Вадим Панов, Андрей Посняков

СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО

© Панов В., Посняков А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2015

* * *

Пролог

Сначала — тревога.

Даже не тревога, а нечто более слабое, едва заметное. Сначала лёгкое, на грани понимания, ощущение опасности. Сначала ты знаешь — и это иррационально, — что приближается враг. Беспощадный, безжалостный враг, опаснее которого ты ещё не встречал, но сначала тебе кажется, что всё происходящее — сон. И тревога, которая не тревога, и враг, который кажется страшным. Жестокий. Жаждущий крови… Тёплой, остро пахнущей крови, которую… которую ты тоже не прочь попробовать на вкус.

Ты ещё не видишь его, но уже хочешь… крови. Его крови.

Ведь ты тоже опасен.

А враг наполнен ею — кровью. Ведь не бывает, чтобы внутри жертвы не оказалось крови. Ты не помнишь ни одного такого случая. Ты начинаешь вспоминать и убеждаешься…

Сейчас не время!

Воспоминания сладки, но сейчас нельзя отвлекаться. Сейчас нужно сосредоточиться на том, кто рядом. На том, кто опасен, кто смог вызвать в твоей душе чувство лёгкой тревоги, и…

И это чувство не становится сильнее, потому что его съело слово.

ЖЕРТВА!

Ты знаешь, что приближающийся враг силён, но ты находишь для него только одно слово: жертва. Даже не находишь, ты используешь это слово машинально, не задумываясь, потому что все, кто бросает тебе вызов, — жертвы, насколько бы опасными они ни казались. Потому что твоя суть — охота. Потому что слово «враг» кажется тебе неестественным.

Какие враги могут быть у того, кто с нетерпением предвкушает чужую атаку?

У того, кто хочет крови.

У того, кто по-настоящему опасен.

Лёгкое чувство тревоги растворяется в желании убить. Не защититься.

Тьма становится твоим другом, тишина — твоим союзником, приближающийся убийца — жертвой. Ведь в нём течёт тёплая кровь.

Ты её хочешь.

Ты замираешь и несколько тягучих мгновений играешь в «Послушай ночную тишину». Улавливаешь легчайший шорох — жертва осторожна, умеет быть почти незаметной, но это «почти» — убивает… Ты же поворачиваешься абсолютно бесшумно, чуть приседаешь, готовясь к движению, и аккуратно ломаешь сухую палочку.

Ты улыбаешься.

Жертва не только осторожна и почти незаметна — жертва агрессивна и считает себя сильной. Жертва слышит трескучую подсказку и тут же прыгает, летит на тебя, изготовившись, уже предвидя сокрушительный удар… От которого ты плавно уходишь в сторону и отвечаешь резко: правая рука становится длиннее, превращается в прочный коготь, больше походящий на косу, острейший кончик которой дотягивается до незащищённого бока нападавшего.

Запах свежайшей крови ударяет в голову.

Твоя улыбка обращается в смех. Ты смеёшься, слыша предсмертный хрип лежащей у ног жертвы. Ты облизываешь окровавленный коготь и поднимаешь глаза к равнодушным звёздам. Ты смеёшься, предлагая им разделить твою радость. Ты смеёшься…

И просыпаешься.

Ты лежишь в своей кровати и морщишься от запаха пота. И без всякого интереса разглядываешь покрытую прочнейшей чешуёй руку, которая только что, в глубоком сне, была покрыта чужой кровью.

Крепкие пальцы. Острейшие когти на них.

Ты смотришь на них, и в твою голову приходит одна-единственная горькая мысль:

«Я не человек!»

Глава 1

Озёрский уезд, 1920 год, июнь

«В уезде участились случаи нападения банд местных уголовников и дезертиров на граждан. Отделение УгРо при Озёрском уисполкоме настоятельно рекомендует жителям уезда воздержаться от прогулок в тёмное время суток до полного уничтожения банд, которое воспоследует уже в ближайшие дни и недели. Краскор тов. М. Столяров».

«Ведомости Озёрского уисполкома» от 11 июня 1920 г.

— Тпр-р‑ру! Да стой ты, идолище! — Угрюмого вида мужик в засаленной телогрейке поверх серой косоворотки из дешёвого ситца и грязных штанах, заправленных в солдатские сапоги, спрыгнул с подводы, взял лошадь под уздцы и похлопал по морде. — Стой, кому говорю!

Лошадь — старая, видавшая виды кобыла неопределённой серовато-гнедой масти — презрительно покосила глазом и фыркнула.

— Ну, наконец-то, Игнат!

Из леса на дорогу выбрались двое: молодой парень с круглым глуповатым лицом и чернявый мужчина лет тридцати, с хитрым, неприятно бегающим взглядом тёмных глаз. Парень был одет по-деревенски: рубаха с суконной поддёвой, картуз да самотканые портки. А его хитрован-напарник, судя по одёже, был из городских: австрийский серовато-зелёный френч поверх синей косоворотки, довоенные диагоналевые брюки галифе, коричневая — блином — кепочка. И чем-то он походил на бывшего буржуйского премьера Керенского, то ли френчем, то ли — скорей — причёской: такой же треугольник на лбу, ёжик, как был у Александра Фёдоровича.

— Тьфу ты, жара! — Сняв кепку, хитрован вытер выступивший пот и, глянув на кобылу, хмыкнул. — Лошадёнка-то сдюжит?

— Сдюжит, Хаснатый, сдюжит, — пообещал угрюмый. — Большевички с ней по продразвёрсткам ездили.

— А-а‑а, ну раз та‑ак…

Хаснатый — то ли это фамилия была такая, то ли кличка — глумливо скривился и повернулся к парню:

— Точно они там вдвоём? Никого больше нету?

— Да никого, гы. — Селянин глуповато моргнул. — С утра, как ты велел, захаживал, спрашивал — не надо ли, мол, плотничать? А сам глазьями-то — везде, гы!

— Ишь ты, везде… Ох, Гунявый, Гунявый, хорошо б, коли так… — Хитрован нахлобучил на голову кепку и глянул на небо. — Темнеет уже.

— Темнеет. — Угрюмый Игнат потрепал кобылу по холке. — Думаю, робяты, — пора… А в усадьбе точно поживиться есть чем? Неужто не разграбили мужички?

— Не разграбили, — торопливо ответил Гунявый. — Не трогали наши баб графских, ничего от них плохого не видели, вот и не трогали. Так что ежели есть сокровища, то тут они.

— И большевики не взяли?

— Большевики тоже не лезли.

— Почему?

— Может, графиня их того… — Парень скабрёзно ощерился. — Уговорила?

— Антиресно, оружие у этих баб есть? — Исполняя приказ, Игнат привязал лошадь к старой осине, невдалеке от лип, что росли близ усадебной ограды. — Если нету… так я бы их обеих того… спробовал бы. Дочка-то графини — красивая. Да и сама она…

— Может, и спробуем, — сплюнул под ноги хитрован. — Коли по-быстрому провернём всё. А так — покуда вывезем, покуда в лесу всё спрячем — время-то о‑го‑го.

— Ох, мудёр ты, Хаснатый, — вроде бы и со всем уважением, но не особенно-то уважительным тоном промолвил Игнат. — Мудёр.

Хитрый мужик был Хаснатый, как говорили — с вывертом. В деревне к нему относились с опаской, не шибко-то доверяли — хитрован был из городских, а городские деревенских, ясное дело, завсегда норовят обвести вокруг пальца, с того, суки гладкие, и кормятся. Хотя… это ведь Хаснатый весь план налёта придумал, что есть, то есть. Всё и обсудили ещё вчера, загодя, заедая малую толику самогона шматком пахучего сала. Много не пили, потому как на дело идти и головы нужны ясные. Вот опосля — вот тогда уж и можно будет разговеться.

— Спрячем подводу в лесу, рядом с усадьбой, — учил Хаснатый. — Сами, как стемнеет, незаметно пробираемся во двор, выставляем раму — вот уже и в людской, а там… А там будет дело! Всё берём быстро, без суеты: сначала связываем старую графиню, потом — малую. И быстренько — по комнатам, по барским покоям…

— А ежели они супротивляться начнут, кричать?

— А ножик у тя на что, Гунявый? Иль уж хотя бы кулак.

— Понял… — Парняга немного помолчал и влез снова. — Мужики говорили, мол, в усадьбе оружия до хреноватой матери.

— Так и мы, чай, не пустые пойдём! Обрез, три «нагана», ножи — что, с двумя бабами не сладим?

— Так и у них могеть…

— Что «могеть», Гунявый? Пулемёт они на чердаке прячут, что ль?

— Пулемёт, не пулемёт, а то, что старая графиня с нечистой силой дружбу водит — факт! Мужики говорили…

— А при чём тут пулемёт — и нечистая сила?

— Дак я так, к слову…

…Про нечистую силу Гунявый, чтоб ему пусто было, вспомнил и сейчас, едва только налётчики подошли к липам — больно уж зловеще выглядела усадьба на фоне кровавого закатного неба: красные, словно глаза вурдалака, сверкали вечерней зарёй оконные стёкла мансарды, корявились кривоватыми лапами росшие невдалеке сосны, словно крышка гроба, торчала крыша амбара, а чуть левей, чёрными выпяченными рёбрами тянулись вверх стропила выгоревшего пару лет назад флигеля.

— А ну, хватит нечистую поминать, кому сказано! — подходя к ограде, злым шёпотом предупредил Игнат. — Накличешь ещё, дурень. Ну? Чего хмыкашь-то?

— Да не хмыкаю я, дядько Игнат. Колокольчики вспомнил.

— Какие ещё, к ляду, колокольчики? — Угрюмый сплюнул. — Не, ты слыхал, Хаснатый? Вот дурень. Вот дурень-то! Ох, чувствую, зря мы его с собой взяли — управились бы и вдвоём.

— Ничего, Игнате. Нож да обрез лишними никогда не бывают. Да и силёнкою Гуняву нашего Господь не обидел… не знаю, как там чем другим. — Хитрован покосился на спутника. — Так ты к чему колокольчик-то вспомнил, паря?

— К богатству! — ответил тот.

— К чему-у?!

— Колокольчики-то не простые — серебряные, — громким шёпотом объяснил Гунявый. — Я, как со двора уходил, сам слыхал, как старая графиня молодой про них говорила. Ещё подумал — антиресно, сколь в них серебра-то?

— Сыщем, не боись! — Хлопнув парня по плечу, Хаснатый негромко рассмеялся. — И колокольчики сыщем, и всё серебро заберём! Чую — удача ныне с нами!

Осторожно пробравшись задним двором, за сараями и каретной, налётчики замерли возле окна. С минуту прислушивались, вертели головами, а потом Игнат, вытащив нож, в два счёта выставил из пазов раму.

— Х-хэк! Всего-то и делов. А ну, подмогните-ка!

Раму осторожно поставили наземь, в траву. Образовавшийся проём глядел на пришельцев недобро, отпугивая мёртвой глухой тишиной и мраком.

— Темновато чегой-то. — Гунявый сглотнул. — Совсем темновато…

— Ты, паря, про фонарь забыл.

— Ах да, фонарь! Не пора ль вжечь?

— Не пора! Сперва залезем. — Потрогав рукоятку сунутого за пояс нагана, Игнат размашисто перекрестился и поплевал на руки: — Первым пойду, а вы покуда здеся… Огляжусь — свистну.

— С Богом, Игнат!

Хмыкнув, мужик ловко забрался на подоконник и…

И вдруг весь проём окна, шипя, окутала пелена жаркого тумана! Да что там жаркого — горячущего! Горячущего и резкого, как будто трубу в паровозе сорвало. Как будто…

— Кипято-ок! — заорал ошпаренный налётчик, выпадая обратно во двор. — Кипято-ок. Ох, ошпарили, суки‑и-и‑и! Сварили, сварили, у‑у‑у… Больно!!!

Выхватив револьвер, Хаснатый сделал несколько выстрелов в темноту людской. Стрелял наугад, поскольку никого там видно не было, одна тьма, и не попал, наверное, поскольку никаких звуков, кроме выстрелов да шипящего пара, не последовало. Игнат тоже больше не орал, только постанывал да матерился. Сильно пахло ошпаренным деревом, как бывает, когда в пьяном угаре опрокинут на пол кипящий самовар.

— Ах вы, суки! Гляньте-ка, там, наверху, баба!

— Графиня! Ага!

Хаснатый тут же пальнул, но не попал, лишь осколки стекла разлетелись со звоном. А хозяйка усадьбы, не обратив внимания на стрельбу, распахнула настежь окно и вытянула руки, будто собралась броситься злодею на шею, обнять, как обнимают внезапно вернувшегося с войны близкого родственника — здорового, живого…

— Сука!

Хаснатый собрался выстрелить снова, но из пальцев графини вдруг вырвался поток жёлтого пламени, нестерпимо яркого в ночной тьме, ударил Хаснатого в грудь, и налётчик тут же вспыхнул факелом, выронил оружие и, заорав от нестерпимой боли, принялся кататься по траве, пытаясь сбить смертельные объятия огня.

Гунявый опасливо попятился, забыв и про обрез, и про нож. Какой там обрез, когда тут — тако-ое!

«Нечистая! Как есть — нечистая!»

Гунявый ждал смерти, но графиня его не тронула. Пробормотала что-то неразборчиво, взмахнула рукой, как делал когда-то давно ярмарочный фокусник, и… И настоящий ураган завертелся под окнами усадьбы, как раз в том месте. Мощный всесокрушающий смерч, какой раньше Гунявый видал только на картинке в мартовском номере журнала «Вокруг Света» за тысяча девятьсот двенадцатый год! Журнал тот он выпросил как-то у заезжего охотника на пыжи, читать не читал — не шибко-то был грамотен, — а картинки рассматривал и даже подпись попросил сельского писаря грамотея прочесть: «Торнадо в Северо-Американском штате Техас». И вот здесь, во дворе графской усадьбы, именно это сейчас и было — торнадо!

Исполинской силы вихрь подхватил налётчиков, поднял в воздух, закружил, словно осенние листья, и понёс куда-то далеко-далеко… Впрочем, не дальше Тёмного озера, куда — прямо в воду — и сверзились все трое.

А выплыл потом один — Гунявый.

Пожалела его ведьма, не сгубила…

* * *

— Так вот ты какое, бесплатное муниципальное жильё для молодого специалиста… — Лера ещё раз проверила правильность адреса, убедилась, что напечатанные в ордере название улицы и номер полностью совпадают с содержимым ржавой таблички на углу дома, вздохнула, вернула документы в сумочку, медленно въехала в ворота, сняла мотоциклетный шлем и прищурилась: — Нет, я понимаю, что бесплатно полагается только сыр в мышеловке, но это… это…

Подходящее сравнение пришло на ум секунд через пять.

— Это ведь уже съеденный сыр! И переработанный.

Однако оценить её остроумие никто не смог — во дворе старого строения девушка была совершенно одна.

— И, возможно, не один раз переработанный!

Лера ещё раз вздохнула, поморщилась, перевела взгляд на кривую берёзу, зачем-то выросшую слева от дверей подъезда, и неожиданно подмигнула ей:

— Что скажешь?

Берёза прошелестела листьями невнятный ответ и застеснялась. Судя по всему, ей впервые предложили принять участие в дискуссии о достоинствах здания, и слов элементарно не нашлось. Впрочем… Какие уж тут слова…

Старый четырёхэтажный дом, с горбатой крышей и чёрными проёмами окон, чем-то походил на гроб или на выбросившегося на берег кашалота. Или на выбросившегося на берег кашалота в гробу. Казалось, что угрожающе нависающее над узеньким двориком здание готовится рухнуть на него, заполнив гнилыми обломками, и лишь выбирало подходящий момент, чтобы обеспечить как можно больше жертв и разрушений.

Дом выглядел опасным, тревожный шелест кривой берёзы лишь подтверждал это ощущение, но деваться было некуда — ордер предписывал селиться, и девушка нехотя слезла с ярко-розового скутера.

— Home, sweet home… чтоб тебя… Посмотрим, каков ты изнутри…

Как выяснилось — не лучше, чем снаружи.

Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, Лера безрадостно взглянула на грязную пластмассовую табличку с номером квартиры, на всякий случай постучала в обитую рваной клеёнкой дверь, ответа, ожидаемо, не дождалась, вытащила из сумочки выданные городской администрацией ключи, и…

Что-то прошмыгнуло под ногами. Крыса?

Маленькое, тёмное, подвижное… В меру дерзкое.

Девушка отпрыгнула от двери, постояла немного, успокаиваясь и пытаясь разглядеть, куда именно отправился шустрый зверёк, затем торопливо открыла квартиру — замки, как ни странно, оказались новыми, — прошла внутрь и щёлкнула выключателем.

В коридоре ничего не изменилось.

— Жильцы забрали с собой люстру? — криво усмехнулась Лера.

Но через секунду ей в голову пришло другое объяснение.

Девушка осторожно вышла в коридор, добралась до распределительного щитка, закрытого не замочком, а всего лишь небрежно стянутой проволочкой, и включила автомат.

В квартире тускло вспыхнула висящая на голом проводе лампочка. Сорокаваттная. Пыльная.

— А жизнь-то налаживается, — с иронией произнесла Лера, вернувшись в квартиру.

И, не удержавшись, бросила взгляд на своё отражение, появившееся в потемневшем от старости зеркале древней прихожей.

С удовольствием посмотрела.

В меру высокая, но не длинная, стройная, но не тощая, соразмерная, красивая… Никаких сомнений — красивая. Глазастая и улыбчивая обладательница прелестных ямочек на щеках и роскошной гривы чёрных, как смоль, волос, Валерия Викторовна Кудрявцева привлекала внимание всюду, где появлялась, а очевидная примесь восточной крови добавляла девушке пьянящего, нездешнего шарма.

Улыбнувшись и чихнув от поднятой пыли, Лера протиснулась мимо выставленного в коридор шкафа, выглядевшего настолько ветхим, что прикоснись — развалится, третьим и последним ключом со связки отперла дверь в комнату, но сразу её не открыла, постояла, словно пытаясь представить, что её ждёт впереди, пробормотала:

— Надеюсь, уборка займёт не больше недели…

И лишь после этого распахнула скрипучую дверь.

Комната оказалась непомерно узкой, походящей на пенал и навевающей мысли о раскольниковских стенах, что «души и ум теснят». Потрескавшийся линолеум на полу, возможно, ветеран линолеумной промышленности, первый рулон, сошедший со стропил линолеумной фабрики… или откуда они там выкатываются? В общем, старый. На стенах — его ровесники-обои, выцветшие до полной блеклости, украшенные кое-где подозрительными потёками. Слева — продавленный диван, щедро оставленный предыдущими жильцами, в связи с полной своей никчёмностью, рядом с ним — кухонная табуретка, на которой пылилась превращённая в пепельницу консервная банка. Выкрашенная в гнусно-коричневый цвет батарея источала леденящий холод.

Комната наваливалась, сдавливала плечи и вообще походила на хищную пасть! Лера ощущала это почти физически, первым порывом девушки было броситься прочь, но… но ведь жить-то где-то надо. В конце концов, это же временно всё, обещали же отдельную благоустроенную квартиру — по закону положено.

Справившись с желанием послать всё к чертям собачьим и проснуться, девушка подошла к окну, раздвинула старые, плотные и тяжёлые, словно сшитые из фанеры, шторы и попыталась открыть створки… Безуспешно. В целях борьбы со сквозняками или просто в неизвестных целях рама оказалась забитой гвоздями.

— Интересное кино…

Пробормотала и тут же обернулась — из коридора донёсся едва различимый скрип.

— Кто здесь?

Тишина.

«Показалось?»

Показалось, что старая квартира и весь старый дом замерли в ожидании? Что притаились, наблюдая за тем, как среагирует на происходящее новая жиличка. И кривая берёза — гадина! — оказалась с ними заодно, потому что в тот самый миг, когда девушка уже убедила себя в том, что никакого скрипа не было, в окно крепко стукнула потревоженная ветром ветка.

— Ай! — вскрикнула от неожиданности Лера, поворачиваясь спиной к двери.

И тут же её слух резанул жуткий скрип из коридора.

Наглый. Царапающий.

— Не подходите!

В дверях возникла неясная фигура с топором в руках.

— Не трогайте меня!

Перепуганная девушка схватилась за табуретку…

* * *

— Сулейман? — переспросила администраторша, с подозрением разглядывая стоящего у стойки регистрации мужчину: невысокого, полного — но не толстого! — черноволосого и носатого. В дорогом костюме и с золотыми часами на запястье. Мужчина планировал занять лучший номер лучшего отеля Озёрска — «президентский» люкс, — оплаченный на месяц вперёд, однако содержание предъявленного паспорта вызвало у строгой администраторши определённые сомнения: — Сулейман?

— Сулейман, — жизнерадостно подтвердил носатый и обаятельно улыбнулся: — Для друзей — Суля.

Однако растопить холодное женское сердце с кавалерийского наскока не получилось.

— Сулейман? — продолжила администраторша, прищуриваясь, словно целясь из «маузера». И на мгновение показалось, что в тишине холла ненавязчиво щёлкнул снятый предохранитель.

— Сулейман.

— Вы?

— Я, — с достоинством кивнул невысокий. Он уже понял, что от улыбок толку не будет, и решил сменить манеру поведения. — Сулейман Израилович Кумарский-Небалуев. А в чём проблема?

— Русский?

— Нет, чёрт возьми, азер… — мужчина даже чихнул от негодования, — азербайджанец!

— А почему у вас паспорт наш? — осведомилась женщина, услышавшая только последнее слово и не имевшая, по всей видимости, представления о том, что такое ирония.

И тем повергла Израиловича в кратковременный ступор.

— Откуда у вас наш паспорт?

— Потому что я русский, голубушка, — пришёл в себя Сулейман. — Неужели по фамилии не понятно?

— По какой из них?

— По обеим.

— А если непонятно?

— Тогда перечитайте.

— Зачем вы меня путаете?

— А вы что, полиция?

— Нет, но могу вызвать.

— Так вызывайте, и покончим с этим! — трагическим тоном предложил носатый и встал в позу. — Пусть! Пусть вся страна с негодованием узнает о тех невыносимых страданиях…

— Я думал, вы уже в номере, — уныло сообщил подошедший к стойке молодой человек, тоже в костюме, но не таком шикарном, как на Сулеймане Израиловиче. — Думал, вы принимаете душ…

— Из меня эту самую душу вынимают! — трагически сообщил Кумарский-Небалуев, прикладывая руку ко лбу. — Меня мучают…

— Понятно. — Молодой человек повернулся к администраторше и сделался унылее прежнего. — Ну-с, любезная Августина Ксенофонтовна, чем вам не угодил наш гость?

Молодого человека, судя по всему, в гостинице хорошо знали. Услышав вопрос, неприступная прежде администраторша перегнулась через стойку и негромко, но веско поведала:

— Подозрительный у него паспорт, товарищ Пихоцкий, имя-фамилия вызывают естественные подозрения. Надо бы проверить.

Интонации выдавали в женщине опытного осведомителя различных органов и комиссий, возможно, даже потомственного, однако унылый молодой человек ухитрился развеять её неприступность всего четырьмя словами:

— Личный гость господина Чикильдеева.

После чего развёл руками, показывая, что и рад бы выслушать соображения столь опытного администратора во всех подробностях, да смысла не видит, и повернулся к скучающему носатому:

— Приношу извинения, Сулейман Израилович. Честное слово: не ожидал.

— Зато здесь, наверное, безопасно, — сменил гнев на милость Кумарский-Небалуев. — Мышь не проскочит.

— Мышей у нас нет, — зачем-то поведала администраторша.

Мужчины внимательно оглядели её, кивнули, после чего Пихоцкий уныло продолжил:

— Ваш автомобиль у дверей. Вот ключи, документы и доверенность. Анисим Андреевич ждёт вас на объекте после обеда. Обедать рекомендую в ресторане при отеле: кухня хорошая, готовят быстро. После встречи покажу вам другие местные заведения.

— С плохой и медленной кухней?

— У нас есть разные, — развёл руками Пихоцкий. — Выберете на своё усмотрение.

— Приятно, наверное, быть таким остроумным? — осведомился Сулейман.

— Умение вовремя пошутить раскрашивает жизнь яркими красками, — проскрипел унылый помощник Чикильдеева. — Может, всё-таки согласитесь взять шофёра?

— Нет, — качнул головой Небалуев. — Я люблю водить машину.

И направился к лифту.

Августина Ксенофонтовна смотрела ему вслед с прежними сомнением, а пальцы администраторши машинально ёрзали по столу так, словно поглаживали лежащий на нём «маузер».

* * *

— Ты, что ль, жиличка новая? — опуская топор, прошамкала старуха в чёрном платке и засаленном переднике, надетом поверх старого, расписанного жёлтыми драконами, халата. — А я — Агафья Михайловна Брауншвейг, соседка твоя сверху.

Соседка? Лера вопросительно подняла брови, намекая, что неплохо бы добавить подробностей. И опустить топор. И Агафья Михайловна, как ни странно, девушку поняла. Наполовину.

— Племянник у меня в исполкоме служит, вот и попросил помочь сироте. — Тёмные глазки смотрели из-под чёрного платка недоверчиво, пристально и, как показалось девушке, злобно. — По телефонному аппарату позвонил, предупредил, а мне что? Мне нетрудно. Мне даже весело.

Обликом — крючковатый нос, маленькие, глубоко посаженные глазки, коричневое и морщинистое до крайности лицо — старуха походила на Бабу-Ягу или ведьму, какими их рисуют в детских сказках. Однако первый испуг прошёл, и Лера видела, что перед ней обыкновенная русская бабушка…

Правда, с топором.

С другой стороны, возможно, в Озёрске именно наличие топора и является обязательным элементом для определения «обыкновенная бабушка»? Или племянник, из исполкома позвонивший, попросил прихватить? Мол, жиличка новая, конечно, сирота, но холодное оружие, тётушка любимая, не забудьте, мало ли что…

— Красивая ты, — вынесла вердикт старуха, как следует побуравив соседку взглядом. — Прям как я в молодости.

— Спасибо, — пробормотала девушка, не уверенная в том, что услышала именно комплимент.

— А одеваешься плохо. Бедная, что ли?

Ответить Лера не успела.

— Сама вижу, что не богатая — богатую сюда не послали бы. Да и не стала бы богатая бесплатную квартирку просить или… — Старуха на мгновение задумалась. — Или стала бы? Богатые — они жадные… Помню вот, был у нас тут заведующий Райпотребкооперацией товарищ Кумаревич, Адольф Самуилович… Богатый был… И жадный. Его даже потом ещё посадить хотели, по линии КГБ, значит, только он делся куда-то… — Агафья Михайловна на несколько мгновений задумалась, видимо, припоминая куда-то девшегося Адольфа, и неожиданно продолжила: — Только не такой уж он и жадный был, да… Духи дарил, чулки… Жениться обещал… — Показалось, или старушка действительно зарделась? Правда, не выпуская из рук топора. — А как пропал — так никакой свадьбы и не сладилось.

Лера деликатно кашлянула.

— Ты табуретку-то положь, положь, — опомнилась Агафья Михайловна. — На вот, топорик, без него-то окно не открыть.

— Гвозди топором вынимать? — удивилась девушка.

— Топором, топором… Зубы-то чай не железные?

— Зубами?

— Вот и я говорю: топором сподручнее. — И старушка резким движением протянула Лере инструмент. Та машинально схватила его, да замерла: в левой руке табуретка, в правой — топор. И, лишь увидев широченную ухмылку соседки, во все её оставшиеся пятнадцать, не более, зубов, сказала:

— Ты прям как «Рабочий и колхозница». — Пауза. — Только без рабочего пока.

Девушка смутилась и вернула табуретку на пол.

— Или не умеешь гвозди топором вынимать?

— Всё я умею, — хмуро бросила Лера.

После чего осмотрела раму, вставила лезвие в щель и навалилась на рукоять. По ушам резанул длинный скрип, но гвозди поддались, и фрамуга отворилась, впуская в затхлое помещение свежий августовский воздух, напоённый запахом яблок и трав.

— Молодец, крепкая, — одобрила старушка. — Ты откуда у нас взялась?

— Из Тихвина, по распределению приехала, — брезгливо стряхнув налипшую на руки паутину, ответила Лера. — ИЗО в школе преподаю и МХК…

— Чего-чего?

— Рисование и… И рисование, короче.

— А-а-а… Ходил ко мне рисовальщик… — Судя по всему, Агафья Михайловна была одинокой, давно одинокой, и пользовалась любой возможностью для разговора. — Афиши в Дом культуры рисовал про кино и концерты разные. Но непутёвым оказался — пьющим. В общем, прогнала я его.

— И правильно.

— Знаю.

Старушка строго посмотрела на девушку, но та ответила предельно твёрдым взглядом, надёжно подтвердившим, что она, товарищ (или госпожа) Кудрявцева, не какой-нибудь рисовальщик и путь свой отлично знает.

И путь сей был сопряжён со средним российским образованием.

— Учительница, значит?

— Ага.

— Грамотная…

— Ага.

— Молодая…

— Как видите.

— Вижу я, что берёзу надо давно спилить, — пробурчала старуха, кивая на кривую знакомую Леры. — Совсем из-за неё темно.

— Да пусть растёт…

— Мужиков водить будешь?

— Э-э… — Резкие переходы с темы на тему и так-то сбивали с толку, а этот вопрос и вовсе вывел девушку из равновесия. — А в Озёрске есть приличные?

— Искать надо, — улыбнулась старушка. — Я не нашла.

Она цокнула языком и, не прощаясь, направилась к выходу, легко помахивая прихваченным топором, Лере оставалось лишь развести руками.

А затем оглядеться, прикидывая, во что станет ремонт и что нужно купить, вздохнуть — до начала занятий оставалась всего неделя, — запереть все двери и тоже уйти, поскольку ночевать в своей новой обители девушке решительно не хотелось.

Выйдя из подъезда, она подняла голову — тёмное окно комнатушки показалось жуткой беззубой пастью, старческой пастью, — и вдруг почувствовала спиной чей-то взгляд, резко обернулась…

И никого не увидела. Маленький дворик пустовал, и лишь постукивающие по стеклу ветки оживляли его тишину.

И пустоту.

— Город маленький, а пытается вести себя как большой, — тихонько произнесла Лера.

Озёрск прищурился, но промолчал.

А девушка улыбнулась, довольная тем, что беззлобно поддела своё новое обиталище, надела шлем и завела скутер… Точнее, не скутер, а натуральный отечественный мотороллер «Вятка» выпуска одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого, купленный пару лет назад на блошином рынке в состоянии «металлолом», заботливо восстановленный и выкрашенный в гламурный ядовито-розовый цвет, так, что мотороллер стал походить на легендарную итальянскую «Веспу», с которой, собственно, когда-то и был скопирован.

Запустив двигатель, Лера уселась в седло и, мягко отпустив сцепление, покатила в гостиницу. Привычно привлекая внимание прохожих: мужчин — ладной фигуркой на приметном скутере, женщин — тем же, только чувства получались иными. Однако Лера с той же привычностью не обращала внимания ни на приветливые взгляды, ни на завистливые, полностью увлечённая одной-единственной мыслью: успеет ли она устроить ремонт до начала учебного года?

* * *

— Нет, конечно.

— Что «нет»?

— А вы рассчитывали на «да»?

— Что «да»?

— А что «нет»?

Пауза, во время которой собеседники недоумённо смотрят друг на друга, после чего следует логичный, а главное — своевременный вопрос:

— Вы сейчас о чём спрашиваете?

— А вы о чём говорите?

— О проекте.

— И что вы сказали о проекте?

— Я сказал, что всё, связаное с архитектурными планами, идёт не так, — категорически заявил Сулейман Израилович. — Не будь я Кумарский-Небалуев.

И топнул ногой.

Анисим вздохнул.

И посмотрел на Пихоцкого. Пихоцкий изобразил на лице уныло-доброжелательное намерение исполнить всё, что будет указано, но подсказывать ничего путного не стал. Прораб, Василий Данилович Шишкин, тоже не горел желанием общаться с бушующим архитектором, и в разговоре в очередной раз возникла пауза.

А происходил разговор в эпицентре обширной строительной площадки, ещё не грязной, не раскопанной, но уже размеченной и огороженной, оснащённой бытовками для строителей и многочисленным парком техники. При этом южная сторона площадки упиралась в стоящую в лесах усадьбу графов Озёрских, которой суждено было стать ключевым зданием будущего комплекса «Озёрский дворец» — круглогодичного курорта, созданием которого известное семейство Чикильдеевых загорелось настолько сильно, что руководить проектом был поставлен лично Анисим Андреевич — старший сын и главный наследник. Замысел был грандиозным: главное здание, коттеджи в лесу, спортивный комплекс, аквапарк с бассейном олимпийского размера, яхт-клуб… С деньгами тоже проблем не возникло: нашлись инвесторы и в Питере, и в Москве. А вот реализация забуксовала: конкуренты подключили экологов, возник скандал областного масштаба, и пока его погасили, сезон оказался практически потерянным: тяжёлая техника вошла на площадку в самом конце августа.

И тогда же в Озёрск прибыл Кумарский-Небалуев — наблюдать и присматривать.

И высказывать претензии.

— Я далеко не молод, Анисим Андреевич, но полон сил и энергии и не хочу, чтобы ваш прекрасный дворец стал последним объектом в моей потрясающей карьере. А он может стать! И не надо возмущаться, вы можете войти в историю как основатель ещё одного Болонского собора… Вы слышали о Болонском соборе? Его строят уже пятьсот лет и вряд ли достроят в обозримом будущем! И ваш дворец…

— Мы справимся, Сулейман Израилович, — примирительно произнёс Чикильдеев. — Я даже инвесторов убедил…

— Ха! Инвесторы! Инвесторы люди простые: спрятали сюда капиталы и довольны. Мы говорим обо мне! О…

Унылый Пихоцкий принялся тереть один рукав пиджака другим, как будто счищая прилетевшую грязь, глаза прораба остекленели, словно у солдата в строю, Анисим же снова вздохнул и подумал, что архитектора нужно было брать другого. Пусть даже более дорогого… Пусть даже втрое дороже.

Кумарскому-Небалуеву сказочно повезло, что руководителем проекта стал Анисим Андреевич Чикильдеев. Выпускник Санкт-Петербургского университета предпочитал иную, нежели его знаменитый на всю область отец, манеру общения, умел находить и общий язык, и компромиссы, благодаря чему и добивался своего. Пусть, может, не так быстро, как Чикильдеев-старший, зато без репутационных потерь.

Что же касается модного столичного архитектора — который и в самом деле создал замечательный проект, — то Анисим достаточно его изучил и пропускал ненужную трескотню мимо ушей.

А вздыхал исключительно от того, что времени было жалко.

— Если погода будет — многое успеем до зимы, — вступил в разговор прораб. — Техники достаточно, народ работать готов, проект…

— Проект идеальный.

— Проект у нас есть, — произнёс Василий Данилович, покосившись на архитектора, и закончил: — Главное, чтобы охрана пьянство пресекала, потому что людей намного больше, чем планировали, и люди разные.

— Пихоцкий!

— Записал, — доложил Чикильдееву секретарь. — Поленному поставлю на вид.

Спиридон Спиридонович Поленный руководил охраной строительства, однако в производственных совещаниях участие принимал редко.

— И чтобы зарплату вовремя платили.

— За это я ручаюсь, — кивнул Анисим.

— На фундаменты, земляные работы и коммуникации я кладу месяц, — продолжил Василий Данилович. — Ну, может, ещё пару недель в октябре прихватим. Так что в зиму уйдём с минимальным отставанием от первоначального плана.

— Очень хорошо, — усмехнулся Сулейман. — Очень надеюсь.

Сколько Сулир себя помнил, он всегда любил строить. С самого детства. Сначала это были куличики в песочнице, на которые родители шумно умилялись и даже фотографировали на память; в школе пришло увлечение моделированием, но не кораблей-самолётов, а зданий и сооружений, на что Сулир-старший, уважаемый представитель ювелирной ветви санарахских Кумаров, уже посматривал косо; а когда последнее лето детства Сулир провёл в далёкой деревне, бесплатно помогая родителям друга строить дом, Сулир-старший окончательно вышел из себя. Он весьма серьёзно поговорил с сыном, упирая на бесперспективность увлечения физическим трудом в целом и безнравственность бесплатной работы в частности. В заключение беседы отец осведомился о дальнейших планах отпрыска, услышал «Архитектурный…» вместо желаемого: «Папа, я мечтаю пойти по твоим стопам…», тяжело вздохнул, но спорить не стал. И после школы счастливый Сулир Кумар отправился учиться строить. Причём учился с огоньком и азартом, каковых никогда бы не появилось, занимайся Сулир Кумар нелюбимым делом — такой уж он был человек. Точнее — шас.

Окончив институт, молодой специалист несколько лет поварился в суровом строительном котле на общих основаниях, набираясь опыта и сноровки, после чего выклянчил у отца аванс наследства под небольшой процент, основал бюро имени себя и отправился в свободное плавание. И здорово преуспел, заполучив и блестяще исполнив несколько сложных проектов в Москве, Питере и Краснодаре.

Но, даже достигнув успеха, Сулир не изменял семейной традиции, не отказывался от работы, если за неё хорошо платили, и потому никто не удивился, узнав, что маститый архитектор согласился создать современный курортный комплекс на основе старинной усадьбы графов Озёрских…

— Как вам город? — светским тоном поинтересовался Анисим, поняв, что вспышка архитекторского характера улеглась, остальные вопросы Кумарский-Небалуев решит с прорабом в рабочем порядке, и нужно перевести разговор на нейтральную тему. — Красивый, правда?

В прошлый, в первый свой приезд на объект Израилович жил в усадьбе, измеряя, обмеряя, проверяя, прикидывая и изводя окружающих бесконечными жалобами на отвратительные условия существования и комаров. На этот раз он выбрал город, объяснив, что никогда не живёт на стройплощадке, и… Анисим ожидал услышать поток перемешанных претензиями жалоб, но Сулейман, к огромному удивлению окружающих, ответил необычно мирно:

— Хороший город, только маленький.

Несколько долгих секунд прораб, Пихоцкий и сам Чикильдеев таращились на архитектора, думая при этом одно: «Похоже, устал с дороги…», после чего Анисим неуверенно протянул:

— В этом его прелесть.

— К тому же Пихоцкий указал только одно место, где можно вкусно поесть, — капризным тоном сообщил Небалуев. Похоже, он постепенно приходил в себя.

— На самом деле их три.

— Очень надеюсь…

— Есть и четвёртое, только оно в лесу по Тихвинскому шоссе.

— В лесу, значит, далеко.

— Для вашей машины далеко не существует.

И все посмотрели на здоровенный гражданский «Тигр», рядом с которым архитектор казался не выше домкрата. Эта мысль пришла всем, но никто её не озвучил. А Кумарский отвернулся и оглядел застывшие в ожидании бульдозеры и экскаваторы.

— За земляные работы не волнуйтесь, Сулейман Израилович, успеем, — заверил его Василий Данилович, которому очень понравилось обещание вовремя платить зарплату.

— Да, — думая о чём-то своём, произнёс архитектор. — Мы тут всё разроем…

* * *

Гудение.

Гнусное, противное, режущее уши гудение раздавалось всякий раз, когда открывалась ЗНАЧИМАЯ дверь. То есть дверь, нормальное положение которой — закрытое. То есть дверь, способная вывести на свободу…

Вожделенная дверь.

Гудение.

Раньше в гудении всегда слышалась надежда, а сейчас оно означало для Газона исполнившуюся мечту. Надежда обернулась обыденной и немного нудной бюрократической процедурой освобождения.

— Сигизмунд Феоклистович Левый…

— Гражданин начальник, мы ведь уговаривались — Газон, — умильно улыбнулся уголовник.

— Не сейчас, — отмахнулся полицейский. — Сейчас по протоколу.

— Как скажете.

— Сигизмунд Феоклистович Левый?

— Совершенно верно.

— Согласно постановлению… — Офицер зевнул, огляделся и, убедившись, что кроме них в комнате никого нет, о протоколе забыл. — В общем так, Газон, с этого момента ты свободен, как ветер, и считаешься искупившим данное преступление.

— В котором невиновен был с самого начала.

— Распишись за шмотки.

— Это мы завсегда с удовольствием. — Сигизмунд чиркнул завитушку, схватил коробку с вещами, вытащил из неё красную бандану, сорвал с лысой головы и бросил под ноги ту, что украшала его до сих пор, и блаженно ощерился: — Настоящая!

— Чистая? — с иронией осведомился полицейский, которого слегка засвербило от вони из коробки с вещами.

— Домом пахнет.

— А-а…

— Вы её не стирали?

— Побоялись хозяйственный блок отравить.

— Это хорошо…

В недавнем прошлом заключённый, а теперь — свободный гражданин Левый выглядел весьма живописно, даже будучи облачённым в серую арестантскую робу и грязную майку.

Невысокий, но подвижный и необычайно жилистый, крепкий, с довольно длинными руками, Газон походил на бритую наголо обезьяну, поскольку не только на голове, но и на всём его теле — на видимых, во всяком случае, частях — не наблюдалось ни единого волоса. Зато в глазах рябило от разнообразных татуировок: символы, руны, узоры, надписи на непонятных языках, драконы и другие чудовища настолько плотно облепляли кожу господина Левого, что он казался одетым даже без майки.

— Я, эта, переоденусь?

— Обалдел, что ли?! — возмутился полицейский. — В туалете переоденешься. Проваливай.

— Ага… — Почти освобождённый гражданин придирчиво оглядел скомканные в коробке пожитки, после чего осведомился: — А тама ещё ножик был. Большой такой…

— Холодное оружие изъято ввиду отсутствия разрешения.

— Ввиду, не введу… А у меня ещё бутылка виски должна быть… — Левый задумался. — Наверное, недопитая.

— Не было. Что было — всё отдал.

— Зажал бутылку?

— Ты за кого нас принимаешь — за уголовниками допивать? — Брови полицейского сошлись на переносице. — Проваливай!

— Прощевайте, гражданин начальник.

— До встречи.

…На зону уйбуй Красных Шапок Газон Дурич угодил, как, впрочем, и полагалось в клане, по-дурному: спалился на краже из привокзального ларька, в котором и красть-то было нечего, просто уж больно удачно был он расположен: в местечке тёмном и не особенно людном. А за нешибко толстым стеклом ларька притягательно поблёскивали толстые глянцевые журналы «для мужчин», обложки которых вопреки и федеральным, и муниципальным законам не прикрывала непрозрачная плёнка, заслоняющая собой грудастых девок, именуемых, словно машины, «моделями».

Эти-то вот журналы уйбуя и привлекли.

Как-то шёл мимо, хорошо на грудь принявши, да и прельстился… ещё и подходящий кирпич, зараза, невдалеке от ларька валялся. Ну, и что тут поделаешь, коли так удачно сложилось всё? Хватанул Газон кирпичом по витрине — только осколки посыпались. Толстая ларёчница с визгом в дверь выскочила — и бежать! Уйбуй же торопливо выгреб из кассы деньги — получилось меньше двух сотен, — ухватил вожделенные журнальчики, развернулся… и тут же получил по лысой башке дубинкой от подоспевшего патруля. Так и сложилась у Шапки недолгая поездка в зону общего режима.

Переодевшись «в родное»: чёрные кожаные штаны, футболку и кожаную жилетку, Газон вышел за ворота колонии, постоял, переваливаясь с носков на пятки и озираясь в поисках лавки или магазинчика, не нашёл, смачно выругался, показал ни в чём не повинным воротам неприличный жест и медленно двинулся к автобусной остановке, попинывая мелкие камушки и обдумывая, как жить дальше. В карманах кое-что звякало: Родина обеспечила уйбуя не только изоляцией от общества, но и нудной работой и честно расплатилась со страдальцем, так что на бутылку (а то и две) виски и на дорогу до Москвы вполне хватило бы. И именно этим — построением приемлемого маршрута — Шапка и занимался со всей доступной ему серьёзностью.

— Значит, надо выпить. Потом поехать… Не, ща выпить не получится, значит, надо доехать туда, где выпить, а потом поехать снова…

Алкоголиком Газон не был, просто в силу генетических особенностей для полноценного функционирования мозгам Красных Шапок требовался алкоголь, идеально — виски, поскольку от водки дикари становились буйными, вот уйбуй и прокладывал кратчайший маршрут к точке продажи вожделенного напитка.

— На машине, наверное, надо поехать, но угонять нельзя…

Он остановился у покосившегося голубого навеса, по складам прочитал расписание автобуса, посмотрел на возвращённый ему телефон, выругался, увидев, что аппарат за полгода разрядился, попытался определить время по солнцу, снова выругался и замер, привлечённый едва заметным движением в ветвях соседствующего с остановкой дерева.

«Белка?»

Несколько секунд Газон не шевелился, а затем подхватил с земли камень размером с детский кулак и метнул его в цель, продемонстрировав знаменитое умение Красных Шапок в кидании — некогда дикари считались лучшими пращниками планеты.

Белка сорвалась с ветки, злобно мяукнула и порскнула в кусты.

— Значит, не белка, — глубокомысленно заметил уйбуй. — Кошка, значит. А ежели, допустим, была бы белка, то я, значит, мог поручиться, что тёмным вмазал смело…

Однако насладиться воображаемой победой над навами у Газона не получилось: к остановке подъехал маршрутный «пазик», и дикарь полез в салон.

* * *

Невдалеке от железной дороги, у старой гати, что выходила со стороны Чёрного болота в лесок, обосновалась компания рыбаков: трое мужичков лет под шестьдесят, в сапогах, кепках и ватниках, которые пока, по дневному теплу, были скинуты и ждали ночного часа, когда от воды пойдёт августовская, почти осенняя прохлада.

Вещи мужики кинули у гати, однако ловили неподалёку, в старице. С утра тягали рыбины одну за другой, радостно кидая сверкающий чешуёй улов в ведёрки и соревнуясь в добыче, но ближе к обеду клёв кончился, с час уже, если не больше, пополнения в вёдра не поступало, и вместо весёлого смеха да шутливой похвальбы потянулся над водой неспешный разговор. Сначала, как водится, о международном положении и о том, что «раньше было лучше», но постепенно перешли на вещи близкие и понятные: дети, внуки, что к зиме будет и обо всём, что всех касается.

— У меня Анисим двух механизаторов увёл, — сердито сообщил Иваныч, бывший председатель совхоза, а теперь — сельскохозяйственной фирмы.

— Совсем? — осведомился Михалыч, старинный его приятель из города.

— Сначала думал, что совсем. Потом поехал к нему, говорю: «Что же ты делаешь, стервец? У меня ведь осень! Самая страда!» Он вроде смутился. Сказал, что больше пока не будет.

— Так и сказал: «стервец»? — не поверил Петрович, счетовод.

— Так и сказал, — кивнул Иваныч. — Я ведь его ещё мелким помню. Бегал тут…

— Папаше его так не скажешь.

— Угу.

Помолчали.

— Деньгами сманивает? — уточнил Михалыч, пока мысли о богатстве Чикильдеева-старшего не ввергли мужиков в тоску.

— Да, чтоб его, — подтвердил Иваныч. — Ему курорт строить надо.

— Сейчас не отпустишь, мужики зимой пойдут.

— Зимой я к нему и сам сходил бы, — не стал скрывать тот. — На такие-то деньги.

— Плиточником?

— Да. Или бригадиром.

— Зимой к нему много народу пойдёт, — хмыкнул Петрович. — Деньги неплохие, да и рядом совсем. За зиму мы ему старый дом отремонтируем, а к следующей зиме он новые корпуса поставит.

— И мы опять к нему.

— Вот-вот.

Перспектива двух подряд удачных зим заставила мужиков заулыбаться и помолчать, прикидывая, что они будут делать с заработанными деньгами.

Но Михалыч по обыкновению всё испортил.

— О волке слышали? — осведомился он, прервав мечты на том самом месте, где до выданной Анисимом получки никак не может добраться жена — руки коротки.

— Слышали, — ответил помрачневший Иваныч.

А Петрович даже огляделся, без слов подтвердив, что и слышал, и относится к информации очень серьёзно.

— И что думаете?

— Взбесился зверь. Бывает.

— Только егеря говорят, что не может у нас волка быть, — прищурился Михалыч. — Ушли они сейчас.

— Взбесился, — повторил Иваныч и слегка пожал плечами.

— А кто, если не волк? — спросил Петрович, медленно сматывая леску. — Оборотень? Так это сказки.

— Может, и так.

— И не полнолуние сейчас.

— Если оборотень сказки, то и полнолуние тоже, — заметил Михалыч.

Мужики замолчали.

Первое тело обнаружили десять дней назад в лесу, на самой границе района. Растерзанный настолько, что его до сих пор не опознали, несчастный выглядел так, словно над ним поглумилась целая стая голодных волков. Эту смерть ещё можно было списать на зверей, но обнаруженное вчера тело питерского велосипедиста, путешествовавшего в одиночестве по красивым озёрским местам, вызывало совсем другие вопросы. Никогда, даже в самые страшные годы, волки так близко к городу не подбирались. Ну, разве что в двадцатых, может, когда тут черт-те что творилось, а так — нет. Грешить на собак? Да вроде нету под Озёрском диких стай…

Вот и получалось — загадка. И не простая, а с кровью, что народу очень не нравилось.

— Ну, мужики, напоследок — и ужинать! — Иваныч поплевал на червя, закинул удочку, чуть повёл её и тут же, слегка удивлённо, воскликнул: — Кажись, есть!

Напряглась, натянулась леска, и удилище выгнулось дугой…

— Неужели сом?! — ахнул Михалыч.

— Сом не сом… — Иваныч нахмурился. — Чего стоите, раззявы? Помогните-ка!

Прихватив палки — оглоушить рыбину! — мужички проворно бросились в воду, правда, в глубину не пошли, встали у самого омутка, наготове.

В тёмно-коричневой железистой воде явно что-то было, не сом, так наверняка щука, и щука увесистая, килограммов на десять!

— Тащи, тащи, Фёдор Иваныч, тащи! Осторожнее!

— Подсекай, подсекай! Оп-па!!!

Что-то выскользнуло из глубины неожиданно легко, так, что счастливый рыбак едва не завалился на спину. Не завалился — вытянул, глянул… и изумлённо выругался:

— Вот те в бога душу ма-а-ать!!!

Улов оказался не сомом и не старой увесистой щукой, а мёртвым телом, щуплым и белым. И недавним, поскольку рыба ещё не обглодала лицо.

Михалыча стошнило. Петрович перекрестился, потом выругался, а потом, подчиняясь приказу Иваныча, воткнул в дно палку, чтобы тело не унесло в воду.

А сам Иваныч склонился и прищурился, глядя на две ранки на шее утопленника:

— Эвон, какие… Змея укусила, что ль?

— Да где ты таких змей-то видал? — осведомился Петрович, покосившись на ещё маявшегося тошнотой Михалыча. — Видать, рыбина…

— Может, и так. — Иваныч тоже перекрестился и достал телефон. — Участкового надо звать, вот что!

* * *

Она была красива?

Кто-то восхищённо скажет: «Очень!», кто-то помнётся и потянет: «Да, но…», но никто — никто! — не посмел бы назвать Эльвиру некрасивой. Разве что своеобразной.

Её немного портил нос, выросший чуть больше, чем следовало, но всё остальное было выше всяких похвал. Высокие скулы, большие зелёные глаза, в которых всегда горел огонь, пухлые губы, кудрявые светлые волосы и точёная, восхитительных форм фигурка.

Эльвира не просто привлекала внимание — она завораживала. Без всякого волшебства, исключительно внешностью, притягательной энергетикой, но… Но при желании девушка могла использовать и пару-тройку запрещённых приёмов, поскольку сила её значительно превосходила возможности обыкновенных людей. Но эту силу требовалось время от времени подпитывать…

— Какой же выбрать? — Вопрос был риторическим, поскольку стоящие перед девушкой серебряные кувшинчики — маленькие, дюйма три в высоту, не больше, — выглядели абсолютно одинаково, не отличаясь один от другого ни внешним видом, ни наполнением. — Эники, беники, ели вареники…

Закончив считалку, Эльвира взяла выбранный кувшинчик, чуть погрела его в руках, улыбаясь и думая о чём-то приятном, затем аккуратно подцепила ногтем крышечку, опустила на горлышко кувшина ладонь и закрыла глаза, с удовольствием принимая тёплую волну силы. Впитывая магическую энергию, поднимающую её высоко над толпой, над серым стадом челов, лишённых возможности прикоснуться к истинному волшебству.

— Хорошо…

Последняя капля силы проникла в ведьму, кувшинчик опустел, поток чарующего тепла иссяк, однако никакой грусти по этому поводу не появилось. Содержимое серебряного контейнера не растворилось без следа, а стало частью девушки, наполнило её бурлящей энергией, отголоски которой виднелись в горящих глазах.

Магия держала Эльвиру в восхитительном тонусе, раскрашивая жизнь сладкими красками.

— Пётр, я тебя слышу.

— Но не видишь.

— Захочу — увижу.

Мужчина тихонько рассмеялся.

Он появился бесшумно, как тень. Вышел на террасу с явной целью напугать сидящую в шезлонге девушку, но не преуспел. И не особенно расстроился.

— Искупаемся?

— Не хочу.

— Вина? — Он явился не с пустыми руками, принёс два бокала терпкого красного, и Эльвира кивнула:

— С удовольствием.

И сделала маленький глоток… Но только после крепкого поцелуя, которым Пётр сопроводил передачу бокала.

— Хорошо…

Арендованный ими дом находился милях в десяти от Озёрска и стоял на самом берегу Тёмного озера, так, что терраса могла служить и пирсом. Дом располагался на отшибе, между густым лесом и водой, и это отпугивало многих потенциальных обитателей, но Эльвира и Пётр были не из робкого десятка.

И ценили уединение.

И сами могли напугать кого угодно.

— Я чувствую запах крови, — заметила девушка, вновь пригубив красное.

— Нет, — улыбнулся Пётр.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Да, — сдался он, признав поражение в шутливом противостоянии. — Да.

— Не надо стыдиться своих поступков, — мягко произнесла Эльвира. — Я ведь не стыжусь.

— Я тоже.

— Тогда почему ты лгал?

— Ты не одобрила бы, — вздохнул вампир.

— Куда ты дел упаковку?

Она строго следила за тем, чтобы Бруджа не забывал об осторожности.

— Бросил в воду.

— Ну и правильно. — Девушка поставила бокал рядом с контейнерами и соблазнительно потянулась: — Теперь поцелуй меня.

— Я прекрасно понимаю твои опасения, Эля, — прошептал Пётр, охотно исполнив приказ. Поцелуй получился нежным, но не страстным — вампир не любил торопиться. — Этот шас…

— Мы его ждали, — пожала плечами девушка, ласково проведя пальцами по холодной щеке любовника. — Шасы помнят о каждой монетке, до которой не добрались, и всегда возвращаются.

— Верно… — Бруджа накрутил на палец длинный локон любимой. — Но почему он поселился в городе?

— Шасы любят комфорт.

— Или Кумар не верит, что тайник находится в усадьбе.

— Если бы не верил — не занялся бы перестройкой.

— Тоже правильно… — Рассуждения девушки выглядели весьма убедительно, однако уставший от неудач Пётр был полон сомнений: — И всё-таки меня смущает то, что Кумар выбрал город.

— Шас не помешает, — улыбнулась Эльвира. Её прикосновения становились всё более и более игривыми. — Мелкий торгаш…

— Может, убьём его? — Бруджа провёл холодными пальцами по плоскому животу девушки и прищурился на появившиеся мурашки.

— И тем привлечём навов? — Эльвира привстала, и её губы оказались у лица вампира. — Нет, любимый, давай обойдёмся без тёмных.

— Давай… — прошептал он, отвечая на поцелуй. На этот раз — страстный. — Давай…

* * *

Озёрский уезд, 1920 год, август

Выйдя на балкон, графиня машинально, привычным жестом погладила руками перила — старые и такие родные, напоминающие о том, что, увы, безвозвратно ушло. Ещё лет шесть назад здесь, на балконе, слуги по традиции подавали «пятичасовый чай» — муж, Александр Николаевич, блестящий офицер и аристократ, питал привязанность к «англичанству», обожая всякие «файв-о-клоки» и прочие приметы чужого Альбиона.

Как хорошо было тогда!

Как весело, как славно. Как пили чай, приглашали гостей — соседских помещиков или кого из города: Ивана Ильича Бобруйского, председателя правления местного отделения столичного банка, с супругой, мирового судью Иванова, молодого земского врача Дормидонтова, полицейского начальника Трутнева… да всех не перечесть. А как мужчины любили спорить! Соберутся вечерком за картами, и пошло-поехало. Что только не обсуждали: от Кромвеля до денежной реформы Витте, от князя Владимира до последнего заседания Государственной Думы и гнусных выходок так называемых «революционеров», всяких там эсэров, эсдеков и прочей чумы, каковую в благословенные времена никто из собравшихся особо за угрозу не почитал — курьёз, не более. Хотя не так уж и давно отгремела погромами смута — с расстрелами демонстраций, с баррикадами в Петербурге и Москве, с забастовками, вылившимися во Всероссийскую стачку. Но тогда обошлось, Бог миловал. Из неудобств — какое-то время не ходили поезда. Что же касается местных мужичков, то они тогда бунтовали не шибко, покричали разок да разошлись, видать, не нашлось горлопанов-главарей. Правда, это Озёрским повезло, а вот пару усадеб всё ж таки сожгли… но соседи потом отстроились, зажили не хуже прежнего.

Новой беды не ждали — указом государя императора крестьянам отменили выкупные платежи, разрешили выходить из общины, хуторами жить, хозяйствовать… или — хочешь? — переселяйся в Сибирь, бери ссуду в Крестьянском банке. Нет, не ждали в уезде ни бунтов, ни революций, ни о каких большевиках и слыхом не слыхивали. И начавшуюся войну восприняли, как все, — с подъёмом патриотического духа. Кто ж знал, что она так долго продлится и вызовет полный распад?

Помнится, мировой судья Иванов, выражая всеобщее мнение, всё говаривал, мол, мужички бунтовать не будут, а немцев да австрияков мы очень скоро побьём — уже осенью наши казачки в Берлине гарцевать будут…

Погарцевали…

Как раз тогда, перед войной, последний раз приезжали сёстры. Они что-то предчувствовали — в Тайном Городе всегда хватало прорицателей, — но весьма смутно: быть может, потому, что надвигавшееся на мир несчастье оказалось всеобъемлющим и ужасным. Да и самой графине Юлии за делами было не до предчувствий: устроив в подвале лабораторию, фата ставила интереснейшие опыты, обещавшие вырасти в грандиозное открытие во славу Великого Дома Людь.

Опыты, основанные на изучении горячо любимого мужа — Александра Николаевича.

Ещё в детстве у графа обнаружилась странная болезнь: в минуты возбуждения глаза его наливались кровью, а вместо ногтей появлялись совершенно звериные когти, изогнутые и острые. Проявления эти Александр Николаевич контролировать не мог, и родителям приходилось прятать его от людей, но, к счастью, дальше когтей дело не заходило, и те вскоре исчезали.

Минули годы, граф вырос, но не оставлял попыток избавиться от недуга. Ездил в Петербург, советовался с известнейшими профессорами, удивлял их своими способностями, лечился водой, гипнозом и даже электричеством — ничего не помогало. Почти отчаялся, но один из эскулапов посоветовал Александру Николаевичу обратиться в Москву, к ведуньям, хихикнув, что «вы, мой милый друг, ничем не хуже государя императора», приблизившего ко двору то ли колдуна, то ли мошенника. Граф, несмотря на вольнодумную оговорку, совету внял, лекаря выписал и лично встречал его в Тихвине на вокзале, ожидая увидеть либо диковатого, заросшего бородищей мужика, пахнущего самогоном и навозом, либо монаха, либо — в крайнем случае — строгую, с поджатыми губами, старуху, похожую на злобную преподавательницу французского языка в женской гимназии.

Ожидал старуху, а встретил златовласую красавицу с обворожительным изумрудно-зелёным взором. Встретил — и без памяти влюбился. Прямо там, на перроне. Влюбился раз и навсегда.

Фата Юлия с недугом Александра Николаевича разобралась, без труда определив, что перед ней носитель гена метаморфа. Дело было за малым: объяснить графу ситуацию и сдать его Великому Дому, но… Но там, на перроне, фата тоже не осталась равнодушной, увидев вспыхнувшие глаза Александра. Забилось её сердце. И…

И, позабыв обо всём, Юлия бросилась в нахлынувшие чувства, словно в омут — безоглядно, — променяв завидную карьеру в Зелёном Доме на жизнь человской женщины.

Вышла замуж, родила дочь, Лану… Ей нынче исполнилось семнадцать…

Ах, право же, что за смутные настали времена! Быть может, пора возвратиться в родной Тайный Город? Сёстры примут, да. Тем более после гибели на Южном фронте мужа ничего более не держало Юлию в Озёрске… Кроме дела…

Кроме великих её исследований метаморфа, позволяющих — как надеялась графиня — раскрыть тайну этого вида челов и научиться создавать их искусственно. Исследованиям этим Юлия отдала всю свою жизнь в Озёрске и собиралась явиться в родной Дом не с пустыми руками, а с гордо поднятой головой победительницы. Не полукровку привести в чванливый круг сестёр, а зачинательницу нового рода, который станет опорой гордой Люди.

Лана, конечно, не прошла всех ступеней ученичества, однако с её способностями и благодаря методике, которая вот-вот появится, девочка сможет подняться высоко.

— Любуешься закатом, маменька?

Лана подошла сзади, обняла, прижалась к материнской щеке — красивая, юная, стройная. Золотистые, словно напоённые солнцем и мёдом волосы девушки были заплетены в косу, большие зелёные глаза смотрели на мать с нежностью и любовью.

— Ах, Лана, — улыбнулась графиня, — дело совсем не в закате, хотя он, не спорю, красив. Я просто вспомнила… кое-что из нашей прошлой жизни.

— Ну вот, — девушка вздохнула, усаживаясь в плетёное кресло. — Сейчас опять начнёшь вспоминать папу, плакать, грустить…

— Вспоминать — да, грустить — да, но не плакать. Не беспокойся, дочь, — это хорошая светлая грусть.

— Ты всё ещё ведёшь дневник, матушка? — Юная красавица кивнула на открытую тетрадь в синем коленкоровом переплёте, что лежала на небольшом столике, рядом с чернильным прибором.

— Нет, просто перечитываю… вспоминаю.

Графиня вдруг покраснела, словно провинившаяся в чём-то гимназистка, и, подойдя к столику, поспешно захлопнула тетрадь.

— Знаешь, мама. — Лана вновь поднялась на ноги, глядя, как тает за дальним холмом золотистое солнце. — Я всё хотела спросить — что мы будем делать дальше, как жить? То, что папа… — девушка на миг запнулась, покусала губу, — что папы больше нет — ты ведь это точно знаешь?

— Увы, да. — Графиня ласково погладила дочку по волосам. — Знаю. Точно. Ты забыла, кто я? И кто ты?

— Нет, почему же? Отнюдь! — Щёки девушки неожиданно зарумянились, словно от зимнего ветра, морозного и свежего, и слёзы сверкнули в уголках дивных изумрудно-зелёных глаз, коим посвящали первые свои стихи все окрестные гимназисты. — Я просто подумала… представила вдруг. Ведь будь папенька жив, мы б могли уехать в Крым, к Петру Николаевичу? Ведь могли бы?

— Да уж, пробрались бы, — усмехнулась Юлия. — Барон бы нас принял, да.

Лана шмыгнула носом, словно простой крестьянский мальчик:

— Но это если папа был бы жив. А так… Как ты думаешь, маменька, у наших… у белых совсем нет шансов? Я слышала, мне говорила тётушка Аксинья, кормилица, она вчера заходила, будто бы большевики сильно увязли в Польше, а Пётр Николаевич готовит серьёзное наступление.

— Откуда это может знать Аксинья? — Графиня удивлённо посмотрела на дочь. — Простая деревенская женщина. Добрая, очень порядочная, но… Откуда ей знать?

— Её племянник какой-то там начальник у большевиков, — негромко пояснила Лана. — Или служит где-то… я не знаю где. Ах, маменька! Да в кормилице ли дело? Я вот иногда думаю: может, всё вернётся? Всё станет как раньше? Вернутся слуги — кухарка, няня, конюх… будут, как прежде, собираться гости… пить чай… увы, без папы…

Девушка уткнулась графине в плечо и зарыдала.

— Ну, ну, полно, перестань, милая, — утешила дочь Юлия. Чувствуя, как подкатывает комок к горлу и как нужно, как необходимо утешение ей самой. — Будет ли так, как прежде, не будет — это даже я не могу сказать, и вряд ли кто из прорицателей Великих Домов скажет. Ведь Смута! Всё оборвалось, рушится… Ну! Не плачь же, не плачь.

— Не буду. — Лана всхлипнула, вытирая глаза кулаком. — Ну, право, перестала уже. Просто если всё неопределённо, так лучше нам никуда и не уезжать. Может, Петру Николаевичу удастся, может, англичане, французы помогут… Ведь Деникину почти удалось! И — совсем недавно — Юденичу… Ведь мог бы взять Петроград, а? Ведь правда мог бы?

Графиня прикрыла глаза:

— Ах, Николай Николаевич… Такой забавный, усатый, чем-то похожий на доброго большого моржа. Он как-то гостил у нас, Аксинья угощала его деревенским самогоном… ты была ещё маленькой, не помнишь.

— Ты про кого, маменька?

— Да про Юденича, Господи. Говорят, очень талантливый генерал.

— И где он нынче?

— Ах, Лана, перестань, прошу тебя. Нынче никто не знает, что будет.

Палевые облака, снизу подсвеченные золотистым солнцем, медленно плыли по тёмно-голубому вечернему небу. Длинные тени росших у самой ограды лип протянулись через весь двор, к дому, к балкону, к мраморным ступенькам крыльца. В старинной — верстах в трёх от усадьбы, на крутом холме, — церкви Святого Архистратига Михаила, очень красивой, одноглавой, каменной, ещё не закрытой большевиками, внезапно ударил колокол. То ли звонили к вечерне, то ли так, кто-то баловал.

— А в Озёрске большевики школу открыли… — тихо протянула Лана. — Ну, бывшую мужскую гимназию. Говорят, теперь всех вместе — и девочек, и мальчиков — будут учить.

— Стыд какой! Надо же — вместе.

Потемнело и подурнело. Внезапно налетевший с Тёмного озера ветер принёс холод и туман. Девушка поёжилась, искоса взглянув на задумавшуюся о чём-то мать — такую же красивую, как сама Лана, и всегда молодую. Колдуньи Зелёного Дома жили по сто пятьдесят, а то и больше, лет — осень зрелости для графини едва наступила.

— Пойдём спать, маменька? Я зажгу свечи…

— Сколько их осталось? Поди, меньше дюжины?

— Восемь штук, маменька, — доложила Лана. — Но Владимир Раджитович обещал завтра привезти.

— Обещал он… Небось опять серебряные вилки попросит, — хмыкнула Юлия. — Выжига.

— Зато помогает… Что бы мы с тобой без него делали?

— Да уж…

Магазины исчезли, управляющий, который раньше заботился об усадьбе, сбежал, продукты большевики распределяли по карточкам, торговаться на рынке фата не умела, и потому явление шаса — Раджита Кумара — стало для Юлии настоящим спасением. Лишь благодаря ему женщины до сих пор вели привычный образ жизни, не только не голодая, но даже позволяя себе и вино, и сласти. Правда, шас требовал за свои услуги твёрдую плату, но фата вовремя позаботилась о фондах, ещё после Февральской, переведя средства из банков и бумажных ассигнаций в золото, камни и серебро, и теперь чувствовала себя достаточно уверенно.

Бандиты же усадьбу обходили — после нескольких неудачных налётов в их кругах пошла о графине дурная слава, и они искали жертв попроще. И потому «Серебряные колокольчики», которые плотным кольцом окружали поместье, давно не сообщали о прибытии нежданных гостей.

— Покойной ночи, маменька! — Лана поднялась с кресла. — Счастливых снов.

— И тебе… — Графиня махнула рукой и пробормотала уже вполголоса: — Холодает уже. Не забыть бы заказать шасу дрова.

— Кому заказать?

— Покойной ночи, доченька.

Графиня спала на втором этаже, в примыкающей к обеденной зале спальне, комната её дочери располагалась в мансарде, куда вела узкая лесенка, тёмная и крутая, почти такая же, как в башнях какого-нибудь готического собора.

Поднявшись к себе, Лана долго не могла уснуть, ворочалась, потом уселась на стул у окна и, распахнув занавески, долго смотрела на звёзды.

Глава 2

Озёрский уезд, 1920 год, август

«Поможем всем миром! В Озёрск продолжают приезжать беженцы из тех краёв нашей многострадальной родины, которые ещё не могут оправиться от голода и разрухи, произошедших в результате деятельности белых помещичье-буржуазных армий, империалистов и их приспешников. Приезжающие к нам люди, как известно, находят приют в гостинице имени деятеля французской революции тов. Робеспьера, а наша родная советская власть и комитет РКП (б) делают всё для того, чтобы беженцы как можно скорее вросли в процесс свободного труда на благо рабочего класса, хотя с этим, товарищи, ещё есть проблемы. Многие беженцы сильно истощены: в течение трёх дней в прилегающем к ж-д вокзалу скверу были найдены обескровленные и истощённые в крайней степени тела умерших в количестве шести! Товарищи! Не проходите мимо! Жертвуйте на помощь беженцам — вашим братьям по классу — продукты и кто что может.

Помощь принимается в кабинете № 22 на втором этаже бывшего правления С.-Петербургского коммерческого банка. Не будем же равнодушными, поможем всем миром!

Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Мир хижинам — война дворцам!

Краскор тов. Митя Столяров».

«Ведомости Озёрского уисполкома», номер 23 от 18 августа 1920 г.

Краскор товарищ Митя Столяров, белобрысый юноша лет девятнадцати, сутулый и щуплый, с красными от недосыпания — по ночам писал заметки — глазами, нынче чувствовал себя, как никогда, прекрасно! Ещё бы! В «Ведомостях», наконец-то, выдали обещанные гонорары, причём совершенно роскошным пайком: каравай хлеба, полдюжины гусиных яиц и полмешка картошки! А если учесть, что у Мити ещё имелся припрятанный шмат сала, выменянный на местном рынке у черноглазого спекулянта за пару почти новых обмоток, то… можно себе представить все предвкушения одиноко живущего молодого человека без особых возможностей, но, бесспорно — таланта, непризнанного пока ещё поэта и будущего столпа советской периодики.

Схоронив год назад мать — очень хорошую, кстати, портниху, — Митя остался совсем один (отец погиб ещё до войны — попал под поезд, а братья — недавно, от тифа). Хорошо, хоть квартирная плата и все прочие платежи во времена военного коммунизма были понятием условным, да и в уисполкоме корреспонденту иногда подкидывали талоны на морковный чай с корочкой хлеба… а то протянул бы товарищ Столяров ноги от голода, и так уже истощал, не хуже тех умерших беженцев, о которых совсем недавно писал. Раньше-то, когда мать жива была, подрабатывала шитьём, и продукты в доме имелись, а вот ныне… далеко не всегда. Хорошо, хоть морковный чай… талоны.

Нет, Митя не унывал, не жаловался: так сейчас все жили, что поделать — война. Вот разобьём буржуев, покончим с Врангелем и белыми польскими панами, вот тогда и настанет настоящая жизнь, такая, что… такая… такая… Коммунизм — одно слово! А сейчас и потерпеть можно, тем более — уже недолго осталось, совсем недолго.

Нет, и сейчас можно было жить, чего уж. Столяровы издавна квартировали почти в самом центре города — пусть небольшого, но города! — в одном из многоэтажных доходных домов, до революции принадлежавших известному купцу Никодиму Десяткину, а ныне, понятно, национализированных. После смерти матери юношу уплотнили, на что Митя вовсе не сетовал — что он, буржуй, что ли, в двух комнатах жить? Маленькую и тёмную, похожую на ученический пенал — оставили Столярову, другую же — большую и светлую — по решению жилтоварищества разделили фанерной перегородкой на две, одну дали товарищу Чеширскому с супругой, сотруднику уездного земнадзора, вторую — молодому угрюмому парню, сотруднику местной ЧК.

Чекиста звали Пётр Бруджа — подозрительно, но сказал, что из стрелков латышских, и так всё объяснил. И при этом он чем-то походил на Митю: такой же сутулый, тощий и такие же красные глаза. Правда, волосы не белобрысые, а чёрные, как смоль, и кожа — бледная, словно у поганки. И холодная. Однажды Столяров прикоснулся к руке чекиста и поразился, насколько она ледяная.

«Замёрз», — буркнул тогда Пётр, и больше к этой теме они не возвращались.

На работу чекист ходил по ночам, днём отсыпался и — дивное дело! — сразу же попросил поменяться: свой, большой и светлый, кусок комнаты отдать в обмен на сырой и тёмный «пенал». Митя, конечно же, обрадовался, вот только несколько побаивался — а как на это посмотрит жилищный комитет? Новый сосед, однако же, обещал всё уладить… и уладил, всё же чекист, не кто-нибудь, — жилком переезд благословил! А ещё в тот же вечер поделился с Митей пайком, да и потом частенько делился — вот оказался какой человек, не то, что эти… Чеширские. А с виду — угрюмец нелюдимый! Правда, к себе в комнату никогда не приглашал, да и за стол вместе с Митей не садился, потому что сильно на работе уставал. Так это и понятно, работа у человека такая, что не позавидуешь. Почётная, конечно — да, но не позавидуешь: сколько нынче развелось спекулянтов, барыг разных, недобитых белогвардейцев, да и дезертирские шайки в окрестных лесах так и шастали…

…Насвистывая «Беснуйтесь, тираны», юный корреспондент уездных «Ведомостей» скинул с плеча мешок и остановился передохнуть у родного парадного, если так можно было назвать изрядно загаженный и вечно тёмный подъезд, мрачным видом своим напоминавший какую-нибудь крипту или глубокую, с летучими мышами, пещеру.

Тащить мешок по узкой лестнице на четвёртый этаж — не сахар, хоть и говорят, что своя ноша не тянет. Стоял Митя, дух переводил, отдыхая, любовался звёздным вечерним небом да зацепившимся за острый угол крыши месяцем ржавого, серебристо-красноваго цвета. Кроме месяца и мерцающих жёлтых звёзд, ничего более тёмные улицы Озёрска не освещало: время такое, что уж поделать — не до фонарей!

— Ой!

Взвалив мешок на плечи, юноша едва не столкнулся с выбежавшим из подъезда парнем, в коем не сразу признал соседа-чекиста, а когда признал — куртка из «чёртовой кожи», брюки галифе, кожаная, с красной звёздочкой, фуражка, — то здороваться было уже поздно. И всё ж Митя повернул голову да крикнул вослед:

— Удачи, Пётр!

Не «Петя» прокричал — «Пётр», чекист просил, чтоб его только так и звали, а ещё лучше — «товарищ Бруджа», без панибратства.

Бруджа, однако, услышал, обернулся, правда, ничего не сказал, даже не махнул рукой, и очень быстро ушёл, что и понятно — дела! Важные дела, государственные, на то и ЧК.

Поднявшись к себе в квартирку, Митя сразу прошёл на кухню, поставил вариться картошку, потом, подумав, отложил с десяток картофелин покрупнее — соседу-чекисту в подарок, а то как-то не по-людски — тот угощает, а Митя что ж? — и только после этого взялся за сало.

…А пока юный корреспондент «Ведомостей» пировал, смачно заедая разваристую картошечку салом, бдительный и неустрашимый сотрудник ЧК товарищ Бруджа зачем-то осмотрелся вокруг и, не заметив ничего подозрительного, быстрым шагом направился к привокзальному скверу. Шагал вполне уверенно, ни на что не натыкался, словно бы видел в темноте ничуть не хуже кошки.

А ведь и верно — видел!

Видел, как гопники — ошивающиеся вокруг вокзала трое неслабых парней — подскочили к припозднившейся с редкого поезда дамочке да, не говоря худого слова, выхватили её саквояж, а саму потащили в кусты. В другое время Пётр, конечно, вмешался бы, поскольку положительные показатели молодому уполномоченному были ох как нужны, легко совладал бы с троими да приволок бандюганов в бывшее судебное присутствие — двухэтажный, с лепниною, особнячок, — где ныне располагался уездный отдел губчека. Начальник, товарищ Отто Лациньш — вот он точно был из латышских революционных стрелков, — косноязычно похвалил бы молодого и ретивого да ещё поставил другим в пример: вот, мол, не зря товарищ Бруджа по ночам дежурит! Борется с бандитизмом изо всех своих молодых сил.

Из молодых, да… Эх, знал бы начальник, сколько его сотруднику на самом деле лет…

Да, показатели бы пригодились, но… не сейчас! Сейчас было некогда, поскольку именно сегодняшней ночью должно сладиться то самое дело, ради которого сюда и прибыл отец — старый кардинал в сопровождении трёх воинов. К их приезду «чекист» узнал всё, что приказали, что могло понадобиться для успешной операции.

— А-а-а-а!!!

Женщина закричала, вырвалась. Побежала, смешно цепляясь за кусты несуразно длинной юбкой. Хорошенькая! Не юбка — женщина, девушка даже.

Шляпка сбилась набок, длинные каштановые волосы растрепались, лицо перекошено страхом, но видно — красивая.

— А ну, стой, курва!

— Держи её, Гунявый, держи! Слева заходи, слева! Оп!

— Помогите-е-е-е!!!

Крик не резанул — резануть душу Бруджи никакой крик не мог, — крик заставил поморщиться и принять решение.

«Ну, красавица, значит, судьба у тебя такая — удачливая. Но показатели мне всё равно не улучшить…»

Потому что времени на то, чтобы официально зафиксировать проявленный героизм, решительно не оставалось.

Бруджа пропустил бегущую девчонку, после чего совершил гигантский прыжок и перекрыл бандитам дорогу. Широко распахнутые очи его пылали кроваво-красным огнём, бледное лицо исказила презрительная гримаса.

— Оп-па! Гунявый, ты глянь. Тут ещё какой-то фраер.

— У него ж «наган», парни!

— У нас у самих «наганы»… А ну-ка…

Вот в чём точно масан не нуждался, так это в шуме. А потому гопники просто не успели открыть стрельбу: слишком уж быстро двигался Пётр… Двигался и орудовал выхваченным стилетом. Удар, и тут же — следующий, уже в двух ярдах правее, совсем в другое тело. Удар. Тонкое лезвие не режет — мягко, будто игла, входит в плоть, нежно пронзая сердце и тут же убегая. Два удара, две смерти… Но они ещё не пришли. Два гопника продолжают стоять, недоумённо глядя перед собой. Уже мёртвые, но ещё смотрящие. Два трупа ещё на ногах, а Бруджа уже держит в плотном захвате третьего бандита, самого молодого, которого называли Гунявым. Держит и с наслаждением вдыхает идущий от пищи запах страха, предчувствует бурление крови и аккуратно выпускает иглы…

— Отпусти! — почти плачет гопник.

Иглы прокалывают кожу. Пища издаёт судорожный всхлип или вздох… Бруджа не знал, как правильно называть то, что он слышал почти от каждой жертвы, но ему оно безумно нравилось.

Чужая кровь согрела холодное тело вампира.

«Хорошо…»

С железнодорожных путей донёсся паровозный гудок. Пора.

Пётр небрежно отбросил наполовину высушенного, но всё равно уже мёртвого бандита и прошёл в глубь сквера, к цветочной клумбе, разбитой у будущего памятника Жану-Полю Марату, который должны были воздвигнуть на постаменте, оставшемся от статуи Николая Первого, сброшенной ещё в феврале семнадцатого. Уродливый, ободранный, с вывалившимися кирпичами постамент являлся сейчас тайником, храня в своём чреве четыре армейские фляги — три трофейные, австрийские, и одну довольно-таки забавную, французскую, с вычурным изображением знаменитого парижского шансонье Аристида Бриана, выполненным в стиле ар-нуво. В трёх австрийских кардинал привёз помощников, четвёртую же, вычурную, велел купить для себя.

Масаны могли существовать в виде зыбкого тумана и любили путешествовать в таком виде на короткие расстояния, не привлекая излишнего внимания, невидимые, незнаемые… ну, кому в голову придёт?

Пётр сложил фляги в саквояж, принадлежавший спасённой красотке, и поспешно зашагал к родному учреждению, находившемуся недалеко от сквера. Всё так же, холодно и бесстрастно, мерцали звёзды, и зацепившийся за крышу уисполкома месяц напоминал кривую турецкую саблю.

— А, товарищ Бруджа! — привстав, приветствовал вошедшего дежурный, парень в застиранной добела гимнастёрке с добрым, каким-то глуповато-детским лицом. — Опять в ночь?

— Я забираю автомобиль, — холодно кивнув, Пётр не стал поддерживать разговор: некогда было, да и вообще, масан не отличался болтливостью и не терпел этого в других. — Надеюсь, начальство не забыло распорядиться?

— Да, да, товарищ Лациньш оставил устный приказ. Вот только шофёр…

— Сколько раз говорить — я езжу сам, без шофёра.

— Я помню, помню… — Дежурный сбился и покраснел. По неизвестной ему причине он всегда трепетал в присутствии любимчика всесильного начальника ЧК. Было в товарище Брудже нечто такое, глубинное, беспощадное, что заставляло парня холодеть от ужаса. — Когда предполагаете вернуться, товарищ Бруджа?

— Как всегда — к утру.

Масаны могли неплохо управлять мыслями челов, чем и пользовался Пётр, прикрывая каждое своё действие надлежащим приказом. Вот как сейчас.

— Ну, ни пуха ни пера, товарищ!

* * *

— А это что? — негромко спросила Лера, указывая пальцем в правую сторону рисунка. — Медведь?

Она прекрасно понимала, что изобразила третьеклассница в своём альбоме, но хотела не только увидеть рисунок, но и услышать комментарии «художницы», потому что в них сейчас соль — в желании нарисовать, в понимании того, что хочется нарисовать.

— Какой же это медведь? — всплеснула ручками девочка, удивляясь про себя непонятливости новой учительницы. — Это Чебурашка вышел погулять на берег Тёмного. Он к нам в Озёрск приехал и любуется.

— Уши маленькие, — со знанием дела произнёс из-за плеча девочки Петухов, самый деловой пацан в 3-м «А». — Потому Валерия Викторовна и спутала с медведем.

— Не маленькие.

— Красивый Чебурашка, — остановила назревающую ссору Лера. — Ты молодец, Галя.

— Спасибо.

— А теперь, Петухов, покажи, что изобразил ты…

Вопреки ожиданиям детишки в школе оказались славными — с точки зрения преподавателя искусств, разумеется. Нет, попадались и те, кто кисточку от ластика отличить не мог, но все старались, все хотели показаться новенькой, красивой и доброй учительнице, а главное — всем нравилось, как Лера ведёт предмет. Как показывает и объясняет, как возится с отстающими и радуется за тех, у кого получалось.

И получаться стало у всех.

Детишки — они ведь все талантливые, нужно просто помочь им раскрыться.

Но попадались, разумеется, и хулиганы.

Грозой Озёрской школы № 3 — первых двух в городе почему-то не было, а вторая, и последняя, вообще носила номер 6, — заслуженно считался ученик 11-го «Б» Цыпа, рослый и плечистый Боря Цыплаков, сынуля районного зампрокурора. Существо не по годам развитое, наглое и полностью уверенное в своей безнаказанности. Из всех предметов Цыпа спокойно себя вёл только на физике, биологии и физкультуре. Физику вела директорша, на физкультуре возглавлявший школьную футбольную команду Цыпа блистал, а семидесятилетняя биологичка — самая старая учительница Озёрска — когда-то была классной дамой зампрокурора, и папаша так отметелил Борю за первое же невежливое слово в адрес старушки, что теперь Цыпа начинал здороваться с ней за двадцать футов, помогал носить сумки, а на уроках вёл себя так, словно его подменял благовоспитанный брат-близнец.

Что же касается новенькой, то уже на первом уроке Цыпа громко осведомился, какого цвета у Валерии Викторовны трусы. Вызвав пошлой шуткой хихиканье всего класса.

«Хочешь попросить на память?»

«Э-э? — Борис, ожидавший, что молоденькая училка или смутится, или разорётся, слегка растерялся и глупо переспросил: — На память?»

«А что ты ещё можешь попросить? — прохладно осведомилась Лера. — Для всего остального ты ещё не дорос».

Класс заржал, и с этого момента преподаватель Кудрявцева стала смертным врагом главного хулигана средней школы № 3.

Последний на сегодня урок закончился, третьеклассники разбежались, унося в портфелях заслуженные «пятёрки» и «четвёрки», а в класс заглянула дебелая женщина в очках и с «мелким бесом» на голове — замдиректора по УВР Нина Альфонсовна Колосова, — попросила «поприсутствовать на допросе»: мол, пришли из полиции, а все педагоги, как назло, или на уроке, или уже ушли. Валерия покорно кивнула и отправилась в учительскую, где обнаружила молодого, лет тридцати, брюнета в чёрном, наброшенном на модный тонкий свитер пиджаке и узких джинсах, явно не на местной барахолке приобретённых.

Брюнет сидел у окна, а за тем же столом, спиной к выходу, сутулился Цыплаков, при скрипе двери затравленно обернувшийся:

— Ой! Валерия Викторовна… здравствуйте.

— Здравствуй, Цыплаков. Что натворил?

— Я? Я ничего… чес-слово, Валерия Викторовна… Никому — ничего… Вот и господин полицейский подтвердит, ага.

Брюнет поднялся на ноги:

— Ройкин, Дмитрий Олегович, старший лейтенант полиции.

— Валерия Викторовна. — Девушка протянула руку. — Преподаю изобразительное искусство и МХК.

— Э-э… — Ройкин жестом предложил Лере присесть, тоже вернулся на стул и, повертев ручку, не удержался: — А что такое МХК?

— Другое рисование, — пробубнил Цыпа.

— Тихо!

— Мировая художественная культура, — расшифровала девушка.

— Интересный предмет.

— Очень.

— Борис, у тебя по нему «два» небось? — ехидно поинтересовался полицейский.

— Это ещё почему? — нахмурился подросток.

— Откуда в тебе взяться культуре?

— Давайте без оскорблений, — попросила Лера. — В чём обвиняется ребёнок?

— Не надо меня так называть!

— Тихо! — повторил Ройкин и перешёл на официальный тон: — Несовершеннолетний Цыплаков Борис Васильевич допрашивается в качестве свидетеля по уголовному делу о краже из шашлычной Нугзара, что на Тихвинском шоссе.

— Где?

— Вы ведь недавно к нам приехали? — Глаза полицейского сверкнули.

— В августе.

— У Нугзара, кстати, лучший в районе шашлык…

Цыпа закатил глаза…

…Вообще-то брюнет Лере понравился. Симпатичный и весь из себя такой… загадочный, как граф Монте-Кристо. И профессия романтичная — оперативный сотрудник полиции! Лицо загорелое, выбрито начисто… ум-м… приятный парфюм, местные мужчины им в большинстве своём пренебрегали, в лучшем случае пользовались одеколоном… и брови — такие тонкие. Интересно, от природы такие или он их выщипывает? Ну, ведь бывают мужчины, которые за собой следят… нет, на голубого Ройкин не похож — стойку при виде красивой девушки сделал идеальную, не каждый сеттер так на вальдшнепа встанет, — и на Цыпу вообще перестал смотреть — только на неё… а глаза, кстати — серые, стальные… для брюнетов такое сочетание — очень даже ничего! Наверное, сейчас в гости набиваться начнёт… нет! Сначала — проводить напросится. А почему нет? Пускай проводит. Вот только скутер куда? Так здесь, у школы, и оставить — сторожу сказать, что сломался…

И всё произошло именно так: после допроса симпатичный опер вытурил «несовершеннолетнего Бориса Васильевича Цыплакова» из учительской и в самых приятных выражениях предложил подвезти новенькую учительницу до дома, а то, мол, темновато уже — для трёх часов дня заявление вышло удивительное, однако на нестыковочку никто внимания не обратил. Валерия «неожиданно вспомнила», что у неё сломался мопед, и с удовольствием расположилась на переднем сиденье белого «Форда» — новенького, только из салона.

Шуршал под резиной асфальт, тихо играла музыка, проносились с обеих сторон ещё не включившиеся фонари.

— Ты уже изучила город? — спросил Ройкин, лихо обгоняя чёрную приземистую «Тойоту». — Озёрск у нас небольшой, но очень красивый… Ой! Ничего, что на «ты»?

— Ничего, — улыбнулась Лера. — Даже удобней.

— Так изучила город?

— Не полностью. Сначала ремонт пришлось делать, потом учебный год начался…

— Сама делала ремонт? — удивился полицейский.

— Руководила в основном, — снова улыбнулась девушка. — Но что-то пришлось делать самой.

— А муж?

— Не замужем.

— А парень?

— Пока не обзавелась.

— То есть я успел, — рассмеялся Дима. — Что делаешь вечером?

— Ты обещал показать город.

— Не обещал, но покажу…

Об Озёрске старший лейтенант знал, казалось, всё — и это Валерии очень понравилось, она вообще любила таких вот людей — увлечённых.

— Эта улица, имени Парижской Коммуны, до революции — Спесивая, тут одни купцы селились.

— Так и называлась? — удивилась девушка.

— Нет, конечно, так её местные звали. — Ройкин хихикнул, довольный тем, что сумел ввести в заблуждение собеседницу. — А называлась она Псковской…

А вот это… а то… а там… Казалось, старший лейтенант знает историю каждого дома, каждого камня Озёрска, и поездка, на которую девушка согласилась, только чтобы не прерывать едва начавшееся знакомство, превратилась в увлекательную экскурсию, закончившуюся на главной площади города, у белокаменной церкви с золочёным куполом, стройненькой, словно юная дева, и притягательно красивой в своей лаконичной строгости.

— Церковь Архистратига Михаила, — негромко пояснил Ройкин. — Самая наша любимая.

— И, наверное, главная архитектурная достопримечательность?

— Нет. — Полицейский подъехал к летней, ещё работающей по причине тёплой погоды кафешке, и разговор они продолжили за столиком. — Честно говоря, самое красивое здание находится не в городе, а милях в четырёх от него — это усадьба графов Озёрских.

— Действительно красивая?

— Очень, — серьёзно подтвердил Дима. Он закурил и продолжил: — У меня там бабушка недалеко жила, и мы с ребятами летом играли на территории… Усадьба заброшенная была, но всё равно красивая.

— А теперь?

— Теперь её Чикильдеевы купили. — Полицейский поморщился. — Будут курорт делать.

— Отреставрируют?

— Ага… Но что у них получится? — Судя по всему, Ройкину не нравились ни сами Чикильдеевы, ни их замысел. — Правда, архитектора они именитого нашли, из Москвы. Может, и правда он там всё хорошо устроит…

Помолчали, дождались салатов, которые оказались хоть и несложными, но вкусными, и полицейский, почувствовав, что девушка заинтересовалась усадьбой, продолжил:

— По слухам, графы Озёрские знались с нечистой силой — во всяком случае, так говорили о последней графине — Юлии. Она не местная была, из Москвы, а граф считался завидным женихом, вот, наверное, неудачники и запустили тот слух.

— Что она колдунья?

— Ага. — Ройкин заметил, что Лера с трудом терпит запах табачного дыма, и больше не курил. И даже пепельницу отставил на соседний столик. — После революции граф Александр подался к Врангелю, да там и погиб. Юлию же убили большевики во время штурма усадьбы — там скрывалась белая банда. — Дима выдержал короткую паузу. — Графиню убили, а её дочь, красавицу семнадцати лет, изнасиловали и бросили в лесу умирать.

— Жуть какая! — поёжилась Лера.

— А после смерти графини пошли слухи о том, что где-то в усадьбе спрятаны несметные сокровища, и их искали все, кому не лень.

— И вы с друзьями?

— А как же, — подбоченился Ройкин. И тут же осведомился: — Решили насчёт вечера?

* * *

— Это вообще что?

— Что «что»? — не понял водитель автобуса.

— Вот это… — Газон неуверенно повёл рукой в сторону грязного окна, словно намереваясь то ли благословить, то ли посолить окружающее пространство. — Что?

— Озёрск, — коротко ответил шофёр.

— А сидел я где?

— Здесь и сидел, в первом ряду.

— Я не про колымагу твою, — отмахнулся Газон. — Я в целом. Сидел я где?

— Здесь, — не стал тратиться на новое слово шофёр.

— Прямо здесь? — удивился Шапка. Огляделся, но ничего привычного не приметил: ни камеры на шестерых, ни столовки, ни мастерской. — А не врёшь?

— В двадцати милях к северу.

— Почему?

— Там воздух чище.

— А-а… — протянул дикарь. — То-то у меня голова болит.

— Таблетку дать?

— Мне выпить нужно.

— А мне в рейс пора. — Водитель начал тяготиться слишком назойливым пассажиром. — Выходишь?

— Прощай.

— Скатертью дорога.

Сойдя на грешную землю, Газон уселся на лавочку в тени, поставил руки на бёдра и принялся с важным видом озирать округу, попутно раздумывая, где бы сшибить деньгу, и по возможности — лёгкую. Потому что на тяжёлую деньгу в нём просыпалась аллергия, а не срубать нельзя, потому что заработанного в принудительных мастерских хватало в обрез, а душа жаждала праздника.

Округа же, к сожалению, ничего пока не обещала, приглядываясь к гостю с подозрительным провинциальным прищуром.

— Дела, — протянул дикарь. — Дела…

Главная площадь Озёрска была симпатичной, но обыкновенной. Впереди, если смотреть на юго-юго-запад, стоял безликий дом районной администрации — квадратный, кирпичный, с огороженной парковкой и скучающим полицейским на крыльце. Справа от него высилась окружённая сквером церковь — архитектуры обыкновенной, но чистенькая, хорошо отреставрированная и потому привлекающая внимание. Затем шёл жилой дом, на первом этаже которого призывно пестрела вывеска магазина — поход в него Сигизмунд пока отложил, затем — дом с каким-то банком, затем гостиница, именующаяся «отелем „Озёрск“», а за ней — нечто развлекательное под названием «Бродвей», видимо, бывший Дом культуры.

— Дела…

«Банк, что ли, ограбить?»

И тут же — секунды не прошло! — Газон сложил в покрытой красной банданой голове выверенный до мелочей план дерзкого, шумного, а главное — удачного налёта. Вот он смело подбегает к полицейскому челу, отвешивает растяпе могучую затрещину и овладевает оружием. Вот он врывается в помещение банка, потрясая пистолетом и пуляя в потолок. Вот он прыгает в седло верного мотоцикла и мчит в перспективную даль, победоносно размахивая длинным рублём…

План получился настолько реальным, что Газон даже смог его потрогать потной ладошкой. И оставалось прояснить всего два мелких вопроса: первый — куда подевался мотоцикл? Второй — кто будет грузить длинные рубли в мешки, пока он, герой, станет пугать охрану, размахивая оружием?

— Закурить, извините, не найдётся?

Дикарь нехотя отвлёкся от стоящей перед глазами картины и недовольно воззрился на небритого мужика в грязной робе с затёртой надписью «… канал».

— Покурить, извините, не угостите? — приятно улыбнувшись, повторил мужик.

— Курить вредно, — грубовато сообщил Шапка, почёсывая правой татуированной рукой левую татуированную руку. Никто из обитателей Тайного Города — за исключением челов — не курил и курить не собирался.

— Здоровье не позволяет?

— Скурвиться можно.

— Не скурвиться, а скуриться, — поправил дикаря мужик. И прежде чем возмущённый Газон высказался по поводу грамотности неожиданного собеседника, продолжил: — Но ведь боязнь скурвиться не мешает вам выпивать, не так ли?

Судя по всему, чел опытным взглядом разглядел потенциального собутыльника, и разговор о куреве стал всего лишь необходимой прелюдией к перспективному знакомству.

— Водку не употребляю, — определил приоритеты Сигизмунд, которому необычайно понравился второй заход незнакомца. — Я от неё буйным делаюсь.

— Как мы с вами похожи! — всплеснул руками «… канал». — Я вот, к примеру, предпочитаю армянский коньяк. Извольте…

И протянул Газону плоскую фляжку.

— Мне нравится этот город, — осклабился дикарь, принимая угощение. — Как зовут?

— Озёрск.

— Тебя как зовут, дубина человская?

— Николай Матвеевич Столяров, — отрекомендовался небритый и даже привстал немного, демонстрируя остатки воспитания. — Слесарь.

— А я — освободился, — обозначил своё социальное положение Шапка. — Ну, за знакомство.

И сделал солидный глоток, продемонстрировав собутыльнику и мастерство, и опыт.

— А вас, извините, как величать?

— Палёный, — выдохнул дикарь.

— Фамилия такая?

— Коньяк твой палёный, — уточнил опытный Шапка. — Не армянский ни разу, чтоб его Спящий обратно выпил, а разлитый тут недалеко, под Питером, нам такой вертухаи втридорога втюхивали.

— Не армянский? — растерялся слесарь.

— Армяне столько не гонят, сколько мы выпиваем, — хохотнул дикарь. — Да ты не парься, чел, палёные тоже разные, и твой — в нормале.

И, подытоживая лекцию, сделал следующий глоток.

— Вы не представились, — напомнил Столяров.

— Газон, — сообщил дикарь, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Газон — это кличка?

— Типа.

— А зовут вас как?

— Сигизмунд Феоклистович Левый, — слегка напрягшись, припомнил Шапка. — Можешь хоть в справке про свободу поглядеть.

— А. — Слесарь помолчал. Обдумал услышанное. Выпил, промокнул рот грязноватым платком и произнёс: — Я, пожалуй, стану называть вас Газоном.

— Договорились. А ты чо такой культурный, в школе учился?

— Инженер, — вздохнул Столяров. — Теперь — жертва невидимой руки рынка.

— И чо тебе от меня надо, жертва? — спросил, прищурившись, Газон, поскольку прекрасно понимал, что просто так никто его, освобождённого, поить не станет.

— Вам, извините, деньги нужны? — немного смущаясь, осведомился Николай Матвеевич.

— Давай, — тут же среагировал Шапка.

— Дать, извините, не получится, — вздохнул Столяров. — Заработать надо.

— Э-э… — В обычном случае слово «заработать» вызывало у Газона яростную отрыжку, однако прививка, полученная в исправительном учреждении, ещё действовала, и дикарь повёл плечом: — Чо надо?

— У меня связи есть на местном кладбище, — деловым тоном поведал интеллигентный слесарь. — Поступил заказ на захоронение бродяги.

— Сколько? — перебил нового знакомца Газон.

— Пятьсот.

— Где лопаты?

* * *

— Смотри, как интересно: в начале XIX века Озёрск считался одним из самых богатых городов губернии…

— Я знаю, — кивнул Бруджа. — В то время здесь селились купцы, развивались мануфактуры… В общем, жизнь кипела.

— Но уже к концу столетия город растерял всё своё преимущество, превратившись в то поселение, которое мы знаем: скромный районный центр. — Эльвира закрыла книгу и выразительно посмотрела на Петра. — Здесь случился мор?

— Здесь не случилось железной дороги, — объяснил вампир. — Мозгами местные купцы остались в екатерининских временах, считали, что водного и санного пути достаточно для нормальной деловой активности, и даже приплатили инженерам, чтобы те не прокладывали сюда пути.

— Но ведь здесь есть вокзал, — удивилась девушка.

— Боковое ответвление, построенное во время Первой мировой, — объяснил Бруджа. — А в XIX веке железная дорога сюда не пришла, и торговля с промышленностью захирела. Ничего личного, просто трудно везти сырье и вывозить товар.

— Озёрск стал жертвой невидимой руки рынка?

— Я бы сказал: стал жертвой глупости и недальновидности своих вождей.

Эльвира рассмеялась.

Сегодня они коротали вечер не на террасе, а в выходящей на неё гостиной, но даже приоткрывать окно не стали — слишком уж свежий ветер дул с озера, — любовались закатом через стекло. Эльвира — на подушках, Пётр — сидя на ковре, опершись спиной на диван. И пальцы девушки нежно перебирали его густые волосы.

— Ты так много знаешь об Озёрске…

— Жизнь заставила.

— Ты мог бы просто приезжать сюда, по делам, но ты…

— Интересовался.

— Да.

— Я… — Вампир усмехнулся. — Само получилось, если честно. Приходилось много общаться с местными, вот и узнал.

— И не забыл.

— Я могу забыть что угодно, но только не то, что связано с Озёрском, — ровно ответил Пётр. — Об этом городе я помню любую мелочь.

— Понимаю… — Эльвира привстала, взяла со столика бокал с белым вином, пригубила. — И…

Ещё один глоток.

— Что «и»? — негромко спросил Бруджа.

— Ничего. Извини.

По тону Эльвиры было понятно — девушка сама не рада, что невольно подтолкнула к продолжению разговора, и данное обстоятельство возбудило интерес Петра.

— Расскажи, — мягко попросил он.

Она слишком хорошо знала любовника, чтобы отнекиваться.

— Тебе будет неприятно.

Ещё глоток вина.

— Уверена?

— На сто процентов.

— Всё равно скажи, — подумав, попросил вампир. И выставил назад руку, в которую девушка аккуратно вложила бокал.

— Мы никогда не говорили об этом, но… — Голос Эльвиры стал очень-очень мягким. — Ты уверен, что твой отец до сих пор жив?

Помрачневший Бруджа одним глотком выпил почти всё вино из бокала.

— Прости, — вздохнула девушка.

— Не за что. — Пётр повертел в руке стекляшку. — Я ведь понимаю, почему ты спросила.

— Я…

— Ты боишься, что я окажусь не готов к тому, что может… — Голос предательски дрогнул. — К тому, что я могу найти…

— Да. — Эльвира наклонилась и поцеловала вампира в макушку. — Спасибо, что понял меня.

— Я всегда понимаю. — Его холодные пальцы нежно пробежали по руке девушки. — Я тоже думал об этом. И даже ставил эксперименты, испытывал… — На его губах заиграла жестокая усмешка. — Я загонял масанов в туман, запечатывал в ёмкости и оставлял на много-много лет…

Бессердечно, безжалостно, жестоко… Но какое это имеет значение? Ведь он должен был понять, что будет с отцом! Жизни сородичей не имели для Бруджи никакого значения — отец, вот кто стоял на первом месте.

— И что? — спросила Эльвира.

— К сожалению, никто из подопытных не был даже вполовину так силён, как мой отец.

— Чем закончились эксперименты?

— Не очень хорошо, — не стал врать Пётр. — Потом я узнал, что несколько столетий назад эрлийцы, с позволения Тёмного Двора, разумеется, проводили аналогичные опыты… Самый сильный масан продержался девяносто три года… Так что время у меня есть.

Он допил вино и резким жестом отставил бокал.

— Масаны стареют в тумане?

— Да.

— А память? Сознание…

— Естественно, — вздохнул Бруджа. — И об этом я тоже думал. — Пауза. — Отец совсем один. В темноте. Он всё понимает. Ждёт помощи, а я… Я схожу с ума… Ведь это я во всём виноват… Я!

— Ты ни при чём. — Эльвира соскользнула с дивана, положила руки Петру на плечи и заглянула в глаза: — Ты — хороший сын. Ты делаешь всё, чтобы его спасти.

— Но пока не спас.

— Рано или поздно спасёшь.

— Рано или поздно. — Вампир справился с собой, и теперь в его голосе звучала не паника, а лёгкая грусть. — Давай кого-нибудь убьём?

— Нельзя убивать слишком часто, — улыбнулась девушка. — Нас могут вычислить.

— Давай убьём так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Эльвира провела рукой по щеке Петра.

* * *

Громкие раскаты музыки, прерываемые утробным речитативом диджея, били по ушам отбойными молотками, цветные лазеры расстреливали глаза, молодёжь на танцполе орала, размахивала руками и обливалась шампанским. Полуголая девушка на шесте извивалась потной змеёй.

Всё шло здесь как обычно.

— Это кто? — осведомилась Эльвира, с деланой небрежностью глядя в глубь зала, в темноту, в которой укрылись «тихие» столики, обитатели которых не желали громкой музыки и танцев.

— Ещё не знаю, — промурлыкал Анисим, в очередной раз посмотрев на яркую брюнетку, компанию которой составлял известный озёрский опер.

— Что?!

Тон белокурой красавицы ясно дал понять, что ответ оказался неверным, и Чикильдеев, кашлянув, заставил себя отвести глаза от незнакомой прелестницы:

— Не знаю, кто это. Возможно, новая учительница…

— Школьная мымра?!

— Ага. О ней весь город говорит…

— То есть ты о ней слышал? — возмутилась блондинка.

— Э-э… — Чикильдеев понял, что спалился. — Краем уха.

— Анисим!

— Честное слово.

— Правда?

— Озёрск невелик, тут каждый новый человек как на сцене, и все начинают его обсуждать…

При этом Анисим умолчал, что появление самой Эльвиры потрясло городок не меньше, чем пришествие новой учительницы. Эффектная блондинка, да к тому же богатая, и вдобавок — деловой партнёр самих Чикильдеевых в деле создания элитного курорта, да к тому же — через несколько дней — не просто деловой партнёр, а почти официальная спутница Анисима… В общем, пищу для сплетен Эльвира дала калорийную, но теперь её время прошло…

— А что за парень с ней? — осведомилась девушка, поймав на себе пристальный взгляд спутника учительницы.

— Ройкин, — коротко ответил Анисим. — Полицейский…

— Выпьем ещё? По коктейлю? — Дима — в бежевом пиджаке и узеньких, тёмных, с отливом, брюках — деликатно прикоснулся к плечу девушки. Он вёл себя сдержанно, однако иногда, когда момент благоприятствовал, не отказывался от намекающих прикосновений. Лера относилась к подобным проявлениям с пониманием и замечаний кавалеру не делала.

— Согласна! Ещё по одному!

— Всего по одному? — притворно удивился Ройкин.

— Там видно будет, — в тёмных глазах девушки мелькнуло обещание.

— Договорились. — Полицейский объяснил официантке суть задачи и вновь повернулся к спутнице: — Как тебе здесь?

— Весело!

— Я рад!

Из-за грохочущей музыки им приходилось в буквальном смысле слова кричать друг другу, однако таковы особенности современных свиданий. С другой стороны, тут действительно был ночной клуб, а не рабочая столовая, и девушка знала, куда шла.

— Ты не будешь против, если я сниму пиджак?

— У тебя что, рубашка с вырезом на спине?

— Нет, — рассмеялся Дима. — Просто некоторые девушки считают этот жест чересчур личным.

— Снимай, — кивнула Лера, — но только пиджак.

— Ты до сих пор не веришь в моё хорошее воспитание?

— Я верю в алкоголь.

— Ты слишком умна для своей красоты.

— Я не красавица, я учительница.

— Боже мой… — Ройкин театрально вздохнул и принялся стягивать пиджак.

Насчёт алкоголя девушка не шутила: бармен в «Стёклах» оказался хорошим, смешивал правильно, не воровал и не разбавлял, и потому модный коктейль «Тёмное озеро», включающий в себя изрядную толику джина, оставлял приятный шум в голове. Изначально Дима предложил спутнице лёгкий «Шумел камыш», однако он показался слишком сладким, и весь вечер Лера тянула «Озеро».

Ройкин не возражал.

И не переставал любоваться чаровницей, соблазнительно наряженной в узенькую маечку и обтягивающие джинсы. На Леру заглядывались все гуляющие в «Стёклах» мужики, однако репутация Ройкина заставляла их держаться в стороне. Во всяком случае — пока, пока алкоголь ещё не добрался до корневых каталогов в их головах, отключив логику и введя вместо неё программу усиления героизма.

— Дима! Пошли воздухом подышим.

— Пошли.

Обняв девчонку за талию, полицейский проводил её на крыльцо и, извинившись, закурил.

— Почему ты извиняешься?

— Мне показалось, что ты не терпишь табачного дыма.

— Ты наблюдательный.

— Я — полицейский.

— Буду иметь в виду.

— Договорились…

Он чуть подался вперёд, она не отпрянула, лишь улыбнулась, и здесь их губы должны были…

Но всё испортил звонок.

В обычном случае, наверное, Дима не обратил бы на него внимания, однако телефон сыграл «Наша служба и опасна, и трудна…», и полицейский, крякнув:

— С работы… — вытащил трубку из кармана: — Ройкин!

А ещё через несколько секунд приобрёл настолько несчастный вид, что стал напоминать кота, у которого не просто отобрали сметану, но и ещё стукнули тапком по голове.

— Надо ехать.

— Что-то случилось? — участливо осведомилась девушка.

Она прекрасно понимала, какие чувства испытывает сейчас её кавалер.

— Труп.

— Труп?!!!

— Да, нынче у нас это редкость. — Ройкин убрал телефон, задумчиво посмотрел на курящих мужиков, большинство которых бросало на Леру заинтересованные взгляды, и предложил: — Я отвезу тебя домой?

— Конечно. — Она улыбнулась. — Без тебя я тут не останусь.

— Спасибо.

* * *

Кто-то скажет: «По́шло!» Другой поддержит: «Раскрученные имена!» Третий молча отвернётся, но… Да, каждый из критиков будет по-своему прав, но…

Но Сулир Кумар всё равно любил слушать оперные арии в исполнении «большой тройки». Да, у них были раскрученные имена. Да, они навязли на зубах. Да, их многие не любили, но… Но голоса очаровывали, и Кумар наслаждался каждой взятой певцами нотой.

А для чего ещё слушают музыку?

Архитектор запустил файл с «Паяцами» — дома он наслаждался оперой в специальной комнате, в которой с помощью лучшей аппаратуры и щепотки магии создавался идеальный звук, но в путешествии приходилось довольствоваться динамиками ноутбука — и занялся делами.

— Та-ак, давай посмотрим, что наворотили сегодня наши бравые челы…

Просмотр фотографий и заметок о прошедшем рабочем дне, замечания и указания, сделанные и не сделанные. Проблемы и варианты решений.

Объект Чикильдеевы задумали огромный, по характеристикам сложнейший, квалифицированных рабочих среди тех, кто его возводил, было немного, и потому «косяки» возникали постоянно, в том числе — на ровном месте. Кто-то неправильно прочитал схему, кто-то решил, что лишних десять футов в сторону — пустяк, кто-то привёз не тот песок — каждый подобный просчёт опытный шас подмечал молниеносно и по каждому устраивал громогласный скандал, обрушивая на головы виновных все доступные кары.

И постепенно — о чудо! — «косяков» становилось всё меньше и меньше.

А Чикильдеев-младший, отправленный грозным отцом руководить стройкой, нарадоваться не мог на модного столичного архитектора, который не гнушается «авторским надзором» за строительством, отрабатывая таким образом грандиозный гонорар. А вместе с Анисимом радовались его грозный отец и группа инвесторов из Питера и Москвы, изначально протестовавших против приглашения столь дорогостоящего специалиста.

Эх, знали бы инвесторы, что именно заставляет Кумарского-Небалуева тратить драгоценное время и силы на «авторский надзор», посмотрели бы на него совсем иначе… Но инвесторы не знали. И потому спали спокойно. В смысле — этой проблемы у них не было.

…Не знали деловые люди из двух столиц, что молодой Сулир Кумар был не единственным, но горячо любимым племянником того самого Раджита Кумара, которого в Озёрском уезде, а позже — районе знали как Владимира Раджитовича Кумова, и как Адольфа Самуиловича Кумаревича, и как Зиновия Моисеевича Раджитова… Знали, да не узнавали.

Почти весь XX век упорный Раджит то и дело возвращался к усадьбе графов Озёрских, то на месяц, то на несколько лет, исследовал её вдоль и поперёк, потратив на это огромное количество бесценного времени, но удачи не видел… О чём перед смертью и поведал любимому племяннику — своих детей Раджит завести не удосужился.

«Если я чего об усадьбе не знаю, — прошептал тогда старик, лихорадочно блестя чёрными глазами, — значит, этого нет. Я простучал все стены. Я пробил все перекрытия. Я присутствовал при смене проводки. Я был, когда меняли уличные трубы… Я ставлю копейку против золотого червонца, что в доме тайника нет…»

«Может, его вообще нет?» — попытался отговориться Сулир.

Он и верил, и не верил дяде. С одной стороны, родственники твёрдо считали Раджита «двинутым», положившим жизнь на ерунду. С другой — если оставить за скобками одержимость тайником фаты Юлии, все остальные действия старика поражали продуманностью и истинно шасским прагматизмом. Он не был сумасшедшим, он просто увлёкся.

«Тайник есть, и в нём лежат рабочие дневники фаты Юлии — необычайно полное и подробное исследование метаморфов. За эти тетрадки, в которых прячутся результаты многолетних исследований, любой Великий Дом заплатит столько золота, сколько весит вся твоя семья…»

«Включая двоюродных дедушек?» — пошутил архитектор.

«Их тоже, — Раджит не принял шутку. — Тёмный Двор торговаться точно не станет. Юля была гением и грезила искусственным выведением метаморфов».

«Но ведь это…»

«Власть, Сулир, огромная власть. Возможность искусственного выведения метаморфов способна изменить ход истории».

«Но разве их можно вывести?»

«Юлия считала, что шансы есть, а Юлию считали гением».

«Почему же навы не исследовали усадьбу?»

«Они исследовали, — пожал плечами старик. — Приехали сразу после гибели фаты, но ничего не нашли. И решили, что моя история — выдумка».

«А на самом деле?»

«Я много говорил с Юлией, — усмехнулся Раджит, откидываясь на подушки. — Я не мог понять, почему молодая фата отвергла блестящие перспективы в Зелёном Доме и уехала в озёрскую глушь… Она действительно любила мужа, этого чела… Но кроме того она надеялась совершить историческое открытие. И это ей почти удалось».

«Почти?»

«Фата стояла на пороге. И тот, кто заполучит её записи, — откроет дверь в будущее».

«Вы верите…»

«В любом случае, сынок, в тайнике Юлии хранятся все сокровища графского рода, — продолжил старик. — Золото, серебро, камни и украшения… Перед революцией фата продала земли, сняла со счетов деньги и обратила бумагу в настоящие ценности. Так что куш хорош и без тетрадок… — Раджит закашлялся. — Я просто хочу, чтобы кто-то продолжил… — Сулир подал старику воды. — Спасибо. — Глоток. — Я обнюхал всё поместье и могу с уверенностью сказать, что если тайник есть, то обнаружить его можно, лишь перекопав территорию вдоль и поперёк…»

Старый Раджит умер через два дня после того разговора. Умер, оставив Сулиру более чем приличное состояние и толстую папку с доскональным отчётом по всем исследованиям усадьбы. Состояние архитектор охотно принял, а вот в историю клада и бесценных тетрадок и верил, и не верил. Навёл справки: действительно, была такая фата Юлия. В самом деле исследовала метаморфов. Да, за её дневники положена награда. Да, их не нашли. Но и не искали особо…

В общем, Сулир о данном дядюшке слове помнил, однако исполнять его не спешил. Делами озёрскими интересовался, но с ленцой, по обязанности, и лишь информация о том, что семейство Чикильдеевых собирается устроить в усадьбе крупный курорт, заставила архитектора действовать.

Он помнил твёрдую убеждённость Раджита: «…обнаружить его можно, лишь перекопав территорию вдоль и поперёк…» И раз уж выпала такая удача, решил воспользоваться моментом.

Выиграть конкурс для Сулира не составило никакого труда — его мастерская была самой титулованной из тех, что подали заявку. Гонорар архитектор указал меньше обыкновенного и вскоре уже пожимал руки Андрею и Анисиму, обещая сделать «настоящую жемчужину». Слово сдержал — проект был выполнен на высочайшем уровне, — и теперь он лично контролировал земляные работы на территории — самые для него интересные.

— Та-ак… Северный сектор можно исключить… — пробормотал Сулир, разглядывая обновлённую схему строительной площадки. — Если тайник остался здесь, то я съем свой бумажник… — И тут же поправился: — Пустой, разумеется, пустой…

Потому что ни один здравомыслящий шас не станет есть деньги.

Земляные работы в Северном секторе были в разгаре, сегодня экскаваторы раскопали последние траншеи, и не осталось ни одной площадки, на которой мог бы уместиться схрон. Примерно пятую часть территории можно считать исследованной.

«Прораб обещал управиться до ноября. — Сулир улыбнулся. — Что ж, осталось недолго. А после поручу „авторский надзор“ третьему помощнику пятого чертёжника и займусь настоящим делом…»

Данное дяде слово будет исполнено, и даже Спящий — если когда-нибудь проснётся, разумеется, — не сможет придраться к архитектору.

А несколько месяцев в провинции скоро забудутся, как страшный сон…

Довольный Сулир набрал на гостиничном телефоне номер круглосуточного обслуживания, заказал лёгкий ужин — он давно, ещё в нищей юности, привык есть по ночам, сидя над проектами, — и широко улыбнулся знакомой уже официантке:

— Как ваше колено, Зинаида Аркадьевна?

— Ещё побаливает, — вздохнула женщина. — Но ваша мазь — чудо.

— Не моя, а моей бабушки, — поднял указательный палец шас.

— Дай Бог ей здоровья.

Бабушка Сулира, разумеется, давным-давно упокоилась, а мучившейся с суставом женщине архитектор подбросил продукцию эрлийцев — лучших на Земле врачей, — мелкое нарушение режима секретности Кодексом не осуждалось, зато помогало наладить отношения с кем угодно.

— Слышали сирены под окнами, Сулейман Израилович?

— Слышал, — подтвердил шас, с нежностью разглядывая поджаристую свиную котлету. — Удивился ещё…

— Убийство у нас случилось, — трагическим шёпотом сообщила официантка.

— Да вы что? — Архитектор перестал улыбаться. — Здесь?!

* * *

Мелкий осенний дождик заморосил в тот самый момент, когда Ройкин добрался до места преступления — до тупика, шедшего вдоль северной ограды музея. Заморосил, противный, создавая на лице влажную маску и превратив извлечённую из пачки сигарету в размякшую палочку непрезентабельного вида и непригодной к использованию сути. Заморосил, будто не мог пойти чуть позже.

— Что случилось?

— Пока непонятно, — негромко ответил патрульный по фамилии Коврижкин. До приезда опера именно он командовал на месте. — То ли несчастный случай, то ли…

— То ли убийство? — уныло осведомился Дима. Расследовать криминальный труп ему категорически не хотелось.

— Или так, — кивнул патрульный. — Эксперты колдуют.

— Лучше б они наколдовали, чтобы труп в соседний район перелетел.

— Или чтобы дождь прекратился.

— Или так.

Полицейские посмотрели друг на друга, но не улыбнулись, промолчали, и Дима прошёл к самому концу тупика, где на острых прутьях металлической решётки местного музея всё ещё висело тело плохо одетого мужчины.

— Бомж?

— Коряга.

— Помню… Корягин Вячеслав… — Отчество у Ройкина не всплыло. — Шестидесяти ему ещё не было.

— Пятьдесят восемь, — уточнил патрульный.

— Время смерти?

— Два — два с половиной часа.

— То есть около одиннадцати вечера, — прикинул опер.

— Ага.

— Местечко здесь глухое, жилых домов нет… Висит Коряга в тени… Кто его нашёл?

— Парочка сюда заехала, — объяснил Коврижкин. — Ну, в машине это… потискаться… Они и увидели.

— Понятно. — Ройкин ещё раз оглядел труп, коротко ругнулся на непрекращающийся дождь, который мешал ему покурить, и подошёл к экспертам. — Привет!

— Доброй ночи.

— Ещё не знаю… — Дима «включил» просительный тон: — Михал Михалыч, ну, скажи, что это несчастный случай, а?

— Звёздочки за расследование не нужны? — поинтересовался эксперт.

— Головная боль не нужна.

— Ленивый ты стал.

— Жизнь заставила.

— Эх… — Пухленький Михал Михалыч рассмеялся, но тут же посерьёзнел и подвёл опера к телу. — В теории получается по-твоему, Дима: Коряга решил переночевать в парке музея, полез через ограду в неприметном месте…

— Поскользнулся, — добавил Ройкин.

— Скорее — оступился, — уточнил эксперт. — Дождь пошёл позже. Когда Коряга лез через забор, было ещё сухо.

— ОК — оступился. И?

— И оказался насаженным на эти пики. — Михал Михалыч кивнул на острые прутья ограды. — Всё очень похоже.

— Уф! — Дима театрально вытер лоб. — Спа…

— И лично у меня есть только один вопрос, — мягко перебил его эксперт. — Бомж лез не в парк, а из парка. А поскольку в музее все окна-двери целы — Коврижкин проверил, — получается, что Коряга уходил с места ночёвки.

— Проснулся и решил добавить? — предположил Ройкин.

— Ты у нас опер, ты и разбирайся, — развёл руками эксперт. — Я тебе картину нарисую, а подписи добавишь к ней ты.

— Спасибо, Михал Михалыч.

— Обращайся.

* * *

Услышавший об убийстве Сулир усидеть в номере, разумеется, не смог. Наскоро прикончив замечательную котлету — с ужасающей скоростью, без вина и аппетита, — он облачился в костюм и вышел в прохладный осенний вечер, якобы прогуляться. Прошёл по площади, свернув прямо перед церковью, чуть прибавил ходу на следующем, безлюдном участке, а оказавшись на нужной площади — той самой, на которую выходил фасад местного музея, — снова принял вид праздношатающийся и так приблизился к небольшой толпе у ворот. Отметив про себя очевидное возбуждение собравшихся: кто-то размахивал руками, кто-то что-то говорил, кто-то озирался, вскрикивал, упоминая полицию и какого-то «несчастного бедолагу». И тем удивительнее было наличие толпы, что время на часах совсем не детское — приближался второй час ночи, — и большинству зевак завтра предстояло идти на работу. С другой стороны, кто же откажется от дармового и крайне редкого зрелища?

— Здравствуйте, уважаемые. — Подойдя, шас вежливо приподнял шляпу. — Случилось чего?

— Человек на ограде повесился! — охотно сообщила пожилая женщина в светлом демисезонном пальто. — Расследуем.

— Полиция расследует.

— Я так и сказала.

— Ужас-то какой!

— Человек?! — изумился Сулир. — На ограде?

— Да-да! Прямо на штыри и напоролся.

— Бомж местный, — уточнил мужик с собачкой. Видимо, не хотел показаться зевакой, вот и заставил животное совершить незапланированный моцион. — Видать, что-то хотел украсть, полез, да и соскользнул — прямо грудью и накололся!

Собачка попыталась пристроиться на лакированные туфли известного щёголя Небалуева, однако шас вежливо, но твёрдо указал животному место.

— Повесился он! Я точно видела.

— Вы не могли видеть, — уточнила старушка в платочке. — Это с другой стороны случилось, где ограда на тупик выходит.

— Почему же вы здесь стоите?

— В тупик не пускают ещё.

Логично…

— Не с той, где тупик, а с той, где пустырь, — перешло в атаку демисезонное пальто. — Его потому и не нашли так долго.

— С той, где тупик! — резанул платок. — Соседки моей дочки с парнем своим с дискотеки ночью возвращались — их в понятые и записали.

— Ну и дела, однако…

Кумар незаметно отошёл от толпы, сделать это было несложно, поскольку челы были чересчур увлечены трагедией и её обсуждением, скрылся за угол, накинул на себя морок, сделавшись невидимым для обыкновенных челов, и прошёл в указанный тупик. Действительно ещё перекрытый полицейской лентой. А вот второе сообщение зевак оказалось далеким от истины: тело нашли не на той стороне, что выходила в тупик, и не на той, что шла вдоль пустыря, а в месте их стыка, на углу. Во всяком случае, именно там заканчивали свою работу полицейские эксперты.

«Место удобное: можно незаметно перебраться через ограду и оказаться в парке музея…»

Подойдя ближе, архитектор внимательно осмотрел бурые потёки на прутьях решётки, после чего перевёл взгляд на двор, в глубине которого, за деревьями, маячило двухэтажное здание музея, старинное, сложенное из красного кирпича и с большими, забранными решётками окнами.

«Интересно, что здесь делал бомж? Ночевал? Скорее всего… Или хотел что-то украсть из музея? Вряд ли украсть… Скорее, ночевал и стал нежеланным свидетелем чего-то. Если, конечно, его смерть и в самом деле убийство».

К сожалению, Сулир был средним магом, даже морок — в данном случае заклинание невидимости — он предпочитал накидывать с помощью артефакта, чтобы не тратить лишних сил, и потому не мог провести полноценное расследование методами Тайного Города. Однако место смерти бомжа — парк музея — заставило шаса насторожиться.

«Возможно, я перестраховываюсь, но лучше так, чем прозевать чужой выпад…»

Кумар вышел из тупика, посмотрел на толпу — челы продолжали обсуждение, — кивнул головой, хмыкнул, зашёл в тень пышного куста, скинул морок, вновь став видимым, поправил шляпу, собираясь как можно быстрее вернуться в отель, и едва не подпрыгнул, услышав неожиданное:

— Ну, ты прямо фокусник, мля!

«Вот ведь некстати!»

В том, что это был именно шас, Газон нисколечко не сомневался. Определил с первого взгляда: чёрненький, носатый, деловой… А когда низенький отошёл от челов и пропал, последние сомнения дикаря развеялись.

«Заморочился, значит, ему интересно…»

Шапка понял, что шас отправился изучать место преступления, и остался ждать результата, попутно гадая, с какого перепуга дорогостоящего шаса — а нищебродов в этой семье отродясь не водилось — занесло в глухую человскую провинцию, в которой он, цивилизованный Газон, оказался исключительно потому, что колонию построили рядом.

— А так — фиг бы вы меня сюда заманили, — пробормотал дикарь, потягивая коньяк из плоской фляжки, которую ему подарил новый друг. — А вот зачем ты сюда прибыл — вопрос, мля…

По общему мнению обитателей Тайного Города, шасы даже чихать отказывались, не видя прибыли, и потому вывод Газон сделал однозначный: пребывание в подобной Озёрску тмутаракани обещало носатому колоссальный доход, а значит, следовало попробовать пристроиться и откусить от шасского пирога пару крошек…

Что такое тмутаракань, дикарь не знал, но словно было красивое, поэтому Газон его запомнил и даже наловчился употреблять вполне к месту.

— А эти крошки могут оказаться очень даже жирными…

И Шапка погрузился в прелестные мечты о том, как шас становится обладателем огромного богатства — как именно становится, мечта умалчивала, но, в представлении дикарей, шасы чисто физически не могли стать обладателями среднего или, допустим, мелкого богатства — только огромного. Заполучив положенное, носатый временно забывает о семейной жадности и щедро награждает своего верного помощника толстыми пачками длинных рублей… После чего он, обогащённый Газон, запрыгивает в седло верного мотоцикла и мчится по окрестным дорогам, хохоча и празднуя.

Мечта, как, впрочем, и все остальные мечты дикаря, оказалась необычайно реальной, и потому расслабившийся Газон едва не прозевал возвращение будущего благодетеля.

— Ну, ты прямо фокусник, мля!

— Понравилось?

— Ещё как!

— Спи дальше.

— Какой уж теперь сон… — Дикарь по-деловому улыбнулся, напомнив Кумару, что явно пропустил плановый визит к стоматологу, и предложил: — Побазарим?

— А у тебя деньги есть со мной базарить? — Сулир попытался отбрить приставалу классическим шасским способом, но потерпел поражение.

— Главное, что они у тебя есть, — уверенно ответил Газон. — А мне нужны.

— Чтобы до Москвы добраться? Так это я организую.

— Не хочу возвращаться в Южный Форт нищим, — сообщил дикарь. — Хочу приехать на мотоцикле верном, чтобы ещё бухло было и девка…

— Зачем?

— Затем, что тогда все подумают, что в человских колониях денег много раздают, и туда отправятся. А я снова стану уйбуем и, может быть, даже фюрером.

Неожиданный прагматизм заставил Сулира умолкнуть и продолжить диалог секунд через десять:

— А то ваши не знают, как в человских колониях и тюрьмах всё устроено.

— Наши — знают, — не стал скрывать Газон. — А вот зелёным ведьмам вряд ли известно, что ты тут делаешь. И зачем ты это делаешь.

— Что я делаю?

— Не знаю, что именно, только челы местные помирать начали. И зелёные ведьмы…

— Давай пока не будем о зелёных ведьмах, ладно? — Шас почесал подбородок. Он уже понял, что дикаря придётся «брать на буксир», и прикидывал плюсы и минусы ситуации. В плюсах значилось появление знакомого с реалиями Тайного Города помощника, которому не нужно ничего объяснять и можно направить на любое связанное с колдовством дело. Жирным минусом было всё остальное, начиная от способностей этого помощника исполнять поручения. — Ты как здесь оказался?

— С зоны откинулся.

— И справка есть?

— Канеш! — Дикарь протянул шасу успевшую замызгаться бумажку. — Сам смотри.

Архитектор брезгливо развернул документ, прочитал первую строчку и закатил глаза:

— Сигизмунд Феоклистович Левый?

— Ага.

— Откуда у тебя такое имя?

— В карты выиграл, — важно объяснил Шапка. — Нашатырь в сику проигрался и паспорт поставил, вот я и выиграл.

— Хорошо, что вы с ним настолько похожи, даже фотографию переклеивать не пришлось.

— Ага. Он тоже в бандане ходит. — Газон понял, что поскольку шас до сих пор не ушёл, то вероятность их сделки почти стопроцентная, и слегка расслабился. А расслабленный Шапка начинает борзеть практически сразу. — Слушай, барыга…

— Я не барыга, я архитектор.

— Это как? — не понял дикарь.

— Я придумываю дома, а челы их строят.

— То есть ты строитель?

— Ну… да.

— Молдаванин?

Чего-чего, а национализма, тем более — от Шапок! — шасы не терпели в принципе. В смысле, они вообще мало чего от мало кого терпели, но панибратствовать с дикарём! Такое Сулиру и в страшном сне не могло присниться.

— Так чего тебе надобно, Левый? — осведомился шас, возвращая Шапке документ.

— Денег, — осклабился тот.

— Деньги ещё заработать надо.

— Я умею. — Газон припомнил тяжкое копание могилы, машинально посмотрел на трудовые мозоли, скривился и добавил: — Только лопатой больше махать не стану.

— А чем станешь? Может, у тебя профессия какая-то есть?

— Не… — Шапка понял, что контракт утекает, и слегка приуныл.

— Бульдозерист? Экскаваторщик? Сварщик?

— Может, эта… ограбить кого надо? — с надеждой осведомился дикарь.

В принципе именно для подобных дел шас и планировал оставить Левого при себе, но не смог остановиться и продолжил измывательства:

— Ты докажи мне, что нужен. Чем ты можешь быть полезен?

— Э-э… — Газон глотнул из фляги и вдруг хлопнул себя по лбу: — Могу!

— Что можешь?

— Я ведь тут всё видел! — Дикарь кивнул в сторону музея. — Вот.

И понял, что угадал: чёрные глаза шаса вспыхнули.

— Рассказывай.

— А к делу пристроишь?

— Не брошу, — решительно ответил архитектор. — Говори.

— Я вчера того… — Воспоминания потребовали от Газона таких усилий, что пришлось сделать ещё один глоток.

— Выпил, — нетерпеливо помог собеседнику Сулир.

— Ужрался, — уточнил глотнувший Левый.

— Поздравляю.

— Есть с чем, — серьёзно произнёс дикарь. — Я с тюрьмы так не нажирался.

— И что же ты в таком состоянии мог увидеть? — с сомнением спросил шас.

— Мало, — не стал скрывать Шапка. — Я проснулся…

— От воя сирен?

— Нет, главный, я проснулся от того, что бомж подох. От хрипа предсмертного… — Газон прищурился. — Я всегда от такого просыпаюсь. Однажды даже всех спас, когда нас Гниличи резать пришли, а мы все спали…

— Об этом потом расскажешь, — перебил дикаря Сулир. Помолчал, словно выжидая, и задал очень важный для себя вопрос: — Ты уверен, что бомж не сам напоролся?

— Уверен, главный, — кивнул Шапка. — И я, главный, видел убийцу, как тебя сейчас.

* * *

Хотелось выпить.

И выкурить сигарету.

Сначала выпить, потом покурить. Потом повторить… Нет, не просто повторить, а сделать и то и другое одновременно. Стрелка указателя настроения стояла совсем рядом с чёрточкой «ноль», и надо было решать, что делать. Можно вернуться в «Стёкла» и нажраться. Можно поехать в участок, написать рапорт, нажраться и переночевать в кабинете, на диване, как бывало уже и не раз, но… Но сегодня Диме кровь из носу не хотелось оставаться одному.

Абсолютно.

И поэтому он поехал к старому дому с маленьким двориком и кривой берёзой у единственного подъезда. Поехал без особой надежды, не рассчитывая, что девушка его ждёт, но, к радости своей, увидел, что окошко рядом со старой берёзой светилось.

«Читает? Смотрит телевизор?»

Какая разница? Главное, что не спит, и у него есть шанс. Есть, он знал точно.

Ройкин медленно поднялся по скрипучей лестнице, замер у двери, поднёс палец к кнопке звонка… и резко обернулся, почувствовав за спиной движение.

— Что?

— Чего орёшь?

В дверях квартиры напротив стояла морщинистая старуха, похожая на ожившую иллюстрацию к сказке «Баба-Яга». Неприятная, но совсем не страшная, хотя в первое мгновение полицейский вздрогнул. К тому же старая ведьма не включила в своей прихожей свет и явно смазывала петли, потому что дверь распахнулась совершенно бесшумно.

— Правда, что сегодня убийство случилось?

«Интересно, она всех прохожих об этом спрашивает? Или знает, что я полицейский?»

Тем не менее Дима ответил:

— Труп нашли.

— Убили?

— Ещё не знаем.

— Кого убили?

Старуха, похоже, слышала только себя и не особенно нуждалась в ответах.

— Бомжа.

— Раньше бомжей не было.

— Знаю.

«Она и дальше будет здесь стоять?»

Не то чтобы Ройкин стеснялся, но звонить при старухе в квартиру Леры ему не хотелось. Чувствовал себя так, будто ведьма могла наябедничать его родителям, и те оборвут ему уши за неподобающее поведение.

— К ней пришёл? — Старуха кивнула на запертую дверь.

— Да.

— Ты первый к ней приходишь, — сообщила «Баба-Яга». — Думала, раз красивая, будут кобели стаями прохаживаться, ан нет — не водит. Хорошая. Красивая, но хорошая.

— Знаю, — буркнул Дима.

— Только ты её бойся, — неожиданно продолжила старуха.

— Что? — оторопел полицейский.

Только что Леру хвалили, и вдруг: «бойся»! Причём сказано без шутки, серьёзно, и старуха явно верила в то, что говорит.

— Знаешь, как говорится: «В тихом омуте черти водятся». — Выцветшие глаза похожей на ведьму бабки яростно блеснули. — Не верь ей. Я не верю.

— Потому что она красивая?

— И поэтому тоже.

Старуха захлопнула дверь.

Пару секунд растерянный Ройкин таращился на её дверь, затем едва слышно выругался и коротко надавил на кнопку звонка. Через несколько секунд послышались лёгкие шаги, и девушка осведомилась:

— Кто?

Спокойно осведомилась, без внутреннего напряжения, которое полицейский отмечал в подобных вопросах всех людей, к которым он заявлялся по ночам.

— Кто?

— Я.

— Я — здесь.

— Ты знаешь, кто.

Лера открыла дверь и улыбнулась.

На её лице совсем не было косметики, но из-за этого девушка показалась Ройкину ещё более красивой. И желанной… А может быть, причина таилась в небрежно подобранных волосах: чёрные пряди падали на плечи и лицо, вызывая непреодолимое желание прикоснуться, убрать их, отодвинуть… Или же в лёгком халате, который не скрывал, а дразнил…

— Можно? — тихо спросил Дима.

Вместо ответа Лера сделала шаг назад, Ройкин вошёл в коридор, закрыл дверь и тут же схватил красавицу в объятия…

«Какой же я идиот! Кретин! Дурак!»

Цыпа не стеснялся и более сильных выражений, но что толку ругаться, когда дело сделано? В смысле — проиграно.

«Надо было хотя бы попробовать! Надо…»

Получив от новенькой училки щелчок — а ведь она казалась идеальной жертвой, — Боря, естественно, затаил зло и решил отомстить.

Но как?

Устроить «нападение хулиганов» и вдоволь покуражиться над дерзкой красавицей? Опасно — уголовное дело всё-таки. И недостаточно позорно. Распустить слухи? Глупо. Да и какие слухи сейчас кого заинтересуют? Видели уже столько, что простому сообщению никто не поверит: мало ли что можно наговорить со зла? Но как же отомстить?

Борис мучился все прошедшие недели, а ответ пришёл, как бывает обычно в таких случаях, случайно: получив от грозного папаши указание разобраться, наконец, в гардеробной, Цыпа обнаружил в нижнем ящике мощный и дорогой фотоаппарат, подаренный родителями на прошлый день рождения — в то время Боря ненадолго увлёкся фотографированием. Забытая камера и подсказала подростку план мести: сделать компрометирующие училку снимки, и… Что будет дальше, Цыпа не загадывал. Возможно — предложит гордячке «выкупить» фото особым образом, возможно — распространит по школе. Не нужно делить шкуру неубитого медведя.

К исполнению мести Борис подошёл «по науке»: выследил Леру, определил окна её квартиры и расположился напротив, в подъезде соседнего дома, логично предположив, что мощный объектив, который родители приобрели в дополнение к «зеркалке», позволит сделать качественные снимки с такого расстояния.

Но только, как выяснилось опытным путём, не ночью.

Процесс переодевания Цыпе не достался: вернувшись из клуба, училка сразу отправилась в душ и вышла из него уже в халате. Затем она довольно целомудренно сидела на диване, в руке журнал, на стене напротив — работающий телевизор, и так просидела пару часов. А потом к ней вернулся Ройкин. И они… Они выключили свет! Оставив лишь слабенький ночник, которого категорически не хватало сидящему слишком далеко Борису.

«Идиот!»

В следующий раз нужно рискнуть и залезть на берёзу…

Цыпа выругался, оглядел кривое дерево, убедился, что как раз напротив окна Валерии Викторовны есть подходящая ветка, кивнул себе, снова выругался и побрёл домой.

* * *

Озёрский уезд, 1920 год, август

Автомобиль местной ЧК, старый, но ещё бодрый «Руссо-Балт» цвета «антрацит», давно наводил ужас на криминальных озёрских обывателей… всяких там спекулянтов, буржуев и прочую контру, которую председатель ВЧК товарищ Дзержинский призывал выжигать калёным железом, без всякой оглядки на какой-то там закон. Точнее, как раз по закону. По новому, революционному, закону! Где появлялся «Руссо-Балт», там пахло облавами, арестами, конфискацией, а то и перестрелками, поэтому люди на машину косились с опаской. Днём. Но сейчас прохожих на улицах Озёрска почти не было, так что автомобиль проехал, можно сказать, незамеченным.

Протарахтев по проспекту имени Парижской Коммуны, ранее именовавшемуся Старогубернской улицей, «Руссо-Балт» свернул к вокзалу и, миновав железнодорожный переезд, лихо покатил по тряской грунтовке. До усадьбы Озёрских было четыре мили, примерно полчаса езды, всё-таки технический прогресс — великая сила, почти сравнимая с магией.

Бархатно-чёрное небо сияло звёздами, скалился кривозубой пастью недоделанный месяц, а росшие вокруг дороги сосны и ели били корявыми лапами по ветровому стеклу. И пахло бензином.

Потратив на дорогу чуть меньше расчётного времени — всего двадцать три минуты, — вампир остановил машину у старого дуба, от которого до усадьбы оставалась половина мили, если идти берегом Тёмного озера, и, прежде чем достать из саквояжа фляги, прислушался, напряжённо всматриваясь в темноту и раскидывая по округе невидимые магические щупальца в поиске опасностей. И лишь убедившись, что ему никто не помешает, Пётр открыл фляги, и четыре сгустка тумана, один за другим, вырвались из плена, словно джинны из сосудов. Вырвались… и тут же, на глазах, превратились в четверых мужчин, один из которых — осанистый, с гривой седых волос — держался подчёркнуто властно, как повелитель.

Каковым, собственно, и являлся.

И пусть в разбросанной по Земле семье Бруджа насчитывалось — кроме истинного — ещё с десяток кардиналов, для Петра именно этот, подмявший под себя всю Скандинавию мужчина, был главным. Потому что…

— Отец!

— Никогда не любил слишком долго пребывать в тумане, — проворчал старый Свен и потрепал сына по плечу: — Ты не торопился, маленький Петер.

— Вас привезли сегодня днём, и я сразу…

— Я сам приехал сегодня днём! — отрезал кардинал. — Сам!

— Да, отец, — подтвердил Пётр, смиренно опуская голову.

— Где усадьба?

— В половине мили к северу.

— Охраняется?

— Только «Серебряные колокольчики», — вздохнул молодой масан. — То есть зелёные ведьмы узнают о нашем появлении.

— Ничего, — пожал широкими плечами кардинал. — Пусть знают. Это им не поможет.

Приехавшие с кардиналом воины коротко и зло хохотнули, и Пётр понял, что оказался среди своих.

«Опять челы?» Хлопот обнаглевшие бандиты Юлии не доставляли, магической энергии на их ликвидацию уходило мало, однако визиты начали надоедать. «Может, всё-таки уехать?»

Графиня нехотя потянулась, а через секунду оказалась на ногах: не челы! Совсем не челы пришли в усадьбу! Вампиры!

Накинув халат, Юлия вышла из комнаты, спустилась на один пролёт лестницы и замерла.

«Они уже в доме?»

На «колокольчиках» масаны засветились, но, пройдя рубеж, вновь исчезли, качественно закрылись от магического сканирования и тем заставили фату нервничать.

«Где вы?»

Внизу что-то скрипнуло. Ветер? Ну да, ветер. Просто ветер. Холодный, с озера… Северное лето недолгое, и август частенько пахнет октябрём… Но откуда в доме ветер?

Штора неожиданно колыхнулась — ветер. За окном, в серебряном свете месяца струился туман… небольшое такое облачко… Туман ли? Ветер ли? Ах ты ж…

Послышался резкий звук разбитого стекла, и в холле — почти разом! — материализовались масаны! Ну, конечно — туман! Известное вампирское превращение! Один, два… пятеро! Впрочем, остальные могли зайти со двора.

— Прочь! — Гневно сверкнув очами, графиня ударила «дыханием дракона» того, кто был ближе.

Вырвавшийся из пальцев колдуньи поток пламени мог сжечь любого… но вот против этого врага почему-то оказался бессилен!

Масан — невысокий, молоденький — лишь скривился от боли и, схватившись за живот, упал… Второго поток огня заставил отшатнуться к стенке, а вот третий, длинноволосый, седой, даже не пошевелился, хотя графиня атаковала его арканом третьего уровня!

«Забудь об огне!»

Фата резко выбросила вперёд левую руку, скороговоркой выпалила заклинание, собираясь вызвать «Протуберанец» — поток полноценной имитации губительного для масанов солнечного света, — но почувствовала упреждающий удар: седой ухитрился смять её — фаты! — заклинание, как сминают отработавшую своё промокашку, полностью разорвав магическое полотно и рассеяв собранную для удара энергию.

«Да что же происходит?!»

Юлия знала, что даже свежая кровь не поможет масанам прыгнуть выше головы и одолеть в открытом бою фату Зелёного Дома. Если… Если среди них нет кардинала.

Увы.

Второй «Протуберанец», который лихорадочно сотворила графиня, постигла участь первого — седой разнёс его в магическую пыль, подтвердив наихудшие опасения: старый вампир оказался столь же мощным колдуном, как сама ведьма.

— Не ожидала?

— Ты ещё не победил, — хрипло ответила графиня.

— Советую сдаться.

— Пообещаешь сохранить жизнь?

— Твоей дочери.

Короткая фраза хлестнула наотмашь. На долю секунды превратила в ледяную статую, едва не заставила взвыть.

— Даю слово: если сдашься и расскажешь то, что я хочу знать, высушу только тебя. Лану не трону.

— Кто тебе поверит?

— Я — кардинал Бруджа. — Седой гордо вскинул голову. — Мне верят даже навы.

— Плевала я на навов!

Ведя разговор, Юлия больше не творила заклинаний — поняла, что старый не позволит их построить. Энергию накапливала, но и только. Выжидала. И медленно спускалась по лестнице в холл, приближаясь к рассредоточившимся по комнате вампирам.

Масаны тоже не торопились.

Их пятеро, ведьма одна. Её дочь-полукровка особой угрозы не представляет, так что рано или поздно графиня окажется загнаной в угол, и тогда…

Спустившись в холл, Юлия не прекратила двигаться, спокойно пошла по кругу, не сводя глаз с масанов и медленно приближаясь к массивным напольным часам.

— Мы договорились?

— О чём?

— Мне нужны результаты твоих исследований, ведьма, — объяснил кардинал. — Хочу знать, ради чего ты покинула Тайный Город.

— Я удачно вышла замуж.

— Врать будешь Спящему. Мы договорились?

— Нет.

— Как знаешь. — Он улыбнулся. Мягко. Дружески. Заразительно. Только сейчас она поняла, насколько хорошая у этого масана улыбка. И как не вяжется она с той мерзостью, которую он произнёс: — Петер! Олаф! Ступайте наверх, отыщите полукровку и сделайте с ней всё, что пожелаете.

— Охотно.

— Потом — убейте.

Бруджа думал, что ведьма вскрикнет. Или вздрогнет. Или обругает его в сердцах.

Ошибся.

Юлия проводила поднимающихся по лестнице вампиров полным ненависти взглядом, но промолчала. И так же молча посмотрела на вновь заговорившего кардинала.

— Напрасно ты не стала договариваться.

Двое оставшихся бойцов синхронно сделали по шагу вперёд. Один слева, другой справа. Бруджа продолжал стоять по центру. И улыбаться.

— Я ведь действительно отпустил бы твою дочь, фата. Пальцем бы не тронул.

— Теперь поздно, — глухо произнесла женщина.

— Да, теперь поздно.

Олаф и Петер исчезли в коридоре второго этажа. Громилы сделали ещё по шагу.

Юлия ударила.

Поскольку кардинал прекрасно ломал строящиеся арканы, атаковать его ещё одним не имело смысла, и Юлия ударила самым тяжёлым артефактом, который у неё был, — клинком «Журавлиный клюв», что вот уже двадцать лет скрывался в гостиной под видом бронзовой ручки, открывающей дверцу часов.

Коротенькое, в два слова заклинание, простое настолько, что его магическая суть едва уловима, быстрое настолько, что не сломать, не развеять, — и бронзовая ручка падает, на лету обращаясь в изящный, недлинный меч, подрагивающий от жаждущей выхода энергии. Графиня подхватывает его у самого пола и, продолжая движение, делает плавный выпад в сторону ближайшего масана.

Хрип.

Рык.

Мат.

Ругается кардинал, рычит второй боец, но на звуки плевать, потому что жертва уже перестала хрипеть — клинок рассёк масана насквозь, отрезал правую руку и голову, и теперь они медленно сползают на пол.

Глаза убитого изумлённо хлопают.

Раз… Два…

Кардинал пытается заблокировать оружие графини, но артефакт — не аркан, точнее, это носитель аркана, который уже активирован. А сломать работающее заклинание куда сложнее, чем…

Второй боец орудует двумя кинжалами. Он опытен и умён, и ещё — быстр. Масаны вообще быстры, и второй пытается использовать это преимущество для победы.

Точнее, чтобы спастись.

В тот момент, когда голова первого преодолевает половину пути до пола, второй уже атакует, но ведьма настороже, ведьма тоже пытается спастись и лихорадочно вспоминает всё, чему её учили в школе Зелёного Дома.

«Журавлиный клюв» разнёс первого движением снизу вверх, взвился, на мгновение замер в наивысшей точке, а затем плавно, но стремительно, со всё возрастающей скоростью, рванул вниз, обратно, и одновременно Юлия делает шаг в сторону, направляя удар…

Кардинал оказался хорош.

В последний, в самый последний момент он понял, что погибает, и отпрянул. «Журавлиный клюв» проскакивает в дюйме от замершего Бруджи и, как сквозь масло, проходит через второго бойца.

Который как раз собирался пустить в ход кинжалы.

Поскольку движение «клюва» шло по нисходящей, первым ударом графиня отрезает вампиру ноги чуть выше колена. А затем плавно разворачивает клинок обратно, делает ещё один шаг и отделяет голову от тела.

Два кинжала звенят по полу. Они так и не испили крови. Ни они, ни их хозяин.

А ведьма уже делает выпад — вперёд. «Клюв» целит в сердце кардинала. «Клюв» пробьёт любую магическую защиту, которую тот выставит. «Клюв» несёт смерть и только смерть. «Клюв» страшен даже наву.

И Брудже не остаётся ничего, кроме как…

Лана слышала, как поднялась и тихо отправилась на первый этаж мать. Спала, конечно, но от шороха проснулась — времена сейчас такие, что спать следует чутко.

Из комнаты не вышла, а когда услышала снизу негромкий вскрик — бесшумно бросилась в кабинет отца. Зачем? Лана не смогла бы ответить. Наверное, потому, что его вещи, его фото, его незримое присутствие придавали девушке сил.

По дороге почувствовала странную, то резко возрастающую, то столь же резко исчезающую волну магической энергии, услышала мужской голос — довольный — и поняла, что отбиться матери не удалось.

«Кто же там?!»

Заурядные бандиты? С ними фата справилась бы без труда. «Гости» из Великих Домов? Старые враги-колдуны?

Ответ пришёл через несколько секунд: по лестнице стали подниматься двое мужчин, и то ощущение, что раньше лишь теребило издали, превратилось в точное узнавание: смесь крови, силы и холода — масаны!

До сих пор девушке не доводилось встречаться с вампирами, и поэтому явление кровожадных тварей едва не ввергло её в панику.

«Как же так, маменька, откуда они?»

Губы задрожали, на глаза навернулись слёзы, а тонкие, «музыкальные» пальчики… вдруг огрубели, затвердели, скривились, формируя острые, как бритва, и твёрдые, как воля воина, когти.

Так уже случалось раньше, в минуты сильных душевных потрясений, но впервые Лана обрадовалась выбирающемуся из неё чудовищу.

— В спальне никого!

— Она здесь! Я чую! — В кабинет заглянул красноглазый. Сильный. Наглый. Весёлый. И…

И очень быстрый.

Потому что медленный не смог бы увернуться от её когтей, а этот смог. Медленный застыл бы в ужасе или изумлении, увидев вместо перепуганной девчонки разгневанное чудовище, а этот отшатнулся, выдав громкий крик.

— Что случилось?!

— А-а!!

Промахнувшаяся Лана едва устояла на ногах, и быстрый Олаф ударил мечом — клинок скользнул по мгновенно появившемуся роговому панцирю, защитившему шею оборотня.

— Метаморф!

И когти вонзились в холодную плоть вампира. Когти левой лапы — в грудь, в сердце, после чего Лана чуть подалась назад и резким взмахом правой отсоединила голову от тела. Она не знала, как нужно убивать масанов, действовала интуитивно, но правильно.

Обезглавленный Олаф рухнул на пол, ошеломлённая, растерянная, немного напуганная первым убийством, Лана замерла, не зная, что делать дальше, и превратилась в идеальную цель для атаки, но… Но перед смертью Олаф выкрикнул страшное: «Метаморф!», и атаковать стало некому — предусмотрительный Пётр бросился наутёк.

— Мамочка… — прошептала девушка, разглядывая окровавленные лапы. Её лапы! — Матушка… — Но через несколько секунд тон поменялся: — Матушка?!

Шум снизу не оставлял сомнений в том, что в гостиной идёт драка.

— Матушка!!

Лана бросилась к лестнице, но на середине первого пролёта поняла, что помощь фате не требуется.

— На!

Удар «Журавлиным клювом» должен был стать смертельным, ни уклониться, ни отбить его кардинал не успевал и потому использовал единственный способ спастись: обратился в туман.

— На!

Клинок пошёл вперёд, но там, где только что щерился масан, теперь подрагивало едва заметное облачко.

— Проклятье!

Туман потёк к окну, но фата прокаркала — именно прокаркала, хрипло, устало, Лана впервые слышала, чтобы мать так творила заклинание, — и движение прекратилось.

— Дай мне серебра!

— Что?!

— Супницу! Скорее!

— Понятно!

Девушка буквально скатилась по лестнице, сбегала в соседнюю комнату, где в шкафу хранилась серебряная посуда, и вернулась в гостиную.

— Видишь его?

— Да, — подтвердила Лана, пристально глядя на едва различимое облачко.

— Открой крышку и подставь супницу…

Старый Бруджа был силён даже в тумане: вырывался, пытался вернуться в тело, пытался распасться на несколько потоков и ускользнуть в разные стороны, но… — напрасно. Фата плотно вцепилась в добычу и медленно, но уверенно, не оставив кардиналу даже призрачного шанса, упаковала масана в супницу. Дождалась, когда дочь закроет крышку, и по-прежнему хриплым, но уже не таким резким голосом сотворила запечатывающее заклинание.

— Мы победили?

— Отбились, — уточнила графиня. На мгновение спрятала лицо в ладонях, вздохнула глубоко, словно изгоняя усталость, и с грустью посмотрела на дочь.

— Наверх поднимались два масана.

— Один сбежал. — Лана постаралась ответить твёрдо, и у неё получилось.

Тон сказал всё, сделав ненужными дальнейшие расспросы, и у Юлии запершило в горле, потому что она не хотела, чтобы Лане пришлось пройти через подобное.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, дочь, — с трудом произнесла фата.

На её глазах выступили слёзы.

— Взрослый — значит, убийца? — тихо спросила девушка.

— Взрослый — значит, умеющий защитить себя и тех, кого любишь. — Графиня прошлась по комнате и остановилась, брезгливо разглядывая мёртвых вампиров. — Они могут вернуться.

— Мы уедем?

— Ещё не знаю… Но на всякий случай запомни: недалеко от Петербурга, в лесах между Териоки и Койвисто, на старой финской мызе живёт фата Дементия. Моя родная тётка, ставшая теперь Белой Дамой. Если что случится — беги к ней, милая.

— Что случится, маменька? — Лане не понравился тон графини. — О чём ты говоришь?

Вопрос остался без ответа… Фата Юлия не хотела пугать дочь, рассказывать, что магической энергии у них осталось совсем чуть и ещё одного нападения им не отбить…

Глава 3

Озёрский уезд, 1920 год, август

В кромешной тьме августовской ночи телефон затрезвонил иерихонскими трубами. Не так мощно, но так же громко. Хотя… В темноте все звуки громки.

Как бы там ни было, телефонный звонок взорвал спальню и должен был перепугать её обитателей, но этого не произошло — председатель уездной ЧК к ночным звонкам привык.

Правая его рука легла, разумеется, на спрятанный под подушкой револьвер — тоже привычка, — и вздрогнул Отто от громкого звука — естественно, но не испугался. Чуть приподнялся, снял трубку левой и хмуро бросил:

— Лациньш… У-у… Да говори громче, вша тифозный, видишь: не слышу, сволошь… — По-русски Лациньш говорил чисто, но иногда нарочно коверкал слова. — Кто?!

— Бруджа…

— А. — Окажись собеседником кто иной, Лациньш, возможно, вспылил бы и долго, с наслаждением, материл побеспокоившего его товарища, но товарища Бруджу бывший латышский стрелок уважал за стойкость, волю и настоящую революционную бескомпромиссность, признавая, что русских холодный Пётр ненавидит даже больше, чем он, проходивший выучку у палачей Троцкого. — Что случилось?

— Подымайте ЧОН, товарищ Лациньш, — быстро произнёс Бруджа. — Прямо сейчас поднимайте, а то уйдут.

— Кто уйдёт?

— Озёрская с дочерью…

— Они же мирные, — проворчал Отто, снимая руку с «нагана».

— Внешне — мирные, — торопливо ответил Бруджа. — А на деле — связные белых.

— Графиня? — не поверил главный чекист. — Она сидеть в поместья ниже воды, тише травы…

«Наоборот, придурь человская», — едва не брякнул вампир.

— …Вот когда займёмся недвижимостью, тогда и разберёмся с этой пережиток царского режима. — Лациньш зевнул.

— У них пулемёт на чердаке. «Льюис»! Лично видел.

— Это серьёзно… — Идти под пулемёт, да ещё среди ночи, Лациньшу не хотелось даже во главе ЧОНа. Пулемёт, он ведь без разбору лупит, прилетит шальная пуля — и всё, лежи в красном гробу и слушай траурные речи красных товарищей. А в гроб Лациньшу не хотелось, не для того он в ЧК подался, чтобы ради каких-то идеалов жизнь свою молодую терять.

Однако Бруджа прекрасно знал повадки начальника и нашёл нужные слова, заставившие того увлечься нападением на усадьбу, не дожидаясь, когда поднимется в цене недвижимость:

— Графиня у белого подполья казначеем служит, товарищ Лациньш. Камни у неё хранятся, камни и золото, со всего уезда у бывших дворян собранные. Хотят на эти сокровища оружие купить и мятеж у нас тут устроить, под самым сердцем колыбели Революции. И как посмотрит на подобное товарищ Троцкий?

— Контрреволюцию надо истреблять! — Отто подскочил с кровати. — Где вы, товарищ Бруджа?

— На станции.

— Возвращайтесь к усадьбе. Мы скоро!

Лациньш бросил трубку и принялся торопливо, прыгая на одной ноге, натягивать исподнее. Низенький, кривенький, белокожий, с тоненькими, будто у марионетки, ручками и ножками, он выглядел потешно, однако лежащая на кровати девушка смотрела на него со страхом. И с тщательно скрываемым отвращением:

— Вы уезжаете, товарищ?

— Не твой забота, рюсски корова. — Девушка была поповной, отрабатывала в постели начальника ЧК жизнь семьи, и отрабатывала неплохо. Только поэтому поп и четверо других его детей были ещё живы. — Жди, сука.

— Так точно, товарищ Лациньш, — заученно ответила девушка.

А натянувший портки Отто принялся звонить командиру ЧОНа.

Что ещё ему оставалось делать?

Ненавистные ведьмы отбились. И не просто отбились, проклятые, но взяли отца — убегая, Пётр слышал отчаянный Зов старого кардинала, понял, что тот жив, но оказался в плену, однако не нашёл в себе сил вернуться.

Когти метаморфа растерзали его мужество.

Отец остался во власти зелёных ведьм… Но бросать его Пётр не собирался, вот и пришлось вызывать коллег из «чрезвычайки». А поскольку ментальные арканы на таком расстоянии не действовали, вампир был вынужден сочинить сказку о золоте и драгоценных камнях, которая и возбудила жадного начальника ЧК. Впрочем, у ведьм, конечно же, есть чем поживиться, и он благодаря своим способностям, наверняка найдёт тайник.

Да и не важно это, если честно, главное — выручить отца.

— Извините, товарищ, я могу вернуться на рабочее место? — робко спросил заглянувший в кабинет начальник станции. — Я…

— Работай, — буркнул Бруджа. Натянул фуражку и торопливо направился к машине.

«Надеюсь, коллеги, вы успеете до рассвета…»

— Маменька, как ты? — с тревогой спросила Лана, склонившись над лежащей на софе графиней. — Может, ещё воды? Болеутоляющего?

— Нет… не поможет… — Юлию кидало то в жар, то в холод. Кости ломило, голова едва не взрывалась изнутри, а частые приступы кашля завершались кровохарканьем. — Кардинал меня заразил, доченька, исхитрился мерзавец…

Старый Бруджа верил, что справится с зелёной, но помнил, что перед ним опытная фата, и, ломая её арканы, предусмотрительно бросил в Юлию почти незаметное заклинание «резкой лихорадки». Будь у графини чуть больше магической энергии, она излечилась бы за четверть часа, но отражение нападения опустошило запасы, и теперь Юлия не могла ни вылечиться, ни убежать, покинув ставшую опасной усадьбу через магический портал. Они начали собираться, чтобы пешком добраться до станции и сесть на любой поезд, но графиня слегла…

— Не получится сегодня — уйдём завтра. — Лана изо всех сил старалась ободрить мать. — Я в город схожу, принесу микстуры какой… Ты чаю с мёдом попьёшь…

— Он вернётся, — с трудом произнесла Юлия. — Мы пленили кардинала… Так что он вернётся…

— После того, что случилось? — В представлении девушки столь страшное столкновение должно было надолго отвадить сбежавшего масана от усадьбы.

— Он воин, доченька, он дал слабину, но вернётся.

— С другими вампирами?

— Не знаю… — Юлия закашлялась, прикрыв рот белоснежным платком… Красным, оказавшимся красным, когда графиня отняла его.

У Ланы перехватило дыхание.

— Маменька…

— Обещай, что уйдёшь…

— Ни за что!

— Если придут — уйдёшь… — Юлия всхлипнула. — Доченька… умоляю… не хочу видеть, как ты…

— Всё будет хорошо, маменька, вот увидите — всё будет хорошо.

— Принеси воды, пожалуйста…

— Конечно. — Лана вышла из комнаты и тихонько, едва-едва слышно кашлянула в руку. Посмотрела на капли крови, что появились на ладони, смахнула слезу и поспешила на кухню…

«Камни! — Затаившийся под липой Лациньш не мог думать ни о чём другом. — Камни!»

Отто верил Брудже, который уже дважды наводил товарища начальника на «жирных клиентов»: в первый раз на купца, ухитрившегося припрятать кубышку с николаевскими червонцами; во второй — на коллекционера из инженеров, у которого Лациньш изъял пятнадцать фарфоровых табакерок елизаветинских времён, как позже выяснилось — бесценных. Теперь — камни. Раз Бруджа сказал, значит, они есть. Но и пулемёт есть, Пётр врать не будет… Впрочем, гораздо больше, чем пулемёт, Лациньша волновало присутствие большого числа подчинённых, потенциальных свидетелей. Инженера и купца они с Бруджей брали вместе, там всё прошло тихо, а против пулемёта вдвоём не пойдёшь.

«Ладно, Бруджа парень ловкий, наверняка что-нибудь придумает…»

Лациньш поднял «маузер» — подарок самого Дзержинского, — вздохнул и потянул спусковой крючок. Громыхнул выстрел, спугнувший с чердака целую тучу летучих мышей, а вслед за выстрелом ночную тьму разорвали крики:

— Да здравствует диктатура пролетариата! — Доблестные сотрудники озёрского ЧОНа бросились на штурм.

Атаковали правильно, со всех сторон, растягивая оборону врага и не позволяя ему опомниться. Стреляли, хоть и хаотично, но часто, по окнам, пытаясь помешать ответному огню, но… Но ответ пришёл сверху.

— Ложись! — Хабибуллин, командир ЧОНа, сразу сообразил, что означает начавшийся грохот. И упал первым, показав доблестным сослуживцам пример. — Ложись!!

Чоновцы и чекисты посыпались следом, но далеко не все — целыми. Кого-то пули из «Льюиса» сразили наповал, кого-то ранили, и потому укрывшиеся бойцы не молчали: стонали, ругались, кто-то плакал…

— Огонь по чердаку! — скомандовал Лациньш. — По слуховому окну бейте!

И в разорванной ночи солидно забасили трёхлинейки.

«Надеюсь, Бруджа всё сделает как надо…»

Пулемёт — это серьёзно, однако «гнездо» на чердаке не имело полноценного кругового обзора, защитники контролировали лишь парадный подъезд, и те чоновцы, что подошли к особняку со стороны парка, ворвались на первый этаж без помех.

— На чердак! — приказал Хабибуллин. — На чердак скорее!

Но дело застопорилось. Нельзя ведь оставлять врагов революции за спиной, правда? Нельзя подниматься на второй этаж, а потом на чердак, не проверив как следует остающиеся комнаты. И чоновцы разбежались по всем помещениям, внимательно изучая шкафы и кладовые, комоды и шифоньеры, шкатулки и тумбочки, в общем, все те места, где могла затаиться контрреволюция. Сам Хабибуллин плотно занялся хозяйским кабинетом, надеясь обнаружить в нём вражеский сейф, и только Бруджа бросился исполнять приказ.

Ему нужна была графиня. Или Лана… Нет, лучше графиня, поскольку связываться с метаморфом масану не хотелось. Графиня должна сказать, куда подевала кардинала! Графиня…

Увлечённый своими мыслями, Пётр упустил из виду момент, когда замолчал пулемёт, и опомнился лишь от свиста клинка.

— Проклятье!

Графиня держала в руке «Журавлиный клюв», однако уже через секунду Бруджа понял, что совершенно не чувствует магической энергии.

И ощерился:

— Ты пуста, зелёная тварь.

— А ты почти покойник, кровосос.

— Смерть ждёт всех нас, ведьма. — Пётр сделал осторожный шаг назад. Но не потому, что боялся, нет, а потому, что вид отступления расслабляет противника, успокаивает, убаюкивает… делая нанесённый удар неожиданным и потому — вдвойне страшным. — А тебя, поверь, она ждёт раньше, чем меня.

Выглядела Юлия не просто плохо — ужасно. Кожа серая, глаза запавшие, с чёрными кругами вокруг, лихорадочно блестящие… Руки дрожат, губы дрожат, походка шаркающая, тяжёлая…

— Отец заразил тебя, — рассмеялся Бруджа. — Ты подыхаешь.

— Но ведь ты не этого хотел, урод, — в тон ему ответила ведьма. И тоже усмехнулась: — Ты от радости совсем спятил.

— Сука!

А ведь правда, ему нужна не столько смерть мерзавки, сколько информация об отце! И её тайна! Тайна одинокой колдуньи, за которой, собственно, кардинал и явился в эту провинцию…

— Сука!!

И Бруджа заторопился. Как слабак, как школяр, как полный и окончательный неумёха. Растерялся, запаниковал, бросился на подыхающую ведьму, совершенно позабыв о клинке… Да и что о нём помнить? Клинок разряжен, графиня еле стоит на ногах, масаны быстры… Бруджа бросился, молниеносно добрался до жертвы, схватил ведьму за плечо, и…

— Проклятье!

У неё ещё оставалась магическая энергия. Мало. Крохи. Едва ощутимая величина, из которой умирающая фата попыталась слепить боевой аркан. «Журавлиный клюв» вспыхнул, резанул по вампиру, и ошарашенный, не ожидавший атаки Пётр ответил яростным выпадом, выбивая из Юлии последние жизненные силы.

— Товарищ Бруджа!

— Товарищ Бруджа, у вас всё в порядке?

— Вы её арестовали?

— Или убили?

На площадке второго этажа появились осторожные чоновцы — после того, как «Льюис» умолк, их количество в особняке резко возросло, и некоторые даже поспешили наверх, где их ждали непроверенные комнаты.

— Вы ликвидировали пулемётчика?

— Да, ликвидировал, — отозвался Пётр.

Он посмотрел на занимающийся рассвет, на мёртвую графиню, на разрезанную её последним выпадом тужурку и злобно выругался.

* * *

— Дорогой, ты здесь? — Эльвира скинула в холле лёгкое пальто — прямо на пол, словно ненужную тряпку, — не разуваясь, прошла в гостиную. — Пётр!

Тишина.

— Ты здесь?

Лишь каблучки цокают по блестящей плитке.

— Пётр! — Девушка бросила сумочку и остановилась в центре гостиной, с улыбкой оглядывая её. — Играем в прятки?

Эльвира очень старалась, однако не сумела разглядеть маленькое облачко прозрачного тумана, которое выплыло из-под дивана и, плавно скользя вдоль плинтуса, стало неспешно приближаться к ней, замирая в те мгновения, когда девушка поворачивалась в этом направлении.

— Хочешь меня напугать?

Она, конечно же, знала, чего ожидать, не в первый раз пыталась поймать вампира, ни разу не выигрывала, и сосредоточилась, надеясь победить сейчас.

— У тебя не получится…

Напугать.

Это она планировала произнести: «У тебя не получится меня напугать», но не успела.

Туман за спиной Эльвиры неожиданно взмыл в воздух, высоко, на её рост, и в полёте принялся трансформироваться, обретать плоть, превращаясь в летящего по воздуху мужчину.

— Чёрт!

Девушка уклонилась в самый последний момент.

Отпрянула, но не устояла, споткнувшись о край дивана, упала на его мягкие подушки, и приземлившийся рядом вампир выбросил к ней левую руку. Рванул за тонкий шёлк платья, разорвав его от плеча до талии.

— Скотина.

Эльвира ударила мужчину ногой, оттолкнула, вскочила на ноги, но тут же оступилась — сломался каблук. И масан рванул лиф.

— Нет!

Она отмахнулась, тряпка полетела на пол, дерзкая грудь — полная «четвёрка», с розовыми, торчащими вверх сосками — колыхнулась, и мужчина зарычал.

— Нет!

Эльвира хлестнула нападавшего по лицу, но лишь раззадорила — вампир уклонился от второго, куда более сильного удара и повалил девушку на толстую медвежью шкуру, расстеленную у зажжённого камина.

— Сука!

— Уйди! Не лезь ко мне!

— Тварь! — Оседлавший жертву мужчина дал Эльвире пощёчину. Скорее — удар, поскольку голова девушки резко мотнулась в сторону, а в уголке губы выступила кровь. — Сука!

— Не лезь ко мне! — Она попыталась расцарапать врагу лицо, но масан перехватил руку, сжал так, что потемнело в глазах, откинул, снова хлестнул по лицу.

— Ты с ним спала! — И резко сдавил грудь так, что будь она силиконовой — давно лопнула бы.

— Пошёл на …!

— Шлюха! — Он выворачивает ей сосок и тут же слизывает кровь с краешков губ.

— Урод!

Ещё один удар. Эльвира стонет от боли, вампир — от удовольствия. Он давит девушке на грудь, не позволяя подняться, а второй рукой срывает трусики и остатки платья.

— Мерзавка!

— Нет!

— Уличная девка!

— Рогоносец!

— Сволочь!

— Импотент!

Он входит. Грубо. Жёстко. Резко. Он снова бьёт её по лицу — гораздо жёстче, чем прежде, почти жестоко, и входит, а она… Она выгибается со стоном невыразимого наслаждения.

Ей нравится.

Она помнит, что вампир неутомим, что крепость его невероятна, она чувствует его крепость, знает, что ждёт её дальше, заходится в сладком ожидании и шепчет:

— Ещё…

— Сука!

Бруджа знает, что совсем недавно, возможно, меньше часа назад, его любимая спала с Чикильдеевым. Он чувствует запах соперника. Видит следы на бёдрах Эльвиры… И заводится, смешивая дикую ревность с не менее диким желанием.

— Ещё…

Но наибольшее наслаждение Пётр получает от осознания того факта, что женщина безумно его хочет. Потому что ни один чел, как бы он ни старался, неспособен устроить любовнице такой каскад удовольствий, как неутомимый вампир. И те женщины, которые пробовали настоящей любви кровососа, всегда будут её искать.

Именно поэтому, невзирая на все предыдущие события, только здесь и сейчас Эльвира стонала по-настоящему. Только здесь и сейчас ей было хорошо. Здесь и сейчас она была счастлива…

— Ещё…

— Сука!

— Крепче!

— Похотливая кошка!

— Сделай больно…

— На!

Он резанул подругу иглами и облизнул рану, заставив Эльвиру забиться в первом экстазе. Грубо обругал её, крепко поцеловал в губы и взялся за дело по-настоящему…

— Прочитал?

Девушка протянула руку и взяла со столика старинную тетрадь в синем коленкоровом переплёте — дневник фаты Юлии, попавший в руки любовников совсем недавно, — и небрежно пролистнула несколько страниц.

— Прочитал от корки до корки, — сообщил Пётр, наливая в бокалы напитки. Эльвире — холодное белое, себе — выдержанное виски.

— И?

— Пустышка.

— Жаль… — Она приняла бокал, пригубила белое и с удовольствием ответила на поцелуй вампира. — Жаль, что всё оказалось напрасным…

— Не напрасным.

— Значит, не пустышка?

— Я нашёл подтверждение. — Бруджа уселся на диван рядом с обнажённой подругой и мягко провёл пальцами по её полной груди. — Старая ведьма написала, что добавила в главный тайник глупого кардинала.

— Так и написала?

— Да.

— Стерва.

— Ты написала бы так же. — Пётр помолчал. — Юлия победила отца в честном бою и потому имела право на иронию.

— Всё равно стерва.

— Согласен.

— И никаких намёков на то, где находится этот главный тайник?

— Никаких. — Вампир глотнул виски. — Абсолютно…

Эльвира привстала и прижалась к холодному телу любовника.

— Ты искал везде…

— Значит, не везде, — отрезал тот. — На территории усадьбы, как выяснилось, полно схронов и тайных ходов. Если я знаю о двух, это не значит, что нет других. Юлия была хитра.

Фата — одно слово. Среди них попадались и глупые, и глупенькие, и прелесть какие идиотки, но все они обладали хитростью — свойство пола, что поделать. А уж Юлия, которая почти разобралась в строении метаморфов, являла собой опаснейшее сочетание хитрости и ума.

— Значит, просто ждём?

— Не просто… — Бруджа допил виски и прищурился на пляшущие в камине языки пламени. — Для начала нужно взбодрить шаса, а то он совсем пал духом.

— Шасы духом не падают, — улыбнулась Эльвира.

— Нужно его взбодрить, — упрямо повторил масан. — Завтра я уберу отклоняющее заклинание фаты Юлии, и они найдут большой подземный ход.

— Зачем? — удивилась девушка.

— Шас поймёт, что ходы могут быть замаскированы с помощью магии, и проведёт детальное сканирование, сделав за нас всю работу.

А точнее — просто сделав работу, поскольку Пётр давно понял, что возможности фаты Юлии намного превосходили его скромные способности, и ему требовалась помощь в поисках разбросанных по всей территории усадьбы тайников.

* * *

— Если вырубите эту рощу… Нет! Какую рощу? О роще даже разговора быть не может! Если погубите хоть одно дерево — шкуру спущу! — Кумарский-Небалуев взвился, вскинул руку, сверкнул глазами, и всем стало совершенно очевидно, почему этот невысокий, носатый и полноватый человечек считался одним из самых страшных архитекторов России. Не в смысле, что строил плохо, а в плане общения… — И я не шучу.

От его рыка мог побледнеть даже уссурийский тигр, однако Василий Данилович уже не раз демонстрировал готовность отстаивать свою честь перед лицом модной столичной штучки и сейчас выдал недоверчивое:

— Неужели?

— А ты попробуй! — предложил архитектор. И повернулся к Чикильдееву: — Роща — это естественный рубеж между старым и новым. Гости приезжают через главные ворота и наслаждаются открыточным видом усадьбы… — Короткая ручонка с зажатой в ней ручкой описала небольшую дугу, продемонстрировав предполагаемый путь отдыхающих. — Гости заселяются, наслаждаются красотой внутреннего убранства, проходят на задний двор и видят современные строения. Видят наши прекрасные, благоустроенные коттеджи, причал, бассейн…

— В общем, всё, что для них предназначено, — попыталась прекратить перечисление Эльвира.

— Совершенно верно! — обрадовался единомышленнице Сулейман Израилович. — Из века девятнадцатого они попадают в идеальную современность. И машина времени — эта роща.

Чикильдеев покосился на Пихоцкого, Пихоцкий уныло развёл руками, демонстрируя, что полностью согласен, прораб крякнул, Эльвира тонко улыбнулась, и Анисим, поняв, что все ждут его, весьма твёрдо произнёс:

— Старое и новое. Я понимаю.

— Именно! — склонив на свою сторону главного участника совещания, Кумарский-Небалуев на мгновение расцвёл. — Именно! Мы создаём видимую и невидимую стену между историей и современным комфортом. Мы подарим гостям образ великого прошлого, традиционную красоту аристократического поместья и привычное удобство. — И с присущей ему скромностью закончил: — Я в очередной раз создал шедевр!

— Учитывая размер гонорара, иначе и быть не могло, — пробормотал Анисим, но, к счастью, не был услышан вошедшим в раж архитектором.

— Я лично придумал каждую находку! Я не спал ночами! И поэтому… — Небалуев твёрдо посмотрел на прораба. — Буду насиловать за каждое погубленное дерево.

— Фигурально выражаясь? — уточнил строитель.

— А как бы вам хотелось?

— Никак.

— Тогда не смейте ни на йоту отклоняться от архитектурного проекта.

Скандал был затеян из-за куста сирени, на который по недосмотру наехал экскаватор. Почуявший неладное прораб потребовал выдернуть раздавленное растение и сделать вид, что его никогда не было, однако завозившиеся рабочие не успели, и прибывший с традиционным утренним обходом Кумарский зорким взором подметил свершившееся преступление.

Вот и разразилась буря.

— Признаться, Сулейман Израилович, я не ожидала от вас такой… — подбирая подходящее определение, Эльвира потёрла тонкие пальчики, и все мужчины, как загипнотизированные, уставились на жест белокурой красавицы, — такой экспрессии.

Она обворожительно улыбнулась.

На грязной, развороченной земляными работами площадке элегантная Эльвира смотрелась даже не инородно — а как сказочная фея, по ошибке залетевшая в обитель орков. Лакированные туфельки на длинной шпильке, тонкие чулки телесного цвета, короткое платье, подол которого едва выступал из-под ещё более короткой меховой куртки, идеальный макияж… Появление девушки едва не остановило работу на объекте, и лишь понимание того, что в присутствии высоких гостей Василий Данилович способен наложить на бездельников крупные штрафы, заставляло строителей изображать выполнение обязанностей. Хотя мечтали они об одном: столпиться вокруг красавицы и пялиться на неё до тех пор, пока она не уедет.

— Эльвира Джамаледдиновна, дорогая, на работе я экспрессивен, как лев, — не стал скрывать Небалуев. — Потому что всегда болею за неё всей душой.

Чикильдеев вновь переглянулся с Пихоцким, однако оспаривать это заявление не стали. Потому что модный архитектор не давал для этого повода.

— И если я сказал — «насиловать», то…

— За языком следите, Сулейман Израилович, — недовольно произнёс прораб. — Пошутили — и будет.

Эльвира хихикнула. Василий Данилович порозовел. Анисим крякнул. Пихоцкий же сделался более уныл.

— Ну, если без шуток, то вы отстаёте от графика. — Кумарский резко сменил тон на деловой, и присутствующие подобрались. — При нынешних темпах в самом лучшем случае мы закончим земляные работы к концу ноября.

— Мы стараемся, — хмуро ответил прораб.

— Нужно стараться лучше.

— Мы… — Василий Данилович оглядел все начальство, прочитал на лицах знаки вопроса, вздохнул и продолжил: — С людьми стало трудно. Многие боятся здесь ночевать, разъезжаются по домам, на что уходит время. А некоторые и вовсе берут расчёт.

— В чём дело? — жёстко спросил Чикильдеев.

— Сначала были волки, — негромко произнёс прораб. — Несколько смертей по району…

— Я знаю о них, — не очень вежливо прервал подчинённого Анисим. — Но о волках давно не слышно.

Эльвира кивнула, подтверждая слова Чикильдеева.

— За неделю примерно ребята успокоились, — подтвердил Василий Данилович. — Но теперь новая напасть: жалуются, что за ними следят.

— Что?

— Кто?

— Зачем?

— Не знаю. — Прораб развёл руками. — Но скажу так: у меня подобное ощущение тоже присутствует. Идёшь или делаешь что-то… И вдруг — резко! — появляется чувство, что за спиной кто-то стоит. Оборачиваешься — никого.

— Э-э…

Прозвучало заявление фантастично, однако Василий Данилович не давал повода сомневаться в себе, и потому высокое руководство замерло в недоумении.

— Э-э…

— На объекте введён жёсткий «сухой закон», — доложил Пихоцкий, поняв, о чём собирается спросить шеф. — Начальник охраны относится к его соблюдению предельно серьёзно, я лично устраиваю внезапные проверки, в том числе — по ночам, — и гарантирую, что рабочие не пьют.

— Хм…

Анисим посмотрел на Эльвиру. Та улыбнулась, открыла было рот, чтобы озвучить какое-то предположение, но не успела: вдалеке резко, словно раненый, взревел двигатель экскаватора, раздались крики, возможно — боли, кто-то громко выругался, а подбежавший работяга завопил:

— Скорее сюда! Скорее! Там!

— Что?!

— Там!

* * *

— Где?

Молчание.

— Где, я тебя спрашиваю?

— Молчание.

— Где результаты?

Тишина.

— Ройкин?

— Да, Иван Севастьянович? — печально прогундосил опустивший глаза опер.

— Тебе стыдно?

— Очень, Иван Севастьянович.

А что он ещё мог сказать?

Аудиенция у начальника озёрской полиции — это вам не лобио кушать, это процесс длительный и не самый приятный. Это значит, нужно готовиться к суровому и беспощадному, как сама жизнь, разговору, результат которого известен заранее: ты будешь назначен за всё происходящее ответственным дураком и козлом отпущения и вообще — назначен, потому что позвали, и настала твоя очередь, в общем. Потому что начальство не любит отсутствия результатов, а именно этот «подарочек» Дима «отцу родному» и приготовил. И не просто, как выяснилось, приготовил, а подал на красиво украшенном блюде в присутствии вышестоящих должностных лиц. Но об этом несчастный старлей пока не знал.

Полковник тигром обошёл замершего посреди комнаты опера, фыркнул в усы, опять же — как тигр, — уселся в кресло и, чуть сбавив обороты, осведомился:

— Ройкин, ты понимаешь, что у нас впервые за три года случилось убийство?

— Никак нет, Иван Севастьянович.

— Такой тупой, что не понимаешь?

— Не убийство, Иван Севастьянович.

— Опять будешь рассказывать, что эксперты признали произошедшее несчастным случаем?

— Так точно.

— Давай без формализма.

— Слушаюсь.

— Ройкин?

— Извините, Иван Севастьянович.

Полковник поморщился, изучая одухотворённую исполнительностью физиономию опера, вздохнул и поведал главную причину своего неудовольствия:

— Эксперты, эти черти очкастые, сообщили, что Коряга… Тьфу… Корягин, в общем… — Необходимость назвать всем известного бродягу по фамилии сбила начальника полиции с толку. — В общем, эксперты сообщили, что Корягин не смог бы так насес… усес… Тьфу! — Полковник поднёс к глазам лист бумаги, нашёл в отчёте нужное место, но зачитывать его не стал, а просто уточнил: — В общем, не смог бы Коряга оказаться в той позе, в которой мы его нашли. Если бы он, как сказано в первоначальном отчёте, оступился и упал на острия прутьев, то, во-первых, сел бы лишь на один кол, а не три; а во-вторых, не получил бы сквозного ранения, а их у него два. Другими словами…

— С ним был кто-то, и этот кто-то помог Коряге насадить… наткнуться…

Ройкин тоже не знал, какое слово следует использовать в данном случае. И почти сразу пожалел, что перебил полковника.

— Филолог в прошлом?

— Никак нет.

— Сам вижу.

Несколько секунд полицейские смотрели друг на друга, после чего начальник полиции хмуро продолжил:

— Это означает, старший лейтенант Ройкин, что в нашем городе произошло убийство. Хладнокровное, жестокое, продуманное.

— Так точно…

— Я ведь сказал: без формализма!

Широкая ладонь полковника опустилась на столешницу с такой силой, что Дима вздрогнул.

— Извините.

— Заткнись!

— Слушаюсь.

— Отчёт экспертов уже известен в области, и я там как раз был, докладывал о «несчастном случае»… — Полковник хмыкнул. Старлей понятливо промолчал. — В общем, генерал потом долго смеялся.

— Ясно.

— Когда орать перестал.

— Тоже ясно.

— А я не люблю, когда надо мной смеются.

— Я ведь на отчёт ориентировался, Иван Севастьянович.

— Должен был проявить профессиональную смётку.

— Виноват.

— Заткнись.

— Слушаюсь.

— Так вот… — Начальник полиции обхватил себя за подбородок, помолчал и вернулся к спокойному тону: — Ты ведь сводки читаешь?

— Да, — кивнул Ройкин, послушно забыв «Так точно!».

— Видел, сколько трупов у нас образовалось за последние два месяца?

— Так ведь волки, Иван Севастьянович.

— Волки — это волки, а трупы — это трупы. Генералу пофиг, откуда у нас мертвяки берутся. Он смотрит на показатели и видит, что у нас смертность. И ему это не нравится… — Полковник посмотрел оперу в глаза. — А тебе бы понравилось?

— По мне, чем меньше смертность, тем лучше, — не стал скрывать Ройкин. — Работы меньше. — Пауза. — И по шее тоже…

— Бездельник.

— Гуманист.

— Ты чего разговорился?

— Вы сами приказали: без формализма.

Полковник улыбнулся.

Ругался он на Диму всерьёз, но относился к нему по-доброму, покровительственно, и ценил за хватку. И потому не разозлился.

— Ты о Коряге эти дни даже не вспоминал, так?

— Мне сказали — несчастный случай, — пожал широкими плечами старлей.

— Заткнись. — Однако приказ прозвучал без ярости. — Насчёт «несчастного случая» я всё знаю и объяснения твои принимаю. Но теперь тебе новая вводная: разрыть это дело во что бы то ни стало. Задача ясна?

— Так точно!

— Так что позабудь о своей новой подружке, и… — Ройкин изумлённо округлил глаза, полковник понял, усмехнулся коротко и объяснил: — Чего вытаращился? О том, что ты красавицу училку закадрил, уже все знают. И весь город, между прочим, тебе завидует.

— Виноват…

— В чём?

— Э-э… В том, что поверил в несчастный случай, — нашёлся Дима.

Действительно, не извиняться же ему за то, что ухитрился увлечь прекрасную Валерию.

— За это, Ройкин, ты ночами спать не должен, — наставительно ответил Иван Севастьянович. — За это, Ройкин, ты потеть должен и каждую травинку опросить, каждую окрестную кошку и всю гопоту местную, которая может знать, что Коряга делал в тот вечер в музейном парке, а главное — с кем он это делал? Понятно?

— Так точно.

— Потому что если меня на следующей неделе опять в области мордой об стол возить станут, ты догадываешься что я сделаю с твоей мордой?

— Сапогами?

— Твоей морде я устрою неполное служебное.

Ройкин промолчал.

— Пошёл вон и без результатов не возвращайся. — На сей раз приказ прозвучал без дружелюбия, ибо всякому покровительству есть предел.

* * *

— Ни фига себе результаты…

— Как это случилось?

— Чёрт!

— Идиоты!

— Мы ни при чём! Смотрите схему — здесь эта траншея не указана!

— Кто её копал?

— Только не мы!

Но куда-то же экскаватор провалился!

Судя по всему, здоровенная жёлтая машина не перевернулась чудом — в последний момент перепуганный, но не растерявшийся водитель ухитрился выставить стрелу ковша, упереться ею в край рва, и лишь благодаря этому экскаватор удержался, а не провалился в обнажившуюся траншею, куда поехала левая гусеница.

— Что там? — осведомился Кумарский-Небалуев, благоразумно не приближаясь к опасному месту. — Провал грунта?

— Подземный ход, — сообщил Василий Данилович, который не только обошёл место происшествия, побывав даже под опасно накренившимся экскаватором, но оглядел внутренности траншеи и уже распорядился принести лестницу. — Ведёт к дому и туда — к роще.

— Настоящий подземный ход?

— Даже кирпичом выложен.

— До чего интересно! — захлопала в ладоши Эльвира.

— Что тут интересного? — не понял Анисим. Он всё ещё рассматривал открывшуюся траншею как вероятный источник аварий и прочих опасностей. Пихоцкий, судя по традиционно унылому выражению лица, в целом разделял.

— Достопримечательность… — протянул сообразивший что к чему архитектор.

— Конечно! — Эльвира повернулась к Чикильдееву. — У нас на территории будет настоящий подземный ход! Не специально вырытый для увеселения публики, а старинный! Древний! Настоящий!

— Только отреставрированный, — добавил Небалуев. — Иначе не полезет никто.

— Почистим, пол перестелим, поставим приглушённый свет. — Красавица сделала шаг вперёд. — Давайте на него посмотрим!

— Ты в самом деле собираешься лезть в эту жижу? — Анисим кивнул на грязь, а затем, куда выразительнее, на всё ещё чистые и блестящие туфли девушки. Начальство перемещалось по деревянным настилам, что и позволяло сохранять приличный вид.

— Принесите мне сапоги!

— Тогда уж и комбинезон.

— Я хочу посмотреть! — Эльвира топнула ногой.

А в следующий миг спустившийся в траншею прораб громко сообщил:

— Кирпичная кладка!

— Это мы видим.

— Высотой не менее двух ярдов… Ого!

— Что?! — Кумарский так подался вперёд, что едва не поскользнулся. — Что?! Сокровища?

Эльвира и Чикильдеев посмотрели на архитектора с некоторым удивлением.

— Ещё нет, но кое-что имеется. — Прораб вылез на поверхность и протянул Анисиму серебряный рубль. — Старинный.

— Царский. — Чикильдеев тут же передал монету Эльвире.

— Тяжёлый… — Девушка с уважением взвесила рубль на ладони.

— А что-нибудь ещё там есть? — осведомился Небалуев, которому страсть как хотелось вцепиться в находку и куда-нибудь её спрятать. — Другие рубли?

И удостоился ещё одного удивлённого взгляда.

— Рабочих в подземелье не пускай, — подумав, распорядился Анисим. — Пусть принесут сапоги и комбинезоны на всех — мы сами отправимся вниз. — Даже нависший над проходом экскаватор не пугал Чикильдеева. — И пусть продолжают работы на других участках.

— Хорошо.

Прораб отправился исполнять приказ, Анисим подошёл к Эльвире, взял её за руку и стал что-то тихо говорить, Пихоцкий достал блокнот, а Кумарский со всей возможной осторожностью приблизился к краю настила и замер, уставившись в чёрный провал подземного хода.

— В яму, что ли, свалился?

Подвизавшийся в охране строительства Газон застолбил за собой ночную смену — так было сподручнее бухать, не привлекая ненужного внимания всяких важных шишек и других мешающих жить персонажей, — соответственно, спал до обеда и выбрался на шум лишь в самом конце представления, когда облачённое в строительные робы начальство поползло куда-то в глину, основная масса строителей вернулась к делам насущным, а небольшая группа зевак состояла из охранников и тех рабочих, которым предстояло заняться спасением экскаватора.

— Чо случилось?

— Ход подземный открылся, — ответил дикарю смолящий дешёвую сигарету рабочий.

— Да ну! — изумился Шапка. — Как в графе Монте-Кристо?

Вопрос вызвал недолгую оторопь в силу того, что собеседники подобной закавыки не ожидали.

Сигизмунд Феоклистович Левый считался среди коллектива «холуём» архитектора, и отношение к нему было соответствующим — настороженным. Ухо при нём держали востро, но задирать — не задирали, потому что один раз попробовали, но всюду татуированный Сигизмунд Феоклистович, даром что мелкий, толстому Денискину навалял качественно, лишив двух зубов и едва не сломав руку, после чего продемонстрировал окружающим справку об освобождении, сообщил, что «не парясь, камеру держал», и больше к нему не лезли. Хотя и хотели, потому что от Сигизмунда Феоклистовича постоянно попахивало запрещённым спиртным и ничего ему за это не было.

Но это лирика.

Что же касается нынешнего случая, то все знали, что повышенной грамотностью архитекторский наушник не страдал, вот и оторопели.

— Как граф, — подтвердил опомнившийся бульдозерист. — Только другой.

— Местный, — добавил курильщик.

— Тоже сидел? — участливо осведомился Газон. И, не дожидаясь ответа, вздохнул: — Всё это… репрессии, мля, только ужас принесли. Никого тогда не жалели, мля. А меня, мля, даже и сейчас посадили, как в тридцать седьмом…

Политическое заявление тоже было встречено молчанием. Во-первых, никто ничего такого не заказывал, во-вторых, ночной охранник напрасно напомнил о недавнем визите в казённый дом, поскольку приличные люди уголовников сторонятся.

— А зачем хозяева в грязюку полезли? — продолжил расспросы дикарь. — Чего вас не заслали пачкаться?

— Не доверяют.

— Типа там грязь лечебная?

— Типа там сокровища могут быть, — резанул курильщик.

— Да ну? — Теперь пришла очередь оторопеть Шапке. — Настоящие?

— Нет, мля, фальшивые, — передразнил его работяга.

— Да ну?

— Вот тебе и «да ну»! Ты про клад графини Юлии не слышал, что ли?

— Он же не местный, — буркнул бульдозерист.

— А, верно. — Курильщик бросил в лужу грязи «бычок» и тут же закурил новую сигарету. Перенервничал, видать. — У нас все знают, что графиня Юлия после революции тут клад скрыла. Почти сто лет его ищут, да всё зря.

— Большой клад? — деловито осведомился пришедший в себя Газон.

— Богаче Озёрских даже в Тихвине никого не было.

— Так вот оно что… — Шапка повернулся к провалу, в который как раз опускался архитектор, и, зло прищурившись, повторил: — Так вот оно что… Сука…

— Нет там клада уже, — негромко произнёс бульдозерист. — Немец его нашёл. Мне дед рассказывал.

— Ага, никто о том не знает, а твой дед знает, — поморщился курильщик, которому очень не хотелось расставаться с заветной мечтой однажды выкопать из глины невероятное богатство и куда-нибудь уехать. В Египет, например, где можно целыми днями жить в отеле, а все вокруг тебя кормят, потому что «оллинклюзив».

И в этом он не был одинок, поскольку каждый озёрец искренне считал, что рано или поздно разбогатеет — нужно только счастливый билет вытянуть.

Из глины.

— Дед у меня партизанил тут, — упрямо продолжил бульдозерист. — Он говорил, что точно видел: немец клад нашёл и в грузовик погрузил.

— Никто этого не видел, кроме твоего деда.

— А я тебе говорю…

Бульдозерист начал заводиться, но выбравшийся из провала прораб махнул ему рукой:

— Свекаев! Свёкла!! Давай свой аппарат сюда живо! Грунт проседает, и экскаватор скоро рухнет!

— Бегу!

Свекаев рванул к бульдозеру, курильщик, матернувшись, двинул к кренящейся технике, а Газон заложил руки в карманы и качнул головой:

— Клад, значит… Богатый… А ты, сука, молдаванин, кинуть меня хотел…

И перед его внутренним взором появилась чудесная картинка: он мчится на верном мотоцикле по гладкой асфальтовой дороге, за спиной, прижавшись к нему, хохочет пышногрудая деваха, а следом зелёным шарфом развеваются длинные, как волосы Рапунцель, рубли…

* * *

— Скажу честно, Валерия Викторовна, я не особенно верила в то, что вы у нас приживётесь, — с чувством произнесла Татьяна Панкратовна, завуч и преподаватель математики, воспользовавшись тем, что в учительской никого, кроме неё и молоденькой рисовальщицы Кудрявцевой, не было. — Вы, надеюсь, уже узнали, что я человек честный, не люблю экивоков и всегда говорю как есть.

— Да…

Однако ответа от Леры никто не ждал.

— И вот я говорю прямо: сомневалась в вас, Валерия Викторовна. Ваша манера ездить на этой… — слово «скутер» Татьяне Панкратовне категорически не нравилось, а слово «мопед» она, видимо, позабыла, — этой… машине. Ваше музицирование в ночном заведении…

— В нашей группе только совершеннолетние… — пролепетала девушка, но была остановлена:

— Не важно, Валерия Викторовна. — Завуч выдержала многозначительную паузу. — Важно то, что теперь вы с нами. И я этому рада.

— Спасибо…

— Вы — хороший учитель, а можете вырасти в замечательного.

— Я постараюсь…

— Хотя я по-прежнему считаю, что вам следует вести себя немного иначе, — с нажимом закончила Татьяна Панкратовна. — Чуть строже.

— Я буду стараться, — пообещала Лера.

И добавила про себя: «С возрастом».

Завуч кивнула, подтверждая, что услышала то, что хотела, и другим, привычным своим сухим и деловым, тоном поинтересовалась:

— Вы составили список того, что вам требуется для дополнительных занятий?

— Да.

— Очень хорошо. — Татьяна Панкратовна взяла листок и пробежалась по нему невнимательным взглядом. — Вы всё получите, но это, так сказать, хорошие новости…

— А есть плохие? — удивилась девушка.

Вроде ничего предосудительного она за последнее время не сделала.

— Плохие новости всегда есть, к сожалению, — вздохнула завуч. — От них не скрыться.

— Жизнь — это зебра, — с едва заметной улыбкой произнесла Лера.

— Потому что лягается? — осведомилась Татьяна Панкратовна.

— Нет, потому что чёрно-белая.

— А-а… — Судя по всему, завуч относилась к тем людям, которые никогда не слышали этой шутки. — Валерия Викторовна, вам уже рассказали, что по выходным и праздничным дням учителя принимают участие в вечерних дежурствах на улице?

— Слышала.

Коллеги называли сие действо «прогулочным дозором» и отзывались о нём крайне нелестно. Но поделать ничего не могли, поскольку считалось, что «мероприятие приносит результаты».

— В зимний период мы не выходим, а вот сезон не пропускаем. — Завуч строго посмотрела на девушку. — За детьми сейчас нужен глаз да глаз, но не все родители это понимают.

— Я понимаю.

— Вы ещё не родитель.

— Извините, — смутилась Лера.

— До сих пор вы были избавлены от дежурства, поскольку вам, как новому человеку, требовалось войти в курс дела, обжиться и влиться в коллектив.

— Очень благородно с вашей стороны…

— Однако с этих выходных вы заступаете на дежурство. Поздравляю.

— Спасибо.

— Не за что. — Татьяна Панкратовна улыбнулась так, как во всём Озёрске умела лишь она. — Я вас больше не задерживаю…

— Здравствуйте, Валерия Викторовна!

— А мы вас ждали.

— Добрый день!

— Здравствуйте!

Старшеклассники плотно обступили молодую учительницу, едва она появилась в коридоре. Пять девочек, несколько парней, причём двое явно пришли «за компанию», и совершенно неожиданный Цыпа. Он держался в стороне, однако к разговору прислушивался внимательно.

— Правда, что вы будете кружок в школе вести?

— Рисования?

— Правда, — улыбнулась Лера.

— И всем записываться можно?

— А то нам Лилия Васильевна сказала, что вы только пятиклашек берёте.

— Возьмите нас тоже.

— Нам ведь не поздно.

Лера совсем не ожидала, что её идея вызовет среди детей такой фурор, слегка смутилась, но через несколько мгновений опомнилась и громко произнесла:

— Никому не поздно! В кружок будут записаны все желающие.

— А если желающих будет много?

— Тогда мы сделаем несколько групп…

— Ура!

— Мы только рисовать будем?

— Красками?

— Мне больше графика нравится…

— Иди ты со своими комиксами!

— Сам иди!

— Так, спокойно. — Лера подняла руку. — Не торопитесь. Во-первых, никому не поздно, можете хоть родителей привести. Во-вторых, будем не только рисовать, но и попробуем лепить. В-третьих…

— Вы позировать будете? Голая? — Вопрос прозвучал нарочито громко и очень удачно, когда все умолкли, слушая ответы учительницы. И стало понятно, зачем Цыпа явился на встречу. — Я бы посмотрел.

— А что тебе ещё остаётся? — прохладно парировала Лера. — Только надеяться на подобное.

Ребята прыснули. Однако на этот раз Борис оказался более подготовлен к разговору. Он не стушевался, лишь порозовел слегка и нахально продолжил:

— Так и думал, что вы натурщица со стажем. А может, и ещё кое с чем…

«И как тут отвечать? Что говорить наглецу?» Лера задохнулась, не от гнева — от бессилия, почувствовала нарастающее внутри бешенство, испугалась его и… и вдруг услышала расслабленный голос.

— Фигню ты всякую воображаешь, Боря, — произнёс светловолосый мужчина, неслышно подошедший из-за спины девушки.

— Ой!

— Здравствуйте, Анисим Андреевич.

— Добрый день.

Ребята расступились, кто-то поздоровался, кто-то промолчал, но все, абсолютно все уставились на Чикильдеева. А тот не отрываясь смотрел на нахохлившегося Цыпу.

— Из тебя, Боря, человека пытаются сделать, а ты лицо воротишь, как сытый кот от тарелки сметаны. Чем недоволен?

— Всем доволен.

— Правда?

— Да.

Нахальство, наглость, чувство безнаказанности — что есть, то есть, однако дураком Боря не был и чётко знал — папаша просветил, — с кем задираться не следует. Людей таких в городе было немного, но представители семейства Чикильдеевых занимали все верхние строчки куцего списка.

— Ты ведь футболист вроде? — «припомнил» Анисим. — Так?

— Ну, так, — признал подросток.

— Так чего художников задираешь? Они другого поля ягоды… Особенно… — Чикильдеев прищурился. — Особенно молодые учительницы.

Намёк оказался понят, и Цыпа повернулся к Лере:

— Извините, Валерия Викторовна, моя шутка оказалась неуместной.

— Ничего, Боря, всё в порядке.

— Расходимся, ребята, расходимся! — хлопнул в ладоши заулыбавшийся Анисим. — Валерия Викторовна устала, а завтра она с удовольствием запишет всех вас в кружок… А может, и в квадратик…

Некоторые девочки прыснули.

— До свидания!

— До свидания!

Старшеклассники ушли, живо обсуждая, с чего бы это Анисим, подругой которого была «шикарная столичная штучка», заступился за новенькую, а взрослые остались одни.

— Вы говорили непозволительно грубо, — резко заметила Лера.

Она думала, что сын главного местного богатея её одёрнет, но тот даже ухом не повёл.

— Так я и не педагог, — вальяжно улыбнулся Анисим. — Я тут случайно.

— А раз случайно, то не надо было влезать в разговор, сама бы справилась.

— Хорошо, больше не буду, — пообещал мужчина.

— Что?

— А что вы хотели услышать?

Несколько секунд опешившая девушка смотрела в голубые глаза Чикильдеева, после чего нехотя протянула:

— Это и хотела.

— Очень хорошо, — вновь улыбнулся тот. И протянул руку: — Меня зовут Анисим.

— Лера… Валерия.

— Очень приятно.

— Мне тоже.

— Но Лера мне нравится больше. Вы позволите называть вас именно так?

— Лерой?

— Вам ведь тоже так больше нравится?

«А он напорист…»

— Да, мне так нравится.

— Вот и договорились.

— Пусть так. — Девушка с независимым видом положила руки в карманы брюк и осведомилась: — А что это вы в школу зашли?

— Решил на аттестат зрелости досдать.

— Правда?

— Вы действительно столь наивны? — Анисим легко, не обидно, рассмеялся и тут же объяснил: — Мне от папы тут должность досталась — председатель попечительского совета, заезжал к Софье Петровне… В том числе — поговорить о финансировании вашего кружка.

— То есть вы занимаетесь благотворительностью?

Лера вела себя на грани фола, однако Чикильдеева её поведение не задевало. Или же он старательно прятал возможное раздражение.

— Я — синица в руках вашей директорши.

— Или золотая рыбка в её аквариуме.

— Всё, что моя семья делает для школы, мы делаем добровольно и с удовольствием, — сообщил Анисим. — Мы все тут учились, и Софья Петровна была моей классной дамой.

— Поэтому Цыпа её не трогает?

— И поэтому тоже, — не стал скрывать Анисим.

— Почему же остальных задирает?

— Потому что школа без хулигана — не школа.

— Вы были таким?

Она думала поддеть Чикильдеева, но получила неожиданно правдивый ответ:

— Какое-то время. — Анисим выдержал короткую паузу, словно вспоминая шебутное детство, и сменил тему: — Валерия Викторовна, вы знаете, что о вас легенды ходят? Мол, появилась красивая учительница, катается на мопеде с распущенными волосами, как ведьма…

— Как ведьма? — мгновенно среагировала Лера.

— Красивые женщины часто оказываются ведьмами. — Анисим подмигнул девушке. — Вы разве не слышали?

— Так будьте осторожнее, — не осталась в долгу Лера.

— Спасибо за предупреждение… Можно вопрос?

— Кто будет позировать?

— Нет, я в кружок не пойду, у меня ни разу не проявился талант к рисованию… — Анисим потёр кончик носа. — Скажите, зимой вы тоже будете на мопеде кататься?

— Буду пешком ходить.

— Далековато до школы добираться.

— Знаете, где я живу? — прищурилась девушка.

— Городок у нас маленький, все всё обо всех знают.

— Ну и ладно, знайте, — Лера повернулась к мужчине спиной, — Анисим Андреевич…

— Что? — встрепенулся тот.

— Ничего…

* * *

Ничего не изменилось.

Вместо брусчатки — асфальт, но это почти везде. Это в Европе стараются по возможности сохранять, а на Руси всегда стремились к новому, ломая при этом старое, и новомодный асфальт потёк меж старинных домов старинного города… Привычно… Ещё появилась пара новых домов, пара старых… В смысле, новых — совсем недавних, а старых — построенных ещё раньше, но после того, как Бруджа появлялся в Озёрске в прошлый раз. Причём настолько «после», что успели обветшать до совершенно неприличного состояния.

Но эти коробки не жаль.

А вот дома действительно знаковые, которые Пётр помнил хорошо и с которыми обязательно «здоровался», приезжая в город, эти дома и сейчас выглядели прилично. За ними ухаживали. Реставрировали.

Школа, построенная на средства купца 1-й гильдии Дорофеева, — в центре города, обнесённая садом, с высокой крышей и большими окнами. Красавица краснокирпичная — стоит. Бадеевская больница — созданная и содержавшаяся на средства промышленников Бадеевых — на месте. Озёрский музей — не в честь города, как считалось теперь, а открытый подвижником графом Александром Александровичем Озёрским ещё в одна тысяча восемьсот двадцать первом году. Первоначально граф хотел увековечить память озёрцев, проявивших мужество и героизм в Отечественной войне, как дворян, так и солдат, но потомки его экспозицию расширили, и теперь музей рассказывал о многих поколениях действительно заслуженных местных. Музей на месте, никуда не делся. У дверей табличка: «Отреставрирован на средства семьи Чикильдеевых». Появились, значит, новые купцы в Озёрске.

И хорошо.

Потому что если дома на месте, значит, и город на месте.

И он, одинокий и потерянный, пытающийся исправить старую ошибку масан… И он на месте.

Всё, как тогда…

Тогда, в двадцатом, он приехал в Озёрск на пару месяцев, на разведку, посмотреть, что способна противопоставить фата Юлия, подготовить визит кардинала. А получилось так, что приехал на без малого сто лет. Чуть ли не на всю жизнь. Проклятый город отнял самое дорогое — отца — и не планирует отдавать.

Но почему проклятый?

Бруджа неожиданно понял…

Не сейчас, отнюдь, не сейчас, в одиночестве прогуливаясь по старым улицам… Нет.

Бруджа понял ещё несколько недель назад, когда Эльвира освободила его в их доме. Она открыла крышку фляги, Пётр вылетел, трансформировался из тумана в тело, прошёлся по гостиной, вышел на террасу-причал, постоял, слушая едва различимый плеск Тёмного озера, увидел городские огни на том берегу и понял, что его сюда тянуло.

По-настоящему.

Он знал здесь каждую улицу, каждый дом. Не новостройки, но старые камни, те, что в основании, что помнили Озёрск древним. Облик города менялся, но основа оставалась прежней, как ни крути, как ни заливай её кровью или ядом — основу убить трудно. Основа держит. И Бруджа знал фундамент, на котором покоился Озёрск, и не испытывал к его камням ненависти, не считал проклятыми.

И уезжая — скучал.

Только теперь он понял, что за чувство сверлило его в Скандинавии и Америке, в Африке и лабиринтах Сингапура — ностальгия. Город, который он хотел ненавидеть, сожрал его душу и тянул к себе.

И Пётр тянулся.

«И эта церковь… — Вампир поднял глаза на крест. — Церковь Архистратига Михаила».

Тогда, в двадцатом, она показалась красивой. Во время войны Бруджа помнил её потрёпанной, даже обшарпанной, как некоторые нынешние дома. А сейчас отреставрированная церковь вновь выглядела как новенькая.

«Всё движется по кругу…»

От рождения к смерти, в жизнь через прах, поднимаясь через самую нижнюю точку и никак иначе, потому что крутится запущенное Спящим Великое Колесо, смеясь над теми, кто утверждает, что что-то может остановиться…

«Какая разница, что куда крутится? Я должен спасти отца. Я обязан!»

Бруджа повернулся, намереваясь вернуться к оставленному ещё у школы мотоциклу, и вздрогнул — поперёк главной площади Озёрска брёл, слегка пошатываясь, Красная Шапка.

КРАСНАЯ ШАПКА!

Всё как положено: кожаные штаны, кожаная жилетка, грубые башмаки, тяжёлый пояс, правда, без оружия, татуировки на всех открытых свежему воздуху частях тела и красная бандана на лысой голове.

«Откуда здесь Шапка?!»

Обалдевший вампир накинул на себя морок, стал невидимым для окружающих и сделал несколько шагов вслед за дикарём. Вовремя сделал, чтобы услышать обращённый к Шапке возглас:

— Добрый вечер, Газон! А я всё думаю, куда вы запропастились?

* * *

— Здравствуйте, Газон, — поприветствовал дикаря интеллигентный слесарь Столяров. И даже привстал со скамеечки. — Давненько вас не было видно.

— Мы вроде на «ты», — припомнил остановившийся дикарь.

— Как вам будет угодно.

— Во… Угодно будет так, мля! — Газон крутанул башкой и растопырил лапы. — Здорово, брателло!

— Здравствуйте.

Несколько секунд далеко не богатырского сложения Шапка крепко тискал ещё более щуплого знакомца, после чего отпустил и осведомился:

— Скучал по мне?

— Не без этого…

В действительности они снова, как намагниченные, притянулись друг к другу. Николай Матвеевич в очередной раз оказался без собутыльника и печально цедил коньяк из новой фляжки, сидя на неприметной лавочке неподалёку от дома. Выпивать рядом с местом жительства слесарю не позволяло воспитание, а выпивать в квартире — скука. Николай Матвеевич отчаянно нуждался в собеседнике, и таковой неожиданно объявился.

Потому что Газон целенаправленно шёл именно к Столярову, резонно предположив, что самый грамотный из его местных знакомцев должен всё-всё-всё знать о старом кладе.

— Изволите глотнуть?

— Я сегодня не пустой, — с гордостью сообщил Шапка, протягивая слесарю бутылку виски. — Сам глотни!

— С удовольствием.

— И закуску тоже.

Газон щедро вывалил нарезку ветчины, сыра и хлеба, превратив лавочку в стол и вызвав законный вопрос:

— На работу устроились?

В другой раз подобное предположение вызвало бы у Шапки бурный гнев, но сейчас вопрос оказался тесно сплетен с интересующей дикаря темой, и он не только ответил, но даже добавил несколько необязательных подробностей:

— Ага, устроился. Я теперя на курорте новом, что вместо графьёв строят, охраной вштыриваю.

Несколько секунд Николай Матвеевич переводил услышанное, после чего уточнил:

— Сторожем на стройке Чикильдеевых?

— Ага.

— Поздравляю.

— Выпьем!

— Ну, раз повод есть…

— Поводов столько, что скоро поводок треснет… — Газон помнил, что в плане выпить его человский приятель выносливостью не отличался, и после второго глотка поспешил перейти к делу.

— Мне тама, у графьёв этих, все уши прожужжали насчёт сокровищ древних… — произнёс он, аппетитно уплетая ветчину. — Которые царский ещё режим от народа поныкал…

— Клада графини Юлии?

— Ага.

— Есть такое дело, — согласился слесарь, надкусывая сыр.

— Народ тама аж слюнями исходит весь. Как будто клад этот прям под ногами валяется, — вальяжно продолжил Газон, внимательно следя за выражением лица собутыльника. — Типа нужно только взять его.

— Сто лет уже берут, — хмыкнул слесарь. — Да всё никак не доберут.

— Так он есть? — взвился Шапка.

— Говорят.

— И не видел никто?

— Увидели бы — так нашли.

— Мля… верно. — Газон сложил два и два и восхитился умом слесаря. — Как если найти, так сразу украли бы — народ у нас тот ещё… в этом плане совсем ненадёжный.

— Тут ещё вот какое дело… — Столяров закончил с сыром и принялся задумчиво жевать кусочек ветчины. — Графиня Юлия с дочерью долго после революции в усадьбе жила, и никто их не трогал, не нужны были… А потом неожиданно — ночной налёт, бой, пулемёт на крыше, семь убитых чоновцев, пятеро раненых, графиня мёртвая, дочь её пропала, и всем объявили, что в усадьбе Озёрских грелась контрреволюция.

— Раз пулемёт был, значит, всё правильно, — со знанием дела произнёс Шапка. — Какая же контр-революция без пулемёта? У нас, к примеру, пулемёт — первый признак мятежа, и за него Копыто повесить может.

— Извините? — опешил Николай Матвеевич.

— Не бери в голову, — опомнился дикарь. — Пьяный я, пьяный. Так что там насчёт пулемёта?

— В те времена у многих на чердаках пулемёты лежали.

— Времена всегда одни, — махнул рукой Газон, припомнив арсенал Южного Форта.

— И больше никто в ту ночь не погиб, только чоновцы и женщины… — Столяров помолчал. — А в действительности они напали на усадьбу, чтобы сокровища взять…

— Откуда знаешь?! — выдохнул Шапка.

— Отец рассказывал, а ему — дед мой, — ответил Столяров, не обратив внимания на неожиданную горячность собеседника. — Дед слышал, как после налёта председатель ЧК тогдашний со своим подчинённым ругался крепко. Мол, наводка оказалась неверной. А подчинённый отвечал, что сокровища глазами своими видел, но графиня успела их перепрятать.

— А дед твой откуда знал?

— Дед с тем чекистом, Петром Бруджей, в соседних комнатах жил.

— Интересно… — Газон снял бандану и почесал лысую голову — прямой массаж черепа иногда помогал ему думать. Не так эффективно, как виски, но достаточно хорошо. — Значит, сокровища есть…

— Были, — поправил его собутыльник.

— Но где они, никто не знает…

— Не знает.

— А чекисты те? — опомнился дикарь. — О которых ты рассказывал. Они небось ближе всех подобрались тогда, а? Может, они и взяли наше золото?

— Наше? — удивился ещё не до конца пьяный слесарь.

— Я шутейно.

— А-а… — Столяров явно начал сдавать, и Шапка понял, что доливать челу не следует. — Товарищ Бруджа уехал, перевели его в Петроград. А товарищ Лациньш вскоре смерть принял страшную: нашли его на улице обескровленным. — Слесарь вздохнул. — Десятерых заложников тогда чекисты расстреляли, но так и не выяснили, кто товарища Лациньша убил и почему именно так.

«Надеюсь, тот, кто убил, сюда не вернётся», — едва не ляпнул Газон, которому очень не хотелось связываться с вампирами.

Поведанная Столяровым история окончательно убедила дикаря в том, что сокровища существуют и до сих пор не найдены, прояснить оставалось всего один момент.

— Слышь, брателло, а папа тебе не рассказывал через деда про ещё одного перца тутошнего, по фамилии Кумарский? Или Кумаревич? Или Кумар?

— Я такого сам помню, — рассмеялся слесарь. — На моей памяти то было, годах в восьмидесятых. Был у нас тут ответственный за снабжение лесхоза товарищ Кумаридзе Раджит Исекбеглеевич. Проворовался знатно, за ним сам КГБ гонялся…

«Вот тебе и строительство, — мысленно прорычал Газон. — Вот всё и определилось с тобой, молдаванин, специально, гнида, на архитектора выучился, чтобы до сокровищ моих добраться…»

* * *

В мерцании стробоскопов скрежетали и выли гитары, надрывались клавишные, а барабаны ухали столь могуче, что позавидовал бы и проснувшийся вулкан. Внизу, у сцены, корявились в расцвеченной прожекторами жёлто-красно-синей полутьме фигуры зрителей. Экзальтически закатывая глаза, все эти парни и девушки то ли танцевали, то ли просто шатались из стороны в сторону, впрочем, кое-кто и прыгал, как сбесившийся горный козлик, и, опустив одурманенную коктейлями — а может, и ещё чем — башку, пытался протаранить соседей.

Дюжие охранники вывели на крылечко — трезветь — совсем юного, лет восемнадцати, буяна, которому, похоже, уже было всё равно, где он и что с ним. В зале — так в зале, на крыльце — так на крыльце. Здесь, на улице, пожалуй, ещё и лучше — и музыка не так долбит по ушам, и даже слова при желании разобрать можно, и свежо.

— Классно запилили, — заплетаясь, сообщил паренёк оставшемуся покурить охраннику. — Наша группа, а ведь не скажешь — звук с ног рубит.

Ответом стала ухмылка.

Команду «Озёрский Омут», сокращённо — О2, Валерия нашла случайно и едва ли не в первый свой день в Озёрске. Заехала узнать насчёт квартиры и столкнулась во властных коридорах с двумя лохматыми парнями в драных джинсах, драных майках и со свободным поведением в придачу. Разговорились от нечего делать, и выяснилось, что ребята горят желанием прославить родной город на рок-сцене, но на их пути есть всего две проблемы: отсутствие репетиционной базы, собственно, по этому вопросу они и прибыли на приём в «культурный» отдел местной власти, и отсутствие барабанщика.

«Серьёзно?!» — не поверила Лера.

«Абсолютно серьёзно», — подтвердил Кузьма.

И уже через секунду радостно запрыгал, узнав, что стоящая перед ним красавица — ударник профессионального уровня.

«И если тут есть установка…»

«Установка у нас есть! В ДК выпросили!»

Так группа и состоялась. Точнее, так она появилась, а состояться должна была сейчас, через полтора месяца упорных репетиций, на сцене «Стёкол»…

…Местный диджей — Феликс, — худенький паренёк в чёрной бандане и чёрной же майке, не подвёл, выделил, подчеркнул гитарное соло, как художник выделяет какой-то именно ему нужный цвет, слегка «придавив» пультом бас и ударные, а потом, когда соло закончилось, снова прибавил громкости — теперь уже на ударные, ибо настал звёздный час Валерии.

Умерли, затихли гитары… Задрожали приглушённым звоном тарелочки — дзинь-дзинь-дзинь, — ухнула — пока ещё как бы на пробу — «бочка» — бухх!!! Бу-бухх!!! — автоматной очередью, — тах-тах-тах — выстрелили альты, и тут же снова — «бочка» — бух! бух! бух! — и — разом — уже тяжёлые пулемёты — тр-р-р-р-р-р-бумм!!!

Быстро!

Очень быстро!

Ещё быстрее, на грани всех мыслимых сил!

Народ взвился в экстазе и довольно засвистел. А Лера пижонским — подсмотренным у старых «динозавровых» групп — жестом выбросила в толпу палочки, тут же схватила другие, забарабанила с новой силой, сама от себя шалея — откуда только они, силы-то, брались?

Бух! Бух! Бух! Бам-бам-бам!!!! Ц-ц-ц-ц-ц… Бам-бам-бам! Бух!!!

— Ху-у-у-у!!!

Снова рванулись в бой гитары. Кузьма подскочил к микрофону, заорал. Народ ответил яростно и шумно, Сёма — басист — выдал мощный финал, гитара и ударные поддержали, поставив эффектную точку, и заведённый Феликс объявил окончание.

Выдохнув, девушка поднялась, стащила через голову маечку, оставшись в чёрном, с блёстками, бюстгальтере, и бросила её в толпу. У сцены радостно завыли.

Концерт удался!

— Ещё! — заорали снизу.

— Рубите до утра!

— «Омут»! «Омут»!!

Но Феликс уже завёл «танцевалку», дюжие охранники отодвинули наиболее рьяных гостей, музыканты скрылись за кулисами, отдышались, попили воды, поздравили друг друга с удачей, переоделись…

Лера успела первой, вышла на заднее крыльцо, поёжилась — к ночи заметно похолодало — и вздохнула, бездумно глядя в непроглядно чёрное небо и наслаждаясь лёгкой грустью. Концерт окончен, эмоции схлынули, пора домой…

— Отдыхаете?

Валерия повернула голову, несколько секунд молча смотрела на улыбающегося Чикильдеева и негромко заметила:

— Мне говорили, что сюда пускают только персонал.

— Я такой и есть.

— Неужели?

— Нужно говорить, что этот клуб — мой? — поинтересовался Анисим.

— Нет, не нужно, — махнула рукой девушка.

— На самом деле — не мой, но меня тут очень уважают. — Мужчина подошёл ближе и протянул девушке упакованную в целлофан розу. — Поздравляю с премьерой.

— Спасибо.

— Не за что. — Снова улыбнулся. — Где ваш друг?

— Дежурит. — Лера выдержала короткую паузу и в тон осведомилась: — Где ваша подруга?

— Сегодня я один.

— И сейчас скажете, что специально подгадали.

— А вы поверите?

Девушка до конца застегнула «молнию» курточки, поёжилась, стараясь удержать стремительно улетающее тепло, и качнула головой:

— Поверю.

— Я не знал, что Ройкин дежурит. Просто хотел посмотреть на вас… Так, чтобы Эльвира не видела… — Чикильдеев улыбнулся. — Она едва не загрызла меня в прошлый раз… Я тогда увидел вас впервые…

— Она ревнивая.

— Мы просто вместе. Без перспектив.

— Новая книга интереснее прежней?

— Поверьте, я хороший читатель, — рассмеялся Анисим. — Что же касается Эльвиры, то я не тешу себя надеждами: сейчас она наблюдает за ходом строительства, поскольку вложила в него немалые средства, и вынужденно развлекается со мной. Уехав в Питер, она обо мне забудет.

— То есть у вас…

— Временное партнёрство к обоюдному удовольствию, — ровно произнёс мужчина. И повторил: — Я — хороший читатель книг. Грамотный.

— Уверена, что так.

— Спасибо.

Помолчали.

Однако надолго пауза не затянулась: холод, кажется, подбирался к самому сердцу, и следовало принимать решение.

Лера понюхала розу, и Анисим правильно оценил знак:

— Выбирайте, Валерия Викторовна: или я отвезу вас домой, или отвезу ужинать, а потом — домой.

— Если можно — в тихое место, — попросила девушка. — Хватит на сегодня шума.

— Прекрасное условие. — Чикильдеев подал Валерии руку и проводил к чёрному, как южная ночь, «Рэндж Роверу». — Недалеко от города, на самом берегу озера, есть небольшое, но очень уютное заведение с прекрасной кухней.

— А не слишком ли поздно?

— Нас ждут, — улыбнулся Анисим. — Я предупредил.

— Но мы только поужинаем, — произнесла девушка, задержавшись у открытой дверцы. — Не более.

— Всё будет так, как вы скажете, Валерия Викторовна.

— Вы обещаете?

— Я клянусь.

И не обманул.

Уютный ресторан на берегу располагался на территории яхт-клуба. Для гостей он закрылся ещё час назад, но на веранде Анисима и Леру ждал накрытый столик. Потрескивали дрова в камине. Играла тихая, едва слышная музыка. Официант приближался, лишь увидев знак, а так находился в дальнем углу, и ужин при свечах не просто получился.

Он буквально дышал романтикой.

Анисим много шутил — то ли подготовился, то ли действительно был таким балагуром, рассказывал о «провинциальной озёрской жизни», но не забывал и о вопросах, мягко составляя представление о прошлом девушки.

О детском доме, в который её подкинули в младенчестве…

— Отчество «Викторовна» мне не от отца досталось, а от сторожа, который меня на пороге нашёл.

О том, что талант пробьёт себе дорогу через любую стену…

— Я с пяти лет рисую. Сначала даже не училась особо — само получалось. Видела человека, брала карандаш — и рисовала. И схватывала нечто личное, то, что этого человека от других отличает. Интуитивно. К счастью, Анфиса Алексеевна, заведующая наша, в меня поверила и уговорила попечителей оплатить мне кружок…

О том, что важно думать не только о себе…

— Ты собираешься остаться в школе?

— Почему нет?

— У тебя талант.

— Мне помогли его раскрыть.

— И в благодарность ты закапываешь его в Озёрске?

— В благодарность я помогаю раскрыться другим.

— Сама так решила?

— Да. — Девушка помолчала. — Ты видел детей, которые пришли ко мне сегодня? Ты видел их глаза? Они хотят учиться, а я могу стать для них наилучшим преподавателем. Как раз потому, что у меня есть талант. Мне есть чем делиться.

— Ты веришь, что нужно делиться? — тихо спросил Анисим.

— Обязательно.

Романтика никуда не делась, их ужин не мог не быть наполнен ощущениями и обещаниями, однако разговор получился совсем не таким, каким виделся Чикильдееву в начале вечера. А больше всего Анисима смущало то, что Лера не рисовалась, не «играла хорошую девочку», а искренне говорила так, как думает. Как верит. Как считает правильным.

И, наверное, именно поэтому, проводив девушку до подъезда, Чикильдеев ещё долго стоял около машины, смотрел на осветившееся, а через четверть часа погасшее окно и о чём-то думал.

«Ах ты проститутка!»

Никак иначе Цыпа назвать Валерию Викторовну, их строгую училку с «высокими моральными принципами», не мог.

«Шлюха!»

То с одним, то с другим… Нет, понятно, что Анисим — рыба жирная, такого захомутать дорогого стоит, но ведь у неё с Ройкиным только-только заладилось, и вот — пожалуйста! — новый хахаль. Куда только полиция смотрит?

Как выяснилось — всё равно куда, поскольку вечер пошёл не по воображаемому им сценарию, и Борис от огорчения едва не свалился с берёзы.

Чикильдеев девушку подвёз, но подниматься не стал, распрощался у подъезда. Сама Валерия по сложившейся уже привычке переоделась в ванной, в комнату заглянула в коротеньком, но абсолютно не подходящем для шантажа халатике и сняла его лишь после того, как выключила свет.

А Цыпе пришлось ещё почти полтора часа сидеть на дереве, дожидаясь, пока Чикильдеев настоится и надумается. В результате замёрз как собака и едва не отдавил себе седалищное место.

В общем, снова облом…

Глава 4

«…к 10 ноября 1941 года немецкие войска захватили город Озёрск, после чего на территории района был установлен жёсткий режим, имеющий целью предотвратить сотрудничество жителей с партизанами.

Социально чуждые и враждебные к советской власти элементы использовались немцами для формирования низовых звеньев оккупационной администрации. Так, в деревне Красная Нива старостой был назначен Соловьёв Ф. П., бывший крестьянин-единоличник, в прошлом судимый за контрреволюционную деятельность.

Население относилось к немцам враждебно, но из-за боязни репрессий открыто не выступало. Какой-либо политической линии в отношении населения немецкие военные власти не придерживались. Воинские части, занимая населённые пункты, занимались грабежами и насилием…»

Из доклада комиссара госбезопасности 3-го ранга Меркулова

Озёрский район, 1941 год, ноябрь

Ветер гнал по болоту мокрый, смешанный с дождём снег и бросал его пригоршнями манной крупы в лица парней, укрывшихся под чёрными лапами ели. Парни отфыркивались и вполголоса ругались.

— Тихо, Гнат, — прошептал один, всматриваясь в снежную полумглу. — Вишь? Во-он туда, на сосну, глянь-ка!

Второй тут же приложил к глазам бинокль, трофейный, цейсовский, а вглядевшись, задумчиво поскрёб щетину:

— Снег с веток опал. Уронил кто-то.

— Не вражины ли пробираются?

— Поглядим…

Оба притихли, не шевелясь, и так лежали примерно с минуту, попеременно прикладываясь к оптике, пока, наконец, не обнаружилась пробирающаяся тайной лесной тропой фигура в коротком драповом пальто и драной меховой шапке. Путник то ли заплутал, то ли просто устал и теперь шатался, то и дело хватаясь за стволы осин и ёлок. Кругом шумел смешанный лес, густой, непроходимый, страшный для чужаков, но по-своему уютный для своих — бойцов партизанского отряда «Мститель».

Гнат наклонился к карабину и прицелился.

— Стой, кто идёт? — чуть приподнявшись, грозно спросил напарник.

— Москва! — Путник остановился и махнул рукой.

Парни переглянулись — пароль был назван правильно. Переглянулись и тут же отозвались:

— Калуга!

И, едва незнакомец, проваливаясь по колено в снег, подошёл ближе, радостно замахали шапками:

— Ха, Матвейка! А мы тя и не узнали, ага! Пальтишко-то великовато.

— Уж какое есть, — важно здороваясь с парнями за руку, буркнул путник, совсем ещё юный парнишка лет пятнадцати-шестнадцати.

— Мы тебя позжей ждали!

— А я — вот он. — Подросток зябко поёжился. — Ведите меня к командиру.

Юный партизанский связной Матвей Столяров с началом оккупации поступил учеником в сапожную мастерскую некоего господина Чеширского, бывшего сотрудника наркомвнузема, вышедшего в конце тридцатых на пенсию. Прикрылся, так сказать, подлецом, поскольку Чеширский новую власть приветствовал, лично выдал нескольких оставшихся в городе коммунистов, и немцы считали его абсолютно благонадёжным. И счёт этот, гамбургский, распространялся и на работников Чеширского, что было весьма удобно для связного: Матвей с лёгкостью преодолевал кордоны и постоянно вертелся вокруг оккупантов, выведывая и высматривая всё, что могло заинтересовать партизан.

И так мстил за отца, погибшего в самом начале войны в далёкой Белоруссии.

— Шишка новая к фашистам приехала, со спецгруппой из какой-то «Анвер…», «Анер…». — Парнишка сбился.

— «Аненербе»? — помог Ветров, командир отряда.

— Точно! — Матвей улыбнулся и хлебнул горячего чая из железной кружки. Основной доклад он закончил и теперь делился слухами и сплетнями. — Я слышал, как Чеширский о нём говорил с полицаем Близнюком.

— Что именно говорил? — Появление важной шишки Ветров не мог оставить без внимания. — Подробности есть?

— Говорил, что эсэсовец новый, штарн… шран…

— Штандартенфюрер?

— Точно! — Матвейка, наконец-то, согрелся и теперь держал горячую кружку за ручку, а не двумя руками за бока, как раньше. — Чеширский говорил, что штандартенфюрер этот по каким-то совсем секретным делам приехал и может даже начальнику гестапо приказывать.

— Фамилия у него есть?

— Фон Рудж. — Матвей почесал в затылке. — И ещё Чеширский говорил, что Руджа этого немцы и сами побаиваются. Злой он, холодный, как зыркнет — мурашки по коже.

— Ты его видел? — осведомился командир отряда.

— Ага.

— И что?

— Фашист как фашист, чтоб ему пусто было. — Подросток подумал и добавил: — Только я его издали видел. И вечером. Он днём не выходит.

— Не простой фашист, получается, — протянул Ветров. Командир отряда был не местный — присланный из Москвы офицер НКВД — и знал о немцах гораздо больше остальных. — «Аненербе» секретными делами занимается, и я ума не приложу, что этой организации понадобилось в Озёрске.

Юный Столяров лишь руками развёл, показывая, что разделяет недоумение Ветрова.

— Где этот фон Рудж чаще всего бывает?

— Говорят, в графской усадьбе.

— Говорят? А ты не видел?

— Я ж сказал: он днём вообще не появляется, — округлил глаза парнишка. — Ночью выходит и уезжает сразу.

— Нужно проследить, — жёстко приказал Ветров.

— Слушаюсь.

— У тебя в усадьбе знакомые есть?

— Ну, есть. Нюрка Ластикова, тёти Паши, поч-тальонши, дочка. Я через неё и…

— Вот-вот! — перебил Ветров. — Только через неё. Она местная, подозрений не вызовет.

Только что закончилась кинохроника — очередной выпуск «Die Deutsche Wochenschau», — и в зале на полминуты включили свет.

— Ах, поскорее бы, — сквозь зубы бросил Пётр соседу, белобрысому здоровяку в форме гауптштурмфюрера ваффен СС. — Знаете, Мюллер, Цара Леандер — моя любимая актриса.

Капитан скривил губы:

— Говорят, эта Леандер — еврейка.

— Еврейка на экранах рейха?! — Фон Рудж театрально вытаращил глаза. — Вы шутите, мой дорогой. Она шведка! Доктор Геббельс не пропустил бы на немецкие экраны еврейку!

— Но её талант…

— Мюллер?

Гауптштурмфюрер опомнился и с лёгкой нервозностью произнёс:

— Разумеется, господин штандартенфюрер, никаких евреев на экране.

И про себя проклял тот момент, когда ответил на ничего не значащее приветствие старшего офицера, после чего оказался в соседнем с ним кресле — Мюллер тяготился обществом фон Руджа. Вроде ничего необычного в представителе «Аненербе» не было: невысокий, щуплый, аристократически бледный хлыщ, на которого другой раз и не посмотришь, но… Но фон Рудж нагонял на окружающих страх: холодным взглядом, жёстким словом, движениями бойца и просто — одним своим присутствием. Рядом со штандартенфюрером даже он, гауптштурмфюрер Мюллер, фронтовик, прошедший Францию и Польшу, а теперь — Россию, дважды раненный и награждённый «Железным крестом», ощущал лёгкий озноб.

Хотелось подняться и уйти.

— Никаких евреев вообще, — усмехнулся фон Рудж, продолжая разговор. — Никаких.

— Согласен.

— От них одни неприятности.

— Совершенно верно.

— Так говорит фюрер.

— А фюрер не ошибается.

К счастью для Мюллера, свет в эту же секунду погас, заиграла весёлая музыка, и начался довоенный фильм «Премьера» с несравненной красавицей Царой…

А когда он закончился, Пётр отказался от неискреннего предложения Мюллера и подтянувшегося начальника местного гестапо «продолжить веселье в офицерском клубе» и пешком отправился в свою квартиру — в одиночку, по тёмным и заснеженным улицам Озёрска.

Крепко изменившегося со времён Гражданской войны.

Появились новые здания, новые памятники, новые улицы… Лицо преобразилось, но город остался узнаваемым, и Пётр то и дело натыкался на памятные дома и закоулки, на деревья, лавочки и выбоины в брусчатке, с которыми, кажется, не могла справиться ни одна русская власть: ни царская, ни советская.

Бруджа наталкивался и сентиментально улыбался.

«Похоже, я стал настоящим немцем».

Да нет, не стал, просто прикидывается, так же, как раньше прикидывался местным чекистом, а до того — поляком, снова немцем, шведом, англичанином и ещё датчанином… Он всегда прикидывался. Всегда старался скрыть сущность охотника, причём, по возможности — рядом с отъявленными палачами: воевал во Франко-прусскую, топил в крови Парижскую коммуну, истреблял буров в Южной Африке, вместе с австрийцами и галичанами вырезал русинов в начале Первой мировой… Пётр всегда находил тех челов, которые хотят и любят убивать и мало чем отличаются от зверей, но… Но все они всё равно оставались для него пищей.

И дрожали в присутствии охотника.

Так заведено: челы — пища.

А он…

Он — несчастный, одинокий масан, потерявший свою честь в маленьком русском городке и поклявшийся всё исправить.

— Я верну тебя, отец, — прошептал Пётр, глядя на чернеющий в ночи силуэт старой церкви. — Верну!

Смерть графини не должна была вызвать никаких последствий, но вызвала. Судя по всему, постарался носатый Раджит Кумар, промышлявший в уезде поставками продуктов и прочими спекуляциями.

То ли проклятый шас испугался присутствия масана, то ли действительно был дружен с фатой Юлией и возмутился её убийством, но факт остаётся фактом — Кумар сообщил в Тёмный Двор о появлении в Озёрске мятежных масанов, и в город нагрянули гарки. В смысле — один гарка. Один-единственный. Но этого было более чем достаточно, поскольку связываться с посланцем Сантьяги Пётр не собирался и не связался бы, даже имея в подчинении десяток вампиров.

Пришлось уносить ноги и не приближаться к усадьбе долгих два десятка лет.

Но теперь всё изменилось: шас благоразумно уехал из зоны боевых действий, Великим Домам стало не до исследований фаты Юлии, и усадьба оказалась в полном распоряжении Петра, сумевшего заслужить доверие руководства «Аненербе». Не случайно, конечно же, — были в организации и челы-колдуны, знающие о Тайном Городе, и другие мятежные масаны, они и помогли Петру легализоваться на этот раз. И они же посодействовали командировке в русскую глушь.

— Я верну тебя, отец, — повторил Бруджа, останавливаясь в самом центре главной озёрской площади. — Верну!

* * *

— Ну и что мне теперь с вами делать? А, мальчики? — Иногда Лере хватало только мыслей — она беззвучно разговаривала сама с собой, не требуя большего. Но иногда, когда отсутствовали чужие уши, а поднятая тема задевала очень и очень сильно, девушка «включала» голос, излагая мысли вслух, а иногда даже разыгрывая диалоги. — Чего молчите? Чего друг на друга волками смотрите?

Обращалась Лера не «в никуда», а к карандашным портретам своих ухажёров, к готовому Ройкину и Чикильдееву, физиономию которого девушка продолжала править во время разговора. Ухажёры получились замечательно, как живые, да и как могло быть иначе — талант есть талант. И это несмотря на то что Лера портреты недолюбливала, отдавала предпочтение пейзажам, но писала лица великолепно, обладая уникальным умением ухватить не внешность, а душу, отчего портреты «дышали» жизнью — в этом она ни капельки Анисима не обманула.

— Итак, что я могу сказать о вас? Вот вы, господин Ройкин…

На губах — лёгкая улыбка, потому что о Диме можно было многое сказать. Ройкин оказался изобретательным и неутомимым в постели, остроумным собеседником и… и, наверное, на этом всё. В смысле — всё хорошее. Потому что полицейская служба съедала у Димы слишком много времени, которое он мог бы потратить на любимую. Как любая женщина, Лера считала, что заслуживает всего времени своего мужчины, — а кроме того, в серьёзных вопросах Ройкин оказался достаточно скрытен, и девушка часто ловила себя на мысли, что он о многом недоговаривает. В общем, по всему выходило, что Дима с ней просто развлекается, наслаждаясь ролью донжуана, ухитрившегося «закадрить» вторую по красоте девушку Озёрска.

Что же касается Анисима, то с ним… С ним тоже не всё просто.

— Самый завидный жених области… — Лера закончила портрет, отложила карандаш и несколько секунд с улыбкой смотрела на лицо Чикильдеева. — Это говорит о многом.

Она не ожидала, что старший сын и наследник Андрея Чикильдеева, человека, мягко говоря, неоднозначного, окажется образованным, воспитанным и думающим.

И романтичным.

И не потащит её сразу в койку.

Всё-таки стереотипы изрядно мешают жить.

— Ты действительно такой хороший или играешь со мной?

Пока Анисим был для девушки загадкой. И поведение его казалось тем более удивительным, что его нынешней спутницей была ослепительная столичная блондинка, которая туманила озёрские головы до приезда Леры и… и продолжала туманить сейчас — чего уж скрывать.

В их треугольнике блестящая Эльвира была, конечно же, аристократкой, принцессой. Она, скромная Валерия, — Золушкой. А Чикильдеев, естественно, принцем. И кому тут повезёт? Вопрос интересный, поскольку принц открытым текстом заявил, что принцесса с ним лишь на время.

Телефон тренькнул, сообщив о приходе эсэмэски, девушка посмотрела на экран и улыбнулась:

«Доброго дня! Улыбок!»

Чуть пошловато, но, с другой стороны, — обыденно. Так пишут все, и Ройкин ничем не выделился.

— Ну что ж, улыбок, значит, улыбок.

И тут же — они что, сговорились? Или чувствуют друг друга? — пришла эсэмэска от Анисима:

«Спасибо за необыкновенный вечер».

Тоже без особенного изыска, но всё же не «Улыбок!».

Отвечать ни тому ни другому Лера не стала.

Поставила портреты на стол, прислонив ватманы к стене, показала язык и тому и другому, быстро собралась и выскочила из дома.

Пора в школу.

* * *

— Вы позволите? — Шас заглянул в кабинет. — Секретаря нет. Назначила на время, а сама куда-то делась. А я пришёл…

— Вам назначено?

— Я ведь сказал: ушла.

— А вы?

— А я пришёл.

— Так вам назначено?

— Разумеется! Только мне и назначено!

Архитектор проник внутрь, одёрнул пиджак и приятно улыбнулся толстячку в кресле, обладателю круглого добродушного лица и грустных светло-голубых глаз. Наряжен толстячок был в недорогой серый костюм в полоску, розовую сорочку и коричневый галстук с узлом «жена другого не знает».

На фоне лощёного гостя толстячок выглядел довольно просто.

— Позвольте отрекомендоваться: Кумарский-Небалуев Сулейман Израилович, — дружелюбно, но с достоинством представился шас. — Наверняка вы обо мне слышали. И наверняка слышали ещё до того…

— Вы усадьбу Озёрских перестраиваете, — вздохнул директор музея. — Не успел я её в исторические памятники записать. Не успел…

— Мы не перестраиваем, а реконструируем с частичной реставрацией, — обиделся Сулейман. — Между прочим, со всем уважением к исторической ценности. Я лично дерусь, как лев, за воплощение усадьбы в первоначальном виде.

— Пока я вижу только реконструкцию с целью появления бассейна.

— Там много чего появится, — пообещал Небалуев. — Однако, повторяю: первоначальный облик усадьбы мы сохраним.

— Превратите в вертеп.

— Семейный курорт.

— С яхт-клубом.

— Лучше, чтоб сгнила? — неожиданно жёстко осведомился архитектор. — Вам показать, как усадьба Озёрских выглядела год назад? У меня есть файлы в телефоне.

И директор сник.

Юрий Дмитриевич Губин считался в районе человеком упёртым, способным с кем угодно поспорить ради любимой своей старины, и за это его уважали. Именно стараниями Губина власти и меценаты начали постепенно, нехотя, но всё-таки реставрировать старинные дома, возвращая городу знаменитый некогда облик купеческого центра.

— Чайку? — нехотя осведомился Губин. Ну, потому, что негоже гостя не угостить — в старину бы не поняли.

— С удовольствием.

— Маша, будьте добры чаю. — Директор отпустил кнопку интеркома и перевёл взгляд на посетителя. — С какой заботой прибыли, Сулейман Израилович?

— Вы не поверите, Дмитрий Юрьевич, — без заботы, — обаятельно улыбнулся Кумарский. — Руководствуясь исключительно любознательностью.

— Извините? — не понял Губин.

— Занявшись реставрацией…

— Реконструкцией…

— И ею тоже, — не стал протестовать Небалуев. — Так вот, плотно занявшись ими, я волей-неволей погрузился в историю Озёрска и постепенно очаровался ею во всех… гм… всех смыслах. И в конце концов решил обратиться к тому, кто знает Озёрск лучше всех.

— Обратиться с чем? — осведомился вконец запутавшийся директор.

— Со всем, — проникновенно произнёс архитектор. — Я хочу говорить обо всём. Мне интересно…

Кумар, естественно, обратил внимание на странную смерть бомжа на территории городского музея, однако повседневные дела вскоре отвлекли его от судьбы Коряги, и через пару дней архитектор махнул на неё рукой. Не в последнюю очередь и потому, что никаких подтверждений насильственной смерти Коряги не было — полиция молчала, а слухам шас доверял в редчайших случаях. И лишь рассказ прораба о странных ощущениях рабочих заставил Кумара собраться.

Возбуждённый Сулир тут же связал убийство бомжа с активностью вокруг стройплощадки и решил выяснить, что именно искали в музее убийцы Коряги. С тем и заявился к директору, рассудив, что руководителю музея, да ещё и влюблённому в свою работу, не составит труда разобраться, в каких фондах покопались неизвестные.

Как всякий шас, Кумар обладал запредельно скверным характером, мог вывести из себя даже Спящего, причём не пробуждая, однако в интересах дела умел быть и обаятельным, и терпеливым, и остроумным. Тем более весёлых историй из жизни Сулир знал огромное количество, а в случае необходимости и привирал без колебаний…

— И вот торжественный день, приезжает заказчик, за ним десяток инвесторов, от «Бентли» и «Роллс-Ройсов» у подъезда в глазах рябит, телохранители теряются в сигарном тумане. Первый этаж вылизан до блеска: мрамор, бронза, витражи — настоящий дворец. Заказчик доволен, как морской слон у ведра с морской морковью, у инвесторов от улыбок скулы сводит. Заказчик сообщает: «А теперь вы должны оценить потрясающую панораму с крыши…» Они движутся прямо, потом берут левее…

— Не может быть, — простонал догадавшийся Губин.

— Я видел своими глазами! — с истинно шасской честностью сообщил Кумар. — Потом они взяли правее, потыкались в стены и только тогда выяснили, что…

— Не может быть!

— Архитектор позабыл о лифтах!

— А как же заказчик попадал на крышу раньше? — отсмеявшись, спросил Губин.

— На временном грузовом лифте, — объяснил Сулир. — Который к стене пристраивают. — Выдержал паузу. — В девяностые за такое могли вывезти в лес… В багажнике… Чужой машины…

— У архитекторов нелёгкая работа, — произнёс директор.

— Опасная, — не стал скрывать Кумар. — Но и в музее тоже…

— А что в музее? — навострил уши Губин.

— Вы, Юрий Дмитриевич, фонды давно проверяли? — с небрежной серьёзностью осведомился Кумар.

— А при чём тут фонды?

— Так ведь у вас недавно попытка кражи была…

— Что вы имеете в виду? — удивился директор.

— Бомж к вам пытался залезть.

— Якобы пытался.

— А может…

И шас изумлённо замолк, случайно глянув на висевшую между книжными шкафами картину, изображающую самый выдающийся для района эпизод революции и Гражданской войны — прибытие в Озёрск Льва Троцкого.

В 1918 году грозный предреввоенсовета отправился на бронепоезде по фронтам, и надо же такому случиться, что стрелочник запутался в ночи и отправил состав на боковую ветку, в Озёрск. Стрелочника потом повесили как гидру контрреволюции, а в Озёрске Троцкий собрал митинг — раз всё равно приехал, — по итогам которого распорядился расстрелять полсотни человек: купцов, инженеров, учителей и священника. Местный палач Лациньш распоряжение в тот же день выполнил, присовокупив к обречённым членов их семей. Вот и получилось, что ошибка стрелочника стоила жизни не только ему, но и полутора сотням озёрцев.

Однако внимание Кумара привлёк вовсе не «лев революции», разевающий рот в плотном окружении плечистых латышских карателей, а высокий черноволосый мужчина в белом френче, рассеянно слушающий выступление, прислонившись к дереву, и стоящий рядом с франтом матрос в чёрном бушлате — тоже высокий, тоже брюнет, но выглядящий несколько проще. И в парочке этой обалдевший Сулир углядел не кого-нибудь, а самого Сантьягу, комиссара Тёмного Двора, и его верного Ортегу.

А вот Губин заминку собеседника расценил совершенно иначе.

— Сулейман Израилович, вы упомянули, что нужно проверить фонды. Вы просто так об этом вспомнили, или…

— Да, у меня есть высокопоставленные друзья, — невпопад брякнул Кумар.

Невпопад, но на удивление удачно.

— Хотите сказать, что должна нагрянуть проверка? — При всех своих достоинствах директор озёрского музея страдал комплексом жителя маленького городка и сильно пугался высокого начальства.

— Э-э… — Шас собирался сказать нечто совершенно иное, однако молниеносно перестроился и придумал новую версию: — Когда вы воевали с Чикильдеевыми за усадьбу…

— Я пытался её спасти.

— Они тоже не сидели сложа руки и закинули — анонимно, конечно, через подставных лиц, — пару кляуз на вас.

— Вот мерзавцы.

— Кляузы вылёживались, но это убийство дало им толчок к движению.

— Корягина убили?

— Только никому ни слова.

— Могила, — пообещал Губин. — То есть проверке быть?

— Я ничего такого не говорил, — округлил глаза шас. — Но рекомендую тщательно проверить фонды. Особенно связанные с усадьбой и вообще — с семейством Озёрских.

— Спасибо, Сулейман Израилович. С меня причитается.

Дмитрий Юрьевич окончательно уверился, что знаменитый архитектор решил просто помочь ему, как интеллигентный человек интеллигентному человеку. Не все же они, в Москве, прощелыги? Должны же среди них и нормальные остаться!

— Не стоит, мой друг, не стоит. — Шас поднялся. — А теперь позвольте откланяться…

Он снова покосился на картину и с облегчением вздохнул: нет, не Сантьяга! Даже совсем не похож. А об Ортеге и говорить нечего — разве ж этот размазня-матросик — Ортега? Да и что им делать в провинциальном городишке в далёком восемнадцатом году прошлого века?

* * *

— Не похож?

— Не очень, — поколебавшись, качнула головой Лера.

Третьеклассник Жора Колосков — под большим секретом! — показал учительнице свою первую работу — портрет друга и товарища Серёги Касаткина, очень хотел услышать одобрение, но в целом признавал, что первый блин получился комом. Большим комом. Очень большим.

— Но если будешь стараться, рано или поздно у тебя получится.

— Правда? — с надеждой спросил мальчик.

— Конечно, правда. — Лера улыбнулась, потрепала его по голове и тут же хлопнула в ладоши, привлекая внимание остальных членов кружка, которых она только что вывела на улицу. Конец сентября выдался на удивление тёплым, дни стояли солнечные, и девушка охотно использовала их для занятий на натуре.

— Сегодня рисуем школу…

— Нашу?

— Можем съездить в Тихвин.

— У нас ещё одна есть.

— Меня интересует наша. — Лера выдержала паузу. — Посмотрите, как необычно красив красный кирпич на фоне тронутых осенней листвой деревьев. Как лёгкий порыв ветра несёт по дорожке упавшие листья, как ласково, словно летом, светит солнышко. Вспоминайте то, чему я вас учила, и попытайтесь всё это отобразить в ваших эскизах.

— А если не получится?

— Что-то — получится. И в следующий раз ошибок будет меньше.

Ребятишки в обеих группах — и в старшей, и в младшей — оказались хорошими, талантливыми, работать с такими — в радость. Вот Лена Мякина — девочка весёлая, бойкая, но и шаловлива, всё бы ей бегать, — прекрасно даёт тени. Уловила сразу, «увидела» их и с тех пор не ошибается. Вот Саминков Игорек, из одного с Мякиной класса, забавный, веснушчатый, рыжий, а как начнёт рисовать, всегда кисточку языком оближет. Смешной. А вот — с косами — Лепишева Вика. Мама у неё — хирург, а сама Вика — очень умная, строгая и в хорошем смысле слова — упёртая. Такая своего добьётся, как бы трудно ни было. Рядом с ней пристроился Никита Золотов, упитанный и несколько меланхоличный мальчик, но добрейшая душа. Вот Ратников Егор, вот Кира Ивлева, вот…

Спохватившись, Лера принялась пересчитывать детей — раз, два… десять… двенадцать…

— Вика, кого у нас нет?

— Свешникова, Валерия Викторовна. Но он не болеет и обещал прийти. На велике, наверное, прикатит — ему родители недавно новый купили, синий такой, красивый.

— Ой, красивый — ну надо же! Ха! — услыхав разговор, выступила насмешница Мякина. — А Свешников — воображала ещё тот! Да вон, кстати, и он… Катит! Хоть и на велике, а всегда и везде опаздывает…

Как давно приметила Лера, Лёшка Свешников Ленке Мякиной нравился, впрочем, и не только ей — многим. И впрямь — симпатичный парнишка, миловидный такой, волосы длинные, светлые; голубые глаза, пушистые, девичьи ресницы. Один в семье и, как ни странно — не избалован. Ну, так, слегка. Хотя родители — вполне обеспеченные люди, многое могли себе — и сыну — позволить.

Свешников крутил педали быстро, спешил, что и понятно — опаздывал, точнее, давно уже опоздал. Хотя… не только это его гнало-то, было и кое-что ещё — куда страшнее!

— Валерия Викторовна… — прошептала побледневшая Лена.

— Вижу, — отрывисто бросила Лера. — Вижу!

Собаки!

До Леры доходили слухи, что где-то в городе блуждает стая беспризорных собак, с которой никак не могут разобраться коммунальные службы, но она не ожидала увидеть их здесь, почти в самом центре… И не просто увидеть — заливисто лая, псины лавой неслись за перепуганным мальчишкой, обгоняли, пересекали дорогу, вертелись у педалей.

— Закройте калитку!

— Что?

— Калитку!

— А вы?

— Стойте там!

— Валерия Викторовна!

Девушка выскочила на улицу, а Вика Лепишева — самая умная и хладнокровная — поняла, что кричать и спрашивать бессмысленно, и тут же исполнила приказ, перекрыв стае возможный путь в школьный сквер и тем обезопасив других детишек.

Впрочем, предосторожность оказалась излишней.

Потому что в тот самый миг, когда калитка захлопнулась, одна из псин — здоровенная, грязная и косматая — оказалась совсем рядом с педалью, толкнула Лёшу, и мальчик, не удержавшись, упал на бок.

— Нет!

— Мама!

Собравшиеся у кованой ограды дети выдохнули, кто-то закричал, кто-то заплакал. Псины взвыли, лай стал громче, показалось, что он накрыл весь город… И в этом безумном лае, в криках, в истерике, панике, ужасе… Никто не услышал короткого, но очень страшного рыка, который издала молодая учительница Валерия Викторовна Кудрявцева.

Лишь одна шавка, оказавшаяся ближе остальных к девушке, прижалась к земле, заскулила, а потом бросилась прочь.

А Лера влетела в самую гущу «сражения».

Собаки не рвали перепуганного мальчишку. Или ещё не рвали. Они столпились вокруг него, наседали одна на другую и лаяли, скалились, лаяли все громче, всё яростнее, вводя валяющегося на земле Лёшку в истерику, и появление учительницы стало для него спасением.

Она прыгнула — через две или три псины, — оказалась возле мальчика, развернулась, снова рыкнула — негромко, для собак, помнила, что её видят, — и чуть присела, демонстрируя готовность к бою.

«Хотите драться, шавки?»

Её прыжок и приглашение вызвали у псин лёгкое смущение. Сявки сильны в стае, привыкли, что когда их много, к ним никто не лезет, привыкли к силе, которую даёт именно это, и растерялись, увидев, что хрупкая черноволосая девушка плевать хотела на их количество.

Да девушка ли?

Лера почувствовала, что глаза наливаются кровью, дыхание становится хриплым, быстрым, а ногти превращаются в когти… И, едва не опоздав, вспомнила, что допускать превращения никак нельзя…

«Не удержусь!»

И тогда не кровь прольётся на глазах у детей — кровища! Поскольку то, что рвалось изнутри, уже примерилось растерзать всю стаю без остатка, дрожало от нетерпения и нашёптывало: «Давай! Это же так весело!» И не бахвальство в том шёпоте было, не удалая глупость, а веселье хладнокровного