коалиция оказалась непрочной.

Следовательно, оставался север. Членами новой коалиции, помимо России, стали все тот же Август, в чьем распоряжении находились регулярные саксонские войска, и Дания, располагавшая, в отличие от своих сухопутных союзников, балтийским флотом.

Формировался «союз обиженных». У датчан вызывало раздражение не только господство шведов на Балтике, но и то, что у них под боком благодаря активной поддержке Швеции спокойно расположился их давний враг герцог Шлезвиг-Гольштейнский. Территориальные потери от шведов понесла и Польша. Но наиболее ясными были претензии русских.

Напомним, что в период Смуты шведы заняли обширные территории на севере России. В 1617 году еще ослабленная Москва вынужденно согласилась на несправедливые условия, продиктованные ей противником. Швеция по этому договору возвратила русским Новгородскую область, но оставила за собой земли, простиравшиеся от Ладожского озера до Ивангорода. Главная беда заключалась в том, что таким образом у России отняли выход к Балтийскому морю и ее морские пути на Запад теперь всецело зависели от шведов.

Шведский король Густав II Адольф после подписания столь несправедливого мира с удовлетворением заявил:

…Теперь этот враг без нашего позволения не может ни одного судна спустить на Балтийское море. Большие озера Ладожское и Чудское, Нарвская область, тридцать миль обширных болот и сильные крепости отделяют нас от него; у России отнято море, и, Бог даст, теперь русским трудно будет перепрыгнуть через этот ручеек.

Позже, в 1657–1658 годах, русские попытались переломить ситуацию и даже предприняли поначалу успешное наступление, выйдя к морю у стен Риги, но взять город не смогли и откатились назад. Таким образом, Петр собирался повторить уже далеко не первую попытку добиться для России выхода к Балтике.

Прежде чем начать Северную войну, Россия предприняла активные действия на дипломатическом фронте. В ходе тяжелейших и длительных переговоров с турками 3 июля 1700 года удалось подписать Константинопольский договор. Соглашение предусматривало перемирие на 30 лет и оставляло Азов за Россией. Договоренность с турками являлась обязательным условием для начала военных действий на севере, бороться на два фронта было бы безумием. Параллельно шли тайные переговоры с поляками и датчанами, а также отвлекающие переговоры со шведами.

Следует отметить, что к этому времени русская дипломатия у Запада уже кое-чему научилась. Характерно, что ни шведский резидент в Москве Томас Книпперкрон, ни шведское посольство, гостившее в России на протяжении четырех месяцев, не обнаружили ни малейших признаков изменения внешнеполитических планов Петра. В ноябре 1699 года Россия сумела заключить практически одновременно три договора: два тайных с Польшей и Данией и один открытый, где подтверждались миролюбивые намерения в отношении Швеции.

19 августа, когда в Москве шведам была объявлена война, король Карл XII принимал русского посла князя Андрея Хилкова. Посол передал королю царскую грамоту. Карл принял ее стоя и сняв в знак уважения шляпу. Посол и его свита поцеловали королевскую руку и отправились на пир, устроенный в их честь. Вскоре, поскольку новость о войне до шведов еще не дошла, король снова дал Хилкову аудиенцию, где сказал, что «присланная великим государем грамота во всем ему, королю, приятна».

Неожиданную новость о том, что Петр двинулся с войском к шведской границе, в Стокгольме получили лишь в середине сентября. Шведов официально извещали, что Россия начала войну «за учиненное в Риге в 1697 году великому российскому посольству бесчестье». Оба резидента – шведский в Москве и русский в Стокгольме – оказались под арестом.

Андрей Хилков так и скончался в плену, просидев под замком 18 лет. Интересно, однако, что русский дипломат довольно успешно продолжал работу, тайно направляя деятельность своих агентов и регулярно пересылая в Москву донесения. Часть посланий доставлялась секретно, другие шли официально, подвергаясь предварительной проверке в канцелярии шведского сената. В этом случае хитроумный дипломат использовал симпатические, или, как он сам их называл, «желтые», чернила. Чтобы прочесть такие чернила, нужно было письмо нагреть, тогда строки проступали. Некоторые письма, направляемые с тайными курьерами, естественно, перехватывались, поэтому Хилков их шифровал, но есть сведения, что Стокгольм довольно быстро разобрался с шифром и с интересом следил за перепиской. А вот о симпатических чернилах шведы, кажется, так и не догадались.

Несмотря на колоссальные усилия, предпринятые русской дипломатией, коалиция сформировалась, конечно, крайне слабая, и царь явно преувеличивал ее возможности. Формально суммарные силы союзников превосходили шведские, но все члены союза, в том числе и сам Петр, совершили множество нелепых ошибок, в то время как 18-летний шведский король, которого в Европе считали недалеким и легкомысленным юнцом, помешанным на охоте, проявил талант великого полководца.

Главной ошибкой союзников оказалась несогласованность сроков начала военных действий. Первым без объявления войны еще в феврале 1700 года напал на шведов Август. Его саксонские войска осадили Ригу, где и застряли. Сам Август, вместо того чтобы находиться во главе войск, развлекался в Дрездене: днем охотился, а вечером переезжал из оперы в комедию и обратно. Формально командовавший саксонскими войсками генерал Флемминг, в свою очередь, во время боевых действий отбыл в Саксонию, где сыграл свадьбу и провел медовый месяц. Август ждал помощи от русских, а русские в это время ждали исхода переговоров в Константинополе.

Еще хуже шли дела у датчан. Как только их войска покинули столицу и двинулись в поход на юг для вторжения в герцогство Гольштейнское, Карл XII мгновенно высадил шведский десант у стен беззащитного Копенгагена. В результате датчане, так и не начав войну, согласились в силу обстоятельств подписать сепаратный мир. Это произошло как раз в тот день, когда русские получили наконец долгожданную новость от своих послов в Турции. Таким образом, к моменту, когда русские могли начать действовать, один из союзников вообще выбыл из борьбы, а другой бездарно топтался у стен осажденной Риги.

Не менее жестких упреков заслуживает, впрочем, и Петр. Позже он сам даст суровую оценку своей деятельности на начальном этапе войны и признает, что армия, которую он повел против шведов на Нарву, была плохо обучена и вооружена, а время для похода – осенняя слякоть – русские выбрали крайне неудачно.

Начало Северной войны удивительно напоминает времена первого Азовского похода Петра. Та же самоуверенность, та же неподготовленность и как результат точно такое же сокрушительное поражение. Уже первые дни осады Нарвы показали, что армия подошла к крепости без орудий, способных пробить в стенах бреши, с очень плохим порохом и без провианта. Сначала Петр застрял около Нарвы, как саксонский курфюрст под стенами Риги, а затем, как датчане, был обескуражен стремительными действиями Карла, который прибыл на помощь осажденным и сходу атаковал русских. В условиях плохой видимости (в два часа дня повалил густой снег, так что стрелки с трудом видели шагов на двадцать) собранные в единый кулак силы шведов легко прорвали русскую оборону. Началась паника и бегство, повсюду слышались крики «Измена!».

Самого Петра в армии не было, он покинул ее за день до этого. Некоторые иностранные исследователи пытаются объяснить отъезд боязнью царя попасть в плен, что полностью исключено. Русские проиграли как раз потому, что не ожидали столь дерзкой атаки шведов. Подробные инструкции, оставленные царем, свидетельствуют: Петр твердо полагал, что шведский король начнет маневрировать и строить укрепления, готовя поле боя для решающего сражения.

Гораздо логичнее другое объяснение, данное русскими историками. Петр в те времена редко становился во главе войска, предпочитая давать свободу действий командующему, а за собой оставлял лишь стратегические вопросы. Он участвовал в сражениях, но не как полководец, а как артиллерист: в этом он хорошо разбирался. Другое дело, что отъезд царя в любом случае представляется ошибкой. Ключевский по этому поводу довольно зло иронизирует:

Петр уехал из лагеря накануне боя, чтобы не стеснять главнокомандующего, иноземца, и тот действительно не стеснился, первый отдался в плен и увлек за собой других иноземных командиров, испуганных озлоблением своей русской команды.

Это правда, что многие наемники переметнулись к противнику, причем сам главнокомандующий фон Круи первым направился в шведский лагерь сдаваться, за что был обласкан королем. Я уже отмечал, что Петр нередко ошибался, выбирая себе друзей и компаньонов. Это как раз тот случай. Трудно было надеяться, что фон Круи, успевший до России послужить четырем дворам в Европе, будет насмерть стоять за русские интересы. Любопытно, что позже дезертир долго донимал письмами царя и Меншикова, требуя выдать ему вознаграждение за службу.

Катастрофа под Нарвой была крупной, русская армия потеряла убитыми и умершими от болезней не менее 6000 человек. Армия лишилась всей своей артиллерии и большей части командного состава. В Европе после этого поражения получила хождение медаль с изображением Петра, убегающего из-под Нарвы, бросив шпагу и утирая платком слезы.

Мало кто обратил внимание на другое: среди всеобщей паники в ходе сражения под Нарвой необыкновенную зрелость и военное мастерство проявили лучшие петровские ученики – три гвардейских полка: Преображенский, Семеновский и так называемый Лефортов. Огородившись повозками, эти полки хладнокровно отбили все атаки противника. Годы обучения и опыт двух Азовских походов дали результаты. Это были те дрожжи, на которых позже и взошла вся русская регулярная армия.

После точно такого же разгрома саксонцев под Ригой, где Карл снова действовал стремительно и беспощадно, как под Нарвой, ситуация союзников казалась безвыходной. Помог противник: Карл продолжал азартно гоняться по Польше и Саксонии за Августом, а вот обескровленная русская армия на какое-то время выпала из сферы его внимания.

Шведы допустили стратегическую ошибку. Северная война калечила и лечила одновременно. Петр, получивший передышку, деятельно готовился к новым боям, реформируя армию и страну. По всей России вербовали и обучали новых солдат, а потерянную под Нарвой артиллерию срочно восстанавливали с помощью церкви – Петр отдал приказ конфисковать четвертую часть всех церковных и монастырских колоколов и перелить их на пушки.

С Божьей помощью шведов и победили.

Лесная и Полтава. Шведскому учителю от благодарных русских учеников

О сражении у Лесной в России и за рубежом знают намного меньше, чем о знаменитой битве под Полтавой. Объясняется это просто. У деревни Лесной шведами командовал все же не король, а рижский губернатор генерал Левенгаупт. Но главное – именно Полтава стала поворотной точкой в судьбе Швеции и России: первая потеряла статус великой державы, а вторая его приобрела. Полтавское сражение стало одним из тех исторических моментов, когда меняется мир. Вместе с тем, если разобраться, Полтавскую битву русские в немалой степени выиграли до ее начала, как раз в столкновении у Лесной, на что обращал внимание и сам Петр.

Говоря о сражении у Лесной, специалисты несколько раз используют слово «впервые». Впервые русской армией командовал лично Петр, осознавший, что лучше полагаться на собственные полководческие способности. Впервые русские войска грамотно действовали не в каком-то отдельном эпизоде, а от начала и до конца сражения. Впервые столь убедительно русским удалось разгромить регулярные шведские войска, возглавляемые к тому же одним из лучших генералов. Наконец, впервые русские поверили в свои силы, а потому, выходя на Полтавское сражение, не испытывали уже никакого трепета перед противником. Иметь кураж перед решающей схваткой – дело наиважнейшее. Недаром Наполеон считал, что на войне «моральный фактор относится к физическому, как три к одному». Таковы итоги противостояния у Лесной.

Войска Карла, измотанные переходами и стычками с противником, маневрировали на Украине под присмотром части русской армии в ожидании подкреплений и продовольствия. Все это и должен был доставить генерал Левенгаупт. Огромный обоз в 8000 повозок сопровождали свежие войска. По одним данным, корпус Левенгаупта насчитывал 16 тысяч человек, по другим – 14. Петр, как только получил известие о выходе обоза, начал за ним охоту, прекрасно понимая, что лучше разбить противника по частям. Не говоря уже о том, что не в русских интересах было позволить оголодавшим шведам получить долгожданный обоз с продовольствием.

28 сентября 1708 года русские и отряд Левенгаупта встретились. Несмотря на превосходство шведов в живой силе (их было на шесть тысяч больше), Петр атаковал противника, используя преимущества лесистой местности. Лес не давал Левенгаупту возможности развернуться и ввести в сражение все свои силы одновременно.

Бой получился длительным и ожесточенным, не раз переходил в рукопашную, оба противника то оборонялись, то контратаковали. История рассказывает, что в один из моментов сражения обе стороны, совершенно обессилев, по какой-то негласной договоренности сделали даже перерыв, усевшись отдыхать на своих местах на расстоянии «в половине выстрела полковой пушки или ближе». Отдохнув часа два, противники возобновили поединок. Когда стемнело, шведы побежали, оставив на поле брани 8000 человек убитыми, то есть половину корпуса, всю артиллерию и весь драгоценный обоз.

Шведский лейтенант Вейе, один из тех, кто под покровом темноты бежал, позже вспоминал:

Та ночь была настолько темной, что нельзя было разглядеть даже протянутой руки. Кроме того, никто из нас не знал местности, и мы должны были блуждать по этим страшным и непролазным лесам по грязи, при этом или вязли в болотах, или натыкались лбами на деревья и падали на землю.

Первым о катастрофе Карлу XII рассказал солдат, добравшийся в начале октября до ставки, но король ему не поверил. Он не мог допустить даже мысли, что русские уничтожили долгожданный обоз и корпус отборных шведских войск под командованием его лучшего генерала. Новость подтвердил сам Левенгаупт, прибывший в ставку 12 октября с шестью тысячами грязных, оборванных, большей частью раненых и изможденных солдат. Король получил не лучшее подкрепление перед решающим столкновением с русскими.

Лесная стала для шведов тем же, чем для русских Нарва. С той лишь разницей, что Петр извлек из поражения уроки, а Карл – нет.

Между тем это был уже не первый тревожный сигнал для шведов. За девять лет русское войско стало неузнаваемым. Еще до сражения у деревни Лесной можно насчитать как минимум пять серьезных столкновений русских со шведами, в которых воинам Карла приходилось уступать. В 1702–1703 годах русские взяли Шлиссельбург и Ниеншанц, а в 1704 году – злополучную Нарву. В 1706 году в Польше шведским войскам крепко досталось от Меншикова. Он захватил в плен 1800 человек во главе с командующим генералом Мардефельдом. В 1708 году русский генерал Михаил Голицын (тот самый, что еще мальчиком был записан учиться искусству барабанщика в Преображенский полк) отличился под селом Добрым, разгромив четыре пехотных и один артиллерийский полк шведов.

Правда, ни в одном из этих столкновений не участвовал сам Карл. К тому же весь этот период вовсе не был чередой сплошных побед русских, им также доставалось неоднократно. Тот же самый Левенгаупт, потерпевший неудачу в сражении у Лесной, летом 1705 года разбил армию фельдмаршала Шереметева.

Между прочим, Полтавы могло и не быть, если бы не упорство Карла. Петр, получивший долгожданный выход к Балтике и уже основавший к этому времени Санкт-Петербург (1703), стремился к миру, искал по всей Европе посредников, способных примирить его со шведским королем.

Как видно из инструкций русским дипломатам, царь соглашался вернуть буквально все из завоеванного им в ходе Северной войны, за исключением самого главного – выхода к морю, то есть Петербурга. Французский историк Роже Порталь пишет:

Можно только восхищаться выдержкой, упорством Петра, зацепившегося за эти бедные, нездоровые места, отрезанные тогда от Запада шведской оккупацией Польши, где, однако, в полной неуверенности за судьбу своих армий он решил создать свою столицу. Есть мало примеров подобной веры в свое будущее.

Если учесть, что в тот момент Петербург был лишь маленьким деревянным поселком и верил в его будущее, как правильно отмечено, один лишь Петр, мирное предложение России вернуть все завоеванные города и крепости в обмен на призрачный шанс построить земной рай (парадиз) на болоте следует считать поистине щедрым.

Русские просили о помощи в качестве посредников французов и англичан, но понимания не встретили: трезвый политический расчет подсказывал Парижу и Лондону, что чем дольше опасный и непредсказуемый Карл занят войной с русскими, тем легче решать европейские вопросы в собственных интересах. Французы боялись, что в случае заключения мира с Россией мощная Швеция примкнет к враждебной ей коалиции морских держав. Англичане опасались, что шведы, помирившись с русскими, найдут общий язык с Парижем. Проще представлялось оставить все как есть.

Пытаясь переломить ситуацию, Петр использовал, кажется, все возможные средства. В Лондон отправился опытный дипломат Андрей Матвеев. Ему поручили успокоить англичан и гарантировать им, что русские не будут строить большой военный флот на Балтике и что, напротив, они готовы вступить в так называемый Великий союз и выделить до 30 тысяч войска в его распоряжение. Матвеев должен был попытаться использовать сильную заинтересованность Англии в торговле с Россией.

Наконец, предусматривался даже подкуп влиятельных лиц, в первую очередь герцога Мальборо. Помимо денег Петр предлагал Мальборо за поддержку княжество в России – любое на выбор: Киевское, Владимирское или Сибирское. И все это за крошечный поселок на болоте!

Миссия Матвеева оказалась неудачной, зато вошла в историю международного права. За несколько дней до отъезда из Лондона русский посол был грубо схвачен полицией и отправлен в тюрьму по ложному обвинению в уклонении от уплаты долгов. Под арестом Матвеев пробыл всего несколько часов, поскольку на помощь ему, проявив солидарность, тут же прибыли послы всех крупных стран. Королева Анна принесла Петру свои письменные извинения, назвав его, чтобы загладить скандальный инцидент, даже императором, а сам казус с Матвеевым послужил прецедентом для выработки гарантий прав и привилегий дипломатических представителей.

Позиция же самого Карла XII хорошо видна из ответа, данного французскому послу в Стокгольме:

Король помирится с Россией, только когда он приедет в Москву, царя с престола свергнет, государство его разделит на мелкие княжества, созовет бояр, разделит им царство на воеводства.

Оценивая заявление с позиций сегодняшнего дня, есть соблазн назвать все эти слова чистым фанфаронством. Между тем заявление довольно точно излагало серьезный план, неоднократно обсуждавшийся шведским королем и его союзниками. Карл действительно намеревался посадить на русский престол свою марионетку. Псков, Новгород и весь север России должны были стать шведскими владениями. Вся Украина и Смоленская область, согласно плану, переходили под власть польского короля Станислава Лещинского. Как вариант рассматривалась также возможность поручить правление Украиной гетману Мазепе. Южные земли России Карл соглашался отдать туркам и крымским татарам.

Наконец, важнейшей частью этого проекта была последовательная деевропеизация России. Подобно русским раскольникам, король Швеции являлся сторонником возвращения России к старине. Все нововведения Петра подлежали ликвидации, особенно в армии. В беседе со Станиславом Лещинским Карл рассуждал об отмене всех реформ и роспуске новой русской армии. «Мощь Москвы, – говорил король, – которая так поднялась благодаря введению иностранной военной дисциплины, должна быть уничтожена».

Таким образом, упорное нежелание шведского короля идти на мировую с Петром диктовалось расчетом, а вовсе не капризным и авантюристическим характером Карла, как это нередко представляется. Только зная все вышесказанное, можно в полной мере оценить историческое значение Полтавского сражения. Русские сражались там не только за выход к Балтике, но за независимость, за свое право быть европейцами.

В апреле 1709 года изрядно оголодавшие шведы появились под Полтавой и начали осаду, очень надеясь на то, что провиант, собранный в городе, во многом решит их проблемы. Русские войска под управлением самого царя также двинулись к Полтаве. Петр, вполне здраво оценивая плачевное положение измотанных и изможденных шведских войск, решил, что пора дать им решающее сражение. Решительного столкновения хотел и Карл, отметавший опасения некоторых шведских генералов. И прежде всего, конечно, умудренного горьким опытом генерала Левенгаупта.

Сблизившись в районе Полтавы в июне, обе стороны повели себя совершенно по-разному. Карл, любивший наступательную тактику, полем будущего сражения не интересовался вовсе. Все последние дни перед битвой он потратил на то, чтобы решительным штурмом все-таки взять Полтаву, дабы избежать во время будущего сражения возможной вылазки из города и удара в спину. Кроме того, взятие города давало бы возможность использовать в генеральном сражении дополнительные войска, занятые в осаде.

Замысел не удался: в критический момент город защищали не только военные, но и все жители. Горожан поддерживала вера в то, что их спасет подошедшая русская армия. Кстати, несмотря на осаду, связь с городом поддерживалась постоянно. Гарнизон перебрасывал свои донесения через шведские позиции в пустотелых бомбах. В результате, понеся большие потери, шведы так и не смогли обезопасить свой тыл.

Напротив, Петр, внимательно осмотрев местность, попытался сделать всё, чтобы лишить шведов главного преимущества – способности активно маневрировать в ходе сражения. Был сооружен укрепленный лагерь, а впереди него шесть редутов. Они, по мысли Петра, должны были сыграть приблизительно ту же роль, что и лес в предыдущем сражении у Лесной, то есть сковать подвижного противника.

Редуты отстояли друг от друга ровно на оружейный выстрел, так что шведы попадали под перекрестный огонь. Тем не менее, осмотрев позиции, Петр остался неудовлетворенным и приказал срочно построить еще четыре редута, прикрывавших лагерь русской армии.

Это было новшеством в инженерном оборудовании позиции: в каждом из редутов располагалась рота солдат, так что при наступлении шведам пришлось понести серьезные потери, еще не вступив в бой с основными силами русских. Военный историк начала XX века А. Соколовский писал:

Это гениальное движение русского царя к противнику… создало в военной истории единственный пример так называемого наступления укрепленной позиции.

В войнах того времени господствовала линейная тактика. Карл усовершенствовал ее, собирая свои войска в плотные колонны и бросая их в прорыв на узком участке в штыки. Так шведы победили русских под Нарвой, так Карл многократно бил поляков и саксонцев. Это и учел Петр при строительстве редутов: плотные колонны шведов становились легкой мишенью для русских стрелков, защищенных укреплениями.

Наконец, Карлу приготовили еще один сюрприз. По законам все той же линейной тактики за линиями редутов должна была стоять пехота, прикрытая с флангов кавалерией. Царь поменял расположение войск, поставив за линией редутов всю драгунскую конницу – семнадцать полков с артиллерией под общим командованием Александра Меншикова. И к этому шведская пехота оказалась не готова.

Как и всегда, рассчитывая на внезапность, Карл в ночь на 27 июня привел свои войска в боевую готовность и решил, скрытно, под покровом темноты, приблизившись к русскому лагерю, стремительно его атаковать. Король настолько верил в свою звезду, что бросился в атаку даже без артиллерии, а солдатам запретил брать с собой хлеб, заявив, что они сытно пообедают, захватив обоз царя.

Неприятности для Карла начались сразу же: застать Петра врасплох не удалось. Это были уже не те русские, что когда-то безмятежно спали в знойный полдень под стенами Азова, не выставив охранения. Драгунский дозор, внимательно наблюдавший за противником, быстро обнаружил приближение шведов и поднял тревогу.

Далее все пошло по плану Петра, а не Карла: прорываясь сквозь редуты, шведская пехота несла огромные потери, а затем, уже пройдя укрепления, попадала под огонь артиллерии и удары конницы Меншикова. Четырнадцать знамен и штандартов шведских полков стали трофеями русских драгун уже после первой схватки на передовых позициях.

В девятом часу утра начался решающий этап битвы. О жестоком характере сражения можно судить хотя бы по тому, какому смертельному риску неоднократно подвергались оба полководца. Карл, получивший накануне в случайной стычке с русскими казаками ранение в ногу, сначала командовал войсками, лежа на носилках. Ядро разнесло одну из жердей носилок короля, но его самого не задело. Карл пересел на лошадь, но ее тут же убили. Вторую лошадь также убили. Позже, когда началось бегство и Карла вынесли с поля боя в обоз, ему пришлось перевязывать рану, но не новую – он чудом остался невредим, – а старую, открывшуюся оттого, что король трижды падал на землю: сначала с носилок, а потом с двух лошадей.

В свою очередь, у Петра пули пробили шляпу и седло. По некоторым свидетельствам, ему к тому же спас жизнь медный крест, висевший на груди: на нем осталась вмятина то ли от пули, то ли от осколка.

Победа была полной, трофеи огромны, среди пленных оказалось много шведских генералов и министров, не хватало только самого Карла. Он стремительно бежал через завоеванные им вчера, а сегодня в единый миг потерянные земли. В конце концов король нашел пристанище у турок.

В третьем часу дня Петр устроил обед в честь победы, куда пригласили и плененных шведов. Во время этого пиршества победителей и был произнесен знаменитый тост за здоровье шведских учителей в военном деле. Первый шведский министр граф Пипер грустно отпарировал: «Хорошо же Ваше Величество отблагодарили своих учителей!»

Торжества по случаю Полтавской победы власть организовала поистине грандиозные: по приказу Петра по улицам Москвы провели более 20 тысяч пленных. Праздник стал не только триумфом Петра – полководца и политика, но и наглядным уроком тем, кто все еще сомневался в русском солдате и силе России.

То же самое сделал потом и Сталин, приказавший провести по улицам Москвы пленных немцев, разбитых под Сталинградом. Идею вождь заимствовал у Петра.

Реформа: закон снежного кома

Найти какой-то общий план в Петровских реформах сложно. С планом Ключевского, составленным им самим на основе идей и проектов, выработанных предшественниками Петра Великого, реальные преобразования царя-реформатора совпадают лишь отчасти. К тому же нет никаких серьезных свидетельств тому, что Петр вообще это наследие осмысливал и использовал как единое целое.

Совпадения объясняются тем, что петровские нововведения и замыслы его предшественников были продиктованы самой жизнью, насущными потребностями России. Афанасий Ордин-Нащокин, Василий Голицын и Петр I отвечали на одни и те же вопросы, но каждый в меру своих способностей и темперамента. В чем-то ответы совпали, а в чем-то нет.

Конечно, Петр использовал наработки своего отца по формированию русской регулярной армии и идеи первого русского канцлера Ордина-Нащокина, но пошел много дальше их, решительно применяя западный опыт и европейские знания. Лекции в «заграничных университетах» Петр слушал не зря. На других же направлениях, например в вопросе освобождения крестьян, реформатор не только не сдвинулся с места, но того хуже – усугубил проблему.

Задачу отмены рабства, поставленную еще его предшественниками, Петр предпочел передать по наследству потомкам. И вовсе не потому, что руки не дошли или смелости не хватило. К своим подданным царь относился скептически. Если Иван Грозный называл свой народ скотом, то Петр считал подданных детьми, не способными без принуждения сесть за азбуку. В 1723 году, уже подводя итоги своей деятельности, он ничуть не раскаивался в том, что оставил народ в неволе, а реформы проводил силой:

…Не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел.

Именно здесь Петр категорически не хотел использовать западный опыт, хотя есть свидетельства, что иностранцы, да и некоторые русские советники, настоятельно рекомендовали царю дать подданным умеренную свободу.

Единственное, что не нравилось Петру, так это работорговля, особенно розничная, когда разбивались семьи. В 1721 году он направил в Сенат указ, который, если внимательно в него вчитаться, абсолютно не характерен для властного Петра и напоминает скорее не приказ, а просьбу:

…Продажу людей пресечь, а ежели невозможно будет того вовсе пресечь, то хотя бы по нужде продавали целыми фамилиями или семьями, а не порознь.

С другой стороны, только в последние пять лет своего правления Петр издал тридцать указов о поимке беглых крепостных, предусматривавших жесточайшие наказания.

Недаром Александр Пушкин честно отметил, что некоторые из тогдашних петровских указов «написаны кнутом». Во времена Петра было лишь два места, где мог безнаказанно укрыться беглый, – это армия и фабрика. Петр считал расточительством возвращать в крепостное состояние профессионального солдата или мастерового.

Петровские реформы идут вперемешку в разных направлениях одновременно, иногда не очень последовательно по замыслу, но всегда очень решительно по исполнению. Нововведения накладываются друг на друга, по ходу дела постоянно корректируются, видоизменяются, стремительно нарастают, как снежный ком, летящий с горы. Лишь в самом конце всей этой круговерти можно увидеть более или менее законченную форму – то, что, собственно говоря, потомки и называют реформами Петра Великого. Уже давно было замечено, что, говоря о Петровских реформах, чаще всего имеют в виду не сам процесс преобразований, а уже конечный результат деятельности Петра. И вправду, легче объяснить, что получилось, чем рассказать, как это происходило.

Реформы, если не считать военной, начались после Полтавы, когда руки у царя оказались развязанными и он смог больше времени уделять внутренним вопросам. До этого зачатки реформ и незаконченные обрывки реформаторских мыслей нужно искать в бесчисленных петровских письмах: он рассылал их во все концы страны со строгими и мелочными указаниями, что делать и как делать (пилить дерево вдоль или поперек, какие гвозди использовать и т. д.).

Письма заменяли законы, а само дело поручалось не учреждениям, а доверенным лицам, наделявшимся в каждом конкретном случае особыми полномочиями. Функции специалистов самых разных областей тогда чаще всего выполнял гвардейский офицер Преображенского или Семеновского полка: ему поручалась то организация солеварения, то надзор за духовенством, то дипломатическая миссия за рубежом.

После Полтавы ситуация коренным образом меняется. В дело, сначала медленно, а затем стремительно нарастая количественно, вместо царских писем вступают законы. Эта динамика хорошо видна на конкретных цифрах, отраженных в «Полном собрании законов Российской империи»: за период с 1700 по 1709 год в собрание включено лишь 500 законодательных актов, за следующие десять лет уже 1238 и почти столько же за последние пять лет правления Петра.

Постепенно меняется отношение и к гвардейскому офицеру – главному двигателю начальных лет правления Петра. С годами он все реже отрывается от своей основной службы, а на смену ему приходит профессиональное чиновничество.

Дворянство, которое в первые годы правления Петра занималось всем и сразу (один и тот же дворянин то служил в армии, то был приставлен к гражданской службе, то занимался своим поместьем), начинает специализироваться. Гражданская служба перестает считаться службой второго сорта по сравнению с военной. В 1722 году появляется Табель о рангах, вводится новая классификация для чиновничества – 14 рангов, или классов, четко расставивших всю служилую братию по местам: военных – по своим, гражданских – по своим, придворных – по своим.

И здесь, как и в армии, каких-то особых привилегий для дворянства Петр не создает. В разъяснении к Табели о рангах прямо указано, что знатность сама по себе без службы ничего не значит, людям знатной породы никакого ранга не дается, пока «они государю и отечеству заслуг не покажут». С другой стороны, любой получивший чин 8-го класса становился дворянином вместе со своими потомками.

Коренной перестройке подвергается вся конструкция государственного управления сверху донизу, причем в основном Петр использует западные образцы, хотя и насаждает их, стараясь по мере сил учитывать русские особенности. Петру, как царю-мастеровому, обожавшему всяческие поделки, особенно нравилось сравнение государственного механизма с часами. Подобное сравнение подсказал царю Лейбниц:

Опыт достаточно показал, что государство можно привести в цветущее состояние только посредством учреждения хороших коллегий [министерств], ибо как в часах одно колесо приводится в движение другим, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точной соразмерностью и гармонией, то стрелка жизни непременно будет показывать стране счастливые часы.

Конструкцию часов Петр не стал выдумывать заново, а снова прибег к западному опыту. Еще в 1715 году русские резиденты в Европе получили приказ составить подробные описания деятельности всех государственных учреждений страны пребывания. Особенно он торопит посла в Дании, поскольку «мы слышали, что и шведы от них взяли». Затем, не удовлетворившись информацией из Дании, снова обращается к опыту своих «учителей» – шведов.

Поскольку со шведами еще идет война, проводится тайная операция по засылке туда специального агента. Им стал иностранец, некто Генрих Фик, поступивший к царю на службу. Именно его, причем не с русским, а с датским паспортом, отправляют в декабре 1715 года в Стокгольм, чтобы добыть там уставы и регламенты. Неизвестно, под каким кодовым названием проходила вся эта тайная операция, но ее вполне можно было бы назвать «Похищение Европы. Часть вторая». Если на первом этапе у Запада заимствовали просто механизмы, то теперь уже механизмы государственного управления. Учитывая важность операции, царь лично пишет русскому послу в Дании Василию Долгорукому, снабдившему Фика датским паспортом: «Держите сие тайно».

Таким образом, в 1720 году в основном по шведскому образцу вместо старых приказов появляются коллегии, главными из которых стали Военная, Иностранная, Адмиралтейская, Коммерц-коллегия, Юстиц-коллегия, Берг-Мануфактур-коллегия (металлургия и легкая промышленность), Камер-коллегия (доходы), Штатс-контор-коллегия (расходы) и Ревизион-коллегия (контроль за использованием казенных средств). Западное влияние здесь очевидно.

Сюда же следует приплюсовать и учрежденный Петром в 1721 году Синод. Упразднив сан патриарха, царь поставил Русскую православную церковь под полный контроль бюрократического ведомства по церковным делам, причем реальным управляющим там стало вовсе не духовное лицо, а так называемый обер-прокурор, а его назначал лично Петр из среды все тех же проверенных номенклатурных работников – гвардейских офицеров.

Даже тайну исповеди поставили в ту пору на службу государственным интересам. Священник, узнавший на исповеди что-либо касавшееся вопросов национальной безопасности, то есть «об измене или бунте», обязывался немедленно донести о том властям.

На иностранный лад было преобразовано Петром судопроизводство, проведена губернская реформа и учреждены городские магистраты. Царская резолюция 1718 года гласит: «Учинить сие на основании рижского и ревельского регламента по всем городам». Иностранное заимствование дало в данном случае противоречивые результаты, но в целом все же упорядочило работу «государственных часов».

Главным толчком для реформ, начавшихся после Полтавы, послужили тяжелые финансовые проблемы, с которыми столкнулся Петр: стало ясно, что страна полностью истощена войной, а с таким трудом созданную армию не на что кормить. Сразу же после известия о Полтавской победе, поздравляя государя, Курбатов, обер-инспектор ратушного правления, то есть что-то вроде заведующего департаментом городов и финансов, пишет Петру, что война приблизила народ к конечному разорению и необходимо ослабить взыскание накопившихся недоимок, от чего идет «превеликий всенародный вопль».

«Народный вопль» ни раньше, ни потом Петра не тревожил, но сам факт, что казна покрывала только 4/5 расходов, причем 2/3 из них шло на армию и флот, требовал внесения срочных корректив во внутреннюю политику. Тем более что после Полтавы Северная война еще продолжалась, а новый статус европейской державы не уменьшал государственные расходы, а, наоборот, резко их увеличивал. Стало очевидно, что без подъема производительных сил казну не наполнишь.

Рецепт лечения больной российской экономики власть также взяла у иностранцев. Ключевский замечает:

…[Петр] познакомился с Западной Европой, когда там в государственном и народном хозяйстве господствовала меркантильная система, основная мысль которой, как известно, состояла в том, что каждый народ для того, чтобы не беднеть, должен сам производить все, им потребляемое, не нуждаясь в помощи чужестранного труда, а чтобы богатеть, должен вывозить как можно больше и ввозить как можно меньше.

Именно эту мысль и взял на вооружение Петр. Все остальные выводы лишь логическое производное: 1) учитывая российские ресурсы, следует расширить старые, а также завести новые производства и отрасли; 2) для того чтобы «расширить» старое и «завести» новое производство, необходимо призвать на помощь еще больше иностранных специалистов; 3) чтобы избавиться от иностранной зависимости, необходимо как можно быстрее подготовить национальные кадры.

Победы и поражения Петра на внутреннем фронте

На внутреннем фронте у реформатора есть не менее блестящие победы и не менее трагические поражения, чем на военном.

Рывок, сделанный Россией при Петре в области промышленности, очевиден. Десятки и сотни новых заводов и целых отраслей ведут свою историю с тех времен. Промышленность шагнула вперед не только качественно и количественно, но даже географически – в металлургии на первое место выдвинулся Урал. Если в 1700 году в Россию из Швеции ввезли, по данным таможни, 35 тысяч пудов железа (один пуд равен 16,38 кг), то в 1726 году только через Петербург и Ригу за границу продали более 55 тысяч пудов русского железа.

Любопытно замечание Вольтера в его «Истории Российской империи при Петре Великом» по поводу настойчивых усилий царя поднять российскую промышленность. Русский реформатор, пишет Вольтер, знал:

…Что дипломатические переговоры, притязания государей, их союзы, их дружба, их подозрения, их неприязнь подвержены почти каждодневным изменениям и что от самых мощных политических усилий зачастую не остается ровно никакого следа. Одна хорошо оборудованная фабрика приносит государству иной раз больше пользы, чем двадцать договоров.

Особенно, как считалось в ту пору, если это оружейная фабрика. С 1712 года Россия перестала закупать в Европе оружие. То есть Петром был решен важнейший для национальной безопасности вопрос!

Столь стремительный рывок вперед объясняется рядом причин. В частности, последовательной протекционистской политикой власти. Реформатор не скупился на льготы и привилегии российским фабрикантам и производителям. В 1724 году Петр ввел покровительственный таможенный тариф, то есть высокие пошлины на те иностранные товары, что уже и так выпускались отечественными производителями.

В политике протекционизма всегда есть и оборотная, негативная сторона, но в тот момент без целенаправленной поддержки национального производителя Петр обойтись просто не мог.

Второй важной составляющей успеха стало умелое использование западных специалистов. При Петре набор европейских специалистов шел постоянно, причем им предлагались самые выгодные контракты и гарантировалось комфортное проживание в России. По инструкции Мануфактур-коллегии, в случае если иностранный мастер изъявлял желание выехать за границу до истечения срока контракта, производилось строгое расследование, чтобы выяснить, не было ли ему какого-либо «стеснения или обиды». Виновных сурово наказывали. Приглашение иностранного специалиста, как это было, впрочем, и до Петра, оговаривалось лишь одним условием – учить русских людей всему честно, без утайки.

Одновременно та же Мануфактур-коллегия по распоряжению Петра регулярно направляла десятки молодых русских для работы и учебы на западных заводах. Всем им гарантировалось казенное содержание за рубежом, а их семьям – различные привилегии.

Точно так же, как и при создании русской армии, Петр не мог и здесь на начальном этапе обойтись без помощи Запада, но, как и в первом случае, мечтал поскорее избавиться от учителей. Многие, считающие Петра радикальным западником, забывают о его известной фразе, что России Запад нужен лишь на несколько десятилетий, а потом к нему можно повернуться задом.

Понимать фразу буквально, как желание царя в какой-то момент порвать с Западом, не стоит. Петр, как никто другой, осознавал выгодность сотрудничества с Европой. За этими словами стоит совершенно иное – страстное желание реформатора, чтобы Россия, выучившись наконец у иностранцев и получив долгожданный диплом об образовании, смогла затем на равных вести разговор с кем угодно и о чем угодно.

Торговые вопросы в отличие от вопросов промышленного развития Петр решал с переменным успехом. После основания Петербурга одной из задач, что он ставил перед собой, было перевести внешнюю торговлю с трудного беломорского пути на более удобный и прибыльный балтийский. Царь замыслил сделать главным каналом внешней торговли новую столицу вместо традиционного Архангельска.

Здесь Петру пришлось долго бороться как со своими, русскими, так и с иностранными купцами, прежде всего с голландцами, давно свившими себе уютное гнездо в Архангельске. Мало кто хотел сниматься с насиженного места и ехать в плохо еще обустроенный поселок на болоте.

Любопытно, что Петр столкнулся с противодействием даже своего ближайшего окружения, через которое русские и иностранные купцы лоббировали свои интересы. За купцов горой стоял Сенат, а генерал-адмирал Апраксин даже заявил царю в глаза, что тот своей затеей разорит купечество и вызовет «вечные, никогда не осушаемые слезы». Петр, однако, настоял на своем: Петербург стал главным портом для внешней торговли России, а «вечные слезы» высохли сами собой.

Одержал победу Петр и еще на одном важнейшем направлении – русский вывоз стал постепенно преобладать над ввозом. Это был, конечно, триумф.

Не удалось же решить целый ряд других задач. Во-первых, создав внушительный военный флот, Петр не смог, хотя и мечтал об этом, создать флот торговый. Подвели русские предприниматели, не имевшие привычки самостоятельно торговать за рубежом. Не смог справиться Петр и с вечным российским злом – бездорожьем, а это крайне мешало развитию торговли.

Здесь неудачи подстерегали Петра и на суше и на воде. Огромные жертвы и усилия, потраченные на то, чтобы проложить новый, более короткий и удобный путь между Москвой и Петербургом, оказались напрасными. Проект был заброшен: новгородские леса и болота победили Петра Великого. Пытаясь использовать разветвленную водную сеть севера и европейского центра страны, царь и здесь разработал амбициозный план строительства, но из шести запланированных каналов при жизни царя удалось окончить лишь один Цнинский канал для снабжения Санкт-Петербурга продовольствием и другими товарами из Центральной России.

Еще скромнее выглядят успехи в развитии сельского хозяйства. Правда, царь-реформатор и тут оставил свой след, заботясь о расширении посадок льна, конопли, табака, фруктовых деревьев и лекарственных трав, разведении лошадей и овец, но обескровленная войной и чрезмерными налогами деревня не была способна сделать не только рывок, но и заметный шаг вперед. В утешение царь подарил крестьянину два инструмента, значительно облегчившие в дальнейшем его труд. Именно реформатор привез из-за границы и вложил русскому земледельцу в руки вместо традиционного серпа косу и грабли.

Трудно однозначно оценить успехи Петра в области образования. В каких-то направлениях он сделал, кажется, невозможное. Речь идет, конечно, о военном деле и военной науке. Начав с приглашения наемников и иностранных военных специалистов, уже в 20-х годах XVIII века Россия, воспитав свои собственные офицерские кадры, полностью отказалась от помощи иностранцев. Была создана целая система подготовки военных специалистов, открыты специализированные учебные учреждения, изданы все необходимые наставления, уставы и пособия для военных и моряков.

К концу правления Петра Россия располагала полевой армией в 130 тысяч человек (пехота, кавалерия и артиллерия) плюс 70 тысяч солдат и офицеров имелось в гарнизонных войсках, не говоря уже о милиции и иррегулярных частях. И всей этой силой командовали уже не иностранцы, а русские.

К концу жизни Петра русский флот стал самым сильным на Балтике: 32 линейных корабля, каждый из которых имел от 50 до 96 пушек, 16 фрегатов и множество других более мелких судов. И здесь уже избавились от наемников, а русские моряки имели на своем боевом счету ряд блестящих побед. Начав в морском деле с нуля, Петр привел русский флот к самой вершине.

В гражданской сфере успехи оказались много скромнее. Основная часть населения осталась после Петра такой же необразованной, как и до него, хотя верхи, особенно в области специальных знаний, необходимых для подъема промышленности и управления государственным аппаратом, не столько по доброй воле, сколько силой были, конечно, кое-чему обучены.

О том, как прививались тогда знания на Руси, наглядно свидетельствует следующий эпизод. Когда большая группа молодых дворян, не желавших поступать в математическую школу, записалась в духовное училище в Москве, Петр не только приказал всех этих «любителей богословия» отправить в Петербург в морскую школу, но и в наказание заставил их в поте лица забивать сваи на реке Мойке.

И дворяне и прочие граждане на начальной стадии образования получали в лучшем случае самый элементарный багаж знаний по арифметике и письму. Учеба продолжалась до 15-летнего возраста, после чего начиналась обязательная служба. По петровскому указу от 1723 года держать в школах учеников, даже пожелавших продолжить образование, запрещалось, «дабы под именем той науки от смотров и определения в службу не укрывались».

В эпоху Петра молодым людям, предрасположенным к гуманитарным наукам, приходилось худо, оставалось разве что учить языки и идти в переводчики и дипломаты. Гораздо легче жилось людям со склонностью к техническим знаниям. Приоритеты тогда определяли государственная необходимость и личные пристрастия Петра, а для него военное и горное дело были важнее всех гуманитарных и общественных наук, вместе взятых. Верфь и мануфактура – это было полезно, а парламент – только «весело».

Главное поражение реформатора связано с финансами. Хотя, напомню, ради разрешения именно этой острейшей проблемы и началась во многом государственная реформа.

Здесь стоит задержаться подробнее, ибо петровский постулат «Требуй невозможного, чтобы получить наибольшее из возможного», к сожалению, надолго закрепился в российской экономической мысли, а в сталинскую эпоху определял, можно сказать, всю экономическую политику страны.

Именно в Петровский период в России появляется удивительная профессия и одновременно должность «прибыльщика», то есть человека, придумывающего какой-нибудь новый способ получения прибыли в казну. Причем, что характерно, исключительно в области налогообложения. Петр рассматривал любые подобные проекты, даже самые безумные, и награждал всех авторов без исключения, аргументируя тем, что они «мне добра хотели». Те же авторы, чьи проекты, по мнению Петра, заслуживали внимания, получали помимо награды возможность создать очередную бюрократическую структуру для сбора налогов в новой области.

Некоторые из идей действительно принесли хорошие деньги. Немалый доход дала, скажем, идея ввести в России, как и за границей, гербовый сбор. Но наряду с этим в Петровские времена существовали совершенно невообразимые налоги, например с продажи арбузов, орехов и огурцов, от клеймения шапок, сапог и хомутов. Был так называемый трубный налог – с каждой трубы в доме, налог с плавательных средств – лодок и баркасов, когда те причаливают или отчаливают от пристани, налоги банный, погребной, водопойный, ледокольный и прочие чудеса.

Использовался даже церковный раскол – на старообрядцев накладывали двойную подать. Бороды теперь перестали насильно брить. Если сначала Петр воспринимал ношение бороды как некий политический протест, вроде повязки на голове с надписью «Долой царя-реформатора!», то позже борода стала налогооблагаемым «товаром». Сумма определялась в зависимости от сословия: в 1705 году дворянин платил за бороду 60 рублей, купец – 100, простой торговец, почему-то как и дворянин, – 60, слуга – только 30 рублей. Крестьянин в деревне получил привилегию носить бороду даром, но при въезде в город и выезде за городские ворота с него, так же, как и с других, за эту роскошь брали налог, правда невысокий – всего одну копейку.

Специальный Монастырский указ ведал монастырскими вотчинами. В 1701 году, заявив, что поскольку нынешние монахи, не в пример древним, не питают нищих своими трудами, а, наоборот, кормятся за чужой счет, царь отнял у монастырей право распоряжаться их вотчинными доходами.

К этим экстраординарным мерам по исправлению финансового положения следует добавить введение государственной монополии на целый ряд новых услуг и товаров: соль, табак, мел, деготь, рыбий жир и даже на последнее утешение русского зажиточного гражданина – дубовый гроб. Значительный, хотя, естественно, и временный доход дала официальная подделка монеты (доля серебра в ней снизилась).

И уж последним ходом в этой отчаянной борьбе за казну стала подушная подать, то есть подать с каждой мужской «головы», невзирая на то, чья эта «голова» – работоспособного человека, древнего старца или младенца. Если вспомнить, что война оттянула в армию огромные массы работоспособного мужского населения, что царь регулярно забирал мужчин то на рытье каналов, то на корабельные верфи, то на строительство новой столицы (где люди гибли от болезней и голода столь же трагически, как и на войне), тогда становится очевидным, что Петр подстегивал кнутом страну, больше всего напоминавшую изможденную клячу.

Экономическая безграмотность подушной подати и несправедливость – когда бедного калеку, не имеющего ни дома, ни хозяйства, с двумя голодными сыновьями обязывали платить больше зажиточного крестьянина с одним сыном – были очевидны, кажется, всем, но этот абсурдный способ взимания налогов при Петре так и не отменили. И здесь царь почему-то не захотел воспользоваться западным опытом, хотя соответствующие рекомендации запрашивал.

Понятно, что при таком подходе к реформам вести их можно было, только сохраняя в России рабство и, естественно, надсмотрщиков. К сбору податей и недоимок по приказу Петра присоединились военные, расквартированные в различных районах страны.

Это уже были новые русские полки, формировавшиеся не по территориальному признаку и, следовательно, не имевшие связи с местным населением. По словам Ключевского, с заменой местных связей казарменными армия, и особенно гвардия, могла быть «под сильной рукой только слепым орудием власти, под слабой – преторианцами или янычарами». Историк замечает, что полковые команды, руководившие сбором подати, оказывались разорительнее самой подати:

Не ручаюсь, хуже ли вели себя в завоеванной России татарские баскаки [наместники и сборщики подати] времен Батыя… Создать победоносную полтавскую армию и под конец превратить ее в 126 разнузданных полицейских команд, разбросанных по 10 губерниям среди запуганного населения, – во всем этом не узнаешь преобразователя.

К тому же созданная царем бюрократия с младенчества несла на себе порок казнокрадства и взяточничества. Трудно определить, насколько справедлив подсчет современников Петра, но в народе в те времена бытовало представление, что из собранных в качестве налогов 100 рублей в казну реально попадает только 30. Конечно, не следует к подобным утверждениям относиться как к данным серьезной статистики, но при анализе отношения населения к реформам подобное мнение учесть стоит.

Тем же временем датируются и первые случаи бегства русского капитала за рубеж. История свидетельствует, что первопроходцем здесь стал ближайший друг царя, многократно им битый за воровство, но очевидно так и недобитый Александр Меншиков: он держал в английских банках не один миллион. Фискальная система, созданная Петром для пресечения казнокрадства и укрывательства капитала, дала плачевные результаты. Все главные фискалы в конце концов сами оказывались замешанными в махинациях и взятках.

Считать подобную финансовую политику успешной могут лишь самые горячие поклонники Петра I. Часто говорят о том, что Петр после своей смерти в 1725 году не оставил государственных долгов, а доходную часть бюджета за годы своего правления более чем утроил. Это правда. Но правда и то, что в наследство преемники реформатора получили дочиста обобранную страну.

Есть любопытное примечание к ведомости Камер-коллегии 1726 года, где объясняются причины неудач при сборе налогов:

…В Камер-коллегию губернаторы, и вице-губернаторы, и воеводы… и земские комиссары доношениями и рапортами объявляют: тех-де подушных денег по окладам собрать сполна ни которым образом невозможно, а именно за всеконечною крестьянскою скудостью и за хлебным недородом, и за выключением из окладных книг, написанных вдвое и втрое [то есть сами податные «головы» были посчитаны неверно], и за сущею пустотою, и за пожарным разорением, и за умерших и беглых безвестно, и за взятых в рекруты, и за престарелых, и увечных, и слепых, и сирот малолетних…

И так далее.

Если встать на позицию строгого налогового инспектора, то можно, конечно, заподозрить, что в жалобе кое-что преувеличено: например, может быть, неурожай или пожар не были столь уж катастрофическими, – но в целом картина, безусловно, объективна. С рекрутов, а также с беглых, малолетних и убогих не много возьмешь, «за сущею пустотою», как верно подмечено в этом официальном и трагическом документе.

Один из самых последовательных критиков петровской финансовой реформы Павел Милюков замечает:

…Утроение податных тягостей и одновременная убыль населения по крайней мере на 20 % – это такие факты, которые… красноречивее всяких деталей.

Россия была возведена в ранг европейской державы ценой разорения страны, резюмирует Милюков.

Зеркальное отражение: Петр Алексеевич и Алексей Петрович

На детях великих людей природа, как часто говорят, отдыхает. Так что сын Петра I не исключение. Вопрос в причине этого феномена. Пока еще никто толком не объяснил, чего здесь больше: действительно генетики или недостатка внимания к собственным детям со стороны гениальных, но вечно занятых своим делом родителей.

Царевич Алексей, родившийся 18 февраля 1690 года от Евдокии Лопухиной, оставил в русской истории след смутный и трагический. Царь Петр Алексеевич и царевич Алексей Петрович – как зеркальное отражение, где все перевернуто. Похожи отец и сын были, кажется, только фигурами: оба высокие и узкогрудые. Во всем остальном полное противоречие. Отец по своему темпераменту походил на извержение вулкана, сын – на малую свечу. Один ненавидел Москву, другой – Петербург. Первый любил строить, второй – молиться.

Все это было бы делом сугубо семейным, однако Алексей, будучи наследником престола, не желал наследовать отцовские дела. Более того, постепенно царевич стал принципиальным противником Петровских реформ и мечтал после смерти отца повернуть всё вспять, к старине. Если Петр твердой рукой вел свой корабль на запад, в Европу, то Алексей ждал, когда освободится место капитана, чтобы направить судно на восток. Таким образом, коллизия переставала быть внутрисемейной, а столкновение становилось неизбежным.

Петра можно справедливо упрекнуть в том, что он, стараясь дать приличное образование России, не смог воспитать собственного сына. Тот был ленив, но вовсе не лишен способностей, что, кстати, признавал и отец. Так что материал был не безнадежен от рождения, а лень, как известно, далеко не всегда оказывается смертельно опасной, повезло бы только с толковым педагогом. Между тем педагогами Алексея с удивительным постоянством назначались почему-то самые неподходящие для этого дела лица. Вначале воспитателем наследника избрали некоего Никифора Вяземского, бездарного учителя и слабовольного человека. Шестилетний Алексей периодически избивал воспитателя палкой и отсылал из Москвы с разными поручениями, чтобы избавиться от уроков.

А после заточения матери в монастырь, что само по себе явилось немалой травмой для детской психики, царевича передали на воспитание Меншикову и иностранному учителю Генриху Гюйссену. Учитывая, что сам Меншиков был безграмотен, идея, видимо, заключалась в том, что первый обеспечит дисциплину в воспитательном процессе, а второй даст знания. Но и из этого ничего не вышло. Главный воспитатель царевича Меншиков с ним практически не бывал, выполняя множество других поручений царя. Точно так же и Гюйссен находился в постоянных разъездах за рубежом то с одной, то с другой дипломатической миссией.

Затем Петр провел еще один неудачный педагогический эксперимент. Какое-то время царевича воспитывал немец Мартин Нейбегауэр, человек по-своему незаурядный, но заядлый карьерист и интриган, замучивший всех своими требованиями высоких придворных чинов. В конце концов Нейбегауэр перебежал к Карлу XII и получил пост шведского посла при дворе турецкого султана. Кроме того, Нейбегауэр прославился тем, что, кажется, первым в истории развязал против России информационную войну, издавая брошюры о том, как русские притесняют у себя дома иноземцев. О некоторых эпизодах этой примечательной войны чуть позже.

В результате Алексей месяцами сидел без дела, а образовавшийся вакуум тут же заполнили политические противники Петра, внушавшие подростку мысль о вредности реформ и о том, что историческая миссия царевича – вернуть Руси после смерти отца старый дедовский порядок. Наследник, словно губка, впитывал как правдивую информацию, так и бесчисленные слухи о недовольстве в стране.

В 1711 году, находясь в Дрездене, Алексей получил известие о проповеди, произнесенной рязанским митрополитом Стефаном Яворским, где священник осудил политику Петра и высказал надежду, что наследник, когда придет к власти, вернется к допетровским порядкам. Всегда очень осторожный царевич (он даже со своими друзьями предпочитал переписываться шифром) на этот раз не удержался и открыто попросил своего духовника прислать ему изложение скандальной проповеди. Позже это письмо станет одной из улик на политическом процессе, организованном отцом против сына.

Все попытки Петра привлечь Алексея к реформам и государственному делу заканчивались плачевно. В письмах царя к сыну можно найти массу упреков: то царевич не справился с подготовкой рекрутов и прислал в Преображенский полк необученных солдат, то провалил дело по снабжению армии провиантом. Покаянные письма царевича отцу – это классический набор оправданий нерадивого ученика: «я старался», «я больше не буду».

В 1711 году Петр женит сына на Шарлотте, принцессе Вольфенбюттельской, чья сестра вышла замуж за австрийского императора. Конечно, в этом браке был и политический расчет, но, кажется, Петр главным образом надеялся на то, что женитьба царевича остепенит, образумит, а может быть, и привьет ему любовь к европейской цивилизации.

Царь повторил ошибку собственной матери, принудившей его когда-то жениться на Евдокии Лопухиной. О том, насколько несчастливым оказался брак, достаточно ярко свидетельствует фраза, сказанная однажды Алексеем в сердцах: «Жену мне на шею чертовку навязали!» Жена-иностранка стала для него обузой, тем более что все это время царевич искренне любил простую русскую деревенскую женщину Евфросинию. Только с ней он чувствовал себя хорошо.

Отец эту связь не одобрял, хотя не был ханжой, а сам, разведясь с первой супругой, позволил себе заново жениться уже не по расчету, а по любви на дочери простого литовского крестьянина Марте Скавронской, получившей позже имя Екатерины. До того как стать женой Петра и русской императрицей, Марта успела побывать сначала замужем за шведским драгуном, а потом содержанкой у многих господ, в том числе у фельдмаршала Шереметева и князя Меншикова. Последний с большой неохотой и уступил в 1705 году привлекательную женщину царю.

Екатерина идеально подходила Петру: любила все, чем интересовался он сам, готова была без уныния переносить все тяготы походной жизни и, как никто другой, умела успокоить разбушевавшегося мужа. Зная все это, тем более трудно понять, почему Петр, сам познавший все прелести неудачной женитьбы, заставил сына вступить в брак с принцессой Шарлоттой.

Впрочем, брак царевича оказался недолгим: жена умерла вскоре после рождения сына, будущего императора Петра II. В день ее похорон, 27 октября 1715 года, Алексей получил от отца жесткое письмо, где царь подводил итог их взаимоотношений, констатировал факт нежелания и неспособности царевича управлять страной и ставил вопрос о лишении его права на престолонаследие. Притворно согласившись с отцом и даже пообещав ему уйти в монахи, царевич бежал к своему родственнику в Вену, поставив Австрию перед сложной дилеммой: конфликтовать с Петром или выдать царевича.

Детективно-политическая история поисков и возвращения царевича на родину – отдельная тема, да и написано об этом немало. На мой взгляд, куда важнее другое – последнее трагическое столкновение между старой Русью и новой Россией, случившееся на судебном процессе по делу царевича Алексея.

Можно упрекать Петра за то, что русским людям пришлось заплатить столь огромную цену за реформы, но следует помнить: ради будущего страны он не щадил ни самого себя, ни сына. Нужно было безгранично верить в правоту преобразований, чтобы решиться отдать сына в руки палача.

С другой стороны, можно привести немало свидетельств малодушия Алексея, но следует признать, что в решающий момент, представ перед судом, он показал не только слабость, но и мужество. Царевич доказал, что имеет свой взгляд на Россию, свою собственную позицию и готов эту позицию защищать.

Вот как описывает свидетель одну из сцен суда, где присутствовали иерархи Русской православной церкви, крупнейшие военные и должностные лица страны:

Когда все члены суда заняли свои места и все двери и окна зала были отворены, дабы все могли приблизиться, видеть и слышать, царевич Алексей был введен в сопровождении четырех унтер-офицеров и поставлен насупротив царя, который, несмотря на душевное волнение, резко упрекал его в преступных замыслах. Тогда царевич с твердостью, которой в нем никогда не предполагали, сознался, что не только он хотел возбудить восстание во всей России, но что если царь захотел бы уничтожить всех соучастников его, то ему пришлось бы истребить все население страны. Он объявил себя поборником старинных нравов и обычаев, так же как и русской веры, и этим самым привлек к себе сочувствие и любовь народа.

Твердость царевича и заявление, что его поддерживает вся страна, были настолько неожиданными, что многие попытались объяснить все эти декларации психическим расстройством Алексея. Думается, что зря. Сложись обстоятельства иначе, царевич наверняка смог бы рассчитывать на достаточно широкую поддержку со стороны недовольных: разговоры о царе-антихристе в народе – это не миф. Царевич действительно чувствовал за своей спиной силу оппозиции Петровским реформам и искренне верил в свою моральную правоту. Так что это не бред: перед Петром на суде стоял не просто блудный сын, а упорный и принципиальный политический противник. Так к нему реформатор и отнесся.

Во время пыток – а он им, судя по многим историческим свидетельствам, подвергался неоднократно – Алексей выдал своих товарищей и соучастников заговора. (Уже после смерти царевича власть приговорила к казни троих крестьян, рассказавших, что однажды за городом они видели, как вели царевича в сарай, откуда потом раздавались его крики и стоны.) Много лишнего, вероятно, Алексей взял под пыткой и на себя, так что в тех или иных деталях его показаний можно сомневаться. Но политическая позиция царевича в любом случае очевидна.

На допросе он свидетельствует:

Когда я слышал о мекленбургском бунте русского войска, как писали в иностранных газетах, то радовался и говорил, что Бог не так делает, как отец мой хочет, и когда бы так было и бунтовщики прислали бы за мною, то я бы к ним поехал.

Затем еще одно признание – о контактах с германским императором:

И ежели бы цезарь начал то производить в дело, как мне обещал, то я бы, не жалея ничего, добивался наследства, дал бы цезарю великие суммы денег, а министрам и генералам его великие подарки. Войска его, которые бы он мне дал в помощь, чтобы добиться короны российской, взял бы на свое иждивение и, одним словом сказать, ничего бы не пожалел, только чтобы исполнить в том свою волю.

Можно выразить сомнение в том, что император, довольно скептически оценивавший способности царевича, всю эту помощь обещал родственнику всерьез, но что подобные переговоры велись и подобные планы обсуждались – бесспорно. Тем более что этому есть свидетельства и помимо прямых заявлений царевича.

Петр столкнулся с заговором в собственном доме, и этот тихий, неброский, какой-то латентный заговор сына был для реформ опаснее, чем открытые мятежи стрельцов. Есть свидетельства, что Вена действительно не исключала возможности поддержать претензии Алексея на русский трон для ослабления позиций Петра при выработке условий мира после окончания Северной войны.

Есть любопытное донесение саксонского посла в Дрезден, где прямо утверждается, что Австрия обещала царевичу войска для действий против отца и заверила его в том, что он получит помощь со стороны английского короля. Некоторые данные свидетельствуют, что царевич просил помощи и у шведов. Версия не кажется неправдоподобной, учитывая, что и Алексей и шведы мечтали об одном и том же: повернуть Россию назад к старине.

Существовала у царевича и своя, хотя, конечно, утопическая мечта, которую он однажды сформулировал так:

Когда буду государем, буду жить в Москве, а Петербург оставлю простым городом; корабли держать не буду; войско буду держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу, буду довольствоваться старым владением.

Алексей плохо разбирался в тогдашних европейских делах, полагая, будто России позволят довольствоваться даже «старым владением», не говоря уже о Петербурге.

Духовные лица, несмотря на призыв Петра, уклонились от вынесения приговора столь высокопоставленному «частному лицу», представив царю лишь противоречивые выписки из Священного Писания. Там говорилось и о том, что сын, ослушавшийся отца, достоин казни, и о том, что отец должен простить блудного сына. Духовенство предпочло переложить тяжесть решения на государевы плечи. Светский суд от своих обязанностей не уклонился и приговорил царевича к смерти. Под смертным приговором 127 подписей, начиная с генералов, адмиралов и кончая гвардии подпоручиками. Первая подпись под смертным приговором – «воспитателя» царевича князя Меншикова.

Приговор в исполнение приведен не был, Алексей умер в каземате 26 июня 1718 года, скорее всего не выдержав пыток. Достоверно причину смерти не удалось установить до сих пор. Официальная версия не выглядит убедительной. Утверждалось, что царевич, выслушав смертный приговор, пришел в ужас, заболел, исповедовался, причастился, позвал отца, попросил у него прощения и по-христиански скончался от апоплексии. Смущает и запись в гарнизонной книге Петропавловской крепости, где содержался Алексей. Из нее видно, что в день смерти царевича Петр с девятью сановниками приезжал в крепость и там «учинен был застенок», то есть производилась пытка, но над кем – неизвестно. Это произошло утром, а в шесть вечера, как свидетельствует официальная версия, царевич скончался.

Известно донесение австрийского резидента в Петербурге Плейера:

Носится тайная молва, что царевич погиб от меча или топора. В день смерти было у него высшее духовенство и Меншиков. В крепость никого не пускали и перед вечером ее заперли. Голландский плотник, работавший на новой башне в крепости и оставшийся там незамеченным, вечером видел сверху в пыточном каземате головы каких-то людей и рассказал о том теще, повивальной бабке голландского резидента. Труп кронпринца положен в простой гроб из плохих досок; голова была несколько прикрыта, а шея обвязана платком со складками, как бы для бритья.

Есть и другие версии, но ни одна из них не может считаться абсолютно достоверной.

На следующий день, 27 июня, весь Петербург веселился по случаю годовщины Полтавской битвы. На торжественном обеде и балу присутствовал Петр. О том, что творилось у царя на душе, архивы молчат.

30 июня царевича Алексея тихо похоронили в Петро-Петропавловскомсоборе. Траура не было.

«Отец Отечества, Петр Великий, Император Всероссийский»

Полтавская победа стала поворотным пунктом в истории Северной войны; русские доказали свою силу, а шведы так и не смогли оправиться от поражения. Возникает вопрос: почему же после Полтавы Северная война продолжалась еще двенадцать лет, истощая силы русских и шведов? Удивительно, но большинство историков от ответа на этот законный вопрос либо уходят вовсе, либо дают версию, способную удовлетворить лишь отчасти.

Один из наиболее авторитетных советских историков Евгений Тарле считает, что основная причина, помешавшая русским принудить Карла к миру, заключается в том, что Петр еще не обладал достаточно мощным флотом, а это давало шведам возможность отсидеться за морем и выиграть время для переговоров о помощи. Вместе с тем тот же Тарле в другой своей работе, посвященной русскому флоту, утверждает, что в мае 1708 года только около Кроншлота на Балтике стояло 12 русских линейных кораблей с 372 орудиями, 8 галер с 64 орудиями, 6 брандеров и 2 бомбардирских корабля, не считая более 300 мелких судов.

«Все это представляло силу, и немалую» – делает вывод Тарле. Действительно, немалую. Не говоря уже о том, что в Петербурге на верфях не умолкая стучали топоры и на воду спускались все новые и новые суда. Так что, выходит, технические возможности для проведения десанта против Швеции у русских все-таки имелись. Более того, такие десанты даже осуществлялись. И вполне успешно.

Ряд русских и иностранных историков упрекают Петра в ошибочной внешней политике в этот период, считая, что царь, вместо того чтобы решительным ударом на Балтийском море принудить Швецию к миру, погряз во второстепенных саксонских, мекленбургских и датских делах, продливших томительную девятилетнюю войну еще на 12 лет.

Определенный резон в такой критике есть. Петр, поддавшись укоренившемуся тогда в Европе представлению о том, что политические вопросы можно решать за счет брачных связей между царствующими домами, действительно много времени и сил затратил на устройство выгодных браков своей родни.

Успехи на матримониальном фронте оказались сомнительными. Женитьба царевича Алексея на принцессе Шарлотте не только не помогла Петру, но, наоборот, дала повод мятежному сыну искать убежище в Австрии. Брак племянницы реформатора, младшей дочери его покойного брата царя Ивана, Екатерины с Карлом Леопольдом, герцогом Мекленбургским, также принес России скорее неприятности, чем политические дивиденды. Герцогство, и без того раздираемое внутренними распрями в силу своего географического положения (по соседству со шведской Померанией), стало постоянным полем битвы, а потому все время нуждалось в покровительстве России, что только распыляло силы русской армии.

Другую племянницу Петра, Анну, отдали за герцога Курляндского, но очень быстро она овдовела и тихо прозябала за границей, не подозревая, что в будущем ей предстоит стать русской императрицей. Наконец, в 1717 году в ходе визита Петра во Францию всерьез обсуждался проект женитьбы Людовика XV на младшей дочери царя Елизавете, но переговоры зашли в тупик. Конечно, все эти европейские хлопоты отнимали немало времени, но вряд ли могли всерьез отвлечь целеустремленного царя от его главного дела – войны со Швецией.

Еще одно распространенное объяснение затянувшейся войны – это неуступчивый характер Карла XII, не желавшего смириться с поражением. Укрывшись после Полтавы у турецкого султана, он довольно долго пользовался его покровительством, но в конце концов так надоел туркам, что гостя попытались отправить домой силой.

В 1713 году даже произошло курьезное сражение, вошедшее в историю под названием «калабалык» (от турецкого «толпа, смятение»). Сто шведов во главе со своим бесстрашным королем, укрепившись в лагере, где у них было припасено несколько пушек, героически дрались против 12 тысяч янычар, которым отдали приказ ни в коем случае не убивать дорогого гостя, но обязательно выдворить его за дверь. Лишь ценой немалых потерь янычары сумели взять Карла в плен. В ходе столь необычайной военно-дипломатической операции его королевское величество несколько помяли. Как докладывал Петру русский посол Шафиров, монарх в этом безумном сражении потерял четыре пальца, часть уха и кончик носа.

Изгнанному турками шведскому королю после 15-летних приключений пришлось наконец отправиться домой. В поход Карл выступил с 60-тысячной армией, а вернулся на родину с одним человеком. Но тут же снова стал готовиться к войне.

Ясно, что с таким оппонентом договариваться о мире действительно трудно. Однако неожиданно мира и даже самого тесного союза с Россией захотел сам Карл. К этому решению его привела бредовая мысль о том, что, истощив собственные силы, он сможет теперь использовать в шведских интересах российский потенциал. С помощью русских Карл рассчитывал компенсировать все понесенные им потери: сначала отвоевав у Дании Норвегию, затем разбив Германию и под конец отобрав английскую корону у Георга. Петр на фантастические идеи Карла отреагировал словами «странно и удивительно», но на переговоры согласился. Дипломатические контакты начались, а затем даже переросли в работу так называемого Аландского конгресса 1718 года.

Переговоры, естественно, шли трудно. Многое из того, что замыслил выдумщик Карл, было для России абсолютно неприемлемым. Можно предположить, что договориться с фантазером русские так и не смогли бы, но судьба всё решила за дипломатов. 30 ноября в Норвегии при осаде крепости Фридрихсгалль шведский монарх погиб. Сначала королевой Швеции стала младшая сестра Карла, Ульрика Элеонора, а в 1720 году трон официально занял ее муж, принц Гессен-кассельский. После смерти Карла политический климат в Стокгольме сразу же резко переменился, Швеция полностью переориентировалась на Англию, а переговорный процесс по инициативе шведов был свернут. Несмотря на смерть неугомонного Карла и полное истощение Швеции, перспектива закончить Северную войну стала еще более туманной, чем прежде.

На самом деле главным препятствием на пути к миру было не отсутствие у русских флота, матримониальные хлопоты Петра или несговорчивость Карла XII, а сильнейшее противодействие мирному процессу со стороны главных политических игроков Европы.

Движущим мотивом стал страх перед «русской угрозой». Петр напугал многих. Слишком неожиданно и быстро Россия из потенциальной колонии превратилась в великую державу. Еще в 1670 году, за два года до рождения Петра, знакомый нам Лейбниц, один из тогдашних властителей дум на Западе, разработал план создания Европейского союза, призванного обеспечить на континенте вечный мир. Этот «мирный план» предусматривал, что завоевательная энергия крупнейших европейских государств должна направляться не друг против друга, а на иные регионы. Каждая держава получала свою зону колониальной экспансии: Англии и Дании ученый выделил Северную Америку, Франции предназначалась Африка, и прежде всего Египет, Испании – Южная Америка, Голландии – Восточная Индия, а Швеции – Россия. Возможность появления в России Петра Великого Лейбниц не просчитывал.

Грохот русских орудий под Полтавой контузил многих европейских политиков. И надолго. Американский историк Роберт Мэсси пишет:

Европейские политики, которые раньше уделяли делам царя немногим больше внимания, чем шаху Персии или моголу Индии, научились отныне тщательно учитывать русские интересы. Новый баланс сил, установленный тем утром пехотой Шереметева, конницей Меншикова и артиллерией Брюса, руководимых их двухметровым властелином, сохранится и разовьется в XVIII, XIX и XX веках.

Петр спутал Европе карты, и Европа испугалась. А испугавшись, решила, что пусть Россия как можно дольше вязнет в шведских делах. Для этого не жаль пожертвовать даже самой Швецией, поддерживая в ней иллюзорную надежду на помощь в борьбе с Россией. Главными проводниками подобной линии стали Англия и Австрия.

Что же касается политики Петра, то ее можно определить так: если до Полтавы русская дипломатия старалась облегчить решение военных задач, то после Полтавы военные действия обеспечивали решение главной дипломатической задачи – достижения мира со Швецией.

По существу, все, что делала Россия в тот период, современные политологи назвали бы «принуждением к миру». Русские войска то шли в глубь Европы, чтобы добить шведов в Померании, то высаживали десант на территории самой Швеции, уничтожая экономический потенциал противника. В 1719 году десанты адмирала Апраксина и генерала Ласси, разбив многочисленные отряды шведов, прошли по стране, разорив 8 городов, свыше 20 железоделательных, медеплавильных и других заводов, 42 мельницы и 1363 села. Приказ Петра особо оговаривал, что в ходе десанта нельзя нападать на мирных граждан и церкви, и это также вполне вписывается в задачу «принуждения к миру».

В 1720 году, заманив часть шведского флота в залив острова Гренгам, изобиловавшего подводными камнями и мелями, русские моряки разгромили там неприятеля. В следующем году десант генерала Ласси, высаженный между Евле и Умео, разорил крупный оружейный завод производительностью 8000 ружей в год, десятки других мануфактур, заводов и мельниц. Остановить русских было уже невозможно. Если в 1702 году фельдмаршал Шереметев не решался вступать в бой со шведами, не имея тройного превосходства в силе, то теперь небольшие русские отряды легко справлялись со значительно превосходившими их силами противника.

Ничем не смогли помочь шведам и англичане, неоднократно направлявшие в воды Балтики эскадру адмирала Норриса. Статс-секретарь Англии Стенгоп писал Норрису в сентябре 1719 года:

Вы должны употребить все усилия, чтобы нанести московитскому флоту всяческий ущерб, – услуга, больше которой не может быть оказана вашей родине.

Опытные английские моряки, однако, так и не смогли перехватить ни один русский десант и даже встретиться с основными силами русского флота. В то время как Петр в течение нескольких лет наносил своими десантами колоссальный урон шведам, англичане сумели записать на свой счет лишь одну, причем весьма сомнительную, «викторию». В июне 1720 года английская эскадра линейных кораблей под командованием адмирала Норриса, соединенная со шведским флотом, появилась около Ревеля и высадила десант на острове Нарген, где сожгла избу и баню. Петр, узнав об этой славной баталии, изрядно веселился, а затем немедленно использовал этот курьезный случай в пропагандистских целях: русским послам в Европе приказали обязательно опубликовать в западноевропейских газетах заметку о «стратегическом успехе» противников. «Особливо об избе и бане», – подчеркнул царь в депеше.

Характерно, что Россия, находившаяся в эти годы почти в полной политической изоляции, продолжала хладнокровно вести свою игру, невзирая на все угрозы. Между тем в 1719 году противники Петра утвердили подробно разработанный план общеевропейского нападения на Россию. Среди основных участников коалиции (помимо Швеции) значились Англия, Австрия, Пруссия, германские княжества и лучший друг царя курфюрст Саксонский Август. Деньги обязались дать Англия и Франция. Они же обеспечивали дипломатическую обработку Турции, чтобы та одновременно напала на Россию с юга. Были определены и направления главных ударов: сначала Рига, Ревель, Петербург, потом Псков, Новгород, Киев, Смоленск. 26 сентября 1719 года план утвердила шведская королева.

Петр знал о замыслах противников, но проявлял спокойствие, поскольку не очень верил в крепость европейской коалиции, а главное – был уверен в силе российской армии и флота. К тому же и русские дипломаты не сидели без дела, разбивая коалицию на части. В 1720 году, переиграв английских и французских дипломатов, Петербург добился подписания русско-турецкого договора о вечном мире.

В те времена понятие «великая держава» подразумевало главным образом то, что такая страна способна в одиночку справиться с нападением нескольких сильных противников. Царь считал, что Россия уже достигла такого уровня. В конце концов, трезво всё взвесив, с этим выводом согласилась и Европа.

Коалиция рухнула, истощенная войной Швеция осталась в полном одиночестве, а ее ближайший партнер Англия в июле 1720 года официально порекомендовал шведам согласиться на заключение мира с Россией. 28 апреля 1721 года в финском городке Ништадте уже без посредников встретились русские и шведские дипломаты. Переговоры шли трудно. Ряд первоначальных условий, выдвинутых шведами, свидетельствовал, что они все еще не отдают себе отчета в том, как изменился мир. Шведы, например, всерьез предлагали зафиксировать в мирном договоре пункт о том, что они «передают» русским Петербург! С таким же успехом русские, вероятно, могли бы предложить зафиксировать в договоре передачу шведам Стокгольма.

30 августа 1721 года Ништадтский договор наконец подписали. Между Россией и Швецией устанавливался «вечный, истинный и ненарушимый мир на земле и воде». Если до Полтавы шведам предлагался мир, по которому за Россией оставался только Петербург, если после Полтавы русские предлагали противнику подписать мир, сохранив за собой лишь Петербург и Нарву, то теперь Швеции пришлось уступить России в полное и вечное владение многие свои северные территории: Ингерманландию, часть Карелии с крепостями Выборг и Кексгольм, всю Прибалтику с городами Рига, Ревель, Дерпт, Нарва, островами Эзель и Даго.

Получив 3 сентября на пути в Выборг долгожданное известие о мире, Петр немедленно направился в Санкт-Петербург. Бригантина, на борту которой находился Петр, приблизилась к городу, ежеминутно стреляя из пушек. В промежутках между пальбой сам царь, стоя на палубе и обращаясь к толпе, рассказывал о радостной новости. 8 сентября русская столица праздновала победу, царь веселился больше всех, пел и танцевал на столах.

22 октября после торжественной обедни в Троицком соборе был зачитан мирный договор и произнесена проповедь, где говорилось, что своими удивительными победами Петр заслужил титулы Великого, Императора Всероссийского и Отца Отечества. Петр принял титулы, но в характерной для себя манере не преминул, несмотря на торжественную обстановку, заметить: «Надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с нами так не сталось, как с монархиею греческой», то есть с Византией.

Представить живого Петра в императорской мантии довольно трудно. Она столь же неудобна для работы, как и русские кафтаны с длинными рукавами, которые реформатор когда-то лично отстригал ножницами. Не был Петр и тщеславен. Не раз и не два откровенно признавался в своих просчетах и ошибках.

Достаточно вспомнить его неудачный южный поход в 1711 году против турок, по своему авантюризму во многом напоминавший действия Карла XII. Поддавшись на настойчивые просьбы представителей православных народов Балкан о помощи и поверив в то, что русской армии будет оказана всемерная поддержка, Петр изменил своему правилу не воевать на два фронта и двинулся с армией в Молдавию, где не нашел ни серьезной поддержки, ни обещанного провианта. В результате на берегу реки Прут голодная русская армия попала в окружение. Против 38 тысяч русских стояли 135 тысяч турок. Петра от гибели или позорного плена спасли только нерешительность противника, откровенно боявшегося русских солдат, и умело проведенные дипломатами переговоры.

Досадуя на себя за допущенные грубые ошибки, будущий император тогда честно говорил, что заслужил за свои бездарные действия сто палочных ударов, но, по счастью, получил только пятьдесят.

В Петре не было самолюбования. Даже об успешной в конечном итоге Северной войне Петр отзывался достаточно критически, замечая, что обычно ученикам хватает семи лет, чтобы закончить школу, а ему понадобилось трижды пройти курс обучения – война затянулась на двадцать один год.

Мысль об императорском титуле возникла не потому, что реформатору захотелось потешить свое тщеславие; это была политическая акция, направленная на дальнейшее укрепление престижа России. Речь шла о почетном дипломе в красивой рамке, где бы золотыми буквами на плотной изящной бумаге с вензелями подтверждалось право Государства Российского на звание великой державы. То, что Петр выдал этот диплом себе (и России) сам, его ничуть не смущало, он всё делал самостоятельно. К тому же экзамен действительно был сдан русскими успешно, еще под Полтавой.

Любопытно, что и раньше в окружении Петра обсуждалась идея принятия царем титула восточноримского императора, но это означало бы по сути возвращение к идее Третьего Рима. Царь от подобного предложения категорически отказался, это была не его идеология. Взгляд Петра был устремлен не на архаичную Византию, тогда уже прочно ассоциировавшуюся с Востоком, а на современный ему Запад. Титул Император Всероссийский, по мнению Петра, звучал и точнее, и патриотичнее.

На тот момент в Европе имелся только один император – глава Священной Римской империи (император германской нации). Формально действовал порядок старшинства христианских монархов, по которому этот «римско-германский» император обладал приоритетом. Русский реформатор к протоколу, как известно, относился без пиетета. Петр сделал Россию империей, не спрашивая на то разрешения ни у кого, точно так же, как ни у кого не спросил раньше разрешения на выход русских к Балтике и на строительство Петербурга. Он был уверен, что Европа, признав Россию великой державой, со временем будет вынуждена уступить и здесь.

Петр оказался прав. Сразу же признала нового императора только Пруссия. Затем Голландия, Дания и Венеция. Уже после смерти Петра, в 1733 году, императорский титул за русскими государями признала Швеция, в 1747 году – Германская империя, в 1757-м – Франция, и так далее.

«Русская угроза» и информационные войны

О первых контактах русских с иностранцами речь уже шла. Это было общение слепоглухонемых, полное недопонимания. К концу Петровской эпохи ситуация изменилась кардинально. Иностранец на улицах Петербурга ничем особенным не выделялся из толпы точно так же одетых русских, а русские в глазах иностранцев стали европейцами. Как и все другие, со своими особенностями, но и только.

Приведем лишь одну, но характерную для той эпохи запись из сочинения ганноверского посла Вебера «Преобразованная Россия», выпущенного в 1721 году. Речь идет о русской Пасхе:

Замечательнейшая церемония в этот праздник состоит в обмене крашеными яйцами, которыми русские обоего пола при встрече дарят друг друга с приветственным поцелуем, причем одна сторона произносит: «Христос воскрес!», а другая отвечает: «Воистину воскрес!»; после чего, обменявшись яйцами, каждый продолжает идти своею дорогою. Поэтому все те, и самые иностранцы, получив яйцо, например, от домашней служанки, целый день могут обмениваться со всеми яйцом. По этой причине ходят все, в том числе и иностранцы, кто хочет, чтобы его поцеловала женщина, весь день с яйцом.

Запись не только забавная, но и поучительная. В ней есть юмор, но уже никакого намека на бытовавшее когда-то взаимное отвращение или религиозную нетерпимость. К сожалению, как раз в это же время на смену страху на бытовом человеческом уровне пришел страх политический, Европа начинает все чаще говорить о «русской угрозе». Иногда вполне искренне пугаясь русской армии, иногда в угоду политической конъюнктуре, откровенно нагнетая страсти, передергивая факты и извращая политические замыслы Петра.

Российскую политику принуждения Швеции к миру, политику, по существу, вынужденную и единственно возможную в той ситуации, подавали как агрессию. При этом не очень задумывались о том, что если бы Петр действительно вынашивал захватнические планы в Европе, имея в своем распоряжении уже могучую армию, он без особых проблем мог, например, занять польскую территорию (завершив задачу воссоединения русского народа) или захватить агрессивную, но слабую тогда Пруссию.

Ничего подобного Россия не сделала, но разговор об агрессивных планах Петра не только не прекратился, но и получил через сто лет своеобразное продолжение в знаменитой фальшивке, так называемом «завещании Петра», впервые увидевшем свет в Париже в 1812 году. Французское правительство с помощью фальшивки пыталось оправдать завоевательные планы Наполеона. «Завещание» надолго пережило своих авторов, им пользовались и основоположники «научного коммунизма», и даже главный пропагандист фашистской Германии Геббельс. Впрочем, об этом чуть позже.

Именно в Петровские времена в Европе сначала появляется страх перед «русской угрозой», а затем как реакция на этот страх начинается информационная война против России. Тогда же и русские, в свою очередь, делают в этой войне первые ответные пропагандистские залпы.

Стоит вспомнить, с чего, собственно говоря, все началось.

Имя бывшего воспитателя царевича Алексея немца Мартина Нейбегауэра уже упоминалось. Поссорившись с русскими, он бежал к Карлу, где сначала служил шведским послом при дворе турецкого султана, а затем получил звание барона и должность канцлера Померании. В 1704 году новоявленный барон издает в Германии брошюру в форме письма «знатного немецкого офицера к тайному советнику одного высокого владетеля» о дурном обращении с наемными иноземными офицерами в Москве. Брошюра получила довольно широкое распространение и вызвала крайнее беспокойство Петра. Нейбегауэр умело бил по самому больному тогда для русских месту, поскольку именно в это время царь издает в Западной Европе манифесты, приглашая специалистов к себе на службу. Очевидно, что подобная антиреклама наносила реформам немалый ущерб.

Россия немедленно отвечает ударом на удар. Прежде всего предпринимаются дипломатические усилия, чтобы остановить распространение брошюры в Европе. Результатом дипломатического демарша русских стало, например, появление следующего постановления прусского короля:

Понеже мы с особливым неудовольствием узнали, что с некоторого времени появляются различные сочинения, клонящиеся к немалому омрачению славы царя, его министров и вообще московского народа, и как мы не желаем и не можем допустить, чтоб в нашем королевстве и в провинциях распространялись неразумными и злостными людьми сочинения против столь великого монарха, нашего верного друга и брата, то сим строжайше повелеваем: иметь крепкий надзор, чтобы подобные сочинения, и в особенности некоторое описание, озаглавленное «Письмо знатного офицера к тайному советнику», нигде не раздавались и не выставлялись. Если бы таковые у кого-нибудь попались, то принимать владетеля за пасквилянта и строжайше взыскивать лично или на имуществе его, смотря по мере преступления. Впрочем же, все подобные скандалезные против царя сочинения сжигать через палача.

Эдикт подобного же содержания издало и саксонское правительство.

На этом Петр, однако, не остановился, и вскоре в Европе появился ответ Нейбегауэру – брошюра, написанная от имени некоего Симеона Петерсона, «Искреннее письмо знатного немецкого офицера», где автор старательно отвечает на клевету против России.

Нейбегауэр тут же нанес новый и весьма изобретательный удар, издав еще одно сочинение, причем автором снова значился Петерсон, но теперь уже якобы настоящий. Один Петерсон обличал другого Петерсона во лжи и присвоении чужого имени. Конечно, и русский и шведский Петерсоны были фантомами, продуктами тогдашних политических технологов, но дрались они на информационном поле всерьез.

Последним выстрелом в этой схватке стал основательный труд еще одного воспитателя царевича Алексея, барона Генриха Гюйссена, где он подробно описывал скандальную историю пребывания Нейбегауэра в России и объяснял все нападки на Петра и его политику обидой честолюбивого и нечистоплотного человека. Таким образом, на заключительном этапе пропагандистской битвы уже открыто схватились два известных барона. Если судить по откликам современников, поединок закончился вничью.

О том, что Петр внимательно следил за европейским общественным мнением, свидетельствуют многие факты. Нападки на Россию в Европе он отслеживал постоянно и при случае всякий раз наносил ответный пропагандистский удар. Я уже рассказывал о том, как царь, молниеносно среагировав на конфуз английской эскадры, уничтожившей баню, приказал придать анекдот огласке через западные газеты. Но это лишь малый эпизод пропагандистской войны, которую русские вели против своего главного политического противника на последнем этапе Северной войны – английского короля Георга.

Одна из подобных специальных операций осталась в истории под названием «войны мемориалов».

Дело в том, что запутанные феодальные обычаи престолонаследия приводили порой к удивительным парадоксам. После смерти королевы Анны в 1714 году престол в Великобритании занял 50-летний Георг, ганноверский немец, не знавший ни слова по-английски. В результате король общался со своими министрами на латыни. По приказу Петра русские дипломаты занялись публицистикой и начали активно распространять в Англии статьи-мемориалы или, иначе говоря, бэкграунды, посвященные жизни и деятельности короля Георга. Русские умело обыгрывали тот факт, что король и одновременно курфюрст Ганновера слишком часто использовал свое пребывание на английском престоле не в интересах британцев, а в интересах немцев.

Николай Молчанов в книге «Дипломатия Петра Первого» пишет:

Без всяких дипломатических экивоков английскому королю напомнили его собственные слова и действия. В целом получилась яркая картина грубого нарушения обязательств, явной лжи, очевидного подчинения политики Англии интересам ганноверской династии. Это великолепный образец политической публицистики тех времен, но отнюдь не документ дипломатического характера. Очевидно, так его и задумали.

Именно так. Петр шел на скандал целенаправленно и мечтал о том, чтобы он оказался громким, на всю Европу. Результаты превзошли все ожидания: пропагандистская операция получилась и эффектной, и эффективной. Чрезвычайное заседание английского кабинета министров приказало русскому послу немедленно покинуть Лондон, но Петр был доволен. В результате «войны мемориалов» репутации и политике Георга удалось нанести мощный удар. Позиция Англии оказалась еще более ослабленной, потому что Петр, вопреки ожиданиям Лондона, никак не отреагировал на высылку своего посла, а, напротив, заявил, что английские подданные могут и впредь свободно приезжать в Россию и торговать.

Слова «торговать с Россией» для англичан значили тогда очень много, и тут ганноверский курфюрст поделать ничего не мог. Многолетние расходы на содержание эскадры Норриса никак не оправдывала уничтоженная русская баня. А вот торговые пути в Россию приносили только выгоду. Общественное мнение в Англии все больше склонялось к тому, что с Россией враждовать невыгодно.

Удачно проведенная русскими пропагандистская акция по дискредитации короля Георга внесла свой вклад в достижение Ништадтского мира.

Размышления возле памятника

Еще в 1722 году Петр опубликовал Устав о наследии престола, отменявший старый обычай, согласно которому старший сын автоматически имел право занять трон. Отныне назначение наследника зависело лишь от воли «правительствующего государя». Петр, превыше всего ставивший государственные интересы, считал, что наследовать российский престол должен лучший. Все было бы неплохо, но достойного преемника около Петра не оказалось, к тому же смерть, как это часто случается, застала врасплох.

Император скончался 28 января 1725 года на 53-м году жизни, так и не назвав своего наследника. Жена незадолго до смерти императора запятнала себя супружеской изменой. Двоих сыновей Петр пережил. Помимо сына блудного, Алексея, был и маленький царевич Петр, рожденный от Екатерины, но умерший в трехлетнем возрасте. Дочерей Анну и Елизавету отец искренне любил, но никак не видел их в роли продолжателей своего дела. К внуку (сыну Алексея) император относился настороженно, боясь, что тот унаследовал характер слабовольного отца.

Получается, что у Петра оставалось только одно, но самое любимое его дитя – Петербург. Можно сказать, что именно этот город, устремленный на Запад, император и оставил России в качестве своего преемника.

Возле памятника Петру Великому размышляли многие – и те, кто им восхищался, и те, кто к реформатору относился критически. То, что Петр изменил страну и перенес ее одним стремительным рывком вперед, признают все. Ожесточенный спор идет о методах и цене реформ.

Князь Щербатов в своей известной записке «О повреждении нравов в России» считает Петровские реформы нужными, но чрезмерно радикальными. Резкий и насильственный отрыв от старых обычаев привел, с его точки зрения, к распущенности, а многие национальные ценности в ходе ускоренной европеизации были утеряны безвозвратно.

Еще жестче оценивала Петровскую эпоху княгиня Екатерина Дашкова, с 1783 по 1796 год директор Петербургской академии наук. Княгиня была убеждена, что Петр зря насаждал в стране «чуждые обычаи». Она настаивала:

Он [Петр] был гениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. ‹…› Его невежество не позволяло ему видеть, что некоторые реформы, насильственно введенные им, со временем привились бы мирным путем в силу примера и общения с другими нациями. Если бы он не ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесценный, самобытный характер наших предков.

У соратников Петра своя позиция. Посол России в Константинополе Неплюев, получив известие о смерти реформатора, в своих записках отметил:

Сей монарх отечество наше привел в сравнение с прочими, научил узнавать, что и мы люди; одним словом, на что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут.

И это правда. Петровские реформы столь масштабны, что почти любое суждение о них окажется, хотя бы отчасти, справедливым.

Один из наиболее авторитетных русских историков Николай Карамзин сетовал:

Мы стали гражданами мира, но перестали быть в некоторых случаях гражданами России. Виною Петр.

Но тут же сам себя и поправлял:

Немцы, французы, англичане были впереди русских по крайней мере шестью веками; Петр двинул нас своею мощной рукою, и мы в несколько лет почти догнали их. Все жалкие иеремиады [Карамзин имеет в виду библейские пророчества Иеремии о гибели Иерусалима] об изменении русского характера, о потере русской нравственной физиогномии или не что иное, как шутка, или происходят от недостатка в основательном размышлении. Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость наружная и внутренняя, невежество, праздность, скука были их долею в самом высшем состоянии, – для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным душевным удовольствиям.

Шведский поэт Эсайас Тегнер в XIX веке написал примерно то же: «Лишь варварство было некогда отечественным».

Одна из самых соблазнительных игр – отвечать на вопрос: «Что было бы, если бы?…» Этим грешат даже люди, прекрасно осознающие, что история не терпит сослагательного наклонения. Мысль Дашковой о том, что Петр мог бы пойти по пути постепенных и ненасильственных реформ, конечно, привлекательна, но не очень убедительна. Исторические факты свидетельствуют, что у России, к несчастью, уже не было времени на спокойную эволюцию. Если бы не свой собственный царь, то какой-нибудь европейский король все равно исказил бы «чуждыми обычаями» жизнь русских.

Версий тут хватает, причем иногда самых экзотических. Бывший посол России в Швеции Олег Гриневский как-то рассказал о том, как один из шведов, отвечая на вопрос, что было бы, если бы Полтавскую битву выиграл не Петр, а Карл, серьезно заметил: «Советский Союз все равно образовался бы, но только расшифровка аббревиатуры была бы иной – Союз Шведских Социалистических Республик (по-английски все так же USSR). А где-то вблизи Белого моря располагалось бы маленькое, но очень богатое Русское государство. И где-нибудь в 1991 году этот Шведский Союз распался бы с шумом и грохотом».

«Вблизи Белого моря». А может быть, не «вблизи». А может быть, не «очень богатое» и не очень «русское государство». А может быть, и вообще не «располагалось бы». Поэтому русские и постарались выиграть Полтавскую битву, чтобы избежать всех этих «может быть».

Спор, как видим, бесконечный, и еще не одно поколение историков будет оттачивать на Петровской эпохе свое перо. Думаю, что важнее всего следующее. Пусть и огромной ценой, но Петр действительно переломил русскую историю пополам, разделив ее на период московский, когда Россия лишь издалека общалась с Европой, и период петербургский, когда Россия сама стала составной и неотъемлемой частью Европы.

Вывод второй: русские вошли в число европейских народов благодаря сочетанию собственного таланта и знаний, приобретенных на Западе. Именно западная мысль и западные специалисты, умело использованные Петром в национальных интересах, оплодотворили русскую экономику и промышленность, русскую общественную и научную мысль, помогли создать современные армию и флот, а это, в свою очередь, позволило России не только отстоять независимость и суверенитет, но даже расширить свои границы и стать великой державой.

Нравится это кому-то или не нравится в самой России или на Западе, но в русской крови с Петровских времен сидит западный ген. Родственники могут не симпатизировать друг другу, но от этого они не перестают быть родственниками.

Вывод третий: западное влияние на Россию было в Петровскую эпоху решающим, но и Запад с этого момента перестал быть от России независимым. Русское влияние на жизнь Запада стало постоянным фактором. С этого момента качели русско-западноевропейских отношений будут находиться в постоянном движении, то взлетая вверх, то опускаясь вниз.

Политический климат будет меняться часто. С Петровских времен и до наших дней Россия успеет повоевать и дружески обняться, кажется, с каждой из европейских стран. Россия будет то обожать Наполеона, то ненавидеть его; Париж будет, в свою очередь, то бояться русских казаков, то осыпать их цветами. Русские воевали вместе с французами и против французов, вместе с немцами и против немцев, вместе с англичанами и против англичан, и так далее. Но ведь точно так же складывались отношения и между другими европейскими странами. Сколько коалиций в самых различных сочетаниях знает история Европы!

Есть, однако, еще один вывод, который, на мой взгляд, необходимо сделать после анализа Петровских реформ. Можно, конечно, восхищаться тем, как стремительно Петр пробежал дистанцию и нагнал остальные европейские страны, но сам он, кажется, так и не заметил, что бежал в мешке. Ни он, ни его преемники очень долго, слишком долго не решались даже задуматься о создании полноценного гражданского общества.

Точнее всех это главное противоречие реформ Петра Великого сформулировал Василий Ключевский:

Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе… хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе не разрешенная.

В результате русские неоднократно в своей истории, с огромным трудом догоняя другие европейские страны, а то и вырываясь вперед, затем неизбежно снова отставали: бег в мешке – не лучший способ передвижения.

Часть четвертая

Милостью Божьей и милостью гвардейской. Эпоха переворотов

Время от Петра I до Екатерины II многие русские исследователи пробегали впопыхах, кажется даже не без оттенка брезгливости, не желая обращать внимание на исторических карликов после такого титана, как Петр. В этом периоде нет ни трагизма Смутного времени, ни величия Петровских реформ. Зато много дворцовой суеты, заговоров и альковных приключений неразборчивых в своих предпочтениях императриц, усевшихся на трон не по закону, а благодаря поддержке гвардейских штыков. Благодатная почва не столько для серьезного анализа, сколько для авантюрных романов в духе Дюма-отца.

В одном из своих черновиков Василий Ключевский записал мысль, по понятным соображениям не предназначенную для публичных лекций. Он назвал всех императриц той эпохи «воровками власти, боявшимися повестки из суда». В другом черновике та же мысль повторяется снова: «Эпоха воровских правительств, которые сами стыдятся своей власти, но держатся за нее без всякого стыда».

В то же время прав Сергей Соловьев, написавший однажды:

При отсутствии внимательного изучения русской истории XVIII века обыкновенно повторяли, что время, протекшее от смерти Петра Великого до вступления на престол Екатерины II, есть время печальное, недостойное изучения, время, в котором на первом плане видели интриги, дворцовые перевороты, господство иноземцев. При… более внимательном изучении русской истории подобные взгляды повторяться более не могут.

И вправду, в истории не бывает пустого времени, даже если на высоких постах по иронии судьбы на какой-то период оказываются самые пустые люди. Тем более важно проследить, что стало с петровским наследием – богатством, накопленным ценой неимоверных мучений. Для данной же работы, посвященной истории взаимоотношений России и Запада, именно этот исторический период в силу «господства иноземцев» особенно интересен.

Если даже эта эпоха и была временем лишь интриг и фаворитизма, то немаловажно понять, какую роль во всем этом сыграли иностранцы. Еще важнее объективно оценить, в какой степени Запад тормозил начатое Петром движение, а в какой ему способствовал, оберегая посаженные реформатором европейские семена.

Разобраться необходимо, наконец, и потому, что именно этот период обычно используется российскими «патриотами» для демонстрации вреда, наносимого России иностранцами. С тех времен в наследство русским осталось непривлекательное словечко «бироновщина» (по имени фаворита императрицы Анны Иоанновны Бирона). Этот термин в сознании отечественного обывателя прочно ассоциируется с засильем иноземцев, их негативным вмешательством в национальную внутреннюю и внешнюю политику. При этом сегодня уже мало кто помнит, что и биронов в русской истории несколько и что главным противником фаворита был на самом деле не русский человек, а другой немец – один из самых выдающихся «птенцов гнезда Петрова» – фельдмаршал Миних.

Здесь же с самого начала следует обратить внимание и на то, что современники отзывались о Бироне далеко не так однозначно, как их потомки, а само понятие «бироновщина» возникло позже, в основном благодаря мемуарам двух ярых противников фаворита – все того же Миниха и его личного адъютанта Манштейна. Эти зерна, упав на почву, обильно орошенную как справедливыми обидами, так и примитивным национализмом, и проросли ненавистью, далеко не всегда обоснованной. Александр Пушкин как-то заметил по этому поводу:

Он [Бирон] имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа.

Впрочем, бироновщина лишь фрагмент обширной мозаики взаимоотношений России и Запада того времени. После кончины Петра Великого западная политика оказалась перед сложным выбором. Резкое усиление России, совершившей уже немало успешных походов в сердце Европы, породило страх, но, с другой стороны, Петровские реформы стали возможны лишь благодаря Западу. Западные идеи и западные специалисты оплодотворили их.

Убить собственное дитя, пытаться, как мечтал Карл XII, деевропеизировать русских, загнать их в старую Московию было делом уже не только рискованным, но и невыгодным. Соблазнительнее казалось использовать нового европейского партнера в своих интересах: попытаться (в отсутствие у русских сильного национального лидера) привязать Россию к своей собственной политике.

Именно это время положило начало тайным, но жестким посольским войнам при российском императорском дворе. В ход шли любые средства: взятки, подлог, даже спальня императрицы. Главные игроки того периода – дипломаты и тайные агенты Англии, Франции, Пруссии и Австрии.

Цена победы или поражения в этой подпольной войне была необычайно высока. Уже ставший знаменитым в Европе русский солдат как силовой компонент той или иной коалиции мог решить дело в чью угодно пользу.

На златом крыльце сидели…

Популярная в России детская считалочка: «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. Кто ты будешь такой?» – довольно точный дайджест того исторического периода. На золотом крыльце Российской империи, то есть у самого престола, после смерти Петра Великого собралась очень разнообразная и пестрая компания. Представители древних боярских и дворянских родов соседствовали со вчерашними низами, поднятыми наверх петровским соизволением и «господином случаем». Наряду с настоящими дельцами, воспитанными Петром, на том же самом крыльце в немалом количестве со всеми удобствами расположилась и человеческая пена, неизбежный спутник исторических бурь.

Здесь же, у российского престола, находилось и множество иностранцев с пышными титулами, чьи родословные часто так же сомнительны, как и родословные «новых русских», порожденных Петровскими реформами. Среди этих слегка или наполовину обрусевших пришельцев можно обнаружить как людей толковых, так и авантюристов примерно в той же пропорции, что и среди исконно русских.

Степень преданности всех этих иностранцев России также была разной. Кто-то ощущал себя наемником и молился лишь собственному кошельку. Кто-то числился на русской службе, но на самом деле продолжал выполнять приказы прежних заграничных хозяев. Кто-то был предан Петру лично, но не считал себя ничем обязанным его преемникам, а потому еще колебался в выборе нового покровителя. А кто-то, зачарованный гением Петра и грандиозностью возможностей, открывшихся в России, служил ей честнее многих коренных русских, искренне признал ее своей второй родиной.

Вся эта многоликая и разноязычная группа иностранцев, так или иначе связавшая свою жизнь с русскими, не могла оставаться безучастной к тому, кто будет сидеть на российском престоле после Петра. Наиболее подходящим претендентом на престол в обстановке правового вакуума – поскольку Петр умер, так и не назвав своего преемника, – для ближайших петровских соратников во главе с Меншиковым и для иностранцев оказалась вдова императора Екатерина Алексеевна, она же Марта, дочь литовского крестьянина Самуила Скавронского. Новое имя и отчество Алексеевна бывшая лютеранка получила при крещении в православную веру от «крестного отца» – своего пасынка царевича Алексея.

Интересно, однако, что за Екатерину совершенно определенно высказались не только петровские гвардейцы, но также европейские державы и все иностранцы, проживавшие в России. Поляк и француз по духу историк Казимир Валишевский в своей книге «Преемники Петра» пишет о решающем моменте борьбы за петровское наследство:

Ни у кого ничего не было подготовлено. Никакой организации. Только одна Екатерина располагала действительными средствами. За нее были также и все иностранцы, которые боялись возвращения к прежним московским традициям… Также и во всех коллегиях, где преобладали иностранцы. На ее стороне был Синод, плод преобразований Петра, а из помощников Петра – самые энергичные и влиятельные.

То есть, выбирая между вчерашней прачкой и петровским внуком, в чьих жилах текла царская кровь и кровь принцессы Софьи Шарлотты Вольфенбюттельской, Запад предпочел столь чтимой тогда генеалогии целесообразность. Причина верно указана Валишевским: «Иностранцы боялись возвращения к прежним московским традициям».

В своих прогнозах Запад в целом не ошибся. Екатерина и Меншиков, в руках у которого сосредоточилась вся реальная власть, всерьез страну вперед не продвинули, но и отступили от Петровских реформ немного. Петр очень дорожил Сенатом, а Меншиков в силу личных интересов подчинил его более узкой группе лиц – Верховному тайному совету. В 1727 году новая власть ликвидировала еще одно петровское дело, уничтожив зачатки городского самоуправления. Здесь бразды правления вновь взяли в руки губернаторы. Зато, согласно предначертаниям реформатора, была отправлена морская экспедиция капитана Беринга для решения столь интересовавшего Петра вопроса, соединяется ли Азия с Северной Америкой. В 1726 году открыта Академия наук – также плод еще петровских усилий, и проведен ряд других второстепенных преобразований, задуманных реформатором.

Сама Екатерина в дела вмешивалась редко, хотя и обладала сильным характером, позволявшим ей сохранять присутствие духа даже в экстремальных ситуациях. Тем не менее, несмотря на подобную твердость, Екатерина и после смерти Петра ощущала себя не столько императрицей великой державы, сколько домохозяйкой, в государственные дела не вмешивалась, почти во всем доверяя Меншикову.

Главной же своей задачей на вершине власти князь считал не продолжение реформ, а решение вопроса о престолонаследии. Сын царевича Алексея, подросток Петр, оставался в глазах большинства русских главным претендентом на престол, так что воцарение Екатерины лишь временно решало проблему. Петра, правда, не признавали староверы, поскольку он был рожден от брака с иностранкой, зато подчеркнуто привечала официальная православная церковь.

Пытаясь привязать сына царевича Алексея к постпетровской элите, новая власть упорно искала хоть какой-то выход из трудного положения. Идеи при этом возникали самые неожиданные. Бывший дипломат, а позже член Тайного совета и вице-канцлер немец Генрих Иоганн Остерман, назначенный наставником к подростку, предложил, например, женить мальчика на его тетке, царевне Елизавете Петровне. Остермана, прославившегося двумя редко сочетающимися в природе качествами – крайней осторожностью и страстной любовью к интриге, – не смутили ни разница в возрасте, ни проблема кровосмешения, ни церковные уставы.

Проект (с большим сожалением) отвергли в виду его очевидной скандальности, но в принципе путь к решению задачи Остерман нашел. Австрийский двор, чтобы привлечь на свою сторону реального правителя России, предложил женить великого князя Петра на дочери Меншикова. (По другой версии, автором хитроумного плана являлся датский дипломат Вестфален.) Активное участие сначала немца Остермана, а затем австрийцев в решении сугубо внутреннего российского дела, конечно, обращает на себя внимание. Вице-канцлеру это даже полагалось по службе, а вот австрийский двор откровенно интриговал, разыгрывая свою партию.

Поначалу все шло довольно гладко: дочь Меншикова понравилась наследнику, а будущий тесть на время еще больше укрепил свои позиции. Что и вызвало недовольство у многих. В заговоре против Меншикова участвовали несколько старых русских боярских родов и обе дочери Екатерины I – Анна и Елизавета, имевшие свои собственные виды на отцовское наследство.

И за ними стояли иностранцы – голштинцы. К этому моменту Анна уже стала голштинской герцогиней, а за Елизавету тогда сватался другой тамошний герцог, Карл Август. Голштинцы не скрывали своего желания в случае успеха возглавить управление Военной коллегией и русской армией. Или, иначе говоря, получить главный приз, за который и боролись все иностранные державы, – контроль над русским солдатом.

Внезапная смерть Екатерины в мае 1727 года планы заговорщиков скорректировала, но не отменила. На престол взошел 11-летний император Петр II, но до 16-летнего возраста он должен был находиться под опекой Верховного тайного совета, то есть фактически Меншикова. Петр II обязался под присягой не мстить никому из тех, кто когда-то подписал смертный приговор его отцу.

Меншиков страховался многократно, но от опалы не спасло ничто: ни эта клятва, ни то, что 25 мая состоялась официальная помолвка его дочери княжны Марии с императором, ни то, что он приказал освободить бабку императора, бывшую царицу Евдокию, содержавшуюся до того времени по воле Петра Великого в Шлиссельбурге.

Немалую роль в срыве планов князя Меншикова сыграл все тот же Остерман, предложивший молодому государю вместо официальной невесты несколько новых очаровательных претенденток. К тому же Петербург внезапно, но явно не без вмешательства немца наполнился самыми невероятными слухами о заговоре против Петра II. Утверждалось, например, что князь Меншиков связался с прусским двором и просил дать ему 10 миллионов (неясно, правда, в какой валюте) взаймы, обещая вернуть вдвое, когда сам сядет на престол.

Падение Александра Меншикова было катастрофическим. Еще вчера самый могущественный и богатый русский вельможа лишился всего, у него отняли даже одежду. Многочисленное семейство опального князя двигалось в далекую сибирскую ссылку на разбитых телегах.

Радость его политических противников оказалась, правда, недолгой: в 1730 году 14-летний Петр II умер от оспы.

Сын пастора на страже русского самодержавия

Время правления Екатерины I и Петра II периодом самодержавия можно назвать лишь с оговорками. Власть Меншикова и членов Верховного тайного совета, прозванных в народе «верховниками», усилившееся влияние боярских родов, в первую очередь рода Долгоруких (они взяли под свою опеку Петра II после падения Меншикова), прямое вмешательство иностранцев в решение важнейших для России вопросов – все это на практике значительно сужало возможности самодержавия.

В этом заключались известные плюсы и минусы. Самодержавие себя еще далеко не исчерпало, все зависело от того, в чьих руках находилась власть. Иван Грозный, не без оснований полагая себя единственным самодержцем в Европе, чаще всего власть использовал лишь как кнут. Петр Великий, в чьей голове, как замечено аналитиками, «блеснула идея народного блага», унаследовав самодержавие, заставил его работать на Россию, силой сажая русских за букварь, пинками подгоняя своих подданных в Европу. То есть Петр использовал самодержавие уже и как кнут, и как инструмент преобразований.

Со смертью реформатора Россия, покатившись вперед по рельсам, проложенным Петром, как вагон без паровоза, стала постепенно притормаживать. Легковесные рассуждения Петра о парламенте – «весело смотреть» – горько аукнулись стране. Реформатор не оставил после себя не только достойного преемника, но и ни одного учреждения, способного защитить его собственное дело, не говоря уже о народном благе. С другой стороны, самодержавие стремительно теряло не только то, что на короткое время «блеснуло» в голове Петра Великого, но и то, что было унаследовано от Ивана Грозного, а именно непререкаемый авторитет и силу.

Уже на закате российского самодержавия Ключевский сделает вывод:

Самодержавие не власть, а задача, т. е. не право, а ответственность. Задача в том, чтобы единоличная власть делала для народного блага то, чего не в силах сделать сам народ через свои органы. Самодержавие есть счастливая узурпация, единственное политическое оправдание которой – непрерывный успех или постоянное уменье поправлять свои ошибки и несчастия. Неудачное самодержавие перестает быть законным. В этом смысле единственным самодержцем в нашей истории был Петр Великий. Правление, сопровождающееся Нарвами без Полтав, есть nonsense.

Смерть Петра II подтолкнула часть российской аристократии к идее ограничения монархии. Любопытно, что это движение на Запад предприняли коренные русские, а на защиту русского самодержавия встал иностранец, уже знакомый нам Остерман.

Остерман родился в семье пастора в Вестфалии в 1686 году, учился в Йенском университете, но из-за дуэли покинул родину – бежал сначала в Амстердам, а затем в Россию. Немец легко освоил русский язык, получил имя Андрей Иванович и начал быстро делать дипломатическую карьеру. Был переводчиком Посольского приказа, затем в качестве секретаря участвовал в работе нескольких дипломатических миссий. В 1721 году вместе с другими дипломатами добился заключения Ништадтского мира со шведами, а в 1723 году уже самостоятельно сумел подписать выгодный для России торговый договор с Персией.

Советы Андрея Ивановича Остермана власть ценила и когда речь шла о сугубо внутренних делах. Именно им составлена знаменитая петровская Табель о рангах и преобразована Коллегия иностранных дел. Позже, в эпоху Екатерины I, Остерман становится вице-канцлером и членом Верховного тайного совета.

Мысль об участии российских подданных в управлении государством витала в России за несколько лет до смерти Петра II. Еще в 1727 году князю Дмитрию Голицыну (род Голицыных в дореволюционной истории все время был на виду) поручили создать комиссию «о сухопутной армии и флоте с целью устроить их с наименьшей тягостью для народа». В задачу комиссии, куда должны были быть избраны представители дворянства из разных уголков страны, входило провести дотошный анализ состояния дел в России, своего рода инвентаризацию всего хозяйства, чтобы затем наложить такую подать на содержание вооруженных сил, чтобы «было всем равно».

Историк Николай Костомаров отмечает:

…Иностранцы, бывшие в то время в России представителями своих государств, замечали в этом событии начатки свободолюбия в России и возникавшее стремление положить предел произволу самодержавия власти.

Новый политический кризис, возникший после внезапной смерти юного императора, только подтолкнул к поискам такой модели управления страной, где бы самодержавная власть каким-то образом все-таки ограничивалась.

Со смертью Петра II пресеклась мужская линия дома Романовых. Выбирать приходилось не императора, а императрицу, хотя это и противоречило традициям русской монархии. Решение принималось узким кругом лиц: пять членов Верховного тайного совета, три члена Святейшего синода и несколько наиболее влиятельных фигур из Сената и генералитета.

История сохранила речь князя Дмитрия Голицына, ставшую в дискуссии решающей. Вот ее фрагмент:

Ныне, господа, угасло прямое законное потомство Петра Первого, и мужская линия дома Романовых пресеклась. Есть дочери Петра Первого, рожденные до брака от Екатерины, но о них думать нечего… Нам надобно подумать о новой особе на престол и о себе также… Есть прямые наследницы – царские дочери. Я говорю о законных дочерях царя Ивана Алексеевича. Я бы не затруднился без дальних рассуждений указать на старшую из них, Екатерину Ивановну, если б она уже не была женою иноземного государя – герцога Мекленбургского, а это неподходящее для нас обстоятельство. Но есть другая сестра ее – Анна Ивановна, вдовствующая герцогиня Курляндская! Почему ей не быть нашей государыней? Она родилась среди нас, от русских родителей; она рода высокого и притом находится еще в таких летах, что может вступить вторично в брак и оставить после себя потомство.

Дмитрий Голицын пришел на совещание с готовой кандидатурой и отстоял ее. Вместе с тем в выступлении князя скрывалось много подтекста, на что его слушатели обратили внимание далеко не сразу. Этот подтекст стоит расшифровать, поскольку он достаточно интересен.

Любопытно, например, что Голицын с ходу отвергает кандидатуры дочерей Петра и ни у кого эта позиция не вызывает протеста. Причины очевидны: обе дочери рождены не только от иностранки, но и до брака, а значит, с точки зрения церковной и общепринятой тогда морали на них лежит клеймо незаконнорожденных, что бы там потом ни утверждал их великий отец. Сложности, возникшие при попытках Петра I породниться с французским королем, выдав за него свою дочь Елизавету, имели ту же самую подоплеку, хотя по дипломатическим соображениям о столь деликатном вопросе вслух, естественно, не говорили.

В самой России, пока был жив Петр Великий или пока правила Екатерина I, подобные «детали» уходили на второй план, но теперь прослеживалось очевидное желание русской аристократии все вернуть в приличное, «благородное» русло под предлогом защиты национальных интересов.

Ущербность подобного подхода очевидна. Как показала вся дальнейшая российская история, вопрос национальности монарха и вопрос национальной политики суть вещи разные. Русская Анна Иоанновна в истории ассоциируется с «бироновщиной», а немка Екатерина II заслужила титул Великой как раз за то, что проводила сугубо национальную русскую политику.

Но в данном случае любопытнее другое: сама позиция Дмитрия Голицына, человека, известного своим европейским образованием, убежденного западника. В чем же секрет?

В 1697 году, будучи уже зрелым человеком, Голицын отправился в заграничное обучение, побывал во многих европейских странах, где в отличие от большинства русских проявлял интерес не к «железкам», а к политике и философии. По свидетельству очевидцев, его библиотека была заполнена трудами европейских политических мыслителей. Особое внимание Голицына привлекли английская конституция и книги известного немецкого юриста, историка и философа Самуила Пуфендорфа.

Работы немецкого ученого изучал даже Петр. Это был тот редчайший случай, когда реформатора всерьез заинтересовал гуманитарий. По распоряжению царя в России появились переводы двух трудов Пуфендорфа – «Введение в историю европейскую» и «О должностях человека и гражданина». Дело в том, что многое в идеях немца оказалось близко Петру Великому. Например, положение о том, что право должно согласовываться лишь с законами разума, независимо от догматов религиозных. Реформатора-«антихриста» это полностью устраивало.

Но еще привлекательнее для русских оказалось другое положение учения. Пуфендорф, глава моралистической школы рационалистов, был идейным оппонентом знаменитого Томаса Гоббса. Если из философской модели Гоббса вытекал приоритет обязанностей государства по отношению к человеку, то, по Пуфендорфу, приоритетными оказывались обязанности гражданина по отношению к государству, а это вполне устраивало Петра и его последователей. Именно эта идея, начиная с Петровских времен, крепко въевшись в психологию русского человека, до сих пор во многом определяет его менталитет, является источником силы и причиной слабости России.

Голицын поддерживал Петра, однако, глядя на реформы не только через призму учения Пуфендорфа, но и через призму английской конституции, приходил к неутешительным для русских выводам. Князя, как заметил Ключевский, «тяготили два политических недуга… власть, действующая вне закона, и фавор, владеющий слабой, но произвольной властью».

Отсюда и многозначительные слова Голицына во время дискуссии, что помимо вопроса о выборах новой императрицы «надобно подумать… и о себе также». Слушатели этот пассаж прозевали, и, когда вопрос о выборе Анны Иоанновны был решен положительно, Голицын вновь возвращается к важнейшей для него теме. «Выберем кого изволите, господа, – настойчиво напоминает он, – только, во всяком случае, нам надобно себе полегчить». И тут же предлагает «составить пункты и послать их государыне».

Именно в этот момент и вошел в очередной раз в русскую историю немец Остерман. Он тихо постучался в дверь, за которой происходило совещание, и присоединился к разговору, принявшему столь неожиданный поворот. До этого участвовать в дискуссии о выборе государыни вельможа не пожелал, тактично указав на свое иноземное происхождение. Войдя в комнату, Остерман понял, что угодил из огня да в полымя. Если иностранцу не с руки участвовать в обсуждении вопроса о престолонаследии, то уж тем более ему показалось опасным обсуждать тему ограничения полномочий будущей императрицы.

Вот как описывает пикантную для немца ситуацию Николай Костомаров:

Осторожный Остерман увидел себя в крайне неловком положении: приходилось стать явным участником замысла ограничить самодержавную власть. Он считал для себя это очень опасным. Конечно, немец, вестфальский уроженец, он не питал пламенной привязанности к старинному московскому самодержавию, но он хорошо изучил русское общество и был убежден, что в России не может сложиться и укрепиться иной образ правления, все попытки ввести его будут неудачны, а участники таких попыток могут потерпеть как враги правительства. Сначала он прибегнул к прежней уловке: представлял, что он по происхождению иноземец и по этой причине ему не под стать решать судьбы русского государства. Но министры стали его уговаривать и понуждать; он наконец согласился и стал словесно редактировать пункты, но не в виде диктовки… По известиям знавших его близко современников, он, когда нужно было, выражался так темно, что смысл речи его трудно было сразу уразуметь и легко было давать ей какое угодно значение.

В конце концов пункты (или условия) договора с Анной Иоанновной участники совещания все-таки составили. Вот они:

Государыня обещает сохранить Верховный тайный совет в числе восьми членов и обязуется без согласия с ним не начинать войны и не заключать мира, не отягощать подданных новыми налогами, не производить в знатные чины служащих как в статской, так и в военной сухопутной и морской службе выше полковничьего ранга, не определять никого к важным делам, не жаловать вотчин, не отнимать без суда живота, имущества и чести у шляхетства и не употреблять в расходы государственных доходов.

Позже к этим пунктам добавили жесткую приписку:

А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской!

Есть любопытная гипотеза, что идею посадить на престол «слабую императрицу» Дмитрию Голицыну подсказал шведский опыт. Воцарение Анны Иоанновны действительно очень напоминает историю с вступлением на престол в 1719 году сестры Карла XII Ульрики Элеоноры. Там точно так же произошло избрание заведомо слабого кандидата на престол с одновременным ограничением его полномочий. Шведский след обнаружен историками и в самих пунктах условий, предложенных «верховниками» Анне Иоанновне. Выходит, что Голицын на самом деле проводил многоходовую комбинацию. Он целенаправленно остановил свой выбор на самом слабом из кандидатов, уже имея в голове план ограничения полномочий Анны Иоанновны.

Со слабым кандидатом легче договориться. Рассуждения князя о «чистокровности породы» и «иноземных пороках» являлись лишь тактическими уловками. Князь прекрасно знал собеседников и играл с ними. Если бы Голицыну потребовалось убедить Тайный совет остановить выбор на Елизавете Петровне, то он наверняка говорил бы уже не об иностранной матери, а о великом русском отце. Князь просто справедливо посчитал, что для реализации его планов легче иметь дело с Анной Иоанновной, чем с Елизаветой Петровной. Добиться ограничения прав дочери Петра было тогда гораздо сложнее, чем ограничить в правах дочь Ивана, курляндскую герцогиню, прозябавшую в провинции.

Инициатива Голицына, поддержанная Верховным тайным советом, вызвала противоречивую реакцию среди дворян. А их в этот момент в Москве оказалось больше, чем обычно. Многие приехали в Первопрестольную на свадьбу молодого императора с княжной Долгорукой, а попали на похороны и избрание нового государя.

В это время самые известные московские дома стали дискуссионными клубами, где обсуждалась программа ограничения самодержавия. Дело было для России невиданное, а потому посягательство на самодержавную власть поддерживали далеко не все. Многим замысел Тайного совета казался подозрительным, поскольку сосредотачивал власть в руках небольшой группы людей. Как считали некоторые критики, речь следовало вести об ином – о создании привилегированного дворянского сословия, которое могло бы через представительные органы участвовать в управлении страной.

Инициатор затеи князь Голицын и остальные члены Верховного тайного совета от дискуссии не уклонялись, напротив, готовы были рассматривать любые проекты и предложения. Датский посланник Вестфален информировал свое правительство, что двери совета оставались открытыми целую неделю и каждый из дворян имел возможность высказаться по поводу предполагавшихся изменений в системе управления Российской империей. Секретарь французского посольства Маньян сообщал из Москвы:

Здесь на улицах и в домах только и слышны речи об английской конституции и о правах английского парламента.

Испанский посол де Лириа докладывал в Мадрид:

Партий бесчисленное множество, и хотя пока все спокойно, но, пожалуй, может произойти какая-нибудь вспышка.

Наибольшим скептиком показал себя прусский посол Мардефельд: он констатировал, что русские дворяне желают свободы, но неспособны договориться о мере ограничения самодержавия. Дипломат утверждал, что русские не понимают свободы и не сумеют с ней справиться.

Проекты конституционной монархии и пластыри Остермана

Некоторые исследователи говорят о двенадцати различных проектах, подготовленных в этот короткий период. Известный русский историк и публицист Василий Татищев, например, основываясь на западном опыте и истории русских Земских соборов, призывал не ограничивать самодержавие, но избирать нового государя, привлекая к выборной процедуре все дворянство – некоторых персонально, а других через поверенных. Татищева возмущала попытка узкой группы лиц – «верховников» – решить этот важнейший для страны вопрос в кулуарах.

Сам Дмитрий Голицын, если верить депешам иностранных послов, хотел оставить императрице полную власть только над своим двором и над небольшим отрядом гвардейцев, специально предназначенных для охраны двора. Деньги на эти цели предполагалось выделять из государственного бюджета. Вся же политическая власть в области внешней и внутренней политики, согласно замыслу Голицына, должна была принадлежать Верховному тайному совету, его состав предполагалось расширить до двенадцати человек, принадлежащих к знатным фамилиям.

Согласно плану Голицына, восстанавливался и Сенат из тридцати шести человек. В обязанность сенаторов входило предварительное рассмотрение всех дел, подлежащих обсуждению «верховников». Но и это было не все. Князь предлагал создать двухпалатный парламент: одна палата из двухсот членов представляла бы интересы дворянства, другая предназначалась для защиты интересов купцов, горожан и вообще простого народа от «несправедливостей».

Конечно, этот план предоставлял реальную власть лишь узкому кругу старых боярских фамилий, но по сравнению с тем, что было до того на Руси, проект Голицына бесспорно являлся революционным прорывом к конституционной монархии, то есть шагом вперед, на запад.

Насколько идеи ограничения самодержавия были осуществимы в тогдашней России, сказать сложно. Приведенная выше оценка Николая Костомарова, где он фактически соглашается с Остерманом и тем оправдывает его дальнейшие действия, сделана уже по следам событий, а потому грешит безысходностью. Думается, Россия тогда колебалась, и чаша весов объективно могла склониться в любую сторону.

Народ был нейтрален. Он вообще не участвовал в дискуссии, о нем не вспомнил никто. Во всех многочисленных проектах того времени, где мелькает слово «народ», под ним подразумевается исключительно дворянское сословие, и только.

В лагере реформаторов находились самые влиятельные на тот момент вельможи и некоторая часть дворянства. Голицын и его сторонники узурпировали право выбора будущего государя России, за счет чего получили некоторую фору перед соперниками. В их пользу также красноречиво говорил положительный опыт Запада. Против сторонников конституционной монархии были архаичность российского менталитета, разногласия среди основной массы дворянства, нежелание любого государя, каким бы слабым он ни оказался, делиться властью, а главное – орудие страшной разрушительной силы – крупнейший специалист в области интриги немец Остерман.

Позже, когда стало ясно, что план рухнул, князь Голицын пророчески заметит:

Пир был готов, но званые оказались недостойными его; я знаю, что паду жертвой неудачи этого дела; так и быть, пострадаю за отечество; мне уж и без того остается немного жить; но те, кто заставляет меня плакать, будут плакать дольше моего.

Анна Иоанновна, следившая за событиями в России из Митавы, подписала условия, выдвинутые Тайным советом, но, выезжая в Москву, благодаря Остерману уже знала, что на ее стороне есть немалая поддержка.

Остерман повел себя, как старый хитрый лис. Сказавшись тяжело больным, он все смутное время пролежал в постели, как пишут, «облепленный пластырями, обвязанный примочками». Но при этом, не выпуская из рук пера, развил бурную деятельность, внушая всем, и прежде всего императрице, мысль, что необходимо во что бы то ни стало сохранить самодержавие в полной неприкосновенности.

Он же организовал императрице поддержку и в гвардейской среде. На примере «избрания» Екатерины I вице-канцлер уже знал, что, когда чаша весов в политике колеблется, лучше всего в решающий момент положить на нее гвардейский штык. Штык перевесит все остальные аргументы.

Это немец и сделал. Еще не встретившись с членами Тайного совета, Анна Иоанновна объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардской роты. Восторгу гвардейцев не было предела. Они заявили, что готовы разорвать на части любого, кто осмелится оспаривать право Анны Иоанновны стать полновластной правительницей России.

Очень кстати в минуту встречи с членами Тайного совета в руках императрицы оказалась и некая челобитная с просьбой:

…Принять самодержавство таково, каково Ваши славные и достохвальные предки имели, а присланные к Вашему Императорскому Величеству от Верховного тайного совета пункты и подписанные Вашего Величества рукою уничтожить.

На вопрос императрицы, окруженной гвардейцами, к членам Тайного совета, должна ли она выполнить «предложение народа», «верховники» молча склонили головы.

Как только вопрос о конституционной монархии в России отпал, Остерман снял пластыри и покинул постель. За проявленное им усердие хитрый лис получил графское достоинство и надолго стал единственным вершителем российской внешней политики. Да и не только внешней.

Как утверждает старый, мудрый Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона:

По мысли Остермана был учрежден кабинет министров, в котором вся инициатива принадлежала ему и его мнения почти всегда одерживали верх, так что Остерману всецело следует приписать тогдашние действия кабинета…

Америку открыл Колумб, но название континенту дал Америго Веспуччи. Россией во времена Анны Иоанновны управлял Андрей Иванович Остерман, а в памяти осталась «бироновщина».

Фаворит Ее Величества. Должность с перспективой дальнейшего карьерного роста

Для того чтобы сделать карьеру, совсем не обязательно нравиться всем. Достаточно всерьез и надолго понравиться одному влиятельному человеку, например императрице.

Жизнь Бирона тому свидетельство. Выиграв в общем-то случайно в историческую рулетку российский престол, Анна Иоанновна разделила это везение с единственным человеком, который ей был по-настоящему близок, начиная со времен унылого затворничества в заграничной, но провинциальной Митаве. В отличие от своих преемниц, императриц Елизаветы Петровны и Екатерины II, сменивших за время своего правления не одного «сердечного друга», Анна Иоанновна осталась однолюбкой. Может быть, Бирон это и дурной выбор, но она фаворитов не меняла.

Петр Великий лично занимался судьбой своих племянниц. В отличие от сестры Софьи Петр очень хорошо относился к старшему брату, слабоумному Ивану, и его дочерям: Екатерине, Анне и Прасковье. Старшую, Екатерину, он выдал за герцога Мекленбургского, младшей, Прасковье, позволил выйти замуж за сенатора И. И. Дмитриева-Мамонова, а средней, Анне, жизнь приготовила немало сюрпризов.

Замужество Анны, как и положено, готовилось долго и не без учета политических интересов России. В 1709 году царь Петр договорился с прусским королем соединить свою племянницу с его племянником – герцогом Курляндским Фридрихом Вильгельмом, что, по замыслу монархов, должно было закрепить взаимовыгодные тогда отношения России и Пруссии.

Брачный договор предусматривал всё до деталей. Гарантировалось, например, что будущие дочери, как и сама мать, сохраняют право оставаться православными, а вот рожденные от брака сыновья станут лютеранами. Оговаривалось и то, что, если Анна останется вдовой, за ней сохранится достойная пенсия и вдовье имение с замком. Последний пункт договора, к несчастью для молодоженов, оказался самым важным в документе и вступил в силу так скоро, как никто не ожидал.

Свадьба, сыгранная в России, была организована Петром, а потому отвечала его личным вкусам. Одно пиршество с традиционными обильными возлияниями сменяло другое. Параллельно со свадьбой Анны и Фридриха для развлечения гостей организовали еще одно торжество – свадьбу карликов. Они вовсю потешали новобрачных и их гостей. Похмелье после столь бурного веселья оказалось горьким: жених, едва отъехав от Петербурга, скончался в результате неумеренного употребления спиртных напитков.

Тем не менее политика есть политика, поэтому невесту-вдову все равно отправили на жительство в Митаву, где рядом с ней поселился русский резидент, назначенный Петром для того, чтобы блюсти интересы России в этом европейском регионе. Таким образом, Анна стала своего рода политической заложницей. Она не могла, хотя и мечтала об этом, покинуть скучную Митаву, не могла быть свободной в своих поступках. В таких условиях появление рядом с Анной фаворита, пожалуй, закономерно.

Найти в России объективные источники, рассказывающие о Бироне, довольно сложно. Даже известные русские историки не могут удержаться от того, чтобы не окрасить повествование о нем исключительно в черные тона. Николай Костомаров, например, так описывает родословную Бирона:

Петр Бестужев [резидент Петра Великого в Митаве] неосторожно оказал покровительство одному немцу по имени Эрнст Иоганн Бирен: это был сын одного из служителей прежних герцогов курляндских, как говорят, конюха… Привязанность Анны Ивановны к Бирену была необычная. Анна Ивановна думала и поступала сообразно тому, как влиял на нее любимец. Все, что ни делалось Анною, в сущности исходило от Бирена. Все так разумели и в Курляндии, когда она была герцогинею, и в России, когда она стала императрицею. Неограниченную власть над нею приобрел Бирен еще в Митаве. Опираясь на покровительство Анны Ивановны, Бирен, из суетного честолюбия, принял фамилию Бирона, изменив только одну гласную в своем настоящем фамильном прозвище, и стал производить себя от древнего аристократического французского рода Биронов. Действительные члены этого рода во Франции, узнавши о таком самозванстве, смеялись над ним, но не сопротивлялись и не протестовали, особенно после того, как, со вступлением на престол российский Анны Ивановны, сын курляндского придворного служителя под именем Бирона стал первым человеком в могущественном европейском государстве.

Весь тон этого отрывка характерен для классического в России описания образа Бирона как авантюриста и почти опереточного злодея. К счастью, есть все-таки и другие источники, более спокойные по тональности и более объективные по содержанию.

Для начала о родословной Биронов. Словарь Брокгауза и Ефрона, в отличие от Костомарова, предпочитает более осторожные формулировки:

Бироны (собственно Бирены) – небогатый, но, по-видимому, старинный курляндский дворянский род. Упоминание о нем восходит к XVI веку. В Курляндии он никогда не пользовался любовью, потому что был на стороне герцогов против дворянства. Из того, однако, что один из представителей этого рода заведовал конюшнями курляндского герцога, нельзя заключать о низком происхождении будущего регента русской империи. Есть указания курляндских источников, что этот заведующий конюшнями был близким другом герцога и спас ему жизнь в одном сражении.

Итак, Бирон, как выясняется, был все же не «конюхом», а скорее всего принадлежал к старинному дворянскому роду. И не все из этого рода проходимцы. Последний факт подтверждается биографиями и двух братьев фаворита. Их-то уж точно следует реабилитировать. Они никогда не вмешивались в политику, а, напротив, в меру своих сил и способностей честно служили России.

Старший брат Карл поступил на русскую службу при Петре Великом, был им отмечен, произведен в офицеры, не раз мужественно сражался. Однажды попал в плен к шведам, откуда бежал. Сам фельдмаршал Миних, главный противник Биронов, дал ему такую характеристику: «Ревностен и исправен по службе, храбр и хладнокровен в деле». Совсем недурной отзыв для боевого офицера. Свою карьеру Бирон-старший закончил в должности генерал-губернатора Москвы, а затем вместе с братом – фаворитом императрицы Анны – абсолютно незаслуженно подвергся гонениям и ссылке.

Младший брат Густав также находился на русской военной службе. Дошел до звания генерал-аншефа, причем и в его послужном списке немало достойных страниц. Густав, например, проявил героизм во время войны с турками при штурме крепости Очаков. Женился на дочери Меншикова Александре, когда та вернулась из ссылки. Когда жена умерла, как рассказывают, едва не сошел с ума от горя. В политику не вмешивался совершенно, но все равно из-за брата пострадал, также пройдя через ссылку. Адъютант Миниха Манштейн, люто ненавидевший фаворита Бирона, со всей объективностью признает, что Густав «человек весьма честный, хотя без образования». И этот портрет скорее симпатичный, чем отрицательный.

Теперь сам знаменитый фаворит императрицы Эрнст Иоганн. Его биография действительно небезупречна. Он единственный из братьев был послан получить достойное образование в Кёнигсбергский университет, но ожиданий не оправдал, увлекался больше студенческими пирушками, чем наукой. Есть свидетельства, что в студенческие годы Бирон привлекался к ответственности за убийство, совершенное в пьяном виде. Впрочем, серьезных последствий этот печальный инцидент для него почему-то не имел.

Позже Бирон попытался устроиться на службу в России, но потерпел неудачу. Наконец по протекции русского резидента в Курляндии Петра Бестужева Бирон получил мелкую должность при очень скромном дворе Анны Иоанновны в Митаве. С этого и начался его взлет.

Если говорить об официальных должностях и титулах Бирона вплоть до ареста, то его карьера развивалась так. Сначала, сразу же после восшествия покровительницы на русский престол, пост обер-камергера (чисто придворная должность). В том же 1730 году Бирон получил диплом на титул графа Священной Римской империи, а через семь лет при активном содействии Петербурга был избран курляндским герцогом, что можно расценить как успех русской дипломатии. К этому стремился еще Петр Великий, поскольку Россия считала выгодным иметь на этом месте своего человека.

И Бирон русских не подвел. Словарь Брокгауза и Ефрона отмечает:

…Герцог Курляндский… был всегда верен интересам России и не позволял себя увлечь подарками ни прусскому королю, ни императору.

Наконец, умирая, Анна Иоанновна по просьбе не столько иностранцев, сколько русских вельмож и несмотря на громогласные, хотя, как можно предположить, и не очень искренние возражения Бирона назначила фаворита регентом при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче.

Все перечисленные выше должности (не считая, естественно, последней – должности регента, но ее Бирон занимал очень короткое время) официально никаких властных полномочий в России «другу государыни» не давали. Зато само положение фаворита провоцировало появление самых невероятных домыслов, чаще всего ничем не подтвержденных документально.

Таким образом, достоверно определить степень влияния Бирона на важнейшие события российской истории в период правления императрицы Анны практически невозможно, хотя и ясно, что его многочисленные неформальные рекомендации имели для государыни большое значение.

Бирон Байрона, Бирон Рылеева

Воспоминаниям политических противников Бирона можно с одинаковым успехом верить или не верить в зависимости от симпатий или антипатий читателя. Среди официальных же обвинений в адрес Бирона, выдвинутых после его свержения, значатся следующие: захват регентства, «небрежение» о здоровье покойной государыни, желание удалить царскую фамилию из России, чтобы завладеть престолом, и притеснение русских.

Многие из этих обвинений откровенно грешат против логики. Чего стоит, например, обвинение Бирона в том, что он не следил за здоровьем императрицы. Очевидно, что фаворит, как никто другой в России, был заинтересован в том, чтобы продлить годы правления Анны. Только при ней он мог чувствовать себя в России спокойно. Да и с формальной точки зрения забота о здоровье императрицы никак не входила в обязанности герцога Курляндского. Столь же нелепо звучит обвинение в «захвате» регентства, поскольку сама Анна Иоанновна, будучи жива и в здравом рассудке, в присутствии многих свидетелей распорядилась назначить регентом именно Бирона и оформила свое решение письменно. Любой современный адвокат наверняка с удовольствием взялся бы защищать подсудимого, если бы против него выдвинули столь нелепые обвинения.

Много позже писали о взятках Бирона, но в официальном обвинении об этом нет речи. Очень много говорили о нелюбви Бирона к русским, но это понятие не юридическое, и подобное обвинение могло иметь место лишь потому, что речь шла о политическом процессе. К тому же в своей переписке и личных беседах, как свидетельствуют историки, Бирон был всегда достаточно корректен и старался не ущемлять национальной гордости великороссов. О том же, что творилось в его голове, можно, конечно, догадываться, но и только.

Вообще вокруг фигуры Бирона слишком много слухов, эмоций, литературы и слишком мало документов. Великий Байрон, например, вставил Бирона в свою поэму «Дон Жуан», в которой между прочим оплакивается свободная страна, где поставлен герцогом Бирон – «человек грубый».

Здесь видны отголоски борьбы курляндских феодалов против герцога. Общественное мнение в Европе было тогда на стороне феодалов и видело в них борцов за свободу. Но так ли это на самом деле? По мнению некоторых историков, Бирон в своей борьбе против курляндского дворянства стоял на стороне крестьян, пытаясь хоть как-то защитить их от хозяев. Тот же Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона утверждает, что Курляндия была «адом для крестьян» и что Бирон «пытался действовать в пользу последних». В конце концов, не выдержав противостояния с местным рыцарством, Бирон был вынужден в 1769 году отказаться от власти в Курляндии в пользу своего сына Петра.

Сюда же добавим еще один характерный штрих: «Не нравилось курляндцам и покровительство Бирона евреям». Незаконченное высшее образование Бирона определенный отпечаток на его мировоззрение, судя по всему, все-таки наложило.

Известно о веротерпимости Бирона и его отвращении к суевериям. Став в России регентом, он прекратил целый ряд судебных дел по обвинению в колдовстве. Позже, на процессе против Бирона, и эти бесспорно верные решения ему почему-то поставят в вину.

Не обошел своим вниманием Бирона и еще один свободолюбивый поэт – Кондратий Рылеев. Одна из его поэтических «Дум» на историческую тему посвящена «жертве Бирона» – Артемию Волынскому, в котором декабрист Рылеев видел политического диссидента и мученика.

О деле кабинет-министра Волынского стоит рассказать подробнее, поскольку это тот редкий случай, когда прямая причастность Бирона к политике доказана документально. Дело Волынского стало одним из самых громких, расследовавшихся так называемой Тайной канцелярией – ведомством, ответственным за политический сыск.

До вступления Анны Иоанновны на престол Волынский занимал пост губернатора в Казани, где прославился умом, а также, как пишет Костомаров, «взяточничеством, всякого рода грабительствами и озорничеством».

Поначалу именно Бирон способствовал карьере казанского «озорника». Они сошлись на страсти к лошадям, и Бирон посодействовал назначению Волынского председателем государственной комиссии по устройству конских заводов. Затем тот же Бирон рекомендовал императрице ввести Волынского в Кабинет министров, чтобы иметь своего человека в правительстве в противовес влиятельному и вездесущему Андрею Ивановичу Остерману. Расчет оказался ошибочным: Волынский очень быстро сумел понравиться императрице своей деловой хваткой, стал фигурой самостоятельной и в конце концов перессорился со всеми, включая Бирона и Остермана. Бывшему казанскому губернатору вообще мало кто нравился. Не нравилась даже сама императрица, о которой он не раз нелестно отзывался в кругу приятелей, считая ее вздорной и ленивой. Что, кстати, вполне соответствовало действительности.

Со временем конфликты между Бироном и Волынским стали регулярными. Поводы возникали на каждом шагу. Один из них можно считать политическим. Польша требовала у России удовлетворения за убытки, причиненные русскими войсками при их переходе через польскую территорию во время Русско-турецкой войны. Бирон считал эти претензии справедливыми и предлагал их удовлетворить. Волынский же придерживался иного мнения, причем откровенно заявлял, что за позицией Бирона прослеживается желание угодить полякам (Курляндия формально находилась тогда в ленной зависимости от Польши).

Но главным стало все же столкновение по другому поводу. Фаворит мечтал об устройстве брака своего сына Петра с племянницей императрицы Анной Леопольдовной (дочерью старшей сестры Анны Иоанновны – Екатерины). Дело в том, что именно будущим детям Анны Леопольдовны императрица заранее предначертала стать своими преемниками на троне. Таким образом, этот брак, если бы он состоялся, открывал дорогу потомкам Бирона на российский престол.

Позиция Волынского – а он многое сделал, чтобы сорвать эти матримониальные планы, – вызывала у фаворита уже не просто раздражение, а ярость. Вмешательство Волынского тем более бесило Бирона, что реализация проекта и без того наталкивалась на немалые препятствия. Анна Леопольдовна терпеть не могла сына Бирона и готова была выйти замуж хоть за черта, но только не за него. В конце концов она стала женой герцога Брауншвейгского Антона Ульриха, от которого и родила Иоанна Антоновича – официального преемника императрицы. Именно этого младенца и должен был позже опекать Бирон в качестве регента.

Формальным же поводом для решающей схватки между Волынским и Бироном стал случай, произошедший с русским академиком Василием Тредиаковским. Случай, кстати, достаточно характерный для той уродливой эпохи.

В феврале 1740 года Анна Иоанновна решила в очередной раз развеяться, объединив наказание и развлечение. Жертвой оказался еще один князь из рода Голицыных – Михаил. Императрице захотелось строго и одновременно весело (по ее понятиям) наказать Голицына за то, что тот осмелился жениться на итальянке, приняв для этого римско-католическую веру. Сначала императрица сделала из князя (!) шута: он развлекал ее, изображая петуха, кукарекая и подбирая с земли зерна. А затем и вовсе решила женить его на уродливой калмычке, состоявшей у императрицы в свите шутов и шутих. Для праздничных торжеств по случаю этого бракосочетания она приказала соорудить на Неве знаменитый Ледяной дом, где бы все, от стен и потолка до мебели и посуды, было сделано изо льда.

Главным распорядителем всей этой «потехи» назначили Артемия Волынского. По приказу министра к нему привели академика Василия Тредиаковского, в чьи обязанности среди прочего входило сочинять для двора по различным поводам стихи и приветствия. На жалобу поэта, что посыльный Волынского был с ним груб, министр ответил побоями. Но это, впрочем, лишь пролог скандала.

На следующий день, когда Тредиаковский пошел на прием к Бирону жаловаться уже на Волынского, кабинет-министр, случайно увидев академика и легко сообразив, в чем дело, приказал выгнать жалобщика в коридор. В коридоре же Тредиаковский был сначала снова избит Волынским, а затем по приказу министра отвезен в полицейский участок, где академика подвергли наказанию палками. Поэт получил сто ударов и только чудом остался жив.

Трудно сказать, знал ли свободолюбивый Кондратий Рылеев о судьбе своего несчастного поэтического собрата. Думается, знал, поскольку был прекрасно образован, но предпочел закрыть на всю эту позорную историю глаза во имя более высокой цели – создания образа «политического великомученика» Волынского и обвинения против Бирона. Как это часто случается, идеологические пристрастия взяли верх над исторической правдой.

Можно, конечно, сомневаться в том, что негодование Бирона по поводу истории с академиком являлось искренним, однако в любом случае, требуя наказания «озорника», фаворит был прав. Бирон заявил императрице, что если Волынского не осудят за то, что он сотворил в его личных покоях, то на нем, как на герцоге Курляндском, останется бесчестие, поскольку уже во всех иностранных представительствах обсуждают этот скандал. Более того, герцог обещал уехать из России, если Волынского примерно не накажут. Как свидетельствует история, Анна Иоанновна серьезно колебалась: толковый кабинет-министр ей был дороже изуродованной спины поэта и академика. Но еще дороже для нее был фаворит.

Волынского предали суду, а уже в ходе следствия всплыли нелицеприятные высказывания кабинет-министра в адрес самой императрицы и многочисленные случаи взяточничества, что и предрешило смертный приговор. По некоторым данным, императрица пожелала, несмотря ни на что, заменить Волынскому смертный приговор ссылкой, но Бирон настоял на казни, напомнив оскорбительные заявления Волынского в адрес Анны Иоанновны.

Скандал, в котором был замешан поэт, и взяточничество могли стоить Волынскому разве что должности, а вот разговоры о вздорном «бабском» характере Анны Иоанновны и тем более рассуждения о любовных утехах государыни влекли в те времена смертную казнь. Приговор «посадить на кол» в последний момент милостиво заменили на отсечение головы. Перед этим, правда, Волынскому отрезали язык, так что он взошел на эшафот, захлебываясь собственной кровью.

Николай Костомаров, не скрывающий своей антипатии к Бирону, тем не менее делает справедливый вывод о том, что жестокости царствования Анны Иоанновны не были исключительными свойствами этой эпохи, «не с нею начали они появляться в России, не с нею и прекратились».

Это же касается и роли иностранцев. Костомаров пишет:

Эпоха этого царствования издавна уже носит наименование бироновщины. Но если подвергнуть этот вопрос беспристрастной и строгой критике, то окажется, что к такому обвинению Бирона и с ним всех вообще правительствовавших немцев недостает твердых оснований. Невозможно приписывать весь характер царствования огулом немцам уже потому, что стоявшие на челе правительства немцы не составляли согласной корпорации и каждый из них преследовал свои личные интересы… Сам Бирон не управлял делами ни по какой части в государственном механизме, и притом он вовсе не показывал склонности заниматься делами, так же точно, как и императрица; он не любил России и вообще мало интересовался тем, что в ней делалось…

Добавлю к этому лишь следующее. Термин «бироновщина» родился не в народе. Никаких особых преданий, песен или легенд о «злодее Бироне», как в свое время о лекаре Ивана Грозного англичанине Бомелии, в России народ не сложил, а это значит, что в глазах простого русского обывателя не было никакой существенной разницы между Остерманом, фельдмаршалом Минихом и Бироном. Все они в народе обозначались одним и тем же словом – «немцы».

Их всех скопом по-прежнему в народе не любили и подозревали в злом умысле. Предпочли бы жить без них, и счастливо.

Но не получалось. Ни счастливо. Ни без них.

Лошади Бирона, труды Миллера, победы Миниха, поражения Остермана

Царствование Анны Иоанновны ничем не хуже и не лучше двух предыдущих (Екатерины I и Петра II), а также последующего (правительницы Анны Леопольдовны).

Если говорить о внутренних преобразованиях, то эпоха Анны Иоанновны запомнилась указом о заведении по всей империи почт и полиции в городах, возобновлением строительства Петербурга, совершенно захиревшего после переезда двора в Москву при Петре II, а также бурным развитием коневодства благодаря Бирону.

Во многом именно ему Россия обязана тем, что в стране появились новые породы лошадей, а коневодство в целом было поставлено на современный западный манер. Строились новые заводы, на племя выписывались лучшие лошади из Германии и Дании. Даже церковному ведомству благодаря настойчивости фаворита поручили заниматься в своих хозяйствах коневодством. Для контроля за этим важнейшим делом (лошадь тогда заменяла и трактор, и танк, и паровоз) в 1731 году была создана Конюшенная канцелярия. За ее деятельностью неофициально, но бдительно присматривал лично Бирон. Видимо, и вправду не по принуждению, а по природной страсти один из его предков заведовал конюшнями.

В других областях экономики и промышленности все в целом шло своим чередом. Продвижения вперед не было, разве что в кожевенном производстве. Еще Петр Великий, увидев, что русские дельцы кож не обрабатывают, а продают сырье за границу, откуда затем втридорога ввозят кожевенные изделия, повелел организовать производство дома. Этот указ, как и многие другие, своевременно выполнен не был, и только при Анне Иоанновне в 1736 году в России появилась первая кожевенная фабрика, тут же получившая привилегию на поставку своей продукции в армию.

В старом русле шло и сотрудничество с иностранными купцами. В 1731 году власть подтвердила их право торговать по всей России, но только оптом, а не в розницу. Особыми льготами пользовались разве что англичане – их дворы в Петербурге официально освобождались от военного постоя.

Те же свободы, что и раньше, предоставлялись иностранцам и в области вероисповедания. Так же сурово пресекались все попытки переманить православных в другую веру. По-прежнему в этом плане на подозрении у властей были главным образом католики. Сама Анна Иоанновна, будучи окружена немцами, тем не менее осталась верна православию и ревниво следила за тем, чтобы ее подданные не покидали лоно православной церкви. О несчастном князе Голицыне уже говорилось. Но этот случай вовсе не был единичным в те времена. В 1738 году некто Возницын, морской офицер, был сожжен заживо за то, что перешел в иудейскую веру. В 1740 году казнили сибирского казака Исаева за то, что тот, отказавшись от православия, посмел принять ислам.

Армия при Анне Иоанновне оставалась в целом боеспособной, и это доказала война с турками, а вот флот сгнил и развалился. Единственный из государственных деятелей того времени, кто болезненно реагировал на развал петровского флота и пытался что-то сделать, был фельдмаршал Миних, но его доводы никто не слушал. Занимаясь укреплением Кронштадта, Миних обращал внимание императрицы на то, что в гавани на берегу кучами лежат ветхие военные корабли, следовало бы их разобрать, да не хватает рабочих рук и денег.

Эта эпоха действительно славна катастрофическим безденежьем. Денег не хватало ни на что, кроме императорских развлечений и прокорма двора. Все попытки власти решить вопрос с налоговыми недоимками закончились полным провалом. В 1736 году казна оказалась настолько пуста, что гражданским чиновникам жалованье выплачивали сибирскими мехами и китайскими товарами, а в 1739-м чиновникам, служившим в Москве и провинции, платили половину жалованья по сравнению с Петербургом.

Позитивные подвижки произошли в высшем образовании и науке благодаря гению Михаила Ломоносова и таланту многих иностранных ученых. Правда, следует учесть, что языком высшего образования был тогда не русский, а скорее немецкий: в русском просто отсутствовали нужные научные термины и понятия. Серьезный ученый не смог бы в те времена обсуждать научный вопрос со своим коллегой на русском языке, даже если бы захотел.

Процесс шел не без интриг, но столкновения обычно происходили не на научной, а на национально-патриотической почве. В России не любят вспоминать о том, что Ломоносов-естественник куда выше Ломоносова-историка. Первый был космополитом, второй – крайним патриотом. Немцы-профессора не раз злобно кусали русского самородка, но и он в отместку чуть не загрыз талантливого вестфальца Герарда Фридриха Миллера, приехавшего в Россию в 1725 году.

Всю свою жизнь этот немец посвятил русской истории, объездил почти всю Сибирь и оставил в наследство ученым знаменитые «портфели Миллера» (258 портфелей), где собраны уникальные по ценности материалы по русской этнографии и истории. Ими пользуются и сегодня. Он же с 1732 по 1765 год выпустил 9 томов статей, касающихся России – «Sammlung russischer Geschichte» («Собрание российской истории»). Это первое серьезное научное издание, познакомившее иностранцев с русской землей и ее историей.

Миллер серьезно страдал от бесконечных нападок Ломоносова, упорно преследовавшего иностранца и в эпоху бироновщины, и тем более позже – во времена подъема патриотических настроений при Елизавете.

Эта дискуссия чем-то неуловимо напоминает сталинские времена, поскольку Миллер обвинялся в самом страшном для историка грехе – сознательном искажении русской истории. Ломоносов, скажем, очень сердился, когда немец излагал свое понимание роли варягов в истории Древней Руси. Миллер осмеливался утверждать, что первые русские князья имели варяжские корни. (Эту версию позже взяли на вооружение все крупнейшие российские историки.) Попытки академика Тредиаковского защитить Миллера закончились неудачей. Ломоносов-патриот был беспощаден. Любопытно, что при этом в своей аргументации ученый Ломоносов ссылался не на научные изыскания, а на церковные предания о посещении русских земель Андреем Первозванным.

Историк Костомаров пишет, что Ломоносов выступал «с псевдопатриотической точки зрения»:

…Он ставил Миллеру в осуждение, что тот пропустил удобный случай похвалить славянский народ, не признает славянами скифов, очень поздно определяет прибытие славян в здешние места; что полагает расселение славян в России гораздо позже времен апостольских, тогда как церковь ежегодно вспоминает прибытие апостола Андрея в Новгород, где и крест был им поставлен; что такое мнение недалеко до критики и на орден Святого Андрея Первозванного; что первых русских князей Миллер производит от безвестных скандинавов… что Миллер производит имя Российского государства от чухонцев… и, наконец, приводимые им описания частых побед скандинавов над россиянами – «досадительны».

Как легко заметить, спор получался далеко не научный, в нем можно расслышать отзвуки выстрелов под Нарвой и Полтавой.

В другой раз предметом спора стала фигура знаменитого покорителя Сибири Ермака. Патриот Ломоносов никак не мог согласиться с утверждением ученого-немца, что казак Ермак до своих славных сибирских подвигов промышлял грабежами на юге России. И этот вывод Миллера сегодня никто не оспаривает.

Из-за нападок со стороны русских патриотов несчастного немца не единожды снимали с профессорской должности, но затем каждый раз возвращали на место, поскольку талант его был очевиден и бесспорен. Ломоносов нападал на Миллера, не извлекая никаких уроков из собственного жизненного опыта. Он будто забыл, что нечто подобное происходило раньше с ним самим, когда его талант старались не замечать, когда его работам препятствовали, когда научные аргументы в споре подменялись демагогией.

Несмотря ни на что, Миллер заслуженно вошел в историю русской науки. Как вошел в нее и гениальный русский ученый Ломоносов, которому очень мешали в работе вовсе не немцы, как принято утверждать, а интриганы. Русские в том числе. Национальность была делом второстепенным. На первом месте стояли зависть и некомпетентность.

Во внешней политике Анны Иоанновны можно выделить победы русского оружия над турками (войсками командовал немец Миних) и полную беспомощность русской дипломатии (немец Остерман). Российская дипломатия оказалась неспособной извлечь из военного успеха никаких дивидендов. Плоды от русской победы собрали австрийцы, на поле боя уступившие всем, кому смогли. Союз с Австрией и противостояние с турками и Францией Анна Иоанновна унаследовала от предшественников. С турками воевал Петр, с Францией поссорился он же после того, как расстроился брак его дочери Елизаветы с Людовиком XV.

Когда Анна Иоанновна, подавив попытки ограничить ее самодержавие, вступила на престол, большинство европейских стран ее приветствовало. Император германский (австрийский) заявил русскому посланнику, что будет твердо придерживаться старых договоренностей. Прусский король, узнав о восстановлении в России самодержавия, пил за здоровье новой российской государыни. Он радовался, поскольку, с его точки зрения, Россия могла теперь распоряжаться в делах Курляндии без всякой оглядки на Польшу.

В Дании были счастливы уже оттого, что новую российскую императрицу зовут Анна Иоанновна, а не Елизавета Петровна. «Петровна» находилась в близких отношениях с голштинским двором, а датчане спорили с голштинцами из-за Шлезвига, поэтому для них было очень важно, на чьей стороне окажется Россия. Англия пребывала в союзе с Австрией, а значит, и в корректных отношениях с Россией. В Стокгольме одобряли вообще любые перемены в Петербурге, потому что каждый раз надеялись, что со сменой русской власти удастся пересмотреть тяжкие для Швеции итоги Ништадтского мира.

С воцарением Анны Иоанновны внешняя политика России серьезных изменений не претерпела. Единственным сторонником перемены курса, то есть за союз с Францией и против союза с Австрией, в это время был лишь фельдмаршал Миних, убежденный в том, что австрийцы пытаются загребать жар русскими руками. Миних оказался прав, но не смог противостоять влиятельному Остерману.

В итоге Россия оказалась втянутой в спор вокруг польского престола на стороне австрийцев и направила свою армию в Польшу. Расхлебывать кашу, заваренную Остерманом, по долгу службы пришлось как раз Миниху. Под его командованием русские войска осадили Данциг (Гданьск), где вынудили к сдаче смешанный польско-французский гарнизон.

Затем, когда не без помощи французской дипломатии обострились отношения с Портой и Россия влезла в персидские дела, снова именно ему, фельдмаршалу Миниху, пришлось воевать с турками. Под его начальством русская армия разорила Крым, завоевала Молдавию, одержала блестящую, невиданную еще в истории России победу над турками в Ставучанах, за что русские военные историки ставят фельдмаршала в один ряд с крупнейшими отечественными полководцами. На том, что всех этих побед удалось достичь лишь ценой больших потерь, внимание обычно не акцентируется. Отчасти это и справедливо, поскольку дело не в Минихе. К сожалению, русская, а затем и советская армия почти всегда воевала, не считаясь с потерями, как будто людской потенциал России неисчерпаем.

Все эти столь дорогие для русских виктории перечеркнул так называемый Белградский мир 1739 года. Многие историки считают это соглашение самым постыдным в русской истории. Австрийцы начали сепаратные переговоры с турками, по сути предав Россию. Остерман, проявив преступное недомыслие, присоединился к переговорам слишком поздно, когда все вопросы были уже решены без русских дипломатов.

В результате, принеся огромные жертвы, Россия по условиям Белградского мира не получила ничего, в отличие от Австрии. Более того, некоторые статьи договора с Османской империей являлись для России просто позорными. Укрепления крепости Азов, согласно Белградскому миру, должны были быть разрушены, а сам город становился границей – «барриерою» – между двумя империями. России запрещалось держать флот на Азовском и Черном морях, торговля с Османской империей могла вестись исключительно на турецких кораблях, и так далее.

Рассказывают, что, когда после этого позорного соглашения к Миниху приехал французский парламентер, фельдмаршал горько жаловался собеседнику:

Я давно уже пытался соединить союзом Россию с Францией. Я всегда был того мнения, что император более нас имеет повод вести войну, а мы, ставши его союзниками, останемся в убытке. Я уже представлял [говорил], что император всегда привык обращаться со своими союзниками как с вассалами: свидетели тому англичане и голландцы, которые вовремя узнали весь вред от этого союза и удалились от него как умные политики. Мои представления не приняты! Но теперь они оправдались событиями, после того как император, с которым мы вошли в союз, совершенно покинул нас, – может быть, по вероломству, а может быть, по слабости; во всяком случае, плохое дело – союз с вероломными и малосильными.

Слова Миниха о России, с которой обращаются как с вассалом, это своего рода обоюдоострый меч, поскольку упрек обращен не только в адрес австрийцев, но и в адрес Анны Иоанновны.

Вырвавшись уже перезрелой 37-летней дамой из провинциального затворничества в Митаве, герцогиня Курляндская так и не смогла стать настоящей императрицей. По своему менталитету она оставалась среднестатистической русской помещицей, вдруг получившей счастливую возможность расширить свое имение до размеров всей России и хлестать по щекам, когда вздумается, теперь не только своих, но и всех соседских горничных. Стоит ли после этого удивляться, что из приграничных областей России жители в те времена валом бежали за рубеж. Многие районы обезлюдели так, будто там прошла война или случился мор.

Екатерина I тоже ощущала себя домохозяйкой. Она, однако, на примере своего великого мужа узнала, что такое настоящий государственный деятель, а потому даже не пыталась править сама и передоверила важнейшие дела наиболее близкому ей человеку – Меншикову. Анна Иоанновна, наоборот, наслаждалась открывшимися просторами своего нового имения и возможностью высечь любого подданного в любой момент, но при этом не имела ни малейшего представления о том, в чем, собственно, заключается роль государственного деятеля.

Многие указы той эпохи вошли в историю из-за их нелепости. Чего стоит, например, указ Анны Иоанновны составить Синод «в числе 11 членов из двух равных половин, великорусской и малороссийской». Ничего удивительного, если учесть, что Кабинет министров занимался тем, что просматривал счета за кружева для императрицы и решал важнейший вопрос выписки зайцев для двора, чтобы пострелять в них, сидя в кресле, не выезжая на утомительную охоту.

Под стать себе императрица подобрала и компанию. Единственным из высших чиновников, всерьез болевшим за государство Российское, оказался Миних. Достойный ученик петровской школы, он не мог вести вассальную политику. Анна Иоанновна, Остерман и Бирон могли. Или – что, пожалуй, точнее – они просто не могли действовать иначе, поскольку среди многих других напастей прихватили и болезнь под названием «провинциализм».

Вся внешняя политика той эпохи – это неумелое лавирование между Австрией и Францией. Обе эти державы курляндские и вестфальские выходцы в силу их провинциальной психологии воспринимали политическими гигантами, а самих себя, а заодно и Россию – лилипутами. Петр Великий заставил русского человека расправить плечи и встать во весь свой огромный рост, а двор Анны Иоанновны принуждал подданных снова согнуться, чтобы, не дай бог, они не выглядели выше австрийского соседа.

Остерман и Бирон, поддержавшие условия Белградского мира, может быть, лично для себя какие-то привилегии при этом и выхлопотали, но Россия уж точно проиграла. На ее стороне осталась разве что некая духовная и психологическая победа. Эту победу трудно взвесить на весах, но она все-таки была. Костомаров пишет:

…Блестящие победы Миниха дали русской державе то высокое политическое значение, которое заключало в себе зародыши дальнейших ее успехов в вековой борьбе христианства с магометанством, Европы с Азией. Миних с русским войском первым показал миру пример, что возможно с военными силами вступить в пределы грозной Оттоманской империи и там одержать над нею победу. Мусульманская сила, до тех пор представлявшаяся ужасною и непобедимою, сразу лишилась своего всеустрашающего престижа.

В утверждении Костомарова есть резон, но еще больше горькой правды в том, что расчеты европейских политиков использовать Россию в своих целях в качестве военного тарана, ничего не давая ей взамен, вполне оправдались. Первым ситуацией смог воспользоваться германский император, то есть австрийцы: они заставили русских проделать всю черновую работу, а затем ловко собрали чужой урожай. Пример оказался заразительным. В Россию со всей Европы подтягивались дополнительные дипломатические силы. Начинался новый раунд борьбы за русского солдата.

Негодование из-за позорного Белградского мира, что испытывал Миних, господствовало среди русских. Точно почувствовав перемену настроения, срочно направил в Петербург своего посланника маркиза де ла Шетарди и Париж. С Анной Иоанновной, Бироном или Остерманом говорить было бессмысленно. Но Франция смотрела в будущее. Следовало заранее установить контакты с Елизаветой Петровной: она славилась любовью ко всему французскому, и именно в ней недовольные засильем немцев русские люди видели выразительницу национального патриотического духа. Задачей посланника было «взрыхлить почву» в Петербурге и при удобном случае помочь дочери Петра Великого сесть на отцовский престол.

Главной и решающей политической силой в России стала гвардия, следовательно между Елизаветой Петровной и казармами необходимо было наладить надежную связь. Между тем установление контактов с гвардейцами было для французов делом далеко не простым, поскольку гвардия к тому моменту уже в значительной степени онемечилась.

В подражание Петру Великому Анна Иоанновна создала свой собственный полк, названный Измайловским в честь села Измайлово, где императрица любила отдыхать. Полковником назначили обер-шталмейстера Левенвольда, а офицерский состав набрали в основном из лифляндцев, эстляндцев, курляндцев и других иностранцев.

Недаром, когда однажды польский посол, обсуждая с секретарем французского посольства Маньяном бесцеремонное поведение немцев, заметил, что в конце концов русские могут сделать с ними то же, что сделали с поляками во времена Лжедмитрия, французский дипломат резонно ответил: «Не беспокойтесь, тогда у них не было гвардии».

Впрочем, даже такая онемеченная гвардия могла самих немцев как защитить, так и сбросить. Многое решали деньги. У российской власти их практически не было, зато они водились у французских дипломатов.

Гвардия входит во вкус. Два переворота за год

Своего преемника Анна Иоанновна избрала самостоятельно – это был сын ее племянницы Анны Леопольдовны, еще младенец, но уже монарх Иоанн Антонович. Перед смертью она назначила и регента для управления страной до совершеннолетия российского императора.

Доверить это дело родителям малыша умиравшая государыня не решилась. Мать, принцесса Анна, была известна своей патологической ленью, а отец, принц Антон Ульрих Брауншвейгский, наоборот, прославился чрезмерно активным, но вздорным характером еще у себя на родине. К тому же, прибыв в Россию, принц ни от кого не скрывал своей заветной мечты – повоевать во главе русской армии. Отказавшись от двух зол, императрица остановила свой выбор на третьем – Бироне.

Обвинять Бирона в «захвате» регентства, как уже говорилось, нелепо, но то, что он лоббировал свое назначение, очевидно. Тот факт, что во время тяжелой болезни государыни ее идею хором поддержали все – и русские и иностранцы, включая Миниха, – не должен удивлять. Еще свежа была в памяти придворных история с Волынским: императрица могла вдруг выздороветь, и тогда строптивым не поздоровилось бы. К тому же и само место регента представлялось опытным царедворцам небезопасным, что и подтвердили дальнейшие события.

Сама процедура назначения регента напоминала фарс. Сначала Бирон энергично, но не очень искренне отказывался и говорил, что этой чести недостоин, затем все присутствующие энергично и не очень искренне Бирона уговаривали, а под конец Анна Иоанновна сказала своему фавориту: «Не бойся!» – и умерла. В эпилоге этой трогательной сцены фаворит прослезился и заявил придворным, что они «поступили как древние римляне». Историки до сих пор пытаются понять, что же он имел в виду.

Превратившись из фаворита в официального регента и поднявшись на самую вершину власти, Бирон сразу же понял, что там сильно дует и первый же серьезный порыв может оказаться для него роковым.

Надо отдать должное его чутью. Он раньше всех сообразил, кто на самом деле будет следующей императрицей, поэтому с самого начала своего регентства демонстрировал подчеркнутое равнодушие к брауншвейгскому семейству, хотя по должности как раз его-то и обязан был опекать, зато зачастил с подарками и комплиментами к Елизавете Петровне. Существует даже версия, что Бирон всерьез рассчитывал выдать за нее своего сына Петра, раз уж дело не вышло с Анной Леопольдовной. То есть навязчивая идея возвести на русский престол своих потомков Бирона не покидала.

На первый взгляд в Петербурге все обстояло спокойно. Представитель английского правительства, обманутый этой тишиной, даже сообщал, не скрывая, впрочем, своего удивления, что ничего чрезвычайного не происходит, и приписывал это «доверию русских к достоинствам герцога Курляндского».

Первым начал действовать Миних. Он тоже почувствовал в воздухе грозу и решил ее предупредить. Особенно насторожил фельдмаршала один знаменательный разговор с Бироном. Миних доложил регенту, что, согласно его сведениям, Елизавета Петровна подозрительно часто бывает в доме французского посланника Шетарди. Регент встретил новость на удивление равнодушно и даже философски заметил, что, во-первых, дочь Петра ничего не затеет в силу своего характера, а, во-вторых, если бы она и захотела устроить переворот, то ей для этого иностранные посланники не нужны, за ней и так пойдет весь народ. «Не знаю, – возразил фельдмаршал, – насколько предан народ цесаревне, но войско, как никогда, предано престолу, особенно когда престолонаследие упрочено в мужской линии».

Как свидетельствует история, именно Миних первым заговорил с брауншвейгским семейством о перевороте, но, судя по всему, Анна Леопольдовна и сама ждала этого разговора с нетерпением. Оскорбленная подчеркнутой холодностью Бирона, она опасалась высылки всей своей семьи за границу. Так что Миниха Брауншвейги поняли с полуслова, а план его действий полностью одобрили.

Интересно, однако, что современники по привычке увидели в перевороте плод интриг Остермана. Тот же Шетарди докладывал своему правительству:

Болезнь графа Остермана сильно, если я не ошибаюсь, способствовала к лучшему сокрытию тайных мер, которые он принимал, показывая вид, что ни с кем не имеет сообщения. Так он поступал всегда, и верный и смелый прием, которым нанесен удар, может быть только плодом и следствием политики и опытности графа.

Русский посол в Константинополе Румянцев, получив известия о перевороте, в свою очередь, писал Остерману:

Не только я здесь, но и все в свите моей сердечное порадование возымели, ведая, что то мудрыми вашего сиятельства поступками учинено.

Как видим, у графа к этому времени была уже вполне определенная и устойчивая репутация.

Шетарди и Румянцев ошибались. Заговор организовал Миних, а арест Бирона и его брата Густава, также находившегося в этот момент в Петербурге, в ночь на 9 ноября 1740 года осуществил адъютант фельдмаршала Манштейн.

Вот описание ареста Бирона в изложении Костомарова:

Манштейн очутился в большой комнате, посредине которой стояла двуспальная кровать: на ней лежали Бирон со своей супругой… Пробудившиеся внезапно супруги сразу поняли, что совершается что-то недоброе, и стали кричать изо всей мочи. Герцог соскочил с постели и впопыхах, сам не зная, куда уйти, хотел спрятаться под кровать, но Манштейн обежал кровать, схватил герцога что было силы и стал звать стоявших за дверью своих гренадеров. Явились гренадеры. Бирон, успевши стать на ноги, махал кулаками на все стороны вправо и влево, не даваясь в руки, а сам кричал во все горло, но гренадеры прикладами ружей повалили его на землю, вложили ему в рот платок, связали офицерским шарфом руки и ноги и понесли его вон из спальни полунагого, а вынесши, накрыли солдатскою шинелью и в таком виде унесли в ожидавшую уже у ворот карету фельдмаршала.

Подробно приводим это описание по одной причине. Все последующие перевороты в России происходили приблизительно по той же схеме и сопровождались схожими сценами. Через год точно так же арестовали героя нынешнего переворота фельдмаршала Миниха.

Как курьез добавим следующее. В день переворота Миних дважды днем встречался с Бироном, сначала с ним обедал, а затем был приглашен регентом на ужин. За ужином, задумавшись, Бирон вдруг невпопад спросил у фельдмаршала, приходилось ли тому в своей военной карьере предпринимать ночные операции. Инициатор переворота, уже зная о планах на предстоящую ночь, с огромным трудом скрыл свое волнение.

Опытный и осторожный Остерман, почувствовавший в воздухе какие-то политические «магнитные бури», действительно по своей обычной привычке залег на всякий случай в постель, но на этот раз он узнал о важнейших событиях постфактум. Более того, вытащить недоверчивого графа из постели смогли только тогда, когда очевидцы убедили его, что регент действительно арестован.

Анна Леопольдовна стала на год правительницей России, ее муж Антон Ульрих – новым русским генералиссимусом, Бирон – ссыльным, а Миних всего на несколько месяцев (пока не рассорился с брауншвейгской семьей) премьером правительства.

Даже Остермана новая власть на всякий случай решила наградить, ему почему-то достался чин адмирала. Поскольку к мореплаванию старик не имел ни малейшего отношения, он оскорбился и тут же начал стравливать нового генералиссимуса Антона Ульриха с фельдмаршалом Минихом. В чем и преуспел. Раздраженный фельдмаршал подал в отставку и заявил, что намерен навсегда покинуть свою вторую родину. Приглашения из-за рубежа не заставили себя ждать. Победителя турок, например, очень звали в Пруссию. Фельдмаршал подумал, поколебался и остался в России ждать перемен. И довольно быстро дождался. Правда, не тех, на которые рассчитывал.

Не успела еще Анна Леопольдовна привыкнуть к роли правительницы, как возник новый заговор. Миних осуществил свой государственный переворот 9 ноября 1740 года, а через год, 25 ноября 1741 года, в результате нового переворота на престол взошла Елизавета. Теперь пришлось уже фельдмаршалу испытать на себе все прелести полуночного ареста.

На полпути в Сибирь ему встретился экипаж возвращающегося из ссылки Бирона. Враги раскланялись. Фельдмаршала поместили в Пелыме, в том самом доме, где до того содержался бывший регент.

Пожаловаться на неудобства Миних не мог – план тюремного строения всего лишь за год до того он начертил лично (думается, не без удовольствия) специально для Бирона.

В политике и такое случается.

Долой немцев! Дочь Петра в роли Орлеанской девы

Переворот 1741 года в отличие от тихого переворота Миниха прошел шумно и празднично, под ликующие крики толпы «Долой немцев!».

На знамени переворота его организаторы начертали патриотические слова о защите национального достоинства, а сама Елизавета Петровна в день мятежа играла роль Орлеанской девы – освободительницы от иностранного ига.

Восторженные гвардейцы требовали немедленного изгнания из России всех немцев, но Елизавета Петровна убрала лишь ряд одиозных фигур, не больше. Кое-кому этого показалось мало, и они попытались разделаться с немцами самостоятельно. Например, в русском лагере под Выборгом (в это время началась так называемая «малая война» со шведами) вспыхнул даже бунт против немцев, но он был подавлен благодаря решительности командования: генерал Кейт схватил первого попавшегося бунтовщика и приказал его немедленно расстрелять.

В Петербурге, в свою очередь, то и дело возникали стычки между русскими гвардейцами и немецкими офицерами, которых в этот период третировали и не раз избивали. После очередного такого столкновения шотландец фельдмаршал Ласси даже просил императрицу дать разрешение примерно наказать виновных. Елизавета Петровна согласилась, но распорядилась наказать драчунов очень мягко. К гвардейцам и гренадерам государыня по понятным причинам испытывала слабость: именно они внесли ее на своих плечах в императорский дворец.

В разгар этого националистического угара мало кто задумывался о том, как произошел переворот и какие силы за ним стояли. Если бы русские патриоты знали о той роли, что играли в событиях иностранцы, то восторги на улицах наверняка были бы более умеренными.

Идея переворота в пользу Елизаветы Петровны витала в воздухе и обсуждалась ее окружением давно. Есть свидетельства, что уже после смерти Петра II личный врач Елизаветы Петровны Лесток настойчиво рекомендовал своей хозяйке срочно ехать в Москву, показаться там народу и заявить о своих правах. Елизавета тогда категорически отказалась от предложения и не сделала ничего, чтобы воспрепятствовать возведению на престол Анны Иоанновны, хотя партия ее сторонников уже тогда была влиятельной, поддержка гвардии – значительной, а популярность в народе – большой.

Если русская аристократия рассуждала о сомнительном происхождении Елизаветы, то народ считал именно ее олицетворением петровского наследия. К тому же дочь Петра отличалась красотой, живостью характера и умела нравиться.

Иностранцы находили в ней сходство с француженкой. Саксонский агент Лефорт о молодой Елизавете оставил следующую запись: «Всегда легка на подъем… она как будто создана для Франции и любит лишь блеск остроумия».

Одним из главных заговорщиков являлся Иоганн Германн Лесток. Он происходил из старинной дворянской французской семьи. Еще в 1713 году Лесток прибыл в Петербург в качестве лекаря из Германии, куда перебрались его родители, и какое-то время пользовался расположением Петра I. Затем, однако, за скандальную любовную интригу его сослали в Казань. В Петербург он вернулся благодаря Екатерине I, предложившей ему должность личного врача своей дочери.

Не менее важным действующим лицом можно считать и французского посланника в России Жака Иоахима Тротти маркиза де ла Шетарди, хотя его роль в перевороте всегда вызывала немало споров. С точки зрения одних, он наряду с Лестоком весь переворот организовал и осуществил. С точки зрения других, он не причастен непосредственно к самому перевороту, хотя и готовил для него почву. Наконец, по мнению некоторых, всю деятельность Шетарди в России в этот период следует рассматривать как личную инициативу дипломата, но не как реализацию планов официального Парижа.

В день переворота Шетарди действительно не ездил в санях с русскими гвардейцами арестовывать представителей прежней власти, он все-таки был послом иностранной державы. Но вот взрыхлял почву для переворота посланник очень энергично, а французские деньги сыграли немалую роль в создании необходимого настроя среди гвардейцев.

Что же касается дискуссии о том, насколько самостоятельно действовал Шетарди, то это вопрос сложный. В дипломатии всегда имеется надводная и подводная часть айсберга. К тому же сама информационная оторванность послов от своих стран в те времена предполагала, что, выполняя согласованную со своим дипломатическим ведомством стратегическую задачу, посланник в конкретных действиях полагается уже на свой опыт, чутье и умение импровизировать. Ситуация в России менялась в этот период столь быстро, что на согласование каких-то конкретных шагов у Шетарди просто не было времени.

Хорошо известно, что Франция, зная об очевидных симпатиях Елизаветы ко всему французскому, делала ставку именно на нее, надеясь повернуть Россию после ее воцарения в сторону Парижа и подорвать уже традиционный русско-австрийский союз. Есть достоверная информация о том, что Шетарди многократно беседовал с Елизаветой на эту тему и склонял ее к перевороту.

Известно также, что, когда Шетарди получил от своего правительства две тысячи червонцев, значительная часть этих денег через двух немцев, Грюнштейна и Шварца, была направлена французом в гвардейские казармы для раздачи там подарков от имени цесаревны. За счет этих денег и удалось заговорщикам сформировать первый ударный отряд гвардейцев, готовых, по их словам, идти «за матушку Елизавету Петровну хоть в огонь, хоть в воду».

Активно контактировал Шетарди в канун переворота и со шведским посланником в России Нолькеном. Именно в ходе этих бесед возникла мысль о том, что шведские войска, воспользовавшись неразберихой в Петербурге, могут начать боевые действия против русских. Истинной целью операции был, естественно, пересмотр результатов Ништадтского мира, но войну можно было начать и под более «благородным» предлогом, то есть поддержки притязаний Елизаветы на русский престол.

О том, какие сложные маневры происходили в канун переворота, дает представление небольшой отрывок из книги Казимира Валишевского «Дочь Петра Великого»:

Перед тем как пустить в ход главный рычаг заговора, Нолькен вдруг обнаружил его тайную причину. Он предложил немедленно ввести на русскую территорию сильный отряд шведских войск, но требовал от цесаревны письменного обязательства возвратить Швеции земли, завоеванные Петром Великим. Он опирался на обещания, данные будто бы Елизаветой, но она впоследствии оспаривала их подлинность, и они действительно оказались весьма неопределенными. В своей переписке с французским послом Нолькен утверждал, что цесаревна сама признала права Швеции на возвращение ей части потерянных земель в виде награды за услугу, оказываемую ею дочери Петра Великого, и что она почти обещала дать на то обязательство.

Никакого письменного обязательства от Елизаветы Нолькен так и не получил, да и не мог, конечно, получить, поскольку сама попытка дочери Петра отдать Швеции земли, завоеванные отцом, была бы для ее престижа самоубийственной. С другой стороны, тайные переговоры по этому поводу, судя по всему, действительно велись, а не являются выдумкой шведского дипломата. Просто между понятиями «почти обещать» и «дать письменное обязательство» пролегает глубочайшая и порой непреодолимая пропасть. Ее-то и не смог перескочить швед.

В свою очередь, Елизавета считала, что иностранные партнеры делают далеко не все, что могут. Претензии касались и вопроса финансирования переворота, и гласной международной поддержки. Шведы вторглись в Россию, но при этом не высказались в пользу Елизаветы. Претензии были услышаны: денег подбросили еще, а шведы наконец выпустили официальный манифест, где объявили себя защитниками прав Елизаветы Петровны.

В истории, впрочем, бытует и другая, очень короткая, но не менее убедительная, версия относительно переговоров со шведами. На предложение шведов, переданное ей через посредничество Шетарди, дочь Петра сразу же и категорично ответила: «Лучше я не буду никогда царствовать, чем куплю корону такой ценой!» Что же касается шведского манифеста, то он являлся лишь дымовой завесой, простым пропагандистским прикрытием военной операции.

Нельзя сказать, что действия заговорщиков остались незамеченными. Правительницу Анну Леопольдовну пытались предостеречь многие. Одним из первых почувствовал беспокойство чуткий Остерман, который и приехал со своими тревогами к правительнице. Та заявила, что все это сплетни, что Елизавета ее подруга и неспособна на интригу. Вместо серьезного разговора Остерману предложили внимательно рассмотреть наряды, сшитые для маленького императора Иоанна Антоновича.

Информация о готовящемся перевороте шла и из иностранных источников. На эту тему с правительницей пытался беседовать польско-саксонский посланник Линар. Результат был такой же, что и в случае с Остерманом. Бурю предчувствовал даже недалекий супруг Анны Леопольдовны генералиссимус Антон Ульрих. И он несколько раз обращал внимание на хмурые взоры гвардейцев. В ночь переворота муж безуспешно пытался убедить жену выставить дополнительную охрану из верных ему солдат.

Оптимизм Анны Леопольдовны не был столь уж наивным, как может показаться на первый взгляд: она хорошо знала характер Елизаветы, а потому не верила, что та способна решиться на государственный переворот. Елизавета действительно, несмотря на все приготовления, колебалась. Но рядом оказался Лесток, а вот его энергии и темперамента Анна Леопольдовна в своих расчетах не предусмотрела.

Именно он сумел заставить Елизавету принять окончательное решение. 24 ноября в 10 утра француз явился к Елизавете с двумя рисунками в руке. На одном цесаревна была изображена с короною на голове, на другом – в монашеской рясе. Лесток поставил вопрос ребром: «Желаете ли быть на престоле самодержавною императрицею или сидеть в монашеской келье, а друзей и приверженцев ваших видеть на плахах?»

Зная характер Елизаветы, можно предположить, что ее не столько соблазнила императорская корона, сколько испугала монашеская ряса. Мысль о том, что ей, возможно, придется остаток своих дней провести в угрюмой келье, вдали от костюмерной, фейерверков, шампанского и мужчин, оказалась для нее невыносимой.

Все остальные события развивались по уже намеченной схеме: триумфальное появление в гвардейских казармах, речи о засилье немцев и наследии Петра Великого, аресты политических противников, допросы колеблющихся.

Фельдмаршал Ласси вошел в русскую историю не только благодаря своим многочисленным победам над шведами, но и из-за блестящего по находчивости ответа, данного им посланнику цесаревны, когда тот разбудил его в ночь переворота. На вопрос: «К какой партии вы принадлежите?» – шотландец спросонок, не зная, что происходит, тем не менее безошибочно ответил: «К ныне царствующей!»

Этой ночью в Петербурге спокойно спали немногие. Люди высыпали на улицу. Слова Елизаветы: «И я, и вы все много натерпелись от немцев, и народ наш много терпит от них. Освободимся от наших мучителей! Послужите мне, как служили отцу моему!» – потонули в восторженном реве толпы.

Больше всех снова радовались гвардейцы. Когда гренадеры Преображенского полка попросили Елизавету Петровну принять на себя почетный чин капитана их роты, она не только с удовольствием согласилась, но даровала дворянское достоинство всем состоящим в ее роте, а вдобавок обещала наделить каждого из них имением с крепостными.

Таким образом, в результате переворота в России стало на целую роту больше счастливых людей.

Трагедия семьи Брауншвейгов. Железная маска русской истории

Русские монархисты, столь часто вспоминающие о трагической судьбе царской семьи, расстрелянной большевиками, об Иоанне Антоновиче предпочитают не упоминать, что, впрочем, не удивительно, поскольку этот старый скелет из императорского шкафа историю самодержавия в России не украшает.

Все началось в день ноябрьского переворота 1741 года почти трогательно, хотя речь шла об аресте младенца.

Вот как излагает события Николай Костомаров:

Он спал в колыбельке. Гренадеры остановились перед ним, потому что цесаревна не приказала его будить прежде, чем он сам не проснется. Но ребенок скоро проснулся; кормилица понесла его в караульню. Елисавета Петровна взяла младенца на руки, ласкала и говорила: «Бедное дитя! ты ни в чем не винно; виноваты родители твои!» И она понесла его к саням. В одни сани села цесаревна с ребенком; в другие сани посадили правительницу и ее супруга… Елисавета возвращалась в свой дворец Невским проспектом. Народ толпами бежал за новой государыней и кричал «ура». Ребенок, которого Елисавета Петровна держала на руках, услышав веселые крики, развеселился сам, подпрыгивал на руках у Елисаветы и махал ручонками. «Бедняжка! – сказала государыня, – ты не знаешь, зачем это кричит народ: он радуется, что ты лишился короны!»

Поначалу судьба брауншвейгской фамилии, как казалось, будет не такой уж тяжелой: в первом царском манифесте, появившемся сразу же после переворота, Елизавета Петровна всю вину возлагала на Остермана и Миниха. Остерман, если верить этому манифесту, сочинил документ о престолонаследии и поднес его на подпись императрице Анне Иоанновне, когда та была по болезни очень слаба.

В манифесте утверждалось также, что именно Остерман и Миних побудили Анну Леопольдовну незаконно взять в свои руки власть и они же внушали ей мысль стать русской императрицей. В заключение манифест говорил о том, что «по своей природной милости» императрица Елизавета решила всю брауншвейгскую семью «с надлежащею им честью» выпроводить из России за границу.

Еще не успели высохнуть чернила, как возникли сомнения в верности принятого решения, поэтому караулу, сопровождавшему изгнанников до границы, секретно повелели ехать очень медленно. По некоторым свидетельствам, свою негативную роль здесь сыграл все тот же Шетарди. На прямой вопрос Елизаветы, что делать с ребенком, он ответил: «Надо употребить все меры, чтобы уничтожить даже следы царствования Иоанна».

Караул полученный им приказ понял верно, обоз двигался со скоростью черепахи и прибыл в Ригу лишь 9 марта. Здесь пленников ожидал первый неприятный сюрприз. «В связи с вновь открывшимися обстоятельствами» – кто-то на допросе показал, что Анна Леопольдовна хотела заточить Елизавету в монастырь, – Брауншвейгов взяли под усиленную охрану. Вторая неприятность последовала почти сразу же вслед за первой. Под надуманным предлогом, будто Анна Леопольдовна собирается бежать, переодевшись крестьянкой, все семейство вместе с младенцем посадили в крепость Динамюнде.

Но это было только начало. Несмотря на триумфальное восшествие на престол, Елизавету Петровну во все годы ее правления не покидал страх, что призрак императора Иоанна Антоновича однажды, опираясь на недовольных граждан внутри страны и на поддержку из-за рубежа, материализуется.

Опасения подстегивались тем, что каждый, даже самый мелкий, заговорщик той эпохи пусть и всуе, но упоминал имя свергнутого младенца. Первое такое политическое дело возникло уже в июле 1742 года: камер-лакей Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Ивашкин и сержант Измайловского полка Сновидов, если верить материалам следователей Тайной канцелярии, составили заговор, чтобы убить императрицу и вернуть на престол Иоанна Антоновича. Дело закрыли быстро, выдрав обвиняемым ноздри, отрезав языки и отправив в Сибирь. По тем временам это было милосердным приговором. Смертную казнь Елизавета Петровна поклялась отменить, если переворот удастся, и клятву свою сдержала.

В 1744 году – новое разбирательство по тому же поводу, «дело Лопухина», бывшего камер-юнкера при правительнице Анне Леопольдовне. Не вдаваясь в детали, лишь замечу, что в ходе допросов Лопухин заявил о готовности рижского гарнизона помочь прусскому королю освободить императора Иоанна Антоновича и о том, что контакты осуществлялись через австрийского и венгерского посла маркиза Ботта. Елизавета Петровна потребовала объяснений и у Фридриха II, и у Марии Терезии, эрцгерцогини Австрийской, королевы Венгрии и Чехии (будущей римско-германской императрицы).

Прусский король отверг все обвинения и дал Елизавете «дружеский совет»: от греха подальше отправить семью Брауншвейгов из Риги в глубь империи. Советом короля тут же воспользовались. Сначала семейство перевели в город Раненбург, а потом еще дальше на север.

В качестве места постоянного заключения выбрали Холмогоры: здесь, как казалось, легче организовать строгую охрану. С этого момента по приказу Елизаветы несчастного ребенка содержали в одиночке, отделив от остальной семьи. Здесь малолетний узник пробыл двенадцать лет. Сама Анна Леопольдовна через два года после приезда в Холмогоры скончалась, ее тело привезли в Петербург и погребли в Александро-Невской лавре. Императрица присутствовала на похоронах и даже прослезилась.

Посол Ботта, замешанный в «деле Лопухина», был наказан, Марии Терезии пришлось уступить требованиям Елизаветы. Дипломат лишился поста и попал под арест. Через год Елизавета Петровна сообщила Марии Терезии, что вполне удовлетворена и уже можно отменить наказание.

В 1756 году возникло еще одно дело – простолюдина из Тобольска, некоего Ивана Зубарева. В этой истории отделить правду от вымысла сложно, поскольку арестованный не просто давал показания, а, кажется, гордился своими приключениями и даже под угрозой сурового наказания не мог не прихвастнуть и покрасоваться. Это своего рода одиссея, рассказанная хитроумным русским мужичком. Заметим, что Зубарев уже до этого попадал в руки правосудия за мошенничество, поскольку лгал, что нашел месторождение золота, в надежде выпросить для себя привилегию на устройство заводов. И в этот раз его поймали на краже лошадей, но уже на первом допросе конокрад заявил, что имеет сведения государственной важности, а потому и оказался в подвалах Тайной канцелярии.

Зубарев показал, что, когда в 1755 году побывал в Кёнигсберге, где выдавал себя за бывшего русского гвардейца, его там сначала пытались завербовать в прусское войско, а потом в сопровождении офицера переправили в королевскую резиденцию в Потсдаме. Здесь с ним якобы беседовали два генерала, один из которых назвался дядей императора Иоанна Антоновича, а другой – генералом Манштейном, бывшим адъютантом Миниха.

Более того, Зубарев утверждал, что был принят королем Фридрихом, лично поручившим ему установить контакты с раскольниками и склонить их на сторону Иоанна Антоновича. (Король якобы обещал, что в случае возвращения на престол свергнутого императора раскольники получат полную свободу вероисповедания.) Затем Зубареву поручили отправиться в Холмогоры и подготовить все необходимое для побега семьи Брауншвейгов: связаться с принцем Антоном Ульрихом и передать ему две золотые медали для подкупа охраны. Если верить Зубареву, то весной 1756 года в Архангельск должен был прийти прусский корабль, на нем и планировалось тайно вывезти беглецов в Пруссию.

Есть ли в этой приключенческой истории хотя бы доля правды, сказать сложно, но точно, что зерно упало на благодатную почву. В этот момент отношения России и Пруссии складывались не лучшим образом, и императрица готова была подозревать Фридриха II в любой интриге.

После зубаревского рассказа Иоанна Антоновича в строжайшем секрете перевели из Холмогор в Петербург, в шлиссельбургскую темницу, где держали в строжайшей изоляции. Ни в чем не повинный Иоанн, подрастая в тюрьме, постепенно превращался в Железную Маску российской истории. Тайна нахождения главного узника России в Шлиссельбурге сохранялась с максимальными предосторожностями. Полковнику Вындомскому, главному охраннику брауншвейгской семьи в Холмогорах, было приказано:

…Оставшихся арестантов содержать по-прежнему, еще и строже и с прибавкою караула, чтобы не подать вида о вывозе арестанта… в кабинет наш и по вывозе арестанта рапортовать, что он под вашим караулом находится, как и прежде рапортовали…

Еще жестче были указания, направленные в Шлиссельбург. Сам комендант крепости не имел права знать, кто содержится у него под арестом. Видели Иоанна и знали его имя только три офицера стерегшей его команды. Им строго запрещалось сообщать Иоанну, где он находится. Без специального указа Тайной канцелярии к узнику не мог войти никто, даже фельдмаршал.

Преемники Елизаветы Петровны, сначала Петр III, а затем и Екатерина II, не сочли нужным облегчить положение Железной Маски, хотя есть свидетельства, что оба побывали в Шлиссельбурге и виделись с Иоанном. Инструкции Петра III предписывали главному надсмотрщику князю Чурмантьеву:

Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему рассмотрению палкой и плетью.

Наконец, существовало строгое предписание, подтвержденное позже и Екатериной: при любой попытке освобождения узника умертвить.

В июле 1764 года так и произошло. Попытку освобождения бывшего императора России предпринял поручик пехотного полка Василий Мирович. Склонив на свою сторону с помощью подложного манифеста гарнизонных солдат, он арестовал коменданта крепости и потребовал выдачи заключенного. Узника тут же, согласно строгой инструкции, убили. Мирович, узнав о гибели Иоанна, сдался и был казнен [4].

Несчастному заключенному на момент смерти шел 24-й год. Судя по ряду свидетельств, к этому моменту Иоанн был уже психически не вполне здоров, что, впрочем, не удивительно, учитывая, в каких нечеловеческих условиях он провел свою жизнь. Вместе с тем Иоанн, несмотря ни на что, знал о своем происхождении, называл себя государем, где-то чудом выучился грамоте и читал одну книгу, которую ему разрешили при себе иметь, – Библию. Известна, например, история о том, как однажды Иоанн заявил караульному офицеру: «Как ты смеешь на меня кричать? Я здешней империи принц и государь ваш». После этого узника наказали, лишив его чая и отобрав теплые носки.

Еще одна любопытная деталь. Призрак столь сильно мучил сначала Елизавету, а затем и Екатерину II, что и у той и у другой, как рассказывают, появлялась минутная мысль о том, чтобы выйти замуж за Иоанна Антоновича и тем самым решить проблему «благородно». Впрочем, никаких серьезных доказательств этому нет.

Что касается остальных членов семьи, то их судьба столь же трагична. В Холмогорах Анна Леопольдовна родила двоих сыновей и дочь, тем самым увеличив число узников. В условиях строгого заключения дети выросли рахитичными и умственно отсталыми. Антон Ульрих пережил жену почти на тридцать лет и скончался в 1775 году. Только после его смерти Екатерина II, уступая просьбам датской королевы, приходившейся узникам теткой, сочла возможным сначала облегчить режим содержания детей Брауншвейгов, а затем и отправить их в Данию.

Узнав о том, что их отпускают, заключенные только испугались. Проведя столько времени в изоляции, они не были готовы к встрече с окружающим миром и молили только об одном – чтобы их оставили в покое и разрешили иногда гулять по лугу рядом с тюрьмой.

Пожелание не было исполнено. Их насильно заточили и так же насильно освободили.

Роль взятки во внешней политике Елизаветы

Елизаветинская эпоха включила в себя много противоречивого. Плюсы и минусы здесь примерно уравновешивают друг друга. А вот надежды русских патриотов на то, что Елизавета Петровна будет блюсти национальные интересы и положит конец иностранному вмешательству в российские дела, не оправдались.

Позитива здесь оказалось немного. Разве что приток специалистов из-за рубежа был поставлен под некоторый контроль. Например, ни один зарубежный врач и ни один педагог не могли теперь заниматься в России частной практикой, не пройдя соответствующего экзамена и не получив разрешения.

В царствование Елизаветы в 1746 году пришло и первое международное признание российской науки. Сам Вольтер выразил желание стать членом Российской академии наук и буквально выпросил себе поручение написать историю Петра Великого.

Немного. Особенно если учесть, что в это же время внешняя политика России слишком часто опиралась не на продуманный государственный курс, а была лишь отражением придворных интриг, в которых едва ли не главную роль играли иностранцы.

За влияние на императрицу бились между собой несколько враждебных групп. Лесток и Шетарди склоняли Елизавету к союзу с Францией и Пруссией, а канцлер Алексей Бестужев стоял за традиционные связи с Австрией и Англией. При этом действия всех участников политической игры во многом определялись не принципиальными воззрениями, а просто взятками.

Взятки брали все, даже глава внешнеполитического ведомства Бестужев. Пансион, что он получал от англичан, значительно превышал его официальное жалованье. Но самым выдающимся взяточником той эпохи можно безошибочно назвать Лестока. Он умел собирать дань со всех: ему платили и французы, и англичане, и шведы, и немцы. Вдобавок ко всему по просьбе Пруссии германский император Карл VII даровал Лестоку графское достоинство.

Беспрерывно выпрашивал у Парижа деньги на подкуп русских чиновников и маркиз де ла Шетарди. Впрочем, немалая часть этих денег оседала в его собственном кармане. Шетарди предпочитал действовать, опираясь не столько на деньги, сколько на личное обаяние, отчаянно ища благосклонности самой Елизаветы.

Посланник играл ва-банк. Есть свидетельства, что как мужчина победу он одержал, а вот как агент влияния провалился. Императрица была внушаема, но лишь до определенных пределов.

Вся эта мышиная возня иностранных агентов около императорского трона во времена Петра, учитывая его характер, была невозможна, хотя бы в силу своей бессмысленности. Меншиков, конечно, с удовольствием взял бы взятку от любого, но политический курс определял только Петр, и никто иной. За Елизавету же в отличие от отца шла постоянная и порой довольно грязная борьба.

Чтобы свалить своих противников, Бестужев прибег даже к перлюстрации их переписки. Это ноу-хау с легкой руки прусского короля начало как раз тогда входить в практику, на удивление быстро вписавшись в традиционный аристократический инструментарий европейской дипломатии. Вскрыв одну из депеш Шетарди в Париж, Бестужев обнаружил там рассуждения, весьма компрометирующие как самого автора, так и Лестока. Это был драгоценный для канцлера материал, которым он не преминул воспользоваться.

Через Бестужева в руки императрицы попал следующий текст:

Мы здесь имеем дело с женщиной, на которую ни в чем нельзя положиться… Каждый день она занята различными шалостями: то сидит перед зеркалом, то по нескольку раз в день переодевается – одно платье скинет, другое наденет, и на такие ребяческие пустяки тратит время. По целым часам способна она болтать о понюшке табаку или о мухе, а если кто с нею заговорит о чем-нибудь важном, она тотчас прочь бежит, не терпит ни малейшего усилия над собою и хочет поступать во всем необузданно; она старательно избегает общения с образованными и благовоспитанными людьми; ее лучшее удовольствие – быть на даче или в купальне, в кругу своей прислуги. Лесток, пользуясь многолетним на нее влиянием, много раз силился пробудить в ней сознание своего долга, но все оказалось напрасно: что в одно ухо к ней влетит, то в другое прочь вылетает.

Уже этого было более чем достаточно, чтобы императрица изменила свое отношение к Шетарди и Лестоку. Но записка содержала не только убийственную характеристику самой Елизаветы, под которой в душе мог бы подписаться, наверняка, и сам Бестужев, но также и другую любопытную информацию. Шетарди рассуждал в депеше о том, как предан ему Лесток, и о том, что эту преданность надо бы «подогреть», увеличив его годичный пенсион. Далее Шетарди просил денег на выплату взяток еще нескольким полезным персонам, а в заключение предлагал Парижу подкупить некоторых православных иерархов, и в частности личного духовника императрицы.

Не удивительно, что после столь удачного перехвата депеши Бестужев избавился и от Лестока, и от Шетарди. Первого отправили в ссылку, второго – домой в Париж. Вместе с Бестужевым ликовали австрийский и английский посланники.

Главным рычагом влияния русских на Европу в те времена по-прежнему оставалась мощная армия, она и в Елизаветинскую эпоху одержала немало побед. В ходе «малой русско-шведской войны» 1741–1743 годов Россия не только снова разбила старого противника, но и присоединила к своим владениям еще один кусочек финской земли. Русский солдат в этот период не раз активно вмешивался в большую европейскую политику: в 1743 году благодаря русской армии решился вопрос о престолонаследии в Швеции, а в 1748 году появление русского корпуса на берегах Рейна помогло окончить войну за австрийское наследство и подписать Ахенский мир. Активнейшее участие приняли русские и в так называемой Семилетней войне (1756–1763).

Вместе с тем, как и в прежние времена, большинство побед не принесло России ничего, кроме славы; успех русского оружия лишь укрепил в Европе страх перед русскими. Русские войска разгромили непобедимого Фридриха, взяли Берлин, но Петербург не смог извлечь из этого ни материальных, ни территориальных, ни политических выгод.

Перед падением Берлина Фридрих в панике писал своему министру Финкенштейну:

Из сорока восьми тысяч воинов у меня осталось не более трех тысяч. Все бежит; нет у меня власти остановить войско; пусть в Берлине думают о своей безопасности. Последствия битвы будут еще ужаснее самой битвы. Все потеряно. Я не переживу погибели моего отечества!

Нерешительность русских полководцев сохранила Фридриху и жизнь, и отечество, и власть. Фридрих, справедливо отдавая должное мужеству русского солдата, о чем он говорил неоднократно, также отмечал и бездарность их военачальников. «Они ведут себя как пьяные», – заметил он однажды.

И в этом отличие Елизаветинской эпохи от эпохи Петра Великого. Его полководцы и он сам любили выпить, но дрались на трезвую голову и умели извлекать выгоды из побед. Вместе с тем следует учесть, что непоследовательность шагов тогдашних русских полководцев в немалой степени объяснялась наличием в Петербурге прусской «пятой колонны».

Сама Елизавета, не любившая Фридриха, требовала решительных действий, но в этот период уже тяжело болела и в любой момент могла умереть. А вслед за ней на престол должен был взойти известный пруссофил Петр III. Рисковать своей карьерой, учитывая ситуацию, русские военачальники не хотели. Отсюда их «пьяная походка»: шаг вперед, два шага назад.

Наконец, даже там, где патриотизм всецело победил, это принесло стране далеко не однозначные результаты. Словарь Брокгауза и Ефрона констатирует:

Освобождение России от немецких временщиков, обострив и без того тогда сильный дух религиозной нетерпимости, обошлось России дорого. Проповеди в этом направлении не щадили не только немцев, но и европейскую науку. В Минихе и Остермане усматривали эмиссаров сатаны, посланных губить православную веру… Получив в свои руки цензуру, Синод начал с того, что подал в 1743 году к подписи указ о запрещении ввозить в Россию книги без предварительного просмотра. Против проекта этого указа восстал канцлер граф Бестужев-Рюмин. Он убеждал Елизавету, что не только запрещение, но и задержка иностранных книг в цензуре вредно повлияют на просвещение. Он советовал освободить от цензуры книги исторические, философские, просматривать только книги богословские. Но совет канцлера не остановил ревности к запрещению книг.

Елизавета пришла к власти на волне борьбы с немцами, а оставила своим преемником на русском престоле племянника, сына своей старшей сестры Анны Петровны – Петра Ульриха (Петра III), прямого потомка двух когда-то враждовавших между собой царственных особ – Петра Великого и Карла XII.

Выбор для России был наихудшим из всех мыслимых вариантов. Петр Ульрих боготворил все немецкое и шведское и с не меньшим пылом ненавидел все русское. Всей российской политикой в период правления Петра III руководил посланник Пруссии.

Так парадоксально завершилось правление Елизаветы Петровны – русской Орлеанской девы.

Впрочем, она же сумела выбрать императору в жены такую немку, которая искренне захотела и смогла стать русской. Екатерина Великая – это тоже наследство Елизаветы.

Процарствовал Петр Ульрих недолго: с 25 декабря 1761 года по 28 июня 1762-го. На больший срок терпения ни у кого не хватило. Ни у жены, ни тем более у России.

Тени Бирона и Остермана, снова было появившиеся в императорских покоях, быстро растворились в воздухе, услышав грохот гвардейских сапог и легкий стук каблучков Екатерины.

Что русскому хорошо, то немцу замечательно

Русская поговорка гласит: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». Многие немцы, посвятившие свою жизнь России, доказали, что это далеко не бесспорное утверждение.

Одним из них стал русский фельдмаршал, выдающийся инженер и полководец, заговорщик и сибирский ссыльный Бурхард Христофор фон Миних. Его судьба объединяет многие эпохи, о которых уже шла речь, он был обласкан еще Петром Великим, а умер на службе Екатерине Великой, пережив многих и повидав на своем веку всякое.

При этом следует учесть, что прибыл Миних в Россию в солидном возрасте, когда ему было уже 37. Он мог сравнивать, поскольку до этого сначала служил у французов по инженерной части, затем в Германии, где дослужился до капитана, и, наконец, в Польше – ее немец покинул из-за придворных интриг при дворе Августа II.

Еще до приезда в Россию Миних много воевал, был тяжело ранен, побывал в плену. После службы у курфюрста Августа он долго колебался, кому из великих полководцев предложить свои услуги – Петру I или Карлу XII, но в конце концов выбрал Россию. Через русского посланника в Варшаве князя Григория Долгорукова Миних передал царю свое сочинение по фортификации и вскоре получил от Петра приглашение на службу в должности генерал-инженера.

Инженерные таланты Миних унаследовал от отца, тот на датской службе дослужился до полковника и надзирал там за всеми плотинами и каналами. Этим же занялся и его сын в России, много строил и копал, вгрызаясь в русский грунт. На счету Миниха не один построенный им российский канал, шлюз и плотина.

Самое известное его сооружение – Ладожский канал, который начали прокладывать по приказу Петра, но работа шла очень медленно и непрофессионально. Миних, сведущий в законах гидравлики, работу предшественников справедливо и убедительно раскритиковал, а потому получил от императора приказ довершить строительство.

Завистников хватало, поэтому скоро Петру стали поступать жалобы на Миниха. Царю доносили, что иностранец всё делает не так. Вероятно, в другие времена и при другом государе на этом карьера немца и завершилась бы, но Петр мог сам профессионально судить о таком деле, как строительство канала. Царь не пожалел времени и сил, чтобы по бездорожью и болотам прошагать и проехать многие километры.

Удостоверившись в полной правоте немецкого инженера, царь сурово сказал одному из его критиков: «Есть два рода ошибок: одни происходят от незнания, другие – от того, что не следуют собственному зрению и прочим чувствам». Петр поверил и глазу Миниха, и его знаниям.

Более того, Петр вместе с немцем явился в Сенат и заявил: «Я нашел человека, который мне окончит Ладожский канал. Еще в службе у меня не было такого иностранца, который бы так умел приводить в исполнение великие планы, как Миних! Вы должны всё делать по его желанию!» Немец с честью выполнил поручение императора, судоходство по Ладожскому каналу началось в 1728 году.

Миних никогда не забывал добрых слов реформатора в свой адрес и при всех последующих режимах продолжал служить именно петровской России. Много раз порывался он уехать, обиженный властью, но каждый раз его останавливали воспоминания о Петре Великом. Было только одно решение реформатора, которое немец Миних считал несправедливым и после смерти императора сделал все, чтобы его отменить. При Петре иностранным офицерам платили жалованье в два раза большее, чем русским. Немец эту дискриминацию ликвидировал.

В 1731 году Миних возглавил комиссию по реорганизации военного дела в стране. Он во многом изменил порядок воинской службы в России, создал новые полки, завел тяжелую конницу. Именно Миниху обязаны своим рождением российские инженерные войска – он отделил их от артиллерии, поставив самостоятельные задачи.

Миних учредил и Сухопутный кадетский корпус, готовивший русских пехотных офицеров. Принципиальный противник солдафонства, фельдмаршал немало способствовал развитию образования в военной среде.

Вот что пишет о тогдашнем кадетском корпусе Костомаров:

…Шляхетских [дворянских] детей… от 13 до 18 лет обучать следовало арифметике, геометрии, рисованию, фортификации, верховой езде, фехтованию, стрельбе и всякому воинскому строю. Кроме того, принято было во внимание, что в государстве нужно не только военное, но и политическое, и гражданское образование, и притом не все способны к военной службе, и в этих видах положено иметь учителей иностранных языков, преподавать историю, географию, юриспруденцию, танцевание, музыку и прочие науки, какие сочтутся полезными, смотря по природной способности воспитанников.

О крымских походах Миниха и его знаменитых победах над турками уже упоминалось, они принесли фельдмаршалу и славу, и критику, поскольку стоили русским больших потерь больными, ранеными и убитыми. Потери оказались немалыми, но многое в данном случае определялось специфическими географическими условиями военной кампании (вспомним об огромных потерях, что несли в своих южных походах князь Голицын и Петр I). Миних здесь, конечно, грешен, но в той же степени, что и многие русские полководцы.

Фельдмаршал был полон честолюбивых военных планов. Он был готов идти в крестовый поход даже на Константинополь, но его остановил Белградский мир. Правда, следует признать, что во всех этих грандиозных прожектах присутствовал и сугубо личный интерес: Миних, судя по многим свидетельствам, надеялся стать молдавским государем. Он считал, что если Бирон может править Курляндией, то почему бы ему не править Молдавией.

Перед кончиной Анны Иоанновны фельдмаршал вместе с другими поддержал идею назначить регентом Бирона, хотя и являлся его последовательным противником. Сын фельдмаршала вспоминал:

Отец мой находился тогда в таком щекотливом положении, в каком только честный человек когда-либо очутиться может… Кто взвесит тогдашние обстоятельства, тот не поставит моему родителю в вину его поступка и не назовет его несоответствующим с здравым рассудком.

Тот же здравый рассудок заставил Миниха через некоторое время стать заговорщиком. Он понимал, что политика Бирона идет вразрез с интересами России, но ошибочно полагал, что Анна Леопольдовна способна стать полноценной государыней. Разочарование пришло очень быстро, и Миних, облеченный самой высокой государственной должностью – премьера, – как порядочный человек, подал в отставку.

Мужественно он принял и опалу. Председательствовал на суде князь Никита Трубецкой, который во время крымской кампании заведовал подвозом провианта войскам и многократно подводил своей нераспорядительностью и воровством русскую армию. Когда Трубецкой попытался обвинить Миниха, тот с горечью заметил ему: «Пред судом Всевышнего мое оправдание будет лучше принято, чем перед вашим судом! Я в одном только внутренне себя укоряю – зачем не повесил тебя, когда ты занимал должность генерал-кригскомиссара во время турецкой войны и был обличен в похищении казенного достояния. Вот этого я себе не прощу до самой смерти».

После этих слов Елизавета, слушавшая допрос, сидя за ширмой, приказала остановить расследование против Миниха и отправить его в крепость.

Среди всех осужденных на казнь один Миних сохранил, как свидетельствует история, мужество и бодрость. Всходя на эшафот, он был тщательно выбрит, элегантно одет, на плечах смертника красовался фельдмаршальский красный плащ. Узнав, что смертная казнь заменена ссылкой, немец встретил новость без всяких видимых признаков радости и так же бодро спустился с эшафота, как на него и взошел.

Всю двадцатилетнюю ссылку фельдмаршал провел с достоинством, много работал, неустанно предлагал императрице различные инженерные проекты. Елизавету, не любившую серьезных дел, все эти проекты, присланные из Сибири, только раздражали. В конце концов она запретила ссыльному писать. Фельдмаршал не унывал: у него оставалась бумага, и он продолжал творить. Миних не мог не работать.

Из ссылки он вернулся восьмидесятилетним стариком, когда на престол вступил Петр III. Как-то на одном из приемов Петр, решив пошутить, нарочно свел вместе Миниха и Бирона, налил им шампанского, предложил помириться, а сам под каким-то предлогом удалился. По рассказам очевидцев, два старых противника долго стояли на месте, держа в руках бокалы, мрачно поглядывая на дверь, куда вышел император, потом, презрительно смерив друг друга взглядом и не сказав ни слова, разошлись.

Петра III немец не любил, но честно служил ему. Опытный заговорщик, в частности, предупреждал императора об опасности, грозившей ему со стороны жены, а когда переворот начался, был единственным из окружения Петра, кто не потерял голову. Миних советовал Петру укрыться в Кронштадте, а когда из-за медлительности и трусости императора это стало уже невозможным, предложил ему немедленно плыть в Ревель, а затем в Померанию к русским войскам. Растерявшийся Петр и здесь не послушал фельдмаршала.

Когда старик предстал перед новой императрицей, она его спросила: «Вы хотели против меня сражаться?» Фельдмаршал ответил как есть: «Я хотел жизнью своей пожертвовать за государя, который возвратил мне свободу».

Умная Екатерина не только оценила поступок Миниха по достоинству, но и позволила ему в течение трех месяцев являться к ней в трауре по убитому Петру III. Более того, Екатерина назначила неутомимого старика главнокомандующим балтийскими портами и его детищем – Ладожским каналом.

До самой смерти Миних представлял на рассмотрение императрицы многочисленные идеи и планы. В отличие от Елизаветы Екатерина все их внимательно изучала. Однажды он ей написал:

Посвятите мне в день один час или даже меньше часа и назовите это время часом фельдмаршала Миниха. Это доставит вам средства обессмертить свое имя.

Императрица исполнила его желание.

В канун 85-летия старик наконец попросил об отставке. Государыня отказала, заявив, что второго Миниха у нее нет. Тогда в отставку подала сама жизнь – фельдмаршал скончался 16 октября 1767 года.

Миних честно служил России и сумел доказать, что не каждый немец – Бирон. Или Остерман.

Часть пятая

Европейский взгляд с азиатским прищуром. Екатерина Великая

В доказательство величия Екатерины II обычно вспоминают громкие победы русского оружия, новые территориальные приобретения Российской империи, объемистый свод различных екатерининских законодательных актов и непременно тесную дружбу императрицы с Вольтером. В подтексте подразумевается, вероятно, что с кем попало знаменитый француз дружбу не водил.

Общий вывод – век Петра был веком «не света, а рассвета», истинный свет в Россию пришел лишь с Екатериной. «Петр удивил Европу своими победами, Екатерина приучила ее к нашим победам», – торжественно писал историк Карамзин. Наконец, именно Екатерина II в своем знаменитом «Наказе» – проекте нового уложения, шестым его пунктом, точно и ясно, отвергая все сомнения на этот счет, вполне официально определила: «Россия есть европейская держава».

У противников Екатерины II своя собственная, давно проторенная колея. Их аргументы: незаконность воцарения, коррупция и безнравственность при дворе, страсть к саморекламе, расширение границ крепостного права, преследование (на закате царствования) инакомыслящих и немалый государственный долг, оставленный правительницей в наследство потомкам.

Перечисленные выше доводы двух сторон не являются все же исчерпывающими и грешат категоричностью.

Известный французский историк Жозеф Ренан как-то заметил, что «серьезная история не должна придавать слишком большого значения нравам государей, если эти нравы не имели большого влияния на общий ход дел». Поскольку ни один из многочисленных фаворитов Екатерины так и не стал Бироном и все важнейшие политические нити государыня держала в своих руках, то какой смысл сосредотачиваться на императорской спальне?

С другой стороны, с тех давних времен разноплеменные пушки палили в Европе (с разрешения и без разрешения русских) уже столько раз, что расслышать и объективно оценить эхо давних екатерининских залпов довольно сложно.

Екатерининский период действительно один из самых интересных, но не как история сражений или тем более альковных приключений, а как история политической и общественной мысли в России. В Екатерининскую эпоху русские значительно расширили круг своего чтения, а в их библиотеках рядом с пособиями по металлургии, кораблестроению и воинским уставом встали книги философские и политические; именно тогда в России появилось общественное мнение. Это довольно точно уловили некоторые современники, не без резона утверждавшие, что если Петр Великий создал в России людей, то именно Екатерина вложила в них душу.

Российский энциклопедический словарь 1894 года выражается менее эмоционально, но в принципе говорит о том же самом:

Ее царствование – одно из замечательнейших в русской истории; и темные и светлые стороны его имели громадное влияние на последующие события, особенно на умственное и культурное развитие страны… С этого царствования в России начали сознавать значение гуманных идей, начали говорить о праве человека мыслить на благо себе подобных.

Именно за этим процессом – «сотворения российской души», общественного мнения – и любопытно проследить.

Многие российские реформаторы, приученные еще со времен Петра к тому, что один хороший оружейник стоит сотни философов и правоведов, взялись за самую передовую тогда политологию – Вольтера, Рейналя, Дидро, Монтескье и прочих.

Книги поражали воображение читателей, хотя пафос авторов, а главное – смысл произведений в полном объеме улавливали немногие: конфликт Вольтера и энциклопедистов с католическим духовенством, интриги европейских феодалов, столкновение различных политических взглядов на Западе – все это было очень далеко от России.

Часто читатель не догадывался о том, кто являлся мишенью вольтеровского остроумия, но завораживал уже сам полет стрелы, игра ума как таковая. В результате французская философия, оторванная русским читателем от ее изначальной вполне конкретной основы, заметно мутировала, приобрела в России размытые и даже абстрактные формы.

Если героем Петровской эпохи стал делец, человек практичный, знающий, как построить добротный дом, но имеющий смутное представление о том, как лучше обустроить общество; если антигероем «танцевальной» Елизаветинской эпохи стал напомаженный франт, чьи таланты ограничивались посредственным знанием французского языка, то в Екатерининское время появилось много философов-мечтателей, чья совесть и ум пробудились ото сна, но руки уже начали отвыкать от конкретной работы.

Свою противоречивую роль в этом процессе сыграл и подарок, сделанный дворянству в канун воцарения Екатерины ее мужем Петром III. «Безделье» дворянства (то есть данное дворянству право по собственному усмотрению идти или не идти на государеву службу) совсем не обязательно заканчивалось тоскливым прозябанием в захолустном поместье и беспробудным пьянством.

Для многих в поте лица до того тянувших свою служебную лямку это «безделье» оказалось благословенным. Дворянская вольность впервые дала возможность спокойно поразмыслить на досуге: кому-то наедине с православным молитвенником о собственной душе, а кому-то наедине с переводными иностранными книгами о царивших в России порядках и ее месте в современном мире.

На этой почве поднялись и пустоцвет российской меланхолии, и то диковинное дерево, что позже стали называть русской интеллигенцией.

Пищи для ума в те времена хватало на любой вкус, было бы желание слушать, смотреть и читать. Многое не имело аналогов в национальной истории. Страну возглавила государыня-европейка. Впервые случай посадил на российский престол человека с западным менталитетом, хорошим образованием и характером прагматика.

Екатерина II не первая женщина и не первая иностранка во главе российского государства, но она разительно отличалась от своих предшественниц.

У самостоятельной и энергичной Екатерины II не было ничего общего, кроме имени, с Екатериной I. Правление петровской вдовы точнее называть эпохой Меншикова, поскольку ее собственные заботы ограничивались границами дворца.

Екатерина II имела больше фаворитов, чем все ее предшественницы, вместе взятые, но ни один из фаворитов не мог даже надеяться на то влияние, что имел Бирон на Анну Иоанновну. Две императрицы и как женщины, и как государыни не похожи друг на друга ни в чем: невозможно представить себе азиатскую историю с Ледяным домом при европейском дворе Екатерины.

Новая российская императрица, человек с сильным характером, ничем не напоминала и Анну Леопольдовну. Россию от Бирона избавил Миних, а не слабовольная правительница. А вот переворот против Петра III возглавила сама Екатерина, а вовсе не близкие к императрице братья Орловы, ее подруга Дашкова или английский посланник, хотя все они участвовали в деле.

И уж тем более трудолюбивая как пчела Екатерина II не походила на императрицу Елизавету Петровну, впадавшую, как известно, в глубокую депрессию от государственных документов и умных разговоров. Елизавета Петровна часами могла говорить о прическе и фасоне платья, но не выдержала бы и трех минут беседы с Дидро. Как заметил один из историков о Елизавете, ее переписка «состоит из нескольких ничтожных записок, где неправильность правописания соперничает с бедностью мысли».

На этот раз на российский трон поднялась одна из самых выдающихся женщин своего времени. Ее власть была безгранична, а авторитет неоспорим. Русский народ, еще недавно глубоко ненавидевший «пруссака» Петра III, перед Екатериной (тому есть свидетельства), как перед живой иконой, ставил в церкви свечи.

Вместе с тем традиционный православный консерватизм, уступая просвещенному абсолютизму, дал трещину. Церкви пришлось, например, смириться с решением императрицы предоставить убежище иезуитам – старым врагам православия. В то время как они стали изгоями во всем мире, а папа официально запретил орден своей буллой, благодаря Екатерине иезуиты не только получили приют на русской земле, но и пользовались в России в течение нескольких десятилетий режимом наибольшего благоприятствования.

Согласилась церковь и на секуляризацию собственных земель. Без скандала дело, правда, не обошлось: ростовский митрополит Арсений Мациевич назвал императрицу иудой, за что лишился монашеского сана и оказался в заточении. Но напомним для сравнения, что во Франции ради секуляризации земель духовенства пришлось совершить кровавую революцию.

Вдобавок к беженцам-иезуитам и французским философам, чьи книги стали любимым чтением Екатерины и российского дворянства, страна в это время получила от Европы еще один подарок – масонство. Чуть ли не каждый думающий да и просто любопытствующий русский дворянин в это время идет в масоны.

Новомодная игра для взрослых, пустая болтовня о таинствах храмовников и розенкрейцеров на удивление быстро переходят в серьезный разговор на нравственные, а затем и на политические темы. Екатерина с нарастающей тревогой наблюдает за тем, как «алхимия», которую она сама справедливо высмеивала в журнальных статьях и пьесах, сменяется «химией»: увлечение масонов рыцарскими побрякушками, мистификациями графа Калиостро и поисками философского камня перерастают в крупнейшее для России дело. Типография Новикова вбрасывает в общество, как горячие пирожки, одну за другой все новые книги и идеи, причем бóльшая их часть западного происхождения.

Впрочем, нравственные искания масонов, безбожье Вольтера, западный меркантилизм и политические проповеди Дидро хотя и дали на традиционной русской почве обильные всходы, тем не менее при внимательном рассмотрении оказались непохожими на классический европейский продукт.

Если царствование Екатерины и вдохнуло в Россию душу, то душа эта получилась, по правде сказать, весьма беспокойной и противоречивой. Россия обзавелась душой-полукровкой, имеющей на все вокруг европейский взгляд, но с азиатским прищуром.

С тех самых Екатерининских пор за русскими и начали замечать некие странности, которые, за неимением другого объяснения, на Западе стали называть «загадками русской души».

Кровопускание как лучший способ обрусеть

Восхождение Софьи Августы, провинциальной и бедной немецкой принцессы Ангальт-Цербстской, на русский престол описывалось многократно, однако стоит особо обратить внимание на те иностранные силы, что активно содействовали воцарению Екатерины.

Не секрет, например, что Екатерину многие в России поначалу считали креатурой Фридриха, да и сам он признавал, что надеялся с ее помощью усилить прусские позиции в Петербурге. Однако очень быстро выяснилось, что в Берлине крупно ошиблись, недооценив честолюбивого ума Екатерины.

Когда Екатерина взошла на престол, то вместо безоглядной русской поддержки времен Петра III Фридрих столкнулся с подчеркнуто недоброжелательным русским нейтралитетом. Этот леденящий прусскую душу нейтралитет было то единственное, что Екатерина сочла возможным предложить королю, но и этот жест показался ему подарком судьбы.

Сам Фридрих, кажется, ожидал гораздо худшего. Узнав о воцарении Екатерины, король так перепугался, что приказал ночью тайно перевезти государственную казну из Берлина в Магдебург на случай, если придется бежать.

Екатерина хотела быть не немкой на русском престоле, а истинно российской императрицей. Немецкое происхождение, как считала она сама, ей только мешало. Определенная мнительность – как бы вдруг кому-нибудь не показалось, что она защищает не национальные российские, а чьи-то иностранные, особенно прусские, интересы, – была присуща ей довольно долго.

Узнав, что ее родной брат собирается посетить Россию, она с неудовольствием заметила: «Зачем? В России и без него немцев предостаточно». Раздражение вызвал, естественно, не факт приезда в Российскую империю еще одного немца – одним больше, одним меньше, какая разница! – а то, что именно этот немец мог лишний раз напомнить окружающим о родословной императрицы или, того хуже, посеять подозрение, что государыня протежирует своей родне.

С иронией Екатерина смогла говорить по поводу своих комплексов лишь много позже, когда уже давно и прочно сидела на русском троне. Однажды, когда ей делали обычное тогда в медицинской практике кровопускание, императрица пошутила: «Ну вот, теперь все дела пойдут намного лучше, последнюю немецкую кровь выпустили!»

Ироничная шутка била дуплетом, поскольку в одинаковой степени относилась и к тем русским, которые полагали, будто все беды на Руси от иностранцев, и к самой Екатерине, к ее настойчивым попыткам обрусеть.

Екатерина хотела нравиться всем, причем особенно старалась завоевать дружбу тех, кто ее не любил. Эту позицию она занимала не только на пути к трону, но упорно отстаивала и позже:

Боже избави… играть печальную роль вождя партии… напротив, следует постоянно стараться приобрести расположение всех подданных…

Хитроумие Ришелье и изобретательность Мольера

Нового сильного игрока на русской политической сцене, жену Петра III, попытались немедленно использовать в своих интересах представители многих европейских держав. Удачливее всех оказался посланник Великобритании Хэнбери-Уильямс, он, в отличие от Фридриха, сразу же оценил большой потенциал Екатерины.

В одной из своих депеш английский посол отмечает, что с момента своего приезда в Россию немка «всеми возможными для себя способами старалась завоевать любовь народа». В другом послании, описывая беседу с Екатериной, он говорит, что ее блестящий ум можно сравнить одновременно с гением кардинала Ришелье и Мольера.

Сочетание столь разнородных фигур в характеристике поначалу смущает, однако, если вдуматься, Екатерина действительно умела в зависимости от обстоятельств проявлять и хитроумие Ришелье, и творческую изобретательность Мольера. До переворота ей больше помогало первое качество, а после переворота она не раз блестяще демонстрировала второе.

Именно из английского источника черпает Екатерина советы и немалые средства, направляемые на установление необходимых связей с всесильными гвардейцами. В апреле 1756 года она пишет своему английскому другу:

Чем я только не обязана провидению, которое послало вас сюда, словно ангела-хранителя, и соединило меня с вами узами дружбы? Вот увидите, если я когда-нибудь и буду носить корону, то этим я частично буду обязана вашим советам.

А летом того же года подробно излагает иностранному дипломату свой план действий на случай внезапной смерти императрицы Елизаветы.

Хотя участие англичан в заговоре – факт известный, ни один русский историк не ставит им этого в упрек: настолько очевидно, что в перевороте больше всех была заинтересована не Англия, а сама Россия.

Устранение от власти Петра III объективно отвечало русским национальным интересам.

Уроки французского

Едва ли не главными учителями Екатерины стали французы, в первую очередь Вольтер и Дидро, однако к «урокам французского» императрица подходила достаточно критически, слушала наставников внимательно, а вот воплощать их рекомендации в жизнь не спешила.

Хотя Дидро, например, очень подробно, как рецептуру лекарства, прописывал российской государыне, что и как делать, касаясь при этом не только общих вопросов государственного строительства, но и самых мелких деталей. Среди его записок Екатерине можно найти советы о том, как воспитывать подкидышей или, например, как преподавать молодым девицам анатомию.

Граф Сегюр так передает рассказ Екатерины о ее встречах с Дидро:

Я долго с ним беседовала, но более из любопытства, чем с пользою. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами.

Екатерина уважала Дидро, но, когда тот с горечью посетовал, что императрица не желает на практике применять его политологические разработки, она резонно заметила, что француз имеет дело с бумагой, а сама государыня с гораздо более тонкой и чувствительной материей – с человеком. Екатерина вспоминает:

…После этого я ему показалась жалка, а ум мой узким и обыкновенным. Он стал говорить со мною только о литературе, и политика была изгнана из наших бесед.

Поистине забавная история произошла с модным в те времена французским писателем Мерсье де ла Ривьером, издавшим сочинение «О естественном и существенном порядке политических обществ». Екатерина пригласила писателя в Россию и обещала ему солидное вознаграждение. Рандеву писателю императрица назначила в Москве, куда собиралась прибыть из Петербурга.

Вот что пишет о дальнейшем сама Екатерина:

Господин де ла Ривиер недолго собирался и по приезде своем немедленно нанял три смежных дома, тотчас же переделал их совершенно и из парадных покоев поделал приемные залы, а из прочих – комнаты для присутствия.

Философ вообразил себе, что я призвала его в помощь мне для управления империею и для того, чтобы он сообщил нам свои познания и извлек нас из тьмы невежества. Он над всеми этими комнатами прибил надписи пребольшими буквами: Департамент внутренних дел, Департамент торговли, Департамент юстиции, Департамент финансов, Отделение для сбора податей и пр. Вместе с тем он приглашал многих из жителей столицы, русских и иноземцев, которых ему представили как людей сведущих, явиться к нему для занятия различных должностей соответственно их способностям. Все это наделало шуму в Москве…

Между тем я приехала и прекратила эту комедию. Я вывела законодателя из заблуждения. Несколько раз поговорила я с ним о его сочинении, и рассуждения его, признаюсь, мне понравились, потому что он был неглуп, но только честолюбие помутило его разум. Я как следует заплатила за все его издержки, и мы расстались довольные друг другом. Он оставил намерение быть первым министром и уехал довольный как писатель…

О том же случае Екатерина рассказала и Вольтеру:

Г. де ла Ривиер приехал к нам законодателем. Он полагал, что мы ходим на четвереньках, и был так любезен, что потрудился приехать к нам из Мартиники, чтобы учить нас ходить на двух ногах.

Приходилось Екатерине сталкиваться и с более радикальными предложениями. Известный своею страстью к приключениям французский писатель Бернарден де Сен-Пьер, вдохновленный появлением столь просвещенной императрицы, приехал к ней с предложением провести на российской земле социально-политический эксперимент – основать где-нибудь в степях «Республику свободных общин», нечто вроде фаланстеров Шарля Фурье. Екатерина, однако, не захотела с ним разговаривать, сочтя подобные предложения полным бредом.

Теоретики-мечтатели в роли практиков действительно иногда смешны и наивны, зато нередко подмечают то, что не в состоянии увидеть и проанализировать хлопотливый практик. Тот же Дидро высказал ряд очень точных замечаний и о самой Екатерине, и о тогдашних русских. «Ни одна нация Европы не усваивает так быстро французское, как Россия, и в отношении языка, и в отношении обычаев», – констатировал он, пообщавшись с русскими в Петербурге. Но тут же не поколебался высказать императрице достаточно нелицеприятное мнение:

Мне кажется вообще, что ваши подданные грешат одной из двух крайностей: одни считают свою нацию слишком передовой, другие – слишком отсталой. Те, которые считают ее слишком передовой, высказывают этим свое крайнее презрение к остальной Европе; те, которые считают ее слишком отсталой, являются фанатическими поклонниками Европы.

Первые никогда не выезжали из своей страны; вторые или не жили в ней достаточно долго, или не дали себе труда изучить ее. Те и другие видят только внешность, одни – издали, другие – вблизи: внешность Парижа и внешность Петербурга. Я очень поразил бы их, если бы показал им, что между обеими нациями существует такая же разница, как между человеком сильным и диким, еще только познавшим зачатки цивилизации, и человеком деликатным и изысканным, но пораженным почти неизлечимой болезнью.

Как видим, философ в те времена чуть с большим оптимизмом смотрел на будущее России, чем Европы. «Вам предстоит заново создать молодую нацию, нам – омолодить старую нацию. Наша задача, быть может, неосуществима. Ваша, конечно, очень трудна», – пишет он Екатерине. Позже точно так же оценивали перспективы России и Европы многие славянофилы.

И еще одно не менее интересное, но уже настораживающее замечание Дидро, которое, конечно, не могло порадовать ни Екатерину, ни ее подданных:

В характере русских замечается какой-то след панического ужаса, и это, очевидно, результат длинного ряда переворотов и продолжительного деспотизма. Они всегда как-то настороже, как будто ожидают землетрясения, будто в моральном отношении они чувствуют себя так, как в физическом отношении чувствуют себя жители Лиссабона [5].

Частично наставления Дидро императрица постаралась учесть, предоставив своим подданным возможность высказать пожелания и даже возражения в ходе обсуждения проекта нового уложения, в так называемом «Наказе». Самого Дидро «Наказ» тем не менее удовлетворил не вполне. Он прямо заявил, что не нашел в документе главного – «ни одного постановления, которое было бы направлено на освобождение массы народа», то есть крепостных.

Дружба Екатерины с французскими вольнодумцами не раз вызывала в России недовольство, особенно со стороны православных иерархов, но императрица умела находить аргументы в свою защиту.

Известна ее реакция на критику митрополита Платона, открыто осуждавшего переписку государыни с Вольтером:

Может ли быть что-нибудь невиннее письменных сношений с восьмидесятилетним стариком, который в сочинениях своих, читаемых всей Европой, старался прославить Россию, унизить ее врагов, удержать от враждебного проявления своих соотечественников, всегда готовых изливать всюду свою ядовитую ненависть против России и которых ему удавалось действительно сдерживать? С этой точки зрения я полагаю, что письма, писанные к атеисту, не нанесли ущерба ни церкви, ни отечеству.

Что касается «ядовитой ненависти», то речь здесь идет о французском правительстве – яром противнике и Вольтера, и Екатерины.

Французский историк Альфред Рамбо по этому поводу пишет:

Все ее неприятности приходили к ней из Версаля, все ее утешения – из Парижа. Существуют две Франции, из которых одна является ее врагом, другая – союзником. Ее переписка с философами часто будет носить следы злопамятства против министерства.

Опыт «самолюбия» и самокритики

Читать екатерининскую прозу – а императрица была одним из самых плодовитых российских писателей своего времени – не менее поучительно, чем ее письма или законопроекты. Даже в сказках Екатерины II обнаруживаешь философию, тесно связанную с реальной политикой русской государыни.

Одна из таких сказок-притч, озаглавленная «Опыт самолюбия», рассказывает, например, о человеке, слепо влюбленном во все свое. Ему казался великолепным и старый дом, вросший в землю, «с наклонностью к падению», и жена-брюзга, и лошадь с бельмом на глазу, – «одним словом, все, что ему принадлежало: мамы, няни, бани, веники, собаки, огород, пиво, полпиво, повар – все ему казалось отменными качествами снабдено для того только, что ему принадлежало, и любил он себя и никого иного».

Карикатура на примитивный, доведенный до полного абсурда русский патриотизм, справедливо называемый в народе в насмешку квасным или ура-патриотизмом, столь узнаваема, что следует отдать должное писательнице. При этом фрагмент написан настолько эмоционально, что становится очевидным: в реальной жизни, в политической практике Екатерине пришлось не раз сталкиваться с подобными личностями.

Но тут же рядом, всего страницей ниже, уже новая притча о русском купце, который, наглядевшись на голландцев в Архангельске, «вздумал дочь воспитать на иностранный образец, для чего и отдал ее в какой-то пенсион, где обертки с две ума она получила». Мораль и здесь очевидна: живи своим умом, не гонись за модой, если уж берешь что у иностранцев, то бери с толком, а не всё подряд.

Собственно говоря, ничего нового, придуманного самой Екатериной, в такой философии нет. Все это петровские заповеди, и именно им она пыталась следовать в своей внутренней политике. К опыту самолюбия императрица предлагала своим подданным присоединить опыт самокритики.

Первый серьезный опыт самокритики русские приобрели в ходе работы над «Наказом» – проектом нового уложения, подготовленным лично Екатериной. Это был своего рода проект-идеал, куда вошли почти все достижения современной тогда западной философии и правоведческой мысли, причем даже те из них, что еще не стали нормой и в самой Европе. Правда, в центре всего документа оставалась незыблемой мысль о том, что единственно приемлемой формой правления для России является самодержавие, но его предлагалось облечь в самые цивилизованные, просвещенные и гуманные одежды.

«Наказ» был компиляцией, составленной из ряда западных источников. Прежде всего это книга Монтескье «Дух законов» и сочинение итальянского криминалиста Беккариа «О преступлениях и наказаниях». Из 655 статей «Наказа» 294, по подсчетам специалистов, заимствованы у Монтескье. Есть там заимствования и из французской Энциклопедии и из сочинений немецких публицистов того времени Бильфельда и Юсти. Сама Екатерина на авторство, впрочем, и не претендовала.

В одном из писем Фридриху II, говоря о «Наказе», она откровенно замечает:

…Я, как ворона в басне, нарядилась в павлиньи перья; в этом сочинении мне принадлежит лишь расположение материала да кое-где одна строчка, одно слово.

В плагиате она откровенно признается и в письме к Даламберу:

Вы увидите из «Наказа» как я на пользу моей империи обобрала президента Монтескье, не называя его. Надеюсь, что если б он с того света увидел меня работающею, то простил бы этот плагиат ради блага 20 миллионов людей, которое из того последует. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться на это; его книга служит для меня молитвенником.

Для русских читателей Екатерина не сочла нужным указать источники, использованные ею в работе над документом. Таким образом, для депутатов, собранных Екатериной со всей страны для рассмотрения проекта уложения, «Наказ» являлся отражением воли и разума верховной российской власти и лично императрицы.

Сама комиссия по рассмотрению проекта уложения составлялась из представителей правительственных учреждений и из депутатов от различных разрядов или слоев населения. В результате набралось 564 депутата со всей страны. Статус депутата был высок необычайно, беспримерно для русской истории. Депутаты не только получали хорошее жалованье, но и пользовались иммунитетом.

Они находились под личной защитой императрицы, причем на всю жизнь, «в какое бы прегрешение ни впали». Депутаты освобождались от смертной казни, пыток и телесного наказания, имущество их могло быть конфисковано только за долги. Никто из российских подданных не пользовался тогда такими привилегиями. Иначе говоря, власть создала самые благоприятные условия, чтобы депутаты высказывали свое мнение откровенно, не боясь последствий. Сами выборы депутатов и организация работы комиссии были максимально приближены к европейскому парламентскому опыту.

Созыв депутатов на совещание сопровождался небывалым для России требованием – привезти с собой пожелания народа. Таким образом, опыт самокритики предельно расширялся. Пожеланий оказалось множество, тысячи. Если власть хотела получить объективную информацию к размышлению, то она ее получила в полном объеме. В пожеланиях и жалобах властям нашли отражение все главные российские болячки. Да и сам «Наказ» охватывал, как и положено проекту уложения, огромный массив вопросов, касался всех сторон жизни государства, а потому заставлял депутатов предпринять действительно серьезный анализ ситуации в стране.

Документ, подготовленный Екатериной, предлагал гражданам оглянуться вокруг. Власть им ничего не обещала, но уже готова была выслушать их мнение. Более того, получалось, что власть сама напрашивалась на критику, поскольку в «Наказе» поднимался вопрос об ответственности государства перед гражданами.

Наконец, документ призывал рассматривать все вопросы не вообще, а под вполне определенным, западноевропейским, углом. «Наказ» убеждал, что в реформировании общества идти необходимо не на Восток, а на Запад. Россия есть европейская держава, констатировал документ. Екатерина в «Наказе» писала:

Доказательство сему следующее. Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал.

В ходе преобразований Петр, как известно, столкнулся не столько с «удобностями», сколько с сопротивлением материала, но требовать от «Наказа», ставшего своего рода манифестом или ориентиром, серьезного разбора Петровских реформ, не стоит. Главное, что «Наказ» подтвердил курс Петра, и именно этим курсом депутатам предлагалось следовать в ходе обсуждения документа.

Если говорить о каких-то конкретных результатах, то можно констатировать, что работа комиссии закончилась провалом. Разнородный состав собрания, где представителям высшей элиты приходилось договариваться с делегатами от низов, петербуржцам – с сибирскими кочевниками, где рядом сидели европейски образованный вельможа и безграмотный землепашец, где французская речь смешивалась с провинциальным говорком, обрекал работу комиссии на бесконечные споры.

Между тем из разговора была исключена еще огромная масса крепостных – почти половина населения империи. К тому же делегатам было трудно, попросту невозможно в один присест согласовать хаотичный, разнородный, разновременный и противоречивый свод российских законов с пожеланиями передового даже для Запада «Наказа».

Впрочем, императрица всерьез, кажется, на успех и не рассчитывала. В присущей ей манере она просто вбросила в российское общество, как в воду, пробный камень и внимательно всматривалась в круги, которые от него пошли. Как писала сама Екатерина:

Комиссия дала… свет и сведения о том, с кем дело имеем и о ком пещись надлежит.

Часть из опыта работы комиссии она, проанализировав, использовала в ходе реформ. Другие проблемы предпочла оставить в наследство потомкам.

Протоколы работы комиссии свидетельствуют, что самокритика оказалась едва ли не труднейшей частью ее работы, особенно когда депутаты вышли в своей дискуссии на главную российскую проблему – вопрос о крепостном праве.

Едва заходил разговор о безнравственности и экономической невыгодности крепостничества, как депутаты моментально сбивались на прямо противоположный курс: крепостное право многие предлагали не отменить, а, наоборот, расширить. Право владеть крепостными выпрашивали себе у власти и представители купечества, и казаки, и духовенство.

Правда, в этом главном для России вопросе депутаты ничем не отличались от самой императрицы. Известно, что именно при Екатерине увидели свет многочисленные указы, расширяющие сферу крепостничества.

Не считая возможным демонтировать крепостничество, Екатерина II, как это ей было свойственно, все свое внимание переключила на форму. Ее раздражал рабовладельческий пыл некоторых депутатов, отказывавших крепостным даже в праве числиться в законодательных актах «персоной».

Известна ее язвительная записка по этому поводу:

Если крепостного нельзя персоной признать, следовательно, он не человек; так скотом извольте его признавать, что к немалой славе и человеколюбию от всего света нам приписано будет.

Не нравилась императрице и распродажа людей с молотка, с публичного торга, что и было в 1771 году отменено. Впрочем, уже в 1792 году все вернулось к прежним порядкам, правда без столь раздражавшего императрицу «молотка».

Вывод историков однозначен: в эпоху просвещенной Екатерины крепостное право укрепилось и расширилось. То есть самолюбия в России все еще было больше, чем самокритики. И в диковатой еще провинции, и в европейском дворце императрицы.

«Маркиз Пугачев» и немецкие колонисты

То, что слов и благих пожеланий мало, а необходимы срочные практические дела, доказало кровавое и разрушительное восстание (1773–1775) во главе с казаком Емельяном Пугачевым, объявившим себя законным императором Петром III. Сама Екатерина с очевидной издевкой называла самозванца не иначе как «маркиз Пугачев».

Мятеж, охвативший обширные области в Юго-Восточной России, показал неустойчивость власти, унес жизни тысяч русских людей, многие сотни дворянских семей были вырезаны восставшими буквально под корень, невзирая на пол и возраст. Азиатская жестокость бунта (причем и со стороны карателей тоже) поставила под большое сомнение официальный тезис о том, что Россия есть европейская держава.

Оказалось, что его можно легко и оспорить: при первом же серьезном ливне весьма деликатная европейская позолота, с такими усилиями наведенная Екатериной, потекла ручьями, перемешиваясь с кровью и обнажая старый проржавевший каркас государственного российского здания. Реальная Россия, конечно, мало напоминала тот припудренный образ, что Екатерина обычно выставляла на обозрение всей Европе.

Однажды она написала Вольтеру письмо, которое по справедливости следует назвать историко-фантастическим произведением. Императрица писала:

В России подати столь умеренны, что нет у нас ни одного крестьянина, который бы, когда ему ни вздумалось, не ел курицы, а в иных провинциях с некоторого времени стали предпочитать курицам индеек; что вывоз в чужие края хлеба, позволенный с известным ограничением, упреждающим злоупотребления и не делающим притом торговле принуждения, возвысил цену оному. Сие так поощрило земледельцев, что хлебопашество год от года умножается, равномерно и размножение народное в семь лет в некоторых провинциях превзошло десятою долею прежнее число обитателей. Правда, мы имеем теперь войну, но Россия с весьма давних лет упражняется в сем ремесле и после каждой войны приходит в лучшее состояние против того, в каком была до вступления в оную. Наши законы идут своим чередом, над ними трудящиеся не спешат. Правда, что они не главное теперь дело, но они от того ничего не потеряют. Законы сии позволяют каждому свою веру исповедовать, никого не будут гнать, ни убивать, ни сжигать…

И так далее в том же роде.

Реальный пугачевский бунт, причиной которого стали голод, крепостное право со всеми его ужасами и беззаконие, царившее в российской глубинке, с этой екатерининской идиллией не стыкуются. Недаром попытки Петербурга найти здесь следы хоть какой-то иностранной интриги (подозревали французов, турок и поляков) не увенчались успехом.

Горючий материал оказался своим собственным. Степь подожгли беглые крепостные, раскольники, казаки, татары, башкиры, калмыки, киргизы. Кстати, русская история насчитывает около 40 самозванцев, взявших себе имя Петра III. Пугачев лишь наиболее предприимчивый из них и до поры удачливый.

Бунт потряс страну до основания, нанес ей огромный экономический ущерб. Прямо ударил мятеж и по практическим начинаниям, затеянным Екатериной, в частности по немецким колонистам, незадолго до того обосновавшимся в Поволжье по приглашению императрицы.

Ровно за десять лет до бурных событий своими манифестами от 4 декабря 1762 года и 22 июля 1763 года, получившими широкую известность в Европе, Екатерина II пригласила иностранных колонистов в Россию, гарантируя им ряд льгот: самоуправление, свободу вероисповедания, освобождение от воинской повинности и налогов.

Колонистам и их потомкам предоставлялись права российских граждан. Каждому колонисту выделялся большой участок неосвоенной пахотной земли, а самим колониям – прилегающие к ним пастбища и лесные угодья. На призыв Екатерины откликнулись многие, прежде всего немцы [6], хотя среди колонистов были также голландцы, французы, швейцарцы, чехи, поляки. Воспользовались этими манифестами и некоторые старообрядческие семьи, сбежавшие в свое время от притеснений в Польшу и Литву.

Вот эти-то молодые колонии и накрыла туча пугачевского бунта. Отношениям Пугачева с иностранными колонистами посвящен ряд исторических работ, но они во многом принципиально противоречат друг другу. По одной версии, Пугачев не причинил колониям большого вреда и заставлял колонистов лишь снабжать его подводами и продовольствием. Авторы подобной версии полагают, что самозванец, просчитывая все варианты развития событий, на всякий случай не хотел портить отношения с Западной Европой.

По данным этих исследователей, в том числе и Александра Пушкина, изучавшего историю Пугачевского восстания, колонисты не только не пострадали, но и в значительном количестве примкнули к восставшим. Пушкин писал:

Иностранцы, тут [по течению Волги] поселенные… все к нему присоединились… Пугачев составил из них гусарский полк.

Более поздние исследования пушкинскую версию категорически отвергают и, наоборот, приводят немало фактов грабежей немецких колоний и городков, например Екатериненштадта и Борегарда в Саратовской губернии. Около одной из немецких колоний Пугачев – любитель черного юмора – просто так, ради шутки, повесил астронома Ловица, на свою беду возглавлявшего тогда научную экспедицию, работавшую в степи. Как заметил, веселясь, «маркиз» Пугачев: «Теперь ученый ближе к звездам!»

Официальные отчеты того времени свидетельствуют:

В поселениях после нашествия злодея немало колонистов побито, в плен угнано и пограблено.

Согласно следственным документам по делу Пугачева, получается, что из 27 тысяч колонистов к мятежнику примкнуло лишь несколько человек, да и те отнюдь не добровольно, а от страха.

«Заря благоденствия рода человеческого занялась на севере»

Не считая возможным устранить главную причину пугачевского бунта – крепостное право, Екатерина решительно взялась за укрепление областной власти, не сумевшей адекватно отреагировать на опасную ситуацию. Центр был крайне раздосадован тем, что местная власть не затушила пожар восстания в самом зародыше.

С другой стороны, к этому шагу подталкивали и выводы, сделанные депутатами в ходе обсуждения «Наказа», – если члены комиссии и сходились в чем-то, так это как раз в том, что уже давно назрела реформа областного управления.

Первым шагом реформы 1775 года стало новое областное деление: вместо 20 обширных губерний возникло 50, но меньших. Каждая губерния получила единообразное и довольно сложное устройство, где легко прослеживается влияние западных политологов, приверженцев строгого разделения различных ветвей власти.

Но самое интересное, что в ходе екатерининской реформы в губерниях появились два учреждения, не только незнакомые ранее русской администрации, но представлявшие новинку и для Запада. Во-первых, это был так называемый Приказ общественного призрения, заведовавший благотворительными учреждениями, а во-вторых, Совестный суд, решавший дела не на основе формального права, а по совести. Об этом немало тогда писали европейские теоретики, но только Екатерина попыталась ввести подобное в практику.

Как показала жизнь, Екатерина несколько поспешила, хотя двигали ею самые благие желания. Приказ общественного призрения возник раньше, чем сформировалось полноценное общественное мнение, а благотворительность приобрела достойный масштаб. В то время губерния не имела даже народных школ, так что новая административная структура повисла в воздухе, ей просто нечем было еще заниматься.

Учреждение Совестного суда европейские прогрессисты приветствовали восторженно, хотя никто из них не имел ни малейшего представления о том, может ли эта затея привиться на русской почве. Французский публицист Мерсье тогда писал:

Заря благоденствия рода человеческого занялась на севере. Повелители вселенной, законодатели народов, спешите к полуночной Семирамиде и, преклонив колена, поучайтесь: она первая учредила Совестный суд!

Сама «Семирамида» подобными комплиментами была польщена, но в отличие от Мерсье понимала, что это всего лишь эксперимент и он совсем не обязательно закончится удачей.

Так и произошло. Реальный результат деятельности Совестных судов оказался скромным. Как правило, та сторона, что чувствовала за собой правоту, от Совестного суда не отказывалась, но вот виновная сторона предпочитала обычные судебные инстанции, где было меньше «совести», но больше юридического крючкотворства, а истина далеко не всегда торжествовала.

Граф Никита Панин и его Северная система

Успехи Екатерины II на внешнеполитическом фронте выглядят убедительнее. К моменту ее воцарения положение в Европе было неясным, прежние союзы, обязательства, доктрины оказались разрушены Семилетней войной. Возникла та редкая ситуация, когда можно легко менять внешнеполитические ориентиры, мириться с прежними врагами, завязывать новую политическую интригу.

Правда, неизменными оставались некоторые геополитические факторы, из века в век влиявшие на русскую внешнюю политику. На севере все еще требовала внимания Швеция, на западе – польская проблема, а на юге по-прежнему доминировала тогда еще мощная Османская империя. Здесь России приходилось терпеть крайне неприятное соседство – воинственных крымских кочевников, которым оказывала покровительство Турция.

Как тогда говорили русские, Крымское ханство – это последняя огнедышащая голова трехглавого змея, издавна досаждавшего России. Первую голову змея русские отсекли в 1380 году в ходе Куликовской битвы, разбив татар. Вторую отрубил царь Иван Грозный в 1552 году, покорив Казань. Третью голову (об этом речь пойдет чуть позже) отсек князь Потемкин.

Пока Екатерина вырабатывала свою линию, различные европейские державы внимательно наблюдали за происходящим в Петербурге, определяя собственный курс по отношению к новой российской власти.

Граф Мерси-Аржанто докладывал в это время австрийскому канцлеру графу Кауницу о своей беседе с графом Бестужевым:

Бывший канцлер [Бестужев] сказал между прочим, что он лично всегда был предан… эрцгерцогскому дому и весьма желал бы видеть прежнее тесное согласие между обоими императорскими дворами восстановленным… Но при этом он не хочет скрыть от меня искренность своего убеждения, что наш двор более нуждается в здешнем, чем последний – в нашем. Россия сама по себе настолько крепкое государство, что может обойтись без всякой иноземной помощи. Что же касается до прусского могущества, то он, граф Бестужев, признает, что… для России, по-видимому, не могут произойти от сего особенно вредные последствия.

Учитывая, что Бестужев, хотя и находился уже в отставке, был прекрасно осведомлен о реальном ходе дел в стране, приведенное заявление очень напоминает блеф. Либо следует допустить, что бывший канцлер видел в лице новой императрицы необычайно талантливого администратора, способного в кратчайшие сроки исправить положение.

Дело в том, что разговор Бестужева с австрийцем происходил в то самое время, когда Екатерина безуспешно пыталась занять в Голландии денег, чтобы заполнить пустую казну, когда армия, по словам самой императрицы, была расстроена, все крепости развалены, а смотр Балтийского флота выявил множество недочетов. Корабли наезжали друг на друга, пушки палили мимо, снасти на каждом шагу ломались. Как считала сама императрица, ей нужно не менее пяти лет мира, чтобы привести российские дела хотя бы в относительный порядок.

Если австрийцы только зондировали почву, то французы для себя уже всё решили, российский беспорядок их вполне устраивал. Более того, они пытались ему еще и поспособствовать. Поручение Людовика XV своему посланнику барону Бретейлю говорит само за себя:

Цель моей политики относительно России состоит в удалении ее, по возможности, от европейских дел… Вы должны поддерживать все партии, которые непременно образуются при этом дворе. Только при господстве внутренних смут Россия будет иметь менее средств вдаваться в виды, которые могут ей внушить другие державы. Наше влияние в настоящую минуту может быть полезно в том отношении, что даст благоприятный оборот всем польским делам и переменит тон, с каким петербургский двор обращается к этой республике. Будущее влияние должно воспрепятствовать России принимать участие в войне против меня, против моих союзников и особенно противиться моим видам в случае королевских выборов в Польше.

В данном фрагменте нет упоминания о делах шведских и турецких, но в принципе точно так же, как и в Польше, Париж и здесь делал все возможное, чтобы помешать России.

Забегая вперед, можно легко заметить, что прогноз Бестужева, высказанный им в беседе с австрийцами, столь похожий на блеф, тем не менее полностью оправдался. А вот планы Франции провалились, причем по всем направлениям.

Заслуга Екатерины здесь очевидна. В короткое время она смогла навести в стране относительный порядок, во всяком случае в казне начала иногда звенеть монета, корабли перестали наезжать друг на друга, а пушки стали попадать в цель. Но, может быть, самое важное – Россия сосредоточилась наконец на своих собственных интересах.

Одним из главных архитекторов российской внешней политики того периода считается президент иностранной коллегии граф Никита Иванович Панин. Именно ему обычно приписывают идею создания так называемой Северной системы, или Северного союза, который объединил бы государства севера Европы в противовес коалиции южных держав – Франции, Австрии и Испании.

В северный блок должны были в качестве активных членов войти Россия, Пруссия и Англия. Задача остальных, второстепенных, членов союза (Швеция, Дания, Польша, Саксония и ряд других) выглядела скромнее, в случае обострения ситуации они лишь сохраняли нейтралитет. Правда, авторство Панина в этом вопросе оспаривали, и не без оснований, многие, в том числе и англичане. Приблизительно с теми же мыслями в 1764 году выступал и русский посол в Копенгагене Корф. Идея действительно витала в воздухе, Панин лишь одним из первых ее уловил.

Объясняя, в чем заключалась для России выгода подобной системы, историки излагают суть вопроса примерно так. Пруссия, согласно плану Панина, должна была помогать России в польских и турецких делах в обмен на помощь против Австрии. Англия по тому же плану содействовала российским интересам в Швеции и Турции в обмен на русскую помощь в случае столкновения с Францией и Испанией.

При таком раскладе русские интересы явно перевешивали. В то время как для Петербурга вопросы взаимоотношений с Турцией, Польшей и Швецией действительно являлись взрывоопасными, возможность втянуть Россию в какую-то европейскую драку во исполнение ее собственных союзнических обязательств оставалась минимальной. Вооруженный конфликт между Австрией и Пруссией или Францией и Англией был в то время маловероятен.

Не удивительно поэтому, что все эти амбициозные планы реализовать так и не удалось. Замысел графа Панина с большим раздражением встретил, например, Фридрих II: королю вполне хватало двустороннего союза Пруссии и России. Свои интересы, далеко не во всем совпадающие с интересами русских, имела, естественно, и Англия.

История с Северным союзом важна в другом отношении: впервые после Петра I Россия попыталась взять дипломатическую инициативу, да еще в общеевропейском масштабе, на себя. В период между Петром Великим и Екатериной II Россия с большим или меньшим успехом лишь реагировала на политическую игру, задуманную в других европейских столицах. Теперь же Берлину и Лондону как потенциальным союзникам русских, а также Парижу и Вене как потенциальным противникам России пришлось играть в игру, навязанную им Петербургом.

Екатерина и Панин хотя и не добились реализации своих планов, тем не менее сумели спутать карты другим игрокам. К тому же отвлекли внимание европейской дипломатии от иных важных направлений своей внешнеполитической деятельности.

Горячий кузен и холодная кузина

Северная война, проигранная Швецией, во многом изменила страну, подарив ей среди прочего конституционную монархию. В Екатерининскую эпоху в шведской политике доминировали две противоборствующие силы: партия так называемых «шляп», ориентированная на Францию, и партия «колпаков», чьи взгляды были обращены на Лондон и Петербург. Слабость шведской короны в России тогда расценивали как важное условие сохранения мира на русско-шведской границе.

Более или менее спокойное течение событий нарушил переворот, в результате которого к власти в Стокгольме пришел кузен, то есть двоюродный брат, Екатерины король Густав III. Родственники оказались перед выбором: решать все накопившиеся между Россией и Швецией проблемы в узком семейном кругу или, как Петр и Карл, снова с оружием в руках на воде и на суше.

В ход пошли оба метода. В 1777 году король посетил Санкт-Петербург в надежде обаять кузину. Прием шведскому королю был оказан учтивый. Под впечатлением от встреч с Екатериной Густав писал тогда своему брату герцогу Карлу:

Императрица выказывает мне все возможное внимание, она необычайно обходительна и вежлива. Ее просто не знают в Швеции. Все мои предосторожности при отъезде кажутся мне излишними, с тех пор как я узнал ее манеры и склад ума.

Густав уехал из России, оставив на память Екатерине свой портрет; швед искренне поверил в то, что сумел очаровать родственницу. Восторг кузена был, однако, не вполне адекватен ситуации: дипломатическую любезность он принял за сердечность. Екатерина и Густав совершенно по-разному смотрели на внешнюю политику. Король считал, что родственные связи и личные симпатии в этом деле достаточно серьезный аргумент. Екатерина исходила из других критериев, главным из которых была защита национальных интересов.

Визит лишь отложил решение проблемы, стоявшей перед Россией: не дать Швеции ни малейшего шанса снова претендовать на статус великой державы и каким-либо образом поставить под сомнение итоги Северной войны. Слишком дорого досталась тогда победа русским.

Когда в 1783 году Густаву показалось, что Россия крепко увязла в турецких делах, он снова добился встречи с Екатериной. На этот раз кузен представил на ее рассмотрение подробнейший план своего рода семейного соглашения. Документ сопровождало сентиментальное вступление, где проникновенно говорилось о родственных связях и нежной дружбе между монархами. Густав предложил императрице прочный и постоянный мир, причем обязательства распространялись и на их потомков. Соглашение предусматривало также взаимную военную помощь в случае агрессии против России или Швеции. Единственное, на чем настаивал Густав, это на секретном характере подобного договора.

Кузина встретила инициативу родственника более чем прохладно. В короткой записке король извещался о том, что российская императрица никогда не ведет частных переговоров с иностранной державой, а потому все его предложения переданы на рассмотрение Кабинета министров.

В своей же приватной переписке Екатерина расценила предложение Густава как абсурдное и бессмысленное, а самого кузена высмеяла за чрезмерное, по ее мнению, тщеславие. Лучшим «переговорщиком» для короля, заметила императрица, стало бы зеркало, настолько он влюблен в самого себя.

В 1788 году разочарованный русской неуступчивостью кузен неожиданно напал на несговорчивую кузину. Несмотря на протесты своих генералов и адмиралов, король решил провести весьма рискованную операцию – высадить десант недалеко от Петербурга и закончить войну одним молниеносным ударом. Затея провалилась. В морском сражении 6 (17) июля 1788 года близ острова Гогланд, где шведов уже ждал русский флот, они понесли серьезные потери.

Русские историки традиционно утверждают, что в Гогландском сражении российский флот одержал победу. Шведские историки скромнее в оценках и считают, что бой закончился вничью. Потери в сражении действительно приблизительно равны, так что в военном плане можно говорить и о ничьей (шведы здесь гораздо ближе к истине, чем русские), но вот политическое поражение Густава очевидно. Неудача серьезно дестабилизировала обстановку в Швеции: группа офицеров, посчитавших нападение на Россию антиконституционным актом, даже подняла против короля мятеж.

В конце концов после ряда столкновений в 1790 году Швеция и Россия подписали мир. Русские добились своего: договор сохранил довоенные границы. Очередная шведская попытка ревизии итогов Северной войны закончилась безрезультатно.

На следующий день после подписания мира Густав отправил Екатерине самое любезное и теплое письмо, где вновь называл ее «мадам, сестра и кузина».

Российская императрица вновь ответила вежливо и сухо.

Потемкинские деревни. Как светлейшего князя замарал грязный политтехнолог

Две войны русских с Османской империей времен Екатерины принесли ее армии и флоту заслуженную славу, а самой России – новые территории. Крым, откуда в течение многих веков совершались набеги на Русскую землю и куда угоняли в рабство тысячи людей, стал сначала независимым от Турции, а затем просто вошел в состав Российской империи. Таким образом, и третью голову змея удалось наконец отсечь.

Любопытно, однако, что завоеватель Крыма светлейший князь Григорий Потемкин-Таврический – фаворит, а по некоторым свидетельствам и морганатический супруг Екатерины II – получил всемирную известность отнюдь не как герой. Первое, что приходит на ум человеку, услышавшему имя Потемкина, это вовсе не триумфальная арка, а известное выражение «потемкинские деревни» – символ показухи, холопского раболепства и мошенничества.

Бесславная и, сразу же замечу, несправедливая эпитафия на могиле князя. Потемкин, крупнейший государственный деятель России, в течение 17 лет, с 1774 по 1791 год, бывший вторым лицом Российской империи, заслуживает иной памяти.

Оставляя в стороне колоритную личность князя, где изрядно перемешано всякое – и таланты, и человеческие пороки, – а также характер взаимоотношений Григория Потемкина и Екатерины, гораздо важнее проанализировать главное дело его жизни – завоевание и колонизацию Крыма.

Известная записка Потемкина Екатерине, получившая название Крымского проекта, датируется 1782 годом и является частью более широкого Греческого проекта – то есть вопроса о будущем Османской империи.

Греческий проект в те времена подробно обсуждался российской императрицей и австрийским императором Иосифом II. Вместе с тем крымские дела, хотя они и рассматривались самими русскими в более широком контексте Греческого проекта, на переговоры с Веной даже не выносились, поскольку вопрос о Крыме в Петербурге считали внутренним делом России.

Константинополь являлся для Екатерины мечтой, грезы могли осуществиться или нет в зависимости от обстоятельств, поход же на Крым был продиктован жизненными интересами России, а потому предрешен.

Принципиальную необходимость завоевания Крыма Потемкин обосновывал подробно. Во-первых, он указывал на то, что Крым уже давно стал для России источником всевозможных бед:

Татарское гнездо в сем полуострове от давних времен есть причиною войны, беспокойств, разорения границ наших, издержек несносных, которых уже в царствование Вашего Величества перешло только для сего места более двенадцати миллионов…

Во-вторых, Потемкин приводил подробное описание тех геополитических выгод, которые сулило России присоединение к ней полуострова:

Крым положением своим разрывает наши границы… Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу – вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, поэтому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны кубанской сверх частых крепостей, снабженных войском, многочисленное войско донское всегда тут готово. ‹…› Мореплавание по Черному морю свободное, а то извольте рассудить, что кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее.

В-третьих, Потемкин обещал от занятия Крыма немалые экономические выгоды:

Доходы сего полуострова в руках Ваших возвысятся – одна соль уже важный артикул, а что хлеб и вино!

Наконец, в-четвертых, князь напоминал, что точно так же действуют и все остальные европейские державы, когда речь идет об их интересах:

Вы обязаны возвышать славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел. Франция взяла Корсику. Цесарцы [австрийцы] без войны у турков взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки.

Свою записку Потемкин резюмировал: «Границы России есть Черное море».

Аргументы Потемкина Екатерина одобрила, и императорское благословение на завоевание Крыма князь получил. Что же касается возможных протестов со стороны других европейских держав, то к ним Екатерина всегда относилась хладнокровно. Вот и по этому поводу она заметила, что, когда дело дойдет до дележа турецких земель, и другие европейские страны не останутся в стороне: «Когда пирог испечен, у каждого явится аппетит» [7].

Относительно возможных протестов главного на тот момент политического противника России – Франции – императрица не без иронии заявила: «Как мало я считаю [рассчитываю] на союзника, так мало я уважаю французский гром, или, лучше сказать, зарницы».

Завоевав Крым, сам же Потемкин занялся и его освоением, строительством новых городов, крепостей, гаваней, переселением сюда колонистов, налаживанием контактов с местным населением и так далее. К 1787 году, когда в Крым прибыла императрица, Потемкин успел сделать уже немало, чем по праву мог гордиться. Тем более что Екатерина II не была похожа на прежних русских императриц: толково устроенная гавань и верфь для нее, как и для Петра Великого, представляли куда большую ценность, нежели декоративный Ледяной дом и красочные фейерверки.

Хотя и здесь Потемкин постарался перед государыней отличиться: пышных праздников по ходу путешествия Екатерины в Крым князь устроил предостаточно, что отчасти и послужило поводом для легенды о потемкинских деревнях.

Миф гласит, что вместо подлинных поселений предприимчивый князь показывал наивной государыне умело раскрашенные декорации и ряженых людей, изображавших довольных граждан. Утверждалось, что, украв деньги, выделенные на строительство военного флота, Потемкин продемонстрировал Екатерине вместо боевых кораблей старые торговые суда. Даже стада, если верить легенде, постоянно перегонялись с места на место, чтобы удостоверить богатство края.

Мысль о том, что умная Екатерина могла принимать всю эту бутафорию за подлинник, оскорбляет императрицу, пожалуй, не меньше, чем самого князя.

Миф опровергается множеством авторитетных как русских, так и иностранных свидетелей. Английский дипломат Алан Фиц-Герберт, сопровождавший Екатерину в ходе ее поездки в Крым, доносил в Лондон:

Императрица чрезвычайно довольна положением этих губерний, благосостояние которых действительно удивительно, ибо несколько лет назад здесь была совершенная пустыня.

В 1782 году, то есть за пять лет до приезда Екатерины, Крым посетил последний гетман Украины граф Разумовский, не обнаруживший там ничего мало-мальски напоминающего бутафорию. В одном из своих писем другу он делится следующими впечатлениями:

На ужасной своей пустынностью степи, где в недавнем времени едва рассеянные обретаемы были избушки, по Херсонскому пути, начиная от самого Кременчуга, нашел я довольные селения верстах в 20, в 25 и далее, большею частью при обильных водах. Что принадлежит до самого Херсона, то представьте себе множество всякий час умножающихся каменных зданий, крепость, замыкающую в себе цитадель и лучшие строения, адмиралтейство со строящимися и построенными уже кораблями, обширное предместье, обитаемое купечеством и мещанами. С одной стороны казармы, 10 тысяч военнослужащих в себя вмещающие, с другой перед самым предместьем видоприятный остров с карантинными строениями, с греческими купеческими кораблями и с проводимыми для выгод сих судов каналами. Я и доныне не могу выйти из недоумения о том скором возращении на месте, где так недавно один только обретался зимовник…

Не один сей город занимал мое удивление. Новые и весьма недавно также основанные города Никополь, Новый Кайдак, лепоустроенный Екатеринослав, расчищенные и к судоходству удобными сделанные Ненасытские пороги с проведенным при них каналом.

Очевидно, что Потемкину было что показать Екатерине и без бутафорских хижин.

Миф о потемкинских деревнях как редкое исключение имеет конкретного автора. Им является саксонский дипломат Гельбиг. Сам дипломат, служивший в России уже в конце царствования Екатерины (формально секретарем посольства, а фактически саксонским резидентом), в той знаменитой поездке в Крым участия не принимал. Он лишь тщательно собрал гулявшие по Петербургу слухи, соответственно их препарировал, интерпретировал и опубликовал.

Самая первая, еще анонимная, публикация увидела свет в гамбургском журнале «Минерва». Затем появилась и книга-памфлет Гельбига «Потемкин Таврический», многократно переизданная позже в Голландии, Англии и Франции. Этот опус и познакомил Европу с потемкинскими деревнями.

Потемкин, а заодно с ним и Екатерина пали жертвами грязных политических технологий того времени. Здесь сошлись интересы российских противников князя (именно они были главными поставщиками слухов) и западных противников императрицы, использовавших эти слухи в своих интересах.

Внутренняя оппозиция в основном группировалась вокруг Павла. В его окружении фаворитизм Екатерины вызывал отвращение и страх. Появление в спальне императрицы очередного посетителя всякий раз воспринималось как прямая угроза будущему воцарению Павла. Ненависть к фаворитам и екатерининскому двору ослепляла, не позволяя объективно видеть помимо реально существовавших при дворе пороков и бесспорно сильные стороны «екатерининских орлов». Что бы и как бы ни делал Потемкин, все это оценивалось окружением Павла лишь негативно. Разнообразные слухи здесь зарождались постоянно.

Вторым источником сплетен стали придворные кружки, сформировавшиеся вокруг каждого из многочисленных екатерининских фаворитов. Соперничая между собой, царедворцы не жалели противников и уж тем более Потемкина, сумевшего сохранить свое влияние на Екатерину до конца жизни: перестав быть любовниками, князь и императрица остались друзьями и единомышленниками.

Не жаловали Потемкина и русские масоны. Немало язвительных анекдотов о светлейшем князе вышло из их среды. Так что слухи шли к саксонцу Гельбигу сами, оставалось лишь сортировать их и раскладывать по полочкам.

Что касается Запада, то здесь параллельно с восторженными комплиментами Вольтера и других просветителей в адрес русской императрицы постоянно существовал и негативный фон: каждый новый фаворит лишь увеличивал, с точки зрения некоторых европейцев, и без того длинный список «греховных деяний» Екатерины. Каждая новая сплетня, приходящая из Петербурга, обязательно находила в Европе слушателя как скептического, так и благодарного.

Памфлет Гельбига оказался востребован Европой и по другим причинам: геополитические успехи России порождали тревогу во многих европейских столицах. Раздражение вызывало и то, как равнодушно реагировала Екатерина на любые попытки Запада протестовать против политики Петербурга. В августе 1783 года в своем письме к Потемкину Екатерина, комментируя реакцию Запада на завоевание Россией Крыма, пишет:

На зависть Европы я весьма спокойно смотрю. Пусть балагурят, а мы дело делаем.

Язвительный опус Гельбига русские исследователи продолжают изучать до сих пор. Современный историк Елена Дружинина замечает:

Гельбиг объявляет несостоятельными все военно-административные и экономические мероприятия Потемкина в Северном Причерноморье. Саму идею освоения южных степей он пытается представить как нелепую и вредную авантюру… Изображение всего, что было построено на юге страны, в виде бутафории – пресловутых «потемкинских деревень» – преследовало… задачу предотвратить переселение в Россию новых колонистов.

То есть памфлет пытался не только дискредитировать русскую политику в целом, но и решить вполне конкретную задачу: сорвать план колонизации новых русских земель западными колонистами (как это делалось Екатериной на Волге).

Любопытно, что атаки на Екатерину и Потемкина Гельбиг продолжил и после их смерти. Пытаясь объяснить, чем это вызвано, другой историк, Ольга Елисеева, выдвигает следующую версию:

«Русская тема» стала для Гельбига главным источником доходов, в 1808 году он издает… «Биографию Петра III», где виновницей смерти мужа объявляется, конечно, Екатерина II, а в 1809 году – новый памфлет «Русские фавориты»… Уже после смерти своих главных героев… Гельбиг с неослабевающей яростью продолжал сражаться с тенями людей, не сделавших ему лично ничего дурного. По каким-то причинам дипломату необходимо было опорочить громадное политическое и культурное наследие Екатерины II, и в первую очередь в области внешней политики… Продолжение движения Российской империи по направлениям, намеченным императрицей и светлейшим князем, было слишком опасно для «европейского равновесия» в прусском понимании слова, слишком хорошо ложилось в концепцию «русской угрозы», тщательно развиваемой Францией на протяжении всего XVIII века, чтоб труды Гельбига остались без многочисленных переводов и переизданий.

Версия звучит убедительно. Единственное замечание. Политика Екатерины, конечно же, была опасна для европейского равновесия не только «в прусском понимании слова», а вполне объективно. Греческий проект, будь он реализован, изменил бы лицо Европы полностью. Даже само существование этой идеи в чем-то дестабилизировало европейское равновесие.

Правда заключается в другом: грешила и подрывала европейское равновесие в те времена не только Россия, а буквально все крупные державы. Напомню слова Потемкина из его записки о Крыме, приведенные выше: «Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки…» И так далее.

Все были не без греха. Просто саксонский дипломат Гельбиг не чтил библейских заповедей, а потому без малейших колебаний первым взял в руки камень и бросил его в Потемкина.

Греческий проект. Православная Дакия

По инициативе Потемкина на смену Северной системе пришла восточная система, что означало возврат России к дружеским отношениям с Австрией.

Если в центре Крымского проекта стоял рационализм, то Греческий проект покоился на утопии и романтическом желании разом перекроить всю европейскую карту: изгнать турок из Европы, освободить от мусульманского гнета всех христиан, вернуть Константинополь православию, восстановить Греческую империю, а на ее престол посадить внука Екатерины II Константина. Согласно этому плану между Россией, Австрией и Турцией на территории нынешней Молдовы и Румынии должно было возникнуть новое независимое государство с древним названием Дакия, причем обязательно под управлением православного государя.

План не предусматривал территориальной экспансии России. Речь шла о расширении русского влияния. Константинополю предстояло стать столицей возрожденной Греческой империи. Внук Екатерины Константин Павлович, предварительно отказавшись от претензий (своих личных и потомства) на русский престол, должен был положить начало новой императорской династии на Востоке. При этом образовывалась своего рода династическая уния – на востоке и севере, причем старшинство России здесь подразумевалось.

Помимо всего прочего, идеология плана скрывала в себе следующее немаловажное зерно: русские получали новых авторитетных и блистательных духовных предков – античную Грецию. Логика при этом, естественно, хромала, но не больше, чем родословная любого знатного рода. На гербах аристократов чего только не увидишь.

Цепочка рассуждений выстраивалась примерно так. Константинополь стал преемником Греции и ее культуры. Москва стала преемником Константинополя, а значит, не только его религии, но и унаследованной им культуры эллинов. Византийские и античные мотивы, религиозные и культурные составляющие искусственно смешивались, и в конце концов получался заданный результат: Россия становилась легитимной наследницей древнегреческой цивилизации.

Процесс подмены понятий можно проследить на конкретных примерах. В одном из известных произведений Екатерины, посвященном князю Олегу, есть сцена, где он и его спутники присутствуют в Константинополе на состязаниях атлетов, весьма похожих на Олимпийские игры. В предисловии к вышедшему тогда собранию «Русских народных песен» говорилось, что русский фольклор прямо восходит к греческим источникам.

Прагматизм и здравый рассудок, обычно свойственный Екатерине, в данном случае давал очевидный сбой: все свидетельствует о том, что она искренне верила в успех авантюрного замысла. Известно, что кандидата в императоры возрожденной Греческой империи, Константина, начали срочно обучать греческому языку и даже нашли ему няню-гречанку. В результате великий князь греческий язык действительно освоил совсем неплохо.

В сентябре 1790 года Екатерина писала по этому поводу барону Гримму:

Он… владеет четырьмя языками, но вместо английского, на котором говорит старший, он изучал все диалекты греческого. Раз он говорит брату: «Что это за дрянные французские переводы вы читаете, братец? Я так читаю все в подлинниках». И увидев у меня в комнате Плутарха, он сделал замечание: «Вот такое-то и такое-то место очень дурно переведено; я переведу его лучше и принесу вам». И в самом деле, он принес мне несколько отрывков, которые перевел по-своему и подписал внизу: переведено Константином.

Екатерина в роли богини-воительницы, Вольтер в роли Гомера

Одним из генераторов Греческого проекта стал Вольтер. Из далекой Франции он внимательно следил сначала за подготовкой плана, а затем за ходом Русско-турецких войн. По его сценарию Екатерине отводилась роль богини-воительницы, а сам он должен был стать новым Гомером. Удивительный энтузиазм, с каким атеист Вольтер приветствовал планы православных ортодоксов, объяснялся тем, что сам он увидел в завоевательных замыслах Екатерины лишь культурную реконкисту, в ходе которой просвещенная Европа потеснит назад варварский Восток, а вовсе не реванш православия над мусульманством.

Незадолго до начала Русско-турецкой войны Вольтер пишет Екатерине:

Если они начнут с Вами войну, государыня, их постигнет участь, которую предначертал им Петр Великий, имевший в виду сделать Константинополь столицей русской империи. Эти варвары заслуживают быть наказанными героиней за тот недостаток почтения, который они до сих пор проявляли по отношению к дамам. Ясно, что люди, которые презирают изящные искусства и запирают женщин, заслуживают того, чтобы их уничтожали. Говорят, Мустафа лишен рассудка, не любит стихов, никогда не был в театре и не говорит по-французски. Клянусь Вам, он будет разбит.

Я прошу у Вашего Императорского Величества дозволения приехать, чтобы припасть к Вашим стопам и провести несколько дней при Вашем дворе, когда он будет находиться в Константинополе, поскольку я глубоко убежден, что именно русским суждено изгнать турок из Европы.

Это довольно характерный фрагмент переписки Вольтера и Екатерины, где о самых серьезных проблемах говорилось в ироничной и шутливой манере. Трудно заподозрить философа в том, что он всерьез считал достаточным предлогом для начала военных действий нежелание султана говорить по-французски или посещать театр.

Впрочем, только форма переписки была шуточной, к самой культурной реконкисте Вольтер относился очень серьезно. Он буквально бомбардирует Екатерину письмами, где вдохновляет свою «героиню» и «богиню» на подвиги, как из рога изобилия сыплет комплименты русскому оружию, уговаривает не идти ни на какие компромиссы и воевать до полной победы, то есть до окончательного уничтожения Османской империи.

В письмах Вольтера Русско-турецкие войны приравниваются к Греко-персидским, в каждом послании подчеркивается, что речь идет о борьбе между варварством и культурой. Он пишет:

Если Вы все же дадите мир Мустафе, что станет с моей бедной Грецией, что станет со страной Демосфена и Софокла. Я бы охотно отдал Иерусалим мусульманам, эти варвары созданы для страны Иезекииля, Илии и Кайяфы. Но я всегда буду горько уязвлен, видя, что афинский театр превращен в кухню, а лицей – в конюшню.

Иногда из вольтеровского штаба поступали и военные рекомендации. Однажды, например, он, как эксперт, посоветовал русской армии взять на вооружение колесницы, которые, с его точки зрения, могут быть эффективны в степях Причерноморья.

Эту идею Вольтера русские воплотили в жизнь значительно позже, в начале XX века, уже в годы Гражданской войны, поставив пулемет «максим» на телегу или тарантас, запряженный тройкой лихих скакунов. Такая мобильная огневая точка, получившая название «тачанка», и вправду оказалась на редкость удачным боевым средством в степной местности.

Надеждам Вольтера и Екатерины по многим причинам сбыться не удалось. Перекраивая карту мира, Россия и Австрия не смогли договориться о судьбе венецианских земель. Австрийцы, желая вытеснить венецианцев с берегов Адриатики, считали, что им следует отдать Пелопоннес с прилегающими островами, но это абсолютно не устраивало Екатерину: подобный вариант фактически торпедировал ее идею воссоздания Греческой империи.

Греческий проект умер, но его идейное влияние можно легко обнаружить во многих работах радикальных славянофилов. Например, в книге «Россия и Европа» (1871) известного публициста Николая Данилевского. Этот труд многие современники называли «катехизисом славянофильства».

Указав на военно-стратегические выгоды для России от завоевания Константинополя, но отвергнув при этом прежнюю идею о целесообразности создания Греческой империи, автор пишет:

…Освобожденный Константинополь, преображенный в настоящий Царьград, должен быть сам по себе чем-то больше, нежели столицею Русского царства… Царьград должен быть столицею не России, а всего Всеславянского союза.

Когда в начале XX века в разгар Первой мировой войны на революционных митингах ораторы требовали: «Долой войну! Зачем нам Дарданеллы?», – мало кто вспоминал о том, насколько стара эта проблема. И что вопрос «о Дарданеллах» на самом деле обращен не только к настоящему, но и к прошлому.

В том числе к Екатерине и Вольтеру.

Польский пирог. Трудное искусство делить и не обделить

В польских делах Екатерине досталось, пожалуй, самое трудное наследство, если говорить о внешней политике. С одной стороны, как и любой из русских монархов, Екатерина должна была определиться в отношении той исторической задачи, что традиционно ставила перед собой Россия, – добиться воссоединения с Западной Русью. Либо, по крайней мере, обеспечить в Польше защиту интересов православных.

С другой стороны, Польша издавна играла в Европе роль некой буферной зоны, где постоянно сталкивались интересы различных европейских держав. Потеря контроля над событиями в этой зоне грозила уже не региональными, а значительно более масштабными проблемами.

Между тем претензий к полякам накопилось в Петербурге много. Варшава упорно не желала, например, признавать за русскими царями императорский титул, из-за чего официальных дипломатических отношений между двумя государствами не было. Россия поддерживала отношения с польским королем лишь как с саксонским курфюрстом. Православие в Польше постоянно притеснялось, верующих силой загоняли в католичество, что противоречило, в частности, условиям Вечного мира, заключенного сторонами еще в 1686 году. К этому добавлялась пограничная проблема, владения не были должным образом разграничены, что давало немало поводов для взаимных претензий.

Первой попыткой решить в выгодном для России плане польские дела стала борьба за возведение на варшавский престол «своего человека». В жестком противостоянии с Францией это удалось сделать – на трон сел один из фаворитов Екатерины граф Станислав Понятовский.

В своем тогдашнем письме к Панину Екатерина предельно откровенна: «Поздравляю Вас с королем, которого мы делали». Успех, однако, оказался относительным. И при карманном короле в Польше, с точки зрения России, не было необходимого порядка, способного надежно оградить интересы православия. Не решала коронация Понятовского и главной исторической задачи – воссоединения исконно русских земель.

Так что не удивительно, почему в Петербурге с интересом восприняли предложение Фридриха II принципиально иначе взглянуть на польскую проблему. Хватит рассуждать о Польше как о буферной зоне, заявил король, польские земли – это пирог, который можно легко поделить между Австрией, Пруссией и Россией. Идея на самом деле была не новой: поделить польские земли пруссаки предлагали еще Петру I, но тот на сговор не пошел. Екатерина согласилась.

Польский пирог партнеры делили трижды, словно на рынке торгуясь между собой, тасуя, как карты, города и поселки. Себя не обделили, обделили поляков. Русские спустя века возвратили себе почти все, что когда-то им принадлежало, но, как верно отмечают историки, при этом Екатерина открыла ящик Пандоры: раздел Польши укрепил Пруссию.

Не обошлось и без моральных издержек. Воссоединение с Западной Русью являлось (в понимании русских) делом нужным и справедливым. А вот способ достижения этой цели – циничный раздел Польши – даже русские в большинстве своем признавали нечистоплотным. К тому же в ходе торга Екатерине пришлось многим поступиться. Часть Западной Руси (Галиция) отошла к немцам.

Говорят, что после первого раздела Екатерина по этому поводу очень сокрушалась и даже плакала, но затем успокоилась и не слишком настаивала на возвращении России этих территорий ни при втором, ни при третьем разделе.

Раздел «польского пирога» следует по справедливости считать внешнеполитическим успехом Фридриха II. Он воплотил в жизнь идею своих предков, добившись превращения разрозненных немецких земель в великую державу, раскинувшуюся от Эльбы до Немана. Франция, не участвовавшая в разделе, предостерегала русских дипломатов, что Россия еще пожалеет об усилении пруссаков. Не без тревоги думали об этом и в Петербурге, но желание самым простым, как казалось тогда, способом решить старую польскую проблему возобладало.

Доля России при дележе оказалась не самой крупной: по населению она занимала среднее место, а по доходности – последнее. К тому же доставшийся русским кусок пирога оказался крепко переперченным. В течение 70 лет, прошедших после третьего раздела, России пришлось трижды (1812, 1830–1831 и 1863 гг.) подавлять восстания своих новых подданных.

Гордые поляки никак не хотели смириться с распространенным тогда в Европе мнением, что их государство нежизнеспособно.

Единственным европейским политиком, проявившим полное равнодушие к разделу Польши, оказался ее король – Станислав Понятовский.

Иезуиты в России. Неудачное сватовство: много расчета, мало любви

В результате раздела Польши Россия получила немалое число подданных-католиков. Среди действовавших на территории Белоруссии монашеских орденов находились и иезуиты. Власть, как светская, так и церковная, должна была срочно определить свое отношение к самому известному католическому ордену.

Иезуитов в России не жаловали издавна, а само слово «иезуит» в русском языке имеет ярко выраженный негативный оттенок: так обычно называют человека не просто хитроумного, но коварного и циничного. Обстоятельно объяснить, с чем это связано, современный русский обыватель, пожалуй, не сможет. Как правило, он не слышал об испанце Игнатии Лойоле, о борьбе иезуитов с Реформацией, о стремительном взлете, падении и новом возвышении ордена.

Современный Российский энциклопедический словарь любознательному человеку поможет немного. Он лишь скупо информирует, что орден иезуитов основан в 1534 году, а в 1719 году по указу Петра I из России изгнан. Затем словарь, благополучно перепрыгнув через столетие, сразу же сообщает, что в 1801 году «официально признано их [иезуитов] существование, однако в 1820-м Александр I запретил их деятельность».

Понять из этой информации, почему Петр иезуитов «изгнал», кто их позже в России «признал», а затем отчего Александр I снова «запретил» орден, совершенно невозможно.

Впрочем, о том, чем руководствовался в своем решении Петр, речь в книге уже шла. Ему не понравилась дружба иезуитов с Василием Голицыным, фаворитом Софьи. Логика царя в данном случае была предельно простой: друг моего врага – мой враг. Поэтому он и пошел навстречу просьбе патриарха Иоакима «избавить Русскую землю от иезуитов».

Решение государя не имело ничего общего с религией, если не считать того, что иезуиты показались реформатору столь же бесполезными, как и любые другие монахи. Если бы орден иезуитов на тот момент обладал эксклюзивным правом на производство, скажем, двигателя внутреннего сгорания, то можно не сомневаться, что сметливый Петр занял бы совершенно иную позицию.

Дореволюционный российский словарь в отличие от современного, наоборот, многоречив и эмоционален. Он буквально кипит нескрываемым и ничем не сдерживаемым гневом:

Признавая власть папы непосредственным установлением Бога, а власть государей – проистекающею из воли народа и потому подлежащею контролю народа, а в последней инстанции – контролю папы, иезуиты развили целую теорию революций, неповиновения законам, сопротивления государям и даже «тираноубийства»… Теорию эту они не только проповедовали, но и применяли на практике. Нравственные теории иезуитов оправдывают обман, ложь, клятвопреступление, уничтожают всякое благородное побуждение к нравственному возрождению и усовершенствованию, разнуздывают самые грубые инстинкты, установляют компромисс между Божьей правдой и человеческой неправдой.

Приведенный выше текст – довольно типичный для того времени образчик монархического консервативно-православного менталитета – поясняет, почему слово «иезуит» получило в русском языке столь негативный оттенок.

Замечу, что сами иезуиты «революционерами» себя никогда не ощущали. Жозеф де Местр, посланник Сардинского королевства в Санкт-Петербурге, не без обиды сетуя Александру I на то, что власть начала притеснять орден, в 1815 году писал:

Иезуиты – это сторожевые псы верховной власти. Вы не хотите дать им воли грызть воров, тем хуже для Вас; по крайней мере, не мешайте им лаять на них и будить Вас. Мы поставлены как громадные альпийские сосны, сдерживающие снежные лавины; если вздумают нас вырвать с корнем, в одно мгновенье все мелколесье будет снесено.

Екатерина, в статье об иезуитах почему-то не упомянутая нынешним Российским энциклопедическим словарем, приняла решение «признать существование иезуитов» в самый тяжелый для них момент, когда они стали изгоями во всем мире. Официально об уничтожении ордена было объявлено папой Климентом XIV в его булле «Dominus ac Redemptor noster» в 1773 году.

Причин для гонений против иезуитов тогда называлось множество, чуть ли не каждый европейский монарх имел свой счет к ордену. В Португалии орден обвинили даже в покушении на короля, хотя на самом деле речь шла о борьбе за власть в далеком Парагвае, где иезуиты на протяжении многих десятилетий были полными хозяевами.

Иногда обвинения звучали просто парадоксально. Испанский король Карл III поставил иезуитам в вину то, что они благодаря своему влиянию сумели остановить уличные беспорядки в Мадриде. Логика была примерно такой: раз легко остановили, значит, сами и организовали. На самом деле главной причиной королевского гнева стала резкая критика со стороны ордена ряда шагов монарха и появление антиправительственных памфлетов, вышедших, как полагали при испанском дворе, из-под пера иезуитов.

Почти все европейские короли, французский в особенности, считали, что иезуиты настраивают Ватикан против них. В дело оказалась замешана даже фаворитка Людовика XV знаменитая мадам Помпадур: ей не пришелся по вкусу духовник короля – иезуит. И так далее в том же роде.

Принимать все эти разнообразные претензии монархов к иезуитам за чистую монету не стоит. На самом деле правильнее будет говорить, наверное, о конфликте королевской Европы (прежде всего Бурбонов) не с иезуитами, а с самим Ватиканом. Пришло время, и окрепший европейский абсолютизм решил указать католической церкви на ту нишу, где она должна, с его точки зрения, находиться.

Иезуитский орден, как передовой отряд Ватикана, накопивший к моменту конфликта огромные богатства и добившийся путем кропотливой и изворотливой работы мощного политического влияния, естественно, стал главной мишенью. Присвоить материальные ценности ордена и лишить его влияния – вот за что боролась королевская Европа. Делить власть с Ватиканом в своих собственных владениях монархам надоело. И уж тем более надоели им вездесущие иезуиты.

Давление на Ватикан нарастало. Папа Климент XIII сопротивлялся до самой смерти. Его преемнику, представителю другого католического ордена – францисканцев, Клименту XIV пришлось уступить кесарям кесарево: политический инструмент влияния, каким стал к тому времени орден иезуитов, Ватикан демонтировал. Восстановлен орден был лишь в 1814 году папой Пием VII. Формально в прежнем виде, однако это был, конечно, уже другой орден, а главное – в другой, изменившейся, Европе.

На вопрос, почему Екатерина решила дать прибежище гонимым иезуитам, ответить не так просто. Ни прошлые отношения с католическими миссионерами, всегда вызывавшие только раздражение и подозрение у православных иерархов, ни сомнительная репутация самих иезуитов, ни обида за оскорбления, нанесенные униатами православию в Литве, наконец ни очевидный риск вызвать неудовольствие ряда европейских монархов – ничто не говорило в пользу подобного шага. Мало согласуется это решение и с либеральными взглядами европейских кумиров Екатерины, многие из которых пострадали от козней ордена.

Правда, в трактате от 18 сентября 1773 года о первом разделе Польши Россия и Пруссия обязались сохранить статус-кво латинской церкви в присоединенных к их владениям областях. Но, во-первых, Екатерина просто игнорировала папскую буллу о ликвидации иезуитов, хотя, если бы захотела, легко могла бы ею воспользоваться, а во-вторых, императрица распространила свое покровительство и на тех иезуитов, которые бежали из Европы в Россию.

Таким образом, Екатерина не только сохранила статус-кво, выполняя условия трактата, но и перевыполнила их, предоставив ордену убежище. Более того, российская власть дала иезуитам столь многочисленные и существенные льготы, что в совокупности все это можно назвать режимом наибольшего благоприятствования. Немало сделала Екатерина и для защиты иезуитов от какой-либо критики в русской печати. Узнав о том, что в «Московских ведомостях» собираются напечатать «ругательную историю ордена иезуитского», императрица немедленно повелела «таковые напечатания» запретить, сославшись на свое покровительство ордену.

Наиболее полно свою точку зрения на дело иезуитов императрица выразила в письме графу Штакельбергу 18 февраля 1780 года:

Свободное исповедание римского закона во всей империи Нашей, и в том числе в белорусских губерниях, Мы позволили не инако, как чтоб совершенное повиновение самодержавной власти Нашей пребывало без малейшего ущерба, почему и все со стороны церковного в Риме начальства, новые установления и введения не прежде приемлются для подданных Наших римского исповедания, как когда по совершенном удостоверении, что они воли Нашей не противны, последует Наше позволение их обнародовать. Таким образом, как всем известно, и булла папы Климента XIV о иезуитах не была опубликована в империи Нашей, и общество того времени сохранено в неприкосновенной целости, яко полезное и удобнейшее для воспитания тамошнего юношества, в чем никто еще заменить их не мог.

Не настоял и вопрос об уничтожении или реформе сего ордена в государстве Нашем; коль всегда посредством ордена иезуитского преподавалося лучшее просвещение, то самые сии уважения заставляют Нас покровительствовать общество оное, толико выгодное для того края и, конечно, полезнейшее других институтов монашеских римских, кроме праздности и отлучению себя от всякого гражданского взаимного пособия ничего иного не заключающих.

Эта длинная цитата приведена с одной целью – продемонстрировать, что никаких других причин своего покровительства иезуитам, кроме желания использовать их богатый педагогический опыт, Екатерина, во всяком случае официально, не приводит.

Присутствовал ли здесь какой-то скрытый элемент политической игры или интриги, направленной против Ватикана или, наоборот, против Бурбонов, сказать сложно. Никакой объективной информации по этому поводу нет.

В принципе, учитывая менталитет Екатерины и ее просветительские наклонности, указанные причины действительно могли быть для императрицы достаточно весомыми, чтобы принять решение в пользу ордена. Екатерина II ценила иезуитское образование. Императрица не смотрела на католического воспитателя так мрачно, как руководство православной церкви, она видела, что педагоги-иезуиты не помешали Вольтеру стать безбожником, а Мольеру – комедиографом.

К тому же другой крупный для Екатерины авторитет – Монтескье – писал об иезуитах более чем благосклонно:

В Парагвае мы видим пример тех редких учреждений, которые созданы для воспитания народов в духе добродетели и благочестия. Иезуитам ставили в вину их систему управления, но они прославились тем, что первые внушили жителям отдаленных стран религиозные и гуманные понятия. Они задались целью исправить зло, сделанное испанцами, и принялись залечивать одну из кровавых ран человечества.

Можно предположить, что подобные высказывания и подвигли Екатерину на решение дать ордену прибежище в России. Наконец, если у власти и имелись какие-то опасения относительно иезуитов, то они на тот момент потеряли свою остроту: орден представлялся уже не могучей и влиятельной силой, а лишь терпящим бедствие утлым суденышком.

Между тем на самом деле тонула лишь видимая всем организационная структура ордена, а не его идеология. У идеологии, как показало время, был свой ресурс непотопляемости.

Историк Александр Попов, публикуя в 1870 году процитированное выше письмо Екатерины, счел необходимым его прокомментировать:

С первых своих отношений к папскому престолу Екатерина II ясно выразила основные начала политики, которыми постоянно руководствовалась в отношении к латинской церкви. Не препятствуя своим подданным латинского исповедания признавать папу главою их церкви, она немедленно устранила всякое с его стороны вмешательство в качестве светского властителя в дела, не имеющие прямого отношения к духовной его власти. Своею государственной территорией она не позволяла ему распоряжаться и потому сама определяла пространства и границы епархий и приходов.

Все это верно, Екатерина соблюла все необходимые предосторожности, чтобы оградить суверенитет России от посягательств Ватикана как государства. Однако, как уже сказано, имелась еще сфера духовная и интеллектуальная. А тут всегда были свои особые «державы».

Михаил Погодин, известный русский историк, в своих «Афоризмах» очень точно подметил:

Государства состоят из земли и людей… но есть еще государства такой-то мысли, такого-то верования – богословского, философского, политического, и их границы, их бестелесные связи распространяются… переносятся… например иезуитский орден, философия XVIII века, школа Аристотеля.

Любопытно, что из трех примеров, приведенных Погодиным, два имеют прямое отношение к Екатерининскому периоду. Получается, что Екатерина добровольно открыла русские границы сразу для двух мощных «государств мысли» (французской философии и иезуитского ордена).

Причем речь шла о двух государствах-антиподах: во главе первого стоял безбожник Вольтер, а во главе второго – религиозный боец Лойола.

Противодействие со стороны православной церкви, а также психологические и бюрократические барьеры на пути проникновения и той и другой идеологии в Россию были примерно одинаковыми. А вот результат духовной интервенции оказался разным. Экспансия французской философии увенчалась несомненным успехом. Влияние ордена иезуитов оказалось скромнее. В заочном споре между Игнатием Лойолой и Вольтером победил француз: атеистов в России к середине XIX века появилось значительно больше, чем иезуитов.

Иезуитам покровительствовала сама Екатерина, а посредником между императрицей и орденом стал граф Чернышев, генерал-губернатор бывших польских областей. Попытки Ватикана повлиять на Екатерину и прекратить деятельность иезуитов в России ни к чему не привели.

Их права и привилегии только расширялись. Указом от 18 октября 1800 года иезуитам передали католическую церковь Святой Екатерины в Петербурге, а находившееся при ней училище преобразовали в иезуитскую коллегию. Регламент 1798 года был заменен другим, обеспечивавшим иезуитскому ордену фактически полную независимость. Ордену разрешалось умножать богоугодные заведения, причем Сенат по мере открытия таких учреждений должен был возвращать ордену принадлежавшие ему ранее имения.

Особую заботу об ордене проявил сын Екатерины император Павел I, он добился от Папы Римского издания в 1801 году буллы, официально восстановившей организацию в России.

Когда этот документ дошел до Петербурга, он попал в руки уже следующего российского императора, Александра I. Новый государь, поколебавшись, буллу все-таки обнародовал. Более десяти лет влияние ордена и при Александре шло вверх. Иезуитские миссии появились не только в Москве, но и в Саратовской губернии, Астрахани, Одессе, Риге и даже в Сибири. Указ от 12 января 1812 года возвел Полоцкую иезуитскую коллегию в степень академии и дал ей все преимущества, дарованные университетам. Академия имела три факультета: языков, богословия и художеств (философия, естественные и гражданские науки).

Первый пункт государевой грамоты гласил:

Полоцкая иезуитская коллегия, восприяв отныне наименование академии, пребудет под непосредственным Нашим покровительством и, состоя по учебной части в совершенной зависимости от Министерства народного просвещения, управляема будет генералом иезуитского ордена.

То, что российские власти всего через несколько лет (после того как орден был официально восстановлен Ватиканом) приняли решение выслать всех иезуитов из страны, конечно, трудно считать совпадением. Логика властей понятна: разгромленному и потерявшему свое влияние католическому ордену можно предоставить убежище, и наоборот, католический орден, вновь набирающий силу, опасен.

Это совершенно очевидно, если внимательно прочесть официальные документы о высылке иезуитов. Указ провозглашал:

…Ныне открылось несомненно, что они [иезуиты], не сохраняя долга благодарности и не оставаясь смиренными духом, как христианский закон повелевает, и кроткими в чужой стране жителями, возомнили потрясать господствующую издревле в царстве Нашем православную греческую веру… Они начали сделанную им доверенность употреблять во зло: стали порученных им юношей и некоторые лица из слабейшего женского пола отвлекать от Нашего и прельщать в свое вероисповедание… По сих деяниях не удивляемся мы более, что сообщество сих монахов от всех держав изгнано и нетерпимо было. Кто в недрах своих потерпит сеятелей вражды и несогласия?

С 1812 по 1815 год иезуиты не сделали ничего принципиально нового по сравнению с тем, чем они занимались в России прежде. Именной указ Сенату от 20 декабря 1815 года без иронии читать сложно. Властям в Петербурге «вдруг открылось» то, о чем громогласно вещал каждый православный поп в любом самом захолустном русском приходе из века в век. Ни одного нового тезиса в документе нет.

В последних строках указ Александра I повелевает:

Католическую церковь, здесь находящуюся, поставить в то устройство, в коем она пребывала в царствование в Бозе опочивающей бабки Нашей императрицы Екатерины II и до 1800 года, выслав немедленно всех иезуитского ордена монахов из Санкт-Петербурга и воспретя им въезд в обе столицы Наши.

Конечно, орден пытался сопротивляться, приводя свои аргументы. Тот же Жозеф де Местр, чье письмо императору уже цитировалось, жаловался монарху:

Большое число особ из высшего сословия обратилось в католическую веру (так, по крайней мере, говорят), и сие возбудило на другой стороне яростное неудовольствие. Министр вероисповеданий Александр Голицын следит за иезуитами с холерической и даже занятной жестокостью.

Жалоба не помогла.

Разбирая материальное наследство, оставшееся от ордена, контролеры обнаружили в деятельности иезуитов немало финансовых нарушений, о чем и информировали императора. Министр князь Александр Голицын в своем докладе подчеркивает, что орден не только получил в Белоруссии богатые имения, но и не платил все это время казенных податей с принадлежавших ему крестьян. В другом месте Голицын отмечает:

Сверх того, пользуясь от исправления треб и от найма обширных домов церковными доходами, в коих не отдавали никому отчета, предписанного регламентом, и получая значительную плату за содержание пансионеров, не только не освободили церкви от прежних долгов ее, но еще обременили ее новыми.

Впрочем, все это уже не имело отношения ни к духовным делам, ни к политике, а лишь к финансовым преступлениям, достаточно характерным для того времени, независимо от вероисповедания.

Доклад Голицына завершается конкретными предложениями «кто именно, когда и чрез какие места будут отправлены и выедут за границу». Императорская резолюция на документе гласит: «Быть по сему».

Решение Екатерины II сыграло не только спасительную роль в судьбе самого ордена, но и наложило некий отпечаток, хотя и неприметный с первого взгляда, на духовную и интеллектуальную российскую элиту. Иначе и быть не могло. Среди русских фамилий, обучавшихся в иезуитском пансионе, можно встретить немало знаменитых: Голицыны, Толстые, Пушкины, Кутузовы, Одоевские, Глинки и так далее.

Влияние, к тому же часто опосредованное, а не прямое, не взвесишь на весах и не пощупаешь руками, иногда о нем можно лишь догадываться. Отголоски столь необычного для России образования и образа мыслей, если внимательно присмотреться, можно обнаружить то тут то там в произведениях и письмах российских интеллектуалов-западников конца XVIII – начала XIX века или в поступках некоторых русских революционеров-декабристов.

Подобный результат безусловно не устроил бы основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолу, одним из главных девизов которого было: «Стать всем для всех, чтобы приобрести всех!» В России эту задачу реализовать не удалось. Иезуиты стали всего лишь «кое-чем для кое-кого» и приобрели немногих.

В отношениях между иезуитским орденом и Россией с обеих сторон расчет явно преобладал над чувствами, поэтому закономерно, что прочного брака не получилось. Скорее все это можно назвать неудачным сватовством.

Русские масоны. Еще одно семя, занесенное с Запада

Только после распада СССР стали появляться серьезные исторические труды, рассказывающие о деятельности русских масонов.

При этом, как обычно случается, не отредактированная цензором история поставила многих в неловкое положение. Политики, сделавшие из патриотизма своего рода профессию и объяснявшие все российские проблемы неким перманентным «масонским заговором», с лупой искавшие страшные масонские знаки в газетах времен горбачевской перестройки, вдруг обнаружили, что ходят по улицам, построенным по проекту масона Баженова, учат детей по книгам масона Грибоедова, восхищаются победами масона Кутузова, и так далее. Даже сам символ русского патриотизма – памятник Минину и Пожарскому на Красной площади – и тот оказался работой вольного каменщика Мартоса. Получилось, что под микроскопом искали то, на что нужно смотреть задрав голову.

Определенное неудобство испытали также многие российские историки и искусствоведы. Не по своей вине, а в силу известных обстоятельств они многие годы тщательно вымарывали из своих трудов любые масонские мотивы. Теперь в этих работах обнаружились очевидные и серьезные пробелы.

Запрет на правду о масонах был в России традиционным и возник отнюдь не в советские времена, как часто полагают, а гораздо раньше – во времена Екатерины II. Один из основоположников славянофильства философ Иван Киреевский в статье 1829 года сетовал, говоря об одном из крупнейших русских масонов Николае Ивановиче Новикове, что многие из читателей, наверное, ничего и не слышали о нем, хотя тот по своим масштабам сопоставим с американским масоном Франклином. Киреевский пишет:

…Он действовал таким же образом на противоположном конце земного шара; но последствия их деятельности были столь же различны, сколько Россия отличается от Соединенных Штатов.

Позже справедливость частично восторжествовала, о Новикове и его типографии в Московском университете заговорили. Писали, однако, обо всем, кроме того, что для самого Николая Новикова являлось смыслом жизни – о его масонстве. Между тем рассказывать о России XVIII века и не говорить о русском масонстве это все равно что преподавать астрономию, вычеркнув из нее космологию Коперника или концепцию о бесконечности Вселенной Джордано Бруно.

Великий русский философ Николай Бердяев утверждал:

Масонство было у нас в XVIII веке единственным духовно-общественным движением, значение его было огромно… Лучшие русские люди были масонами… Масонство было первой свободной самоорганизацией общества в России, только оно и не было навязано сверху властью.

Получается, что не говорить о масонах означает на самом деле не говорить «о лучших русских людях» эпохи Екатерины.

Русские вольные каменщики ведут свою родословную от Петра Великого, которого, согласно преданию, ввел в масонство Кристофер Рен, магистр Великой английской ложи. Случилось это якобы во время знаменитого Великого посольства царя в Европу.

Ни подтвердить, ни опровергнуть все эти легенды нельзя, однако хорошо известно и документально подтверждено, что реформатор пользовался у русских вольных каменщиков огромным уважением и ему посвящено немало масонских гимнов. Таким образом, идеологическая и духовная связь русских масонов с Петровскими реформами очевидна.

Знаменательно, что свою родословную русские масоны предпочли вести от Петра Великого, а не от кого-либо другого.

Между тем выбор был. Мировая масонская мифология богата экзотикой (там есть даже храм царя Соломона), так что при желании русские масоны так же, как и их заграничные братья, могли бы удлинить свою родословную и вести ее хоть от Вещего Олега. Русские масоны, однако, предпочли царя-мастерового, что вполне отвечало их идеологии. Видимо, недаром вольные каменщики в России так любили цитировать изречение Сенеки: «Уставленные древними портретами передние комнаты не делают никого благородным».

Корни русского масонства следует искать, естественно, в Европе. Если масонство не было привезено самим Петром, следовательно, оно проникло в страну с иностранными специалистами. Или, что также вероятно, масонство было завезено на родину русскими, обучавшимися по повелению царя за границей. Так или иначе все крутится вокруг Петровских реформ и связей с Западом. С помощью или без помощи Петра, но масоны влезли в то самое окно, что прорубил в Европу реформатор.

С самого начала в составе лож мелькают имена виднейших русских вельмож, представителей старых дворянских и даже княжеских родов. В 1747 году на допросе граф Головин на вопрос о своих связях с масонами чистосердечно заявил: «…Я, признаюсь, жил в этом ордене и знаю, что графы Захар да Иван Чернышевы в оном же ордене находятся…»

Следователей эта информация, думается, не очень удивила. К этому моменту масонство широко распространилось как за рубежом, так и в самой России. Многие из уже упомянутых в книге исторических персонажей были масонами: прусский король Фридрих Великий, Петр III – муж Екатерины, Григорий Орлов – ее фаворит.

В 1787 году немецкая пресса насчитывала в России 145 масонских лож. Учитывая тесную связь русских масонов с заграничными братьями, этой информации можно верить. Российские ученые документально могут подтвердить существование в этот период чуть более 30 лож, однако следует учесть, что масоны себя не афишировали и документы об их существовании не раз и не два в связи с гонениями уничтожались. Главными центрами масонства являлись, естественно, Москва и Петербург, но в Екатерининское время ложи встречались и во многих провинциальных городах, в армии и на флоте.

Георгий Вернадский, один из наиболее серьезных дореволюционных исследователей истории русского масонства, приводит интересные статистические данные о числе масонов в государственном аппарате. В 1777 году из 11 членов Императорского совета четверо являлись масонами. В придворном штате Екатерины из 31 камергера 11 масонов, причем во главе их стоял гофмейстер Иван Елагин – известный вольный каменщик.

Примерно такая же картина в Сенате. Масоны были и в Коллегии иностранных дел, и в Адмиралтейской коллегии, и в Камер-коллегии, и в Ревизион-коллегии, и в Коммерц-коллегии, и в Медицинской коллегии, и в Берг-коллегии. Причем везде речь идет не о рядовых чиновниках, а о бюрократической российской элите, как минимум о начальниках департаментов. Нет масонов только в Военной коллегии, хотя имена двух крупных чиновников, по мнению Вернадского, под вопросом.

В Российской академии в 1787 году из 60 членов 13 масонов. Масонов легко найти и среди профессоров Московского университета. Вольный каменщик возглавляет Академию художеств. Даже во главе полиции в 1777 году стоит масон Дмитрий Волков. Среди российских губернаторов и наместников, то есть среди региональной элиты, также множество вольных каменщиков. Общий вывод Вернадского таков:

…В конце 1770-х годов… в ложах участвовало от трети до одной шестой части чиновничества… Кроме того, за прямыми участниками лож стояли, конечно, их знакомые и близкие им лица.

Масонство приходило из разных источников, чаще всего из Англии, Франции и Пруссии, поэтому в России существовали различные по составу ложи (чисто иностранные, смешанные или исключительно русские). Они работали на основе разных систем (английская, шотландская, шведская и всевозможные смешанные варианты), на разных языках, нередко существенно отличаясь (по своим правилам и ритуалам) друг от друга.

Далеко не одинаковыми были и философские воззрения различных масонских кружков. Кто-то стремился постичь «законы разума» и на основании именно этих законов строить свою духовную жизнь. Здесь доминировал рационализм. Таково новоанглийское масонство 1770-х годов, лидером которого был Иван Елагин. Антиподом этого рационализма стал глубокий мистицизм розенкрейцеров 1780-х годов.

Таким образом, говорить о единстве русских масонов можно лишь с большими оговорками. Иногда отношения между представителями различных лож заметно обострялись и даже становились неприязненными. Иван Елагин, критикуя русских розенкрейцеров за их чрезмерную замкнутость, даже сравнивал их с иезуитами:

Не сущее ли сие учение истребленного ордена? В нем сказуется беспредельная, но скрытая от знания братиев власть, подобно иезуитскому генералу, в Риме седалище имевшему, но во всех концах земли орденом управлявшему и фанатизмою, ко вреду рода человеческого, повсюду действовавшего.

Судя по всему, Елагина в тот момент что-то уж очень сильно рассердило, потому что сравнить масона с иезуитом было немалым оскорблением.

Обыватель Екатерининской эпохи, ничего не знающий о масонстве, как правило, не замечал всех этих оттенков. Мало того, что все масоны казались ему одинаково подозрительными, так он еще и ставил знак равенства между масонами и «безбожниками-вольтерианцами».

Между тем отношение масонов к Вольтеру очень точно выразил в одной из своих лекций московский профессор-масон Шварц:

Вольтер во всех своих сочинениях учит добродетели: но, имевши несчастье быть воспитан в таком круге, где те, кои должны были защищать свою религию, ее посрамляли и опорочивали, вздумал он, что все такие священнослужители обманщики и плуты, и, вступив в ученый свет еще в малолетстве, заблудился своею остротою и, так сказать, побежав, прошагался.

Таким образом, ясно, что для масонов Вольтер в своем воинственном безбожии «проскочил мимо цели», а потому следовать за ним не имело никакого смысла.

Русский масон Екатерининской эпохи был религиозен, но на свой манер. Его не устраивал ни атеизм Вольтера, ни институт православной церкви – ее масоны жестко критиковали, обвиняя церковных иерархов в бюрократизме, меркантилизме и прочих грехах.

Главная задача каменщика заключалась в самосовершенствовании. От вступавшего в братство требовалось добродетельное и твердое поведение. Первые слова присяги ученика в ложе Ивана Елагина гласили:

Клянусь честью моей перед всевышним Создателем света, что, вступив я по искреннему моему желанию в добродетельное общество масонов, пребуду навсегда честным и скромным человеком, добрым, послушливым, и миролюбивым оного членом, непоколебимым исповедателем величества и премудрости всевышнего Творца, верным Государю своему подданным, прямым и достойным сыном любезного Отечества моего, мирным и добрым гражданином.

Идеализировать масонство, конечно, не стоит, каждая ложа состояла из конкретных живых людей, а потому там можно было найти все человеческие слабости, как и везде. На тернистом пути самосовершенствования успех ждал далеко не каждого. К тому же в масоны шли не только ради этого. Кто-то шел потому, что надеялся постичь в масонском ордене тайные премудрости древних египтян, иудеев и друидов. Для таких людей моральные вопросы отступали на второй план. Кто-то, прослышав о братской солидарности масонов, рассчитывал таким образом сделать карьеру. Кто-то шел в ложу просто так, от скуки, только потому, что еще не изобрели телевизор. Петр III, например, вступил в масоны потому, что во всем подражал Фридриху Великому.

Строгий отбор учеников позволял масонам большинство таких претендентов отсечь, но и этот фильтр давал сбои. Так что пародии на масонов-алхимиков или масонов – веселых гуляк (а они нередко появлялись в тогдашней российской прессе, некоторые из пародий принадлежали перу самой императрицы) отчасти справедливы.

Но если из-под пера Екатерины вышло немало опусов, направленных против масонов, то и в ее сторону из масонской траншеи летели пропагандистские ядра. Часто из осторожности русские каменщики метили не прямо в Екатерину, а в кого-нибудь из ее фаворитов, однако и осколки представляли для императрицы серьезную угрозу. В 1794 году в Пруссии, например, вышел нашумевший в те времена памфлет «Pansalvin», направленный против Потемкина. Князь, как громоотвод, притягивал к себе многие молнии, предназначенные для Екатерины. Памфлет был с удовольствием переведен русскими масонами, а позже даже напечатан под названием «Пансалвин, князь тьмы».

Но главным все же была не эта публичная пикировка между властью и масонами. Происходило нечто, о чем не писали газеты, но что с нарастающей тревогой отмечала сама императрица, читая доносы своих осведомителей.

Мода на Калиостро в масонской среде прошла, а вот на серьезные книги появилась. Безобидные для власти споры вокруг вопросов самосовершенствования постепенно начали перерастать в дискуссию о том, как «устроить счастье соотечественников», как «созидать благо общественное». Пока мысли масонов были замкнуты «малым миром» – внутренним состоянием человека, это не очень беспокоило императрицу, но когда в центре внимания каменщиков оказался «большой мир», она почувствовала для себя угрозу и насторожилась. В этом суть конфликта Екатерины II и главного просветителя той эпохи Николая Новикова, журналиста и издателя.

Новиковский журнал «Трутень» резко критиковал и крепостное право, и дурные нравы при дворе. Уже на этом этапе Новиков умудрился схлестнуться с самой императрицей, которая стояла за другим журналом – «Всякая всячина». Полемика началась с того, что «Трутень» изобличил одну светскую барыню, сначала совершившую в лавке кражу, а затем велевшую избить купца, когда тот, не желая осрамить ее при публике, явился к ней на дом, чтобы уладить дело миром. Обличение очень не понравилось екатерининскому журналу, где заметили, что к слабостям человеческим надо относиться снисходительнее. На это «Трутень» тут же язвительно возразил: странно считать воровство преступлением в тех случаях, когда воруют простолюдины, и только слабостью, когда воруют богатые.

Однако главным детищем Новикова стала, конечно же, типография Московского университета, которую с 1779 года он стал арендовать по предложению куратора университета – поэта и масона Михаила Хераскова. Это был мощный рычаг влияния, и Новиков использовал его в полной мере. Причем желанием издателя было не просто познакомить русского человека с огромным пластом новых знаний, но прежде всего привить ему любовь к чтению.

Поэтому Новиков занимался изданием книг не только для «высоколобых». Как он полагал, «Робинзон Крузо» нужен читателю не меньше греческих философов. Именно его издательская деятельность, по мнению очень многих, создала в России читателя благодаря удивительно широкому по тем временам размаху дела. Пока новиковская типография работала, она издавала 30 процентов книг, которые в то время выходили в России.

Круг изданий огромен и вмещает в себя произведения подчас полярные и несопоставимые друг с другом – от работ знаменитых Отцов Церкви вроде Августина Блаженного и Фомы Кемпийского до комедий Мольера и популярных тогда романов Ричардсона, от Эразма Роттердамского до «Робинзона Крузо» Дефо. Выпустил Новиков даже не очень любимых им Вольтера, Монтескье и Руссо, правда, у Вольтера выбрал только те произведения, где тот воюет против иезуитов.

Отдавая дань европейской мысли, Новиков одновременно очень много сделал, чтобы читатель мог познакомиться и с классикой древнерусской литературы. В предисловии к «Древней российской вифлиофике» Новиков писал:

Полезно знать нравы, обычаи и обряды древних чужеземских народов; но гораздо полезнее иметь сведения о своих прародителях; похвально любить и отдавать справедливость достоинствам иностранных; но стыдно презирать своих соотечественников, а еще паче и гнушаться оными.

Отдавая дань «первому русскому масону», Новиков выпустил в свет известные «Деяния Петра Великого» историка Голикова.

Книга стала главным орудием просвещения для русских каменщиков, с книгой в руках они учились сами, ее же предлагали в помощь другим. Нередко масонов того времени называли мартинистами, то есть последователями Сен-Мартена, чей труд «О заблуждениях и истине», где критикуется система естественного права, действительно оказал на многих русских каменщиков огромное влияние.

Причем если сначала масоны увлеклись теософской составляющей этой книги, то затем стали внимательно изучать именно тот раздел, где речь шла о природе государства и общества. Вывод, который в результате сделали русские масоны, заключался в том, что их главной задачей должно стать исправление нравов российского общества. При этом логика подсказывала, что на этом пути лучшим помощником либо, наоборот, основным тормозом будет государство.

Известная работа масона князя Щербатова «О повреждении нравов в России» без обиняков говорит об ответственности власти за те негативные нравственные перекосы, что возникли в русском обществе.

Масоны и крепостное право. Вместе с государством и сами по себе

Не могли масоны в ходе своих рассуждений обойти и самую больную тогда для русских тему крепостного права.

То, что это зло, признавали все каменщики, но вот как с этим злом бороться, оставалось не вполне ясным. Популярными были разговоры о необходимости смягчения крепостнических порядков.

Семен Гамалея, прославившийся тем, что однажды отказался принять в награду триста душ крепостных (заявив, что, не разобравшись с собственной душой, не может взять на себя ответственность за сотни других), рассуждал, например, так:

Может быть, кто скажет: они родились, чтоб служить. Так, любимые братья, они родились, чтобы тебе служить; а ты для того родился, чтобы им служить.

Прегрешения крепостных, продолжал Гамалея, есть следствие прегрешений их хозяев, и только.

Вместе с тем большинство масонов еще не могло принять идею освобождения крестьян. Причиной этого стало опасение, что общество (как верхи, так и низы) к этому историческому шагу еще не готово. Современники восстания Пугачева находились под впечатлением той неимоверной жестокости, что продемонстрировали и мятежники, и сама власть.

«Мы сами виноваты в дурном характере и воспитании крестьян», – признавал масон Степанов. Он утверждал:

Замаранными руками едва ли можно кого очистить, но должно прежде свои руки вымыть. Едва [крепостной] выходит на свободу, как встречают его или корыстолюбие, или зависть.

Схожие взгляды отстаивал масон Федор Глинка, писавший:

Наши крепостные дворовые люди похожи на канареек; в клетках они зародились; в клетках воспитались; выпустите их на волю (разумеется, без предварительного приуготовления), они не найдут, где и как добыть себе хлеба, и многие пропадут с голоду и холоду.

Получалось, что, прежде чем отпустить на свободу крепостных, предстоит еще немало потрудиться: отмыть «замаранные руки» хозяина и перевоспитать раба – будущего свободного гражданина.

Для этого одной традиционной уже для масонов работы по самосовершенствованию было явно недостаточно. Именно поэтому при Екатерине масоны начинают сначала осторожно, а затем все более смело выходить из подполья. Прежде всего решаются задачи просветительские и благотворительные. Русские вольные каменщики, например, первыми, опережая государство, пытаются создать сеть народного просвещения и медицинских учреждений, главным образом аптек. В 1777 году под покровительством масонов в Петербурге открываются два училища: Святой Екатерины и Святого Александра. Открытие училищ прошло с особой торжественностью и стало важным для России событием, вызвав множество откликов. Таким образом, филантропическая работа начинает постепенно перерастать в общественную деятельность.

В ответ на решение императрицы создать Комиссию о народных училищах Новиков немедленно создает свою собственную во главе с профессором Шварцем. В 1779 году усилиями Шварца при Московском университете основана сначала Педагогическая семинария, затем, в 1782 году, Переводческая семинария, а еще позже Филологическая семинария. Общественная инициатива стремительно обгоняет неповоротливое государство.

Яркой демонстрацией общественного мнения и его влияния стала организованная масонами (снова Новиков) помощь голодающим, когда в 1787 году в зону бедствия попали подмосковные области. На фоне постыдного бездействия властей эта акция стала своего рода пощечиной Ее Императорскому Величеству. Раздражение Екатерины стремительно нарастает: в России может быть только одна известная всему миру просветительница и лишь одна «заботливая матушка императрица».

Параллельно с активизацией общественной работы вольными каменщиками предпринимается попытка радикально решить все российские проблемы сверху – воспитать в масонском духе и нравственных идеалах будущего императора (этим занимался наставник Павла граф Никита Иванович Панин).

Попытка засунуть императорское дитя в «масонский инкубатор» полностью вписывалась в идейную программу русских каменщиков. Если главная задача – исправление нравов общества, то неизбежен разговор о личности самого государя. Как говорилось в одном издании Новикова, государь обязан был быть для подданных образцом поведения – «примером более, нежели словом должно правительствовать». И далее:

Правительствующая особа если будет сама справедлива и расположена ко всякой добродетели, то тем самым подданных своих без всяких увещаний, добровольно ко всякой добродетели и похвале примером своим привлечет. Напротив того, самой той особе, если будет она несправедлива, не будут подражать подданные, хотя бы она и беспрестанные к тому увещания и поощрения употребила; привлекать, правда, их к тому станут слова, но дела сильнее от того отвлекать будут.

Екатерина, с точки зрения русских каменщиков, никак не могла стать примером для своих подданных. Ей припоминали и многочисленных фаворитов, стоивших немалых денег государственной казне, и ужесточение режима крепостного права, и покровительство иезуитам – старым врагам масонов. Эту точку зрения разделяли и их заграничные братья. Когда русские масоны пригласили приехать в Россию своего кумира Сен-Мартена, тот ответил, что не может этого сделать, пока жива императрица, «известная своею безнравственностью».

Упреки к Екатерине возросли с началом Французской революции. Масоны припомнили ей дружбу с Вольтером и другими вольнодумцами. Характерна переписка по этому поводу известных русских масонов. Один из них пишет:

Я думаю, что сочинения вольтеров, дидеротов, гельвециев и всех антихристианских вольнодумцев много способствовали нынешнему юродствованию Франции. Зови меня кто хочет фанатиком, мартинистом, распромасоном, как угодно, я уверен, что то государство счастливее, в котором больше прямых христиан.

Другой вольный каменщик почти в унисон повторяет:

Монархи веселились сочинениями Вольтера, Гельвеция и им подобных; ласками награждали их, не ведая, что, по русской пословице, согревали змею в своей пазухе; теперь видят следствие блистательных слов, но не имеют уже почти средств к истреблению попущенного ими!

Вольные каменщики и утопический социализм

Упреки в исторической недальновидности можно, правда, с равным успехом адресовать и некоторым из русских масонов. Пытаясь представить себе, каким могло бы быть общество, если бы вольные каменщики получили возможность строить справедливое государство, они в своих утопиях удивительно легко переходили от филантропии к социализму. Утопии эти, правда, не получили в масонской среде широкого распространения, но и не обратить внимание на них нельзя, учитывая весь дальнейший исторический анамнез России.

Одна из таких утопий, «Путешествие в землю Офирскую», принадлежит перу того же князя Щербатова, что сурово критиковал власть за упадок нравственности в стране.

Идеальное государство, с точки зрения автора утопии, обязано бдительно следить за жизнью граждан, всячески оберегая их нравственность. В Офирской земле этим занимаются некие санкреи – особо подготовленные и абсолютно безгрешные полицейские офицеры. В жизни граждан земли Офирской, то есть офирян, рассчитано:

…Что каждому положены правила, как ему жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки, даже содержание скота, дров и освещения положено в цену; дается посуда из казны по чинам; единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная, и определенное число денег на поправку, и посему каждый должен жить, как ему предписано.

У офирян, пишет князь Щербатов, нет «ни богатства, ни убожества», а «живут каждый на определенное от казны жалованье».

Законом нормировано все потребление, хотя частная собственность уничтожена все-таки не полностью. Государство вмешивается буквально во все малейшие детали экономической жизни страны, создает запасы хлеба, определяет каждый год твердые цены на продукты, продает отборные семена.

У каждого гражданина этой страны свое твердо обозначенное место в обществе и своя четко определенная и нормированная работа. Хозяин дома даже не имеет права самостоятельно починить печь, для этого есть особый специалист – печник. Зато с него и спрос, если что, «он наказуется определением в вечную тягостную работу».

Ответственность за брак в работе несут все – от простого печника до монарха, чья деятельность в земле Офирской также строго регламентируется. Более того, суда монарху не избежать: через тридцать лет после его смерти, когда польза или вред от его деяний станут очевидными, в ходе всенародного обсуждения решается вопрос об отношении к его памяти: ставить ему памятник или, наоборот, заклеймить позором.

Можно было бы счесть этот проект некоей аномалией, результатом фантазии князя Щербатова, и только, поскольку изложенные им идеи не очень согласуются с усилиями Новикова и других масонов создать в стране общественный противовес жесткой государственной власти. Однако, открывая другую книгу – весьма популярную в масонских кругах «Истину религии», понимаешь, что не все так просто.

Приведем лишь один отрывок, где речь идет о том, как обуздать излишнюю роскошь в одежде:

Должно… сделать таким образом, чтоб каждое обоего пола состояние имело особенный свой пристойный мундир, как буднишний, так и праздничный, по примеру военных людей… Какою выгодой пользуются офицеры в мундирах своих! Небогатый равно с богатым может являться как при дворе, так и во всяких обществах. Ежели б правило сие было всеобщее, коликих бы избавилось тогда человечество забот, зависти и презрения! Достоинство и добродетель были бы виднее, и личность имела бы более уважения. В сем христианский патриот не угодит только одному прекрасному полу… Государи и вельможи должны бы были подавать собою высокий пример и подражать монарху китайскому, который не иначе видим бывает, как в императорской униформе своей, и в которой он почти обожаем.

Эти утопии вызывают в памяти современного человека уже не «монарха китайского», а скорее «великого кормчего» Мао и поражают не столько своей наивностью, сколько, наоборот, своей близостью к социалистическим реалиям ХХ века.

Тем не менее даже подобные штрихи в портрете вольного каменщика времен Екатерины ничуть не противоречат утверждению Бердяева о том, что масонами были тогда лучшие русские люди. Именно потому, что лучшие и совестливые, их мысль настойчиво работала в поисках выхода из российского загона, где редкий правитель отличал крепостного человека от скота. Другое дело, что в своих поисках масоны то выходили на верную дорогу, ведущую к созданию полноценного гражданского общества, то забредали в тупики соблазнительно простых и, как уже доказала сама жизнь, опасных решений.

Масон как предтеча русского интеллигента

Репрессии, обрушившиеся на масонов в эпоху Екатерины, по-своему закономерны. Государыня, объявившая в либеральном «Наказе» краеугольным камнем российской политической системы самодержавие, не могла, естественно, ужиться с масонами, пожелавшими оппонировать власти, выдвигать альтернативные проекты развития общества, влиять на российского гражданина, постепенно создавая общественное мнение.

Ложи были закрыты, типография при Московском университете разгромлена. Николай Новиков был обвинен в «расколе»(?), в связях с иностранцами (это у нас традиционно любимая тема) и прочих столь же нелепых грехах. 1 августа 1792 императрица подписала указ о заключении его в Шлиссельбургскую крепость. Даже верный власти Карамзин не понимал, в чем причина такого строгого наказания, и предполагал, что Новикова посадили главным образом за то, что тот голодающим хлеб раздавал. Из 15 лет, «подаренных» ему просвещенной Екатериной, Новиков провел в тюрьме четыре с половиной. Павел I освободил заключенного в первый же день своего царствования, за что ему спасибо. Тем не менее и этих лет хватило, чтобы превратить энергичного человека в больного старика. Быть на Руси просветителем не просто.

Граф Никита Панин тоже попал в политическую изоляцию, причем настолько глухую, что даже Павел со своей женой решились навестить любимого наставника только перед самой его смертью.

Огромный резонанс среди думающих русских людей имела расправа над Александром Радищевым, автором книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Ряд современных исследователей утверждает, что Радищев был посвящен в ложе «Урания» в 1773 году. Другие полагают, что он, хоть и был очень близок к масонам, в ложу все-таки не вступил. Принципиального значения, на мой взгляд, это не имеет. Радищев печатался в новиковских журналах, дружил с масонами, книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» посвятил своему ближайшему товарищу – масону Алексею Кутузову. Взгляды, которые он исповедовал, полностью совпадают с теми, что бытовали в масонских кругах. Наконец, сама Екатерина II определила Радищева в масоны, заявив, что автор книги – «мартинист».

Радищев высказал мысли, ставшие духовным наставлением для всей русской интеллигенции:

Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человеческими уязвленна стала. Обратил взоры во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы.

Историк Натан Эйдельман, определяя главное в книге Радищева, справедливо называет стыд:

Радищевский стыд унаследовала великая русская литература, прежде всего писатели из дворян, которые «не умели» принадлежать своему классу. Это – стыд и совесть Пушкина, Лермонтова, невольников чести. Это стыд Льва Толстого – за жизнь, по его мнению, слишком сытую и благополучную, за счет других.

Между тем, если разобраться, книга Радищева не была радикальнее или опаснее многих тех, что вышли из типографии Новикова ранее. Критика крепостничества также не являлась в России чем-то новым.

Просто книга появилась уже в тот период, когда активизировалась правительственная цензура, а просвещенная императрица начала под впечатлением Французской революции поход на своих российских вольнодумцев. Отсюда и столь суровое наказание – ссылка в Сибирь, в Илимский острог «на десятилетнее безысходное пребывание», – возмутившее многих своей необоснованной жестокостью.

Если говорить о родословной русского интеллигента, то одним из его предков, конечно же, был беспокойный масон времен Екатерины II. Еще не раз и не два в истории России интеллигент повторит извилистый путь своих духовных предшественников, в поисках справедливости и правды часто попадая чуть ли не след в след масонам.

Историк русской философии Василий Зеньковский точно подметил:

В русском масонстве формировались все основные черты будущей «передовой» интеллигенции, и на первом месте здесь стоял примат морали и сознание долга служить обществу, вообще практический идеализм.

Как и в прочих случаях, где западноевропейское вступало во взаимодействие с великорусским, и здесь заграничные семена дали неожиданные всходы. Во-первых, при всем космополитизме, заложенном в классическом масонстве, русские каменщики ни на шаг не уступили в своем патриотизме.

Сенатор Иван Лопухин, один из крупнейших масонских деятелей эпохи Екатерины, в своих записках отмечал, что истинный патриотизм заключается не в том, чтобы «на французов или англичан походили русские», а в том, чтобы «были столько счастливы, как только могут».

Во-вторых, при самых тесных во времена Екатерины связях с властью масоны тем не менее смогли сохранить свою полную интеллектуальную и духовную независимость от нее. Для Европы это, пожалуй, нехарактерно. В ту же самую эпоху в Пруссии, например, масоны, также приближенные к власти, в ней фактически и растворились, вполне удовлетворившись министерскими портфелями.

«Свободный муж есть человек, признающий Бога, законы и самого себя за единственных обладателей своей воли», – убежденно говорили русские масоны той эпохи.

Они были с государством, с обществом и сами по себе. Может быть, поэтому нигде, кроме России, и не появилось ничего подобного тому, что называют «русской интеллигенцией».

Россия между Америкой и Англией. Вооруженный нейтралитет

Россия открывала для себя Америку поэтапно. Сначала, как обычно, это были географические открытия. Название Берингова пролива в честь русского мореплавателя Витуса Беринга говорит само за себя.

Затем пришли контакты научные; группа русских ученых во главе с Ломоносовым, например, внимательно следила за опытами Франклина в области электричества, а тот, в свою очередь, с интересом изучал все, что публиковали его русские коллеги. В 1763 году Франклин писал:

Член Петербургской академии наук Эпинус опубликовал недавно работу на латинском языке… под названием «Tentamen theoriae electricitatis et magnetismi», где он применил мои положения об электричестве для объяснения различных явлений магнетизма и, я думаю, сделал это со значительным успехом.

Начиная с 1775 года, после известных сражений при Лексингтоне и Конкорде, которые стали прологом вооруженной борьбы североамериканских колоний Англии за независимость, Россия начала открывать Америку и политически. Вникать в курс дела приходилось срочно, поскольку речь шла о взаимоотношениях со старым российским торговым и политическим партнером и соперником – Англией.

Отношения между Петербургом и Лондоном были в тот период любезными, но прохладными. В 1766 году стороны заключили важный двусторонний торговый договор, но одновременно англичане упорно не соглашались на установление союзнических отношений, чтобы не связывать себе руки помощью России в ее шведских, турецких и польских делах. Возникшее в результате неудачных переговоров похолодание, конечно, повлияло на ту позицию, что заняла Екатерина в отношении событий в Америке.

1 сентября 1775 года английский король Георг III направил личное послание русской императрице, где, взывая к монархической солидарности, просил послать русских солдат для подавления восстания в американских колониях. Британскому посланнику в Петербурге было поручено добиться посылки в Америку 20-тысячного русского корпуса. Пресса, узнавшая об этой новости, скорректировала цифру, доведя ее до 30 тысяч человек, и добавила, что Лондон готов заплатить за эту услугу три миллиона фунтов стерлингов.

Сенсационное сообщение вызвало тревогу и в Америке, и во Франции. Французский МИД приказал своему послу немедленно проверить достоверность информации и узнать о реакции русских на просьбу Лондона.

Рекогносцировка, проведенная французскими дипломатами, Париж успокоила. Россия не горела желанием вмешиваться в конфликт, не суливший ей никаких лавров. О том, что восстание приобретает серьезный оборот и что в сущности требования восставших вполне справедливы, в Петербург шла подробная информация из самых разных источников, причем, и это любопытно, авторы депеш даже не пытались скрыть своих симпатий к колонистам. Российский посланник в Лондоне Алексей Мусин-Пушкин писал:

Народ тамошний, оставляя обыкновенные свои промыслы, добровольно упражняется в военных эксерсициях. Антузиастский дух сей заражает равномерно все чины и звания.

Вежливый отказ, направленный Екатериной королю Георгу, базировался на весомых аргументах как военного, так и политического характера: трудно оказывать необходимую поддержку экспедиционному корпусу в другом полушарии, Россия устала от войны, да и как объяснить общественному мнению, почему русские влезли в драку против колонистов? Дело это внутреннее, и никто из иностранных держав в конфликт не замешан. В результате, не получив поддержки в Петербурге, Англия занялась вербовкой немецких наемников.

В России продолжали между тем внимательно анализировать ситуацию. После сообщения о принятии американским конгрессом Декларации независимости советник русского посольства докладывал из Лондона:

Издание пиесы сей да и обнародование формальной декларацией войны против Великобритании доказывает отвагу тамошних начальников.

А граф Панин в секретном докладе императрице прогнозировал:

Происшедшие между Англией и американскими ее селениями распри, а из оных и самая война предвозвещают знатные и скорые, по-видимому, перемены в настоящем положении европейских держав, следовательно же и во всеобщей системе. Удастся ли селениям устоять в присвоенной ими ныне независимости, или же предуспеет напоследок Англия… в обоих сих случаях, наверное, считать надлежит, что лондонский двор потеряет весьма много из своей настоящей знатности…

Выводы последовали незамедлительно. Сначала неофициально, через частных лиц, а затем и напрямую, через русского посланника в Париже, Россия устанавливает контакты с Бенджамином Франклином, который обосновался тогда во Франции и всячески способствовал там защите американских интересов. Авторитет ученого и литератора позволял ему вести неофициальные беседы с очень широким кругом лиц.

Проигрывая войну в Америке, Лондон вновь обратился за помощью к России, предлагая ей заключить оборонительный союз, о чем когда-то безуспешно просила Британию Екатерина, причем, как подчеркивали англичане, теперь уже «без каких бы то ни было оговорок». Это был жест отчаяния, поскольку Лондон в принципе уже знал о негативной позиции Петербурга. Незадолго до этого, в июле 1779 года, русскому посланнику в Англии по поводу переговоров о союзном договоре строго указывалось, что в нынешнем «критическом и нежном положении» лондонского двора даже «самый вопрос существовать не может».

В своем ответе на отчаянную просьбу Лондона Панин объяснял:

Заключение оборонительного союза по самой природе своей не может по времени совпадать с войной фактической, особенно такой, как данная война, причиной возникновения которой послужили обстоятельства, всегда исключавшиеся из союзных договоров между Россией и Англией как не имеющие отношения к владениям этих стран в Европе.

Позицию нейтралитета, твердо занятую Россией, в Америке оценили по достоинству. Весной 1779 года Джордж Вашингтон писал:

Мы немало обрадованы узнать из достоверного источника, что просьбы и предложения Великобритании русской императрице отвергнуты с презрением.

И позже, комментируя этот важный эпизод политического сражения вокруг судьбы американских колоний, Вашингтон подчеркивал, что русское правительство мотивировало свою позицию в выражениях, носящих отпечаток «уважения к правам человечества».

Справедливости ради следует признать, что в российской позиции было тогда, конечно, больше здравого расчета, чем «уважения к правам человечества», хотя и этот элемент в принятии решения также присутствовал. В секретном докладе Иностранной коллегии прямо указывалось, что все события в Америке спровоцированы Лондоном и произошли по его вине.

В отличие от англичан русские считали отделение колоний уже свершившимся фактом и в своей политике исходили из этого. В докладе говорилось:

Потеря Англией колоний не только не вредна, но паче и полезна быть может для России в части торговых ее интересов, поскольку со временем из Америки новая… отрасль коммерции с Россией открыться и завестись может для получения из первых рук взаимных нужд.

Существовала, правда, и иная точка зрения. Русские купцы полагали, что англичане, помирившись в конце концов с американцами, начнут с ними торговать больше, чем с Россией. На Американском континенте, с тревогой констатировали русские дельцы, есть все, что традиционно покупают иностранцы у русских.

Особое негодование авторов доклада вызывали действия Англии на море:

Будучи окружена множеством сильнейших неприятелей, не перестает она [Англия], однако же, захватом нейтральных судов и с самыми невинными грузами вяще и вяще озлоблять и раздражать прочие народы.

Грешили каперством, конечно, не только англичане. В мае 1778 года американский капер «Дженерал Миффлин» захватил несколько судов в Ла-Манше, чем поставил под угрозу торговлю России и Англии через Архангельск, а в начале 1780 года испанский капер захватил русское купеческое судно «Святой Николай» и голландское с русскими товарами. Предлогом послужило то, что товары предназначались для Гибралтара.

Последний случай вынудил Россию принять ответные меры: правительство признало необходимым, «прежде чем оскорбления российского торгового флота преобразятся во вредную привычку», сообщить в Лондон, Мадрид и Париж об объявлении вооруженного нейтралитета. Российские корабли стали выходить в море для ограждения торговых путей от любых каперов независимо от их государственной принадлежности.

Декларация о вооруженном нейтралитете основывалась, как указывали ее российские составители, на «простых, чистых и неоспоримых понятиях естественного права», а также на коммерческих соглашениях России с Великобританией:

…Море есть вольное, и… всякая нация свободна производить плавание свое по открытым водам.

В декларации указывалось, что нейтральные суда могут свободно посещать порты воюющих стран и что собственность воюющих стран на нейтральных судах, за исключением военной контрабанды, пропускается неукоснительно. При этом четко определялось, чтó является военной контрабандой – снаряды и оружие. Товары воюющих стран, находящиеся на нейтральных кораблях, утверждала декларация, неприкосновенны, то есть флаг прикрывает груз.

Провозглашение вооруженного нейтралитета можно с полным правом назвать крупнейшим дипломатическим успехом России за все царствование Екатерины II. Хотя в первую очередь документ адресовался воюющим странам – Англии, Франции и Испании, на самом деле он имел общемировое значение. Этот шаг поднял авторитет страны, вписал новое слово в историю дипломатии, поскольку отныне устанавливались твердые международные правила, обеспечивающие безопасность морской торговли нейтральных стран во время войны. В период с 1780 по 1783 год к декларации присоединились все нейтральные государства Европы, а затем Франция и Испания.

Поскольку русская декларация по своей сути совпадала с предложениями американского конгресса («свободные корабли, свободные товары»), ее с одобрением приняли и американцы. Много позже президент США Джеймс Мэдисон писал о декларации, что она составила «эпоху в истории морского права». Высокую оценку декларации давали многие ведущие американские политики: Вашингтон, Франклин, Джон Адамс.

Кажется, единственным пострадавшим в результате этого дипломатического демарша России оказался Лондон. Вооруженный нейтралитет серьезно поколебал неоспоримое господство англичан на морях. Джордж Вашингтон не без удовольствия констатировал, что объявленный Россией вооруженный нейтралитет, к которому присоединились все другие государства Европы, унижает «гордость и силу Великобритании на море».

Декларация стала предметом специального рассмотрения Континентального конгресса США. На заседании 26 сентября 1780 года было признано, что содержащиеся в русской декларации правила «полезны, разумны и справедливы».

Вооруженный нейтралитет действовал до момента признания Лондоном независимости США, то есть до 1783 года, и обеспечивался русским военным флотом, к которому периодически присоединялись корабли других нейтральных государств. Кажется, это были первые в истории интернациональные миротворческие силы. Русские суда охраняли мирную торговлю на огромном пространстве – от Белого до Средиземного моря, что могла себе позволить только крупная морская держава.

Первый камень, положенный в основу русско-американских политических отношений, был, как видим, вполне качественным.

Приключения янки на флоте и при дворе императрицы Екатерины

Мало кто помнит, что впервые русский и американец вместе дрались против общего противника (турок) в 1788 году при штурме Очакова. Сухопутными войсками командовал Александр Суворов, а морскими силами – российский контр-адмирал и американский командор Пол Джонс, чья слава вполне сопоставима с суворовской.

В годы Войны за независимость Джонс, командуя небольшим 12-пушечным бригом «Провидение», сумел нанести англичанам ущерб в миллион долларов – сумма колоссальная по тем временам. Сам себя Джонс называл близнецом американского флага, поскольку 14 июля 1777 года конгресс принял две резолюции – о новом звездно-полосатом флаге США и о назначении Джонса командиром корабля «Рейнджер». Именно на этом корабле и был впервые поднят новый американский флаг. В морскую историю Джонс вошел благодаря словам, сказанным им после очередной победы над превосходящими силами англичан: «А я еще и не начинал драться!»

Американская энциклопедия считает Джонса «первым и одним из самых выдающихся героев американского флота за всю историю его существования». Оксфордский словарь, честно признавая многочисленные победы Джонса над англичанами, в то же время не без некоторой язвительности напоминает о том, что герой-янки родом из Шотландии, в США бежал не из патриотических соображений, а из-за убийства мятежного матроса и вообще не гнушался пиратства и работорговли. Русский энциклопедический словарь 1893 года, наоборот, с восхищением рассказывая о моряке, напоминает, что его удивительная жизнь описана такими классиками приключенческой литературы, как Фенимор Купер и Александр Дюма-отец. О Джонсе писал и Киплинг.

Советский энциклопедический словарь по идейным соображениям упоминает Джонса-драматурга (за «критику ханжеской морали и религии»), Джонса-писателя (за «антимилитаристские романы»), Джонса-актера (за то, что он «актер негритянского происхождения»), Джонса-политика (за то, что он «член Союза коммунистов»), но уже ничего не пишет о Джонсе – друге Суворова.

Приглашение Екатерины послужить России Пол Джонс принял сразу же. Думается, по трем причинам: во-первых, янки любил повоевать, а в этот момент находился в простое; во-вторых, Екатерина платила щедро; а в-третьих, Россия воспринималась Джонсом как очевидный партнер США. Об этом свидетельствуют воспоминания Джонса о его беседах с императрицей. В одном из своих писем адмирал пишет:

Ее Величество часто разговаривала со мной о Соединенных Штатах, она убеждена, что американская революция не может не породить другие и не оказать влияние на каждое правительство… Я имел честь предоставить Ее Императорскому Величеству экземпляр новейшей федеральной конституции Соединенных Штатов, подписанный секретарем конгресса.

Если верить Джонсу, то он обсуждал с Екатериной широчайший круг политических вопросов и проектов:

Я упомянул о вооруженном нейтралитете, которому так достойно покровительствовала Ее Величество, и, я уверен, как только Америка построит несколько военных кораблей, для вступления Соединенных Штатов в это прославленное сообщество не будет никаких препятствий.

У России и США, втолковывал русской императрице американский моряк, есть вполне конкретные совместные интересы, например обеспечение свободного мореплавания на Средиземном море, где алжирские пираты постоянно грабят американские торговые суда.

Если бы Средиземное море не было закрыто для американского флага, можно было бы поставлять многие виды товаров для русского флота… -

объяснял Джонс. Он даже предлагал Екатерине официально обратиться к США за помощью в войне с Турцией, учитывая, что ненавистные американцам алжирцы находятся под властью турок.

Предлагал Джонс и проект освоения Крыма с помощью американцев:

Американцы – отличные земледельцы, торговцы и воины… Я убежден, что можно было бы побудить многие их семьи переселиться в Крым; если им там будет хорошо, то они вскоре заселят весь полуостров и сделают его процветающим краем…

Появление на русской службе американца вызвало яростные протесты у морских офицеров-англичан, уже служивших Екатерине. Подчиняться Джонсу, заклятому врагу Англии, по понятным причинам было для многих из них невыносимо. Протест английских моряков поддержали и английские купцы в Петербурге, демонстративно закрывшие на время свои лавки. Холодную голову сохранил лишь командующий Балтийским флотом англичанин Самуил Грейг; он резонно заметил недовольным, что офицерам митинговать негоже: «Либо честно служите, либо подавайте в отставку».

Точно такую же позицию, узнав о «бунте», заняла и Екатерина. Результатом скандала стал скоропалительный отъезд многих английских моряков на родину. Сам Джонс к протестам англичан отнесся хладнокровно, а поддержку Грейга оценил по достоинству, крепко с ним подружившись.

Легко нашел общий язык Джонс и с Суворовым. Переписка сохранила самые лестные отзывы двух великих воинов друг о друге. «Здесь вчера с Паулем Джонсом увиделись мы как столетние знакомцы», – писал Суворов. Он высоко ценил мастерство Джонса, проявленное им при осаде Очакова.

Турецкий флот, значительно превосходивший русские силы, поначалу ставил перед собой задачу полностью разгромить русских на море, но в результате нескольких сражений турки понесли большой урон, а затем и вовсе бежали. В то время как их потери составили 1800 человек, русские потеряли 85. За блестящие действия под Очаковом контр-адмирал Пол Джонс получил от императрицы в награду орден Святой Анны.

Искренне восхищался Суворовым и американец:

Это был один из немногих людей, встреченных мною, который всегда казался мне интереснее, чем вчера, и в котором завтра я рассчитывал – и не напрасно – открыть для себя новые, еще более восхитительные качества. Он неописуемо храбр, безгранично великодушен, обладает сверхчеловеческой способностью проникать в суть вещей под маской грубоватости и чудачества. Я полагаю, что в его лице Россия имеет величайшего воина, какого ей когда-либо дано иметь… Он не только первый генерал России, но и наделен всем, чтобы считаться первым и в Европе.

Предсказание Джонса сбылось. Генерал Александр Суворов действительно стал генералиссимусом, величайшим русским военачальником, не проигравшим в жизни ни одного боя, полководцем, повторившим исторический переход Ганнибала через Альпы.

К сожалению, долго сражаться вместе Джонсу и Суворову не пришлось, в Петербурге неожиданно скончался Грейг, и Екатерина вызвала американца в столицу. Предполагалось, что именно Джонс встанет во главе русского флота на Балтике. Джонс писал:

Неожиданное известие о смерти Грейга меня очень огорчило. С сэром Самуилом мы не только прекрасно понимали друг друга, но и были абсолютно убеждены в необходимости нашей службы императрице… Я мог только мечтать, чтобы мои отношения с коллегами в России были такие, как с Грейгом на флоте и с Суворовым в армии.

Не получилось. Сильное английское лобби в Петербурге, с трудом терпевшее Джонса на далеком Черном море, не могло вынести его присутствия на Балтике, в непосредственной близости от Британии. Почетного назначения командующим Балтийским флотом американец так и не получил. Вместо этого в одной из петербургских гостиниц его ждала грубая провокация: ворвавшаяся к адмиралу в номер девица легкого поведения подняла крик, обвиняя Джонса в попытке изнасилования. Скандал получился грандиозным, и, хотя адмирал сумел убедить Екатерину в своей невиновности, репутации моряка был нанесен, естественно, немалый урон.

Версий происшедшего в исторической литературе есть немало. Некоторые ссылаются на нерасположение к нему Потемкина. Независимый американец действительно мог раздражать при русском дворе многих, но очевиден здесь иной след: слишком страстно желали избавиться от ненавистного им «пирата» англичане. Лондону, как правило, и приписывают авторство провокации.

Умер Пол Джонс в 1792 году в Париже, через три года после отъезда из России. Говорят, что, когда знаменитого моряка нашли мертвым в гостиничном номере, на нем был мундир контр-адмирала русского флота.

Екатерина и французская революция. В лабиринте просвещенного абсолютизма

Тема «Екатерина II и Французская революция 1789 года» столь часто анализировалась и в России, и за рубежом, что говорить об этом было бы излишне, если бы в результате кропотливого труда появился приемлемый ответ на самый простой и естественный вопрос: «Чего же русская государыня хотела?»

Между тем версий столько, что для их подробного описания нужна отдельная книга. По мнению большинства советских историков, Екатерина стала лидером европейской контрреволюции и сделала все от нее зависящее, чтобы восстановить во Франции власть Бурбонов.

По мнению ряда западных ученых, главным мотивом, двигавшим Екатериной, был расчетливый политический эгоизм. Согласно этой версии, императрица мечтала втянуть в активные действия против революционной Франции крупнейшие европейские державы, а самой России освободить руки для решения польских, турецких и прочих дел.

То есть Екатерина, торжественно провозгласив, что «дело французского короля есть дело всех государей», затем фактически манкировала своими обязательствами в отношении «королевского интернационала», дала роялистам лишь деньги, но не послала на помощь французской монархии ни одного русского солдата.

Есть и другая версия, что Екатерина, будучи монархом просвещенным, пыталась все время (и в предреволюционный период, и во время революции, и уже предвидя возврат монархических порядков во Франции) призвать всех основных участников событий к умеренности, ратуя за конституционную монархию, за компромиссный путь выхода из кризиса.

Интересно, что все эти, казалось бы, взаимоисключающие версии опираются на подлинные документы, высказывания и обещания Екатерины. Один историк приводит екатерининскую записку о необходимости немедленной интервенции, чтобы подавить во Франции революцию. Другой в противовес рассказывает о том, как та же Екатерина раздраженно накричала на сына, когда Павел, размышляя над газетой о событиях в Париже, заявил: «Я тотчас бы все прекратил пушками». «Vous étes une béte féroce (Ты жестокая тварь), – заявила императрица сыну по-французски. И добавила: – Или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то недолго продлится твое царствование».

Подобных противоречий множество, и если попытаться вычертить на бумаге вектор движения политических шагов и заявлений Екатерины по поводу французских дел, то получится странный рисунок, чем-то напоминающий следы, оставленные на снегу не очень трезвым человеком.

Впечатление, однако, обманчивое: так бывает, если не видеть того лабиринта, в котором на самом деле движется человек. Если представить лабиринт, то окажется, что все эти странные зигзаги вполне естественны. Логику поступков (шагов) навязывает человеку непреодолимая и извилистая стена.

Екатерининский лабиринт был выстроен, конечно, не из камня, речь шла о политике, философии, психологии и морали, но и этот материал свободное движение человека ограничивает иногда до чрезвычайности. Более того, Французская революция – это лишь заключительный фрагмент того длинного лабиринта, по которому Екатерина шла с момента своего прихода к власти. Основные параметры этого лабиринта очень точно указал императрице еще Дидро: справа – самодержавие, слева – народовластие, а посередине со свечой просвещенного абсолютизма в руках сама Екатерина.

Что-либо делать в таком положении сложно. Свобода маневра предельно ограничена как реальными политическими рамками, так и внутренним цензором. В этом, наверное, вся суть Екатерининской эпохи. При любом порыве ветра пламя свечи – просвещенного абсолютизма – начинает колебаться то в ту, то в иную сторону, отбрасывая на стены лабиринта причудливые тени.

Именно эти тени и пытаются подчас анализировать: тени-слова и тени-поступки, ускользающие, непоследовательные, необязательные. Жизнь и царствование Екатерины полны такими неопределенными тенями. Колеблющуюся на стене картину легко толковать, но трудно разгадать. Она и умерла, начав, но не завершив шага: собрала 60-тысячный корпус под командованием Александра Суворова, но так и не решилась отправить его во Францию.

Как самодержец, она делала то, что считала возможным для спасения монархии во Франции, то есть давала деньги на контрреволюцию, пыталась организовать побег королевской семьи с русскими паспортами, вдохновляла своими письмами французское дворянство на решительные действия.

Как человек сугубо прагматичный и как руководитель самостоятельной державы, обремененной множеством внешнеполитических и внутриполитических проблем, Екатерина старалась решить французскую проблему с наименьшими хлопотами и наибольшей выгодой для России. Она много раз колебалась, посылать или не посылать русских солдат. «Мало пошлешь, – рассуждала она, – разобьют, а много нельзя – турки опять беспокоят».

Революция революцией, но есть еще свое «маленькое хозяйство», как любила выражаться Екатерина.

Эта забота о «маленьком хозяйстве» посреди вселенского скандала, вызванного Французской революцией, выглядела иногда даже забавной. Такова, например, история с армией принца Конде, которая после провала военной интервенции во Франции осталась не у дел. Эмигрантский корпус, растратив огромные деньги, оказался без средств к существованию и без определенных перспектив на будущее. Луи Жозеф де Бурбон принц де Конде обратился за помощью к Екатерине.

Каково же было возмущение аристократа и его дворянского корпуса, когда к ним прибыл посланник от Екатерины с двумя бочками золота и предложением в обмен на эту субсидию всей армии Конде перебраться в Россию на восточное побережье Азовского моря, чтобы основать там земледельческую колонию. В своих хозяйственных хлопотах авторы этого удивительного проекта – сама Екатерина и герцог Арман де Ришелье, в то время губернатор города Одессы и Новороссийского края, – забыли о болезненной гордости французского дворянства. Не говоря уже о том, насколько трудно представить принца Конде в роли завхоза, а его офицеров в роли животноводов и пахарей.

Наконец, как монарх просвещенный, Екатерина II убеждала Бурбонов, причем еще задолго до революции, умерить свои аппетиты и в чем-то поделиться властью, начав, пока не поздно, реформы сверху. Свой собственный «Наказ» она считала достойным примером для подражания.

Заметим, кстати, что этой точки зрения придерживались во Франции и некоторые революционеры. Будущий лидер жирондистов Жан Пьер Бриссо даже опубликовал полный текст «Наказа» во Франции и активно использовал документ в своей пропагандистской работе против Людовика XV. Бриссо писал:

Государь, желающий добра своим подданным, последует примеру российской императрицы, соберет комиссию из представителей всех сословий и провинций… для работы по созданию нового свода законов.

Примечательно, что «Наказ» был издан в одном томе с конституцией Пенсильвании и рядом публицистических произведений об американской революции. Для Бриссо все эти материалы представляли равную ценность как своего рода пропагандистское оружие, отстаивающее идеи Просвещения.

Факт публикации «Наказа» во Франции показывает, каким извилистым путем идет подчас мысль: идеи Монтескье уже в русской интерпретации, подкрепленные авторитетом императрицы-просветительницы, вернулись на родину. Таким образом, Екатерина, ничуть не желая того, сделала свой вклад в подготовку Французской революции.

Те же мысли о необходимости компромисса присутствуют в записке императрицы «О мерах к восстановлению во Франции королевского правительства» в 1792 году:

Что касается до восстановления королевской власти, то мне кажется, что всего лучше было бы… не подымать ее больше, чем сколько потребуется благоразумием, отнюдь не слабостью. Следуя по пути среднему и умеренностью сопровождая меры сильные, может статься, и удалось бы удовлетворить и подчинить все партии, тем более что они утомлены и расстроены трехлетними раздорами и бедствиями.

Здесь же примечательное рассуждение о пользе парламента:

…Невозможно отрицать, что установление парламентов одновременно с монархиею и составляет как бы ее существенную часть. Парламенты – это великий рычаг, могущий принести огромную пользу, когда умеют направлять его и мудро распорядиться его действиями.

В документах Екатерины немало рекомендаций и в отношении того, что после восстановления монархии французскому дворянству не следует поддаваться чувству мести, а стоит и здесь проявить умеренность.

Сходную позицию занимал позже и внук Екатерины император Александр I. В своих письмах французским эмигрантам он рекомендует «полное забвение прошлого и всеобщую амнистию для всех, кто был замешан в ужасах революции, подтверждение прав за лицами, приобретшими национальные имущества».

Екатерина не была ни оплотом контрреволюции, ни последовательным реформатором. Она действовала в рамках собственного представления о просвещенном абсолютизме. И только.

Другое дело, что для одних уже тогда абсолютизм не мог быть в полной мере «просвещенным». Так считал Дидро, так считали и некоторые русские масоны. Для других же просвещенный абсолютизм не был абсолютизмом. С их точки зрения, умеренная монархия являлась ущербной, а потому неприемлемой – так считали французские роялисты.

«Завещание» Екатерины. Французский социализм как союзник русского консерватизма

Смерть Екатерины II (она скончалась 6 ноября 1796 года), как это часто случается с политиками, пришла неожиданно для самой императрицы, когда она все еще строила далеко идущие планы. Так что никакого завещания Екатерина, как и ранее Петр Великий, составить не успела. В этих случаях за подлинных персонажей нередко начинают говорить другие. Когда речь идет о простых смертных, поддельные завещания преследуют, как правило, цели материальные, то есть денежные и имущественные, а когда речь идет о крупных государственных деятелях – цели идеологические и политические.

Так случилось с Петром I (об этом завещании речь пойдет в следующей книге, поскольку хронологически оно появилось позже) и с Екатериной. Фальшивки ставили перед собой разные задачи, объединяет их лишь то, что родились они не в России, а на Западе.

«Завещание» Екатерины направлено против идеи просвещенного абсолютизма, символом которого в Европе являлась российская императрица. Документ впервые был напечатан в 1802 году в анонимной книге «История России, сокращенная до изложения только важных фактов». Как утверждал издатель, «один русский литератор, находящийся на службе при дворе петербургском, доставил нам копию императорского манускрипта, добытого им с великим трудом».

Анонимной книга оставалась недолго: уже в новом издании 1807 года содержалось признание, что «Историю России» написал Сильвен Марешаль, фигура в те времена достаточно известная. Марешаль – писатель, драматург и публицист – слыл убежденным сторонником утопического социализма, а одно из его произведений, «Путешествие Пифагора», хотя и не полностью, публиковалось даже в России.

Кстати, для Марешаля это был уже не первый опыт мистификации: в 1784 году он издал «Книгу, спасшуюся от потопа, или Вновь открытые псалмы», где, имитируя религиозный текст, излагал свои взгляды на частную собственность, разоблачал клерикализм и критиковал монархию.

Для человека радикальных революционных взглядов, каким являлся Марешаль, просвещенный абсолютизм представлялся немалым злом, поскольку порождал иллюзию того, что позитивные реформы возможны и при сохранении монархического строя. Так что идея разоблачить Екатерину не имела никаких русофобских мотивов, все упиралось в общеевропейскую политику и идеологию.

Главной своей мишенью Марешаль выбрал переписку Екатерины и Вольтера, которая, будучи приватной по форме, на самом деле предназначалась для европейского общественного мнения. Текст «Завещания» точно такая же имитация интимного послания, якобы адресованного лишь одному читателю – наследнику престола, сыну Екатерины Павлу. На самом же деле и здесь главной целью было привлечь на свою сторону общественное мнение. Марешаль лишь остроумно поменял плюс на минус.

Искусно созданная мистификатором «политическая кукла» Екатерины зажила своей собственной жизнью, начав высказывать мысли прямо противоположные тем, что содержатся в реальной переписке императрицы с Вольтером. Если в подлиннике немало рассуждений Екатерины о важности образования народа, то здесь чуть ли не главный завет сыну заключается в введении жесточайшей цензуры: «Блюдите, чтобы ни единая книга, ни единая газета, даже карикатура не входили в Россию без Вашего позволения»; мысль русского обывателя необходимо держать «между цензорами и попами», «не надобно, чтобы народ думал: ничто не может быть труднее в управлении, когда он требует отчета в делах. Пусть он работает и молчит».

Если в беседах с Вольтером Екатерина подлинная старательно демонстрирует Европе свои либеральные убеждения, то Екатерина поддельная однозначно настроена против каких-либо реформаторских, а уж тем более революционных преобразований. Павлу рекомендовано при удобном случае напасть на Францию, когда она окончательно погрязнет в республиканском хаосе и анархии.

С точки зрения Екатерины, созданной Марешалем, нужно, например, как огня остерегаться конфедераций, доведших до развала Польшу, а особенно «политических клубов или собраний» вроде тех, что существуют в Англии, ибо именно они и породили тяжелейшие бедствия в ряде стран. Народом еще долго придется управлять «с железным прутом в руках», резюмирует поддельное «Завещание».

Думается, что реальная Екатерина, столь оберегавшая свой имидж, пришла бы в ужас, если бы узнала, что ей приписывают подобные слова, достойные вульгарного лавочника, но никак не просвещенной государыни.

Конечно, «Завещание» – очевидная фальшивка. Хотя бы уже потому, что Екатерина не жаловала Павла, считая его своим антиподом, и на самом деле собиралась оставить престол не сыну, а внуку Александру.

Тем не менее нужно отдать должное Марешалю. Создавая свою мистификацию, он продемонстрировал прекрасное знание реальной ситуации в России. Екатерина (или, точнее, ее карикатурный двойник), например, рекомендует сыну:

Отдалите в Сибирь первого писателя, захотевшего высказать себя государственным человеком. Покровительствуйте поэтам, трагикам, романистам, даже историкам времен прошедших. Уважайте геометров, натуралистов, но сошлите всех мечтателей, всех производителей платонических республик.

Нетрудно догадаться, что этот фрагмент навеян историей с Радищевым.

Впечатляет и другое. Например, как точно социалист Марешаль предугадал тональность высказываний о Екатерининской эпохе многих влиятельных русских интеллигентов уже первой половины XIX века. Французская революция, как ранее отмечалось, серьезно поколебала существовавшую дотоле иллюзию о реформаторском потенциале просвещенного абсолютизма.

Один из крупнейших для России авторитетов Александр Пушкин писал об императрице-просветительнице следующее:

Со временем история оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия – и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России.

Как известно, Россия Екатерину не прокляла, сочтя оценку Пушкина чрезмерно суровой, но и в святые императрица также справедливо не попала. Хотя Марешаль не был русским поэтом, а Пушкин не был французским социалистом, их жесткие позиции по отношению к Екатерине оказались схожими.

Одним из объяснений этого парадокса может быть удивительная многоликость государыни. Несмотря на то что переписка с Вольтером – подлинник, а «Завещание» – фальшивка, вовсе не факт, что первый документ точнее отражает истинные мысли российской императрицы, чем второй, поскольку в обоих случаях читатель имеет дело с политическими технологиями, решавшими вполне определенные пропагандистские задачи.

Уместно напомнить и о том, что мистификация появилась значительно позже переписки императрицы с Вольтером. Следовательно, мистификатор, используя простые приемы политического и психологического анализа, мог с достаточной степенью достоверности представить, насколько Екатерина времен заката своего царствования отличалась от «ранней», либеральной Екатерины.

Возраст, усталость, политические и личные разочарования, трагический опыт Французской революции, оппозиционные настроения в самой России (в той же масонской среде) не могли не отразиться на позиции российской императрицы. Трансформация взглядов Екатерины действительно имела место, что хорошо видно из подлинных документов. Марешаль в своей мистификации лишь дорисовал картину, преднамеренно огрубив ее и превратив в карикатуру.

Эта широкая нейтральная полоса, объективно возникающая между воздушным замком, выстроенным Екатериной и Вольтером (где правят благородство, разум и милосердие), и «замком ужасов», нарисованным мистификатором (где правят цинизм, самодержавие и деспотизм), давала аналитикам немалую свободу маневра для самых разных толкований. Именно поэтому книга Марешаля, в общем-то и не претендовавшая всерьез на подлинность цитируемого документа, тем не менее получила известность не только во Франции, но и в России. Причем, что уже не удивляет, по диаметрально противоположным причинам.

Для французских радикалов книга, где поддельная Екатерина рассуждает о необходимости жесточайшей борьбы с инакомыслием, стала удачный находкой, разоблачавшей миф о просвещенном абсолютизме. Вместе с тем подделка социалиста Марешаля послужила и его политическим оппонентам – русским консерваторам.

Долгое время книга француза не могла пробиться к русскому читателю через цензурные барьеры, хотя и была известна некоторым в рукописном варианте. Царскую цензуру смущали циничные откровения лже-Екатерины в той же степени, в какой французских радикалов они радовали. Однако чем сложнее становилась политическая ситуация в России, чем чаще взрывались здесь бомбы революционеров, тем больше импонировали местным консерваторам мысли, высказанные французским социалистом за саму Екатерину. Все больше у консерваторов возникал соблазн в назидание «заблудшим» показать, как преодолевала грехи своей либеральной молодости «поумневшая с годами» российская императрица.

Картина монархизма в его экстремальной и гротескной форме, нарисованная в 1802 году мистификатором, полвека спустя стала казаться русским консерваторам уже не карикатурой на самодержавие, а спасительным идеалом царизма, к которому нужно стремиться.

В 1868 году метаморфоза наконец завершила свой цикл – отрывки из «Завещания», преодолев цензуру, были использованы в статье профессора Киевской духовной академии Филиппа Терновского в качестве назидания тогдашним русским оппозиционерам. Терновский писал:

Не так давно в русской литературе и русском обществе господствовали занесенные с запада социалистические и материалистические идеи, по отношению к существующему порядку вещей враждебные и отрицательные. 4 апреля 1866 года [в этот день террорист Дмитрий Каракозов стрелял в Александра II, за что был повешен] ясно показало всему русском миру разрушительность модных идей и обозначило собою поворот в мнении русского правительства и общества и вполне законную реакцию против нигилизма. Как ни молодо русское общество, но не в первый раз оно переживает подобный кризис. Во второй половине прошлого столетия, в царствование Екатерины II, также господствовала на Руси модная отрицательная философия и также господство ее кончилось, когда ход событий доказал ее разрушительность. Небезынтересно будет в настоящее время припомнить эту эпоху из недавнего минувшего, имеющую такое сходство с настоящим.

Далее для доказательства высказанных мыслей и следовали отрывки из «Завещания» Екатерины. Мистификацией, в отличие от Марешаля, профессор Терновский заниматься не захотел, а потому честно признал, что в подлинность документа не верит. А чтобы оправдать сам факт использования фальшивки в качестве серьезного аналитического материала, Терновский пояснил, что «если оно [„Завещание“] не подлинно, то по крайней мере хорошо выдумано».

Это был тот редкий и курьезный исторический случай, когда фальшивка понравилась больше подлинника. Так и случилось, что французский социалист стал любимым автором русских консерваторов.

Послесловие

К моменту смерти Екатерины II ударная волна от революционного взрыва во Франции в полной мере до России еще не докатилась. Но чуть позже она пришла. И идейное влияние Французской революции на жизнь каждого русского оказалось мощным и пролонгированным.

Русскими политиками был проанализирован чуть ли не каждый эпизод, каждый документ революции. На Французской революции отрабатывали свои идейные воззрения теоретик анархизма Кропоткин и создатель большевизма Ленин.

Французская революция разбила на русской политической кухне немало посуды. Чуть ли не первой доктриной, что дала глубокую трещину, оказалась столь близкая Екатерине II идея просвещенного абсолютизма.

Идею отвергли как русские консерваторы, что хорошо демонстрирует история с «Завещанием», так и русские либералы, люди с реформаторскими взглядами.

Свидетельством этого служит едкая и крамольная запись в дневнике (естественно, не для печати) Василия Ключевского. Можно считать эту цитату своеобразным эпилогом к уже рассказанной истории и одновременно прологом к будущей:

Наши цари были полезны как грозные боги, небесполезны и как огородные чучела. Вырождение авторитета с сыновей Павла. Прежние цари и царицы – дрянь, но скрывались во дворце, предоставляя эпически-набожной фантазии творить из них кумиров. Павловичи стали популярничать. Но это безопасно только для людей вроде Петра I или Екатерины II. Увидев Павловичей вблизи, народ перестал их считать богами, но не перестал бояться их жандармов. Образы, пугавшие воображение, стали теперь пугать нервы.

Впрочем, русские монархи «пугали нервы», конечно, не только своим подданным, но и западному человеку. А Запад, в свою очередь, не раз пугал Россию. Да и не только пугал: вспомним хотя бы «стоязыкую» Великую армию Наполеона и пожар Москвы. А потом русских казаков в Париже. Об этом и пойдет речь в следующей моей книге – об истоках и причинах общеевропейского стресса.

Примечания

1

Флорентийская уния 1439 года, на которую православная Византия пошла в надежде на помощь католического Рима в отражении турецкого нашествия, представляла собой серьезные уступки католицизму: признание главенства папы римского и принятие ряда католических догматов. На Руси эти уступки были встречены с негодованием. Позже, в 1443 году, Собор православных иерархов в Иерусалиме предал Флорентийскую унию анафеме.

2

Некоторые, правда, в этот династический ряд Рюриковичей добавляют еще и Василия Шуйского. Что, на мой взгляд, спорно. Он действительно из них, но, во-первых, не по прямой царской линии – он принадлежал к суздальской ветви, а, во-вторых, в промежуток между Федором и Шуйским вклиниваются Борис Годунов и Лжедмитрий. Да и царствовал Шуйский в разгар Смуты, когда разговор о какой-то государственности на русской земле, как увидим, весьма условен.

3

Европейские державы, видевшие ослабление Испании, готовились к борьбе за ее владения в Нидерландах и Америке.

4

Где похоронен Иоанн, на сегодняшний день точно сказать нельзя. Но предположение есть. В 2008 г. в ходе раскопок около церкви Успения Божией Матери под Холмогорами (семейство Брауншвейгов долго содержалось под стражей в доме местного архиепископа) было обнаружено захоронение. Ряд косвенных свидетельств и анализ останков подтверждают, что это бывший русский император, однако точку в этом вопросе может поставить, конечно, лишь анализ ДНК. Сам же факт загадочного появления тела императора, погибшего в Петропавловской крепости, в далеких Холмогорах объясняется рядом версий. Известно, например, что Елизавета Петровна обещала в случае смерти Иоанна дать родне возможность с ним попрощаться.

5

В Лиссабоне незадолго до этого произошло сильное землетрясение, отсюда и образ.

6

В 70-е гг. XVIII в. в Поволжье поселилось 27 тыс. выходцев из Германии, основавших на необжитых землях первые сто колоний. Спустя век их число перевалило уже за пятьсот.

7

Екатерина словно предвидела будущую Берлинскую конференцию 1878 года, когда один большой друг Османской империи, Великобритания, присоединила к себе Кипр, а другой большой друг турок, Австрия, забрала Боснию и Герцеговину.

Content

Петр Валентинович Романов
Россия и Запад: От Рюрика до Екатерины II

Предисловие

Часть первая Первые контакты. Как варвар варвара жить учил

Пират в роли повивальной бабки

У истоков русской торговли и дипломатии. Зачем князь Олег на Царьград ходил

Святой Владимир отказывается от гарема, но не от вина

Киев и Новгород. Южные и северные ворота в Европу

Новгород: неудачный побег в будущее

Иван iii определяет внешнеполитическую стратегию Москвы

Идеальная невеста: византийская сирота с двуглавым орлом в приданое

Путь на Русь широк, а из Руси узок

«Государю нашему до вашей веры дела нет»

Русские, шведы, поляки, ирландцы, итальянцы и прочая «неотесанная» компания

Часть вторая Первые «русские европейцы». От Ивана до Петра

Прорыв блокады. Иван Грозный делает ставку на Англию

Как «невежда в политике» переиграл польского короля

Первый идейный контакт. Иван Грозный и Ватикан

Вопросы власти. Иван Грозный, Бомелий и Макиавелли

«Разум самовластен, стесняет его вера!»

Ересь как двигатель прогресса

«Ах, герцог Ганс, утешение мое!»

Смута. Гости в роли хозяев

Посттравматический синдром. Крушение старых иллюзий и сотворение новых

Импортное лекарство для больной России

Русские танцы под западные клавикорды

Новые русские. Четыре портрета из галереи xvii века

Зарождение протекционизма. Русский купец против западного коммерсанта

Староверы начинают и проигрывают

Реабилитация Софьи и Василия Голицына

Эскизный проект

Часть третья Великий менеджер или антихрист? Пять ипостасей Петра Первого

Недостатки и преимущества безграмотности

Кровь Нарышкиных. Разрыв с Москвой

«Контрастный душ»: на волю в Немецкую слободу

Боевое крещение потешных. За одного битого двух небитых дают

Великое посольство. Похищение Европы

Сопротивление материала. Легенда о царе-антихристе

Северная война калечит и лечит

Лесная и Полтава. Шведскому учителю от благодарных русских учеников

Реформа: закон снежного кома

Победы и поражения Петра на внутреннем фронте

Зеркальное отражение: Петр Алексеевич и Алексей Петрович

«Отец Отечества, Петр Великий, Император Всероссийский»

«Русская угроза» и информационные войны

Размышления возле памятника

Часть четвертая Милостью Божьей и милостью гвардейской. Эпоха переворотов

На златом крыльце сидели…

Сын пастора на страже русского самодержавия

Проекты конституционной монархии и пластыри Остермана

Фаворит Ее Величества. Должность с перспективой дальнейшего карьерного роста

Бирон Байрона, Бирон Рылеева

Лошади Бирона, труды Миллера, победы Миниха, поражения Остермана

Гвардия входит во вкус. Два переворота за год

Долой немцев! Дочь Петра в роли Орлеанской девы

Трагедия семьи Брауншвейгов. Железная маска русской истории

Роль взятки во внешней политике Елизаветы

Что русскому хорошо, то немцу замечательно

Часть пятая Европейский взгляд с азиатским прищуром. Екатерина Великая

Кровопускание как лучший способ обрусеть

Хитроумие Ришелье и изобретательность Мольера

Уроки французского

Опыт «самолюбия» и самокритики

«Маркиз Пугачев» и немецкие колонисты

«Заря благоденствия рода человеческого занялась на севере»

Граф Никита Панин и его Северная система

Горячий кузен и холодная кузина

Потемкинские деревни. Как светлейшего князя замарал грязный политтехнолог

Греческий проект. Православная Дакия

Екатерина в роли богини-воительницы, Вольтер в роли Гомера

Польский пирог. Трудное искусство делить и не обделить

Иезуиты в России. Неудачное сватовство: много расчета, мало любви

Русские масоны. Еще одно семя, занесенное с Запада

Масоны и крепостное право. Вместе с государством и сами по себе

Вольные каменщики и утопический социализм

Масон как предтеча русского интеллигента

Россия между Америкой и Англией. Вооруженный нейтралитет

Приключения янки на флоте и при дворе императрицы Екатерины

Екатерина и французская революция. В лабиринте просвещенного абсолютизма

«Завещание» Екатерины. Французский социализм как союзник русского консерватизма

Послесловие

Примечания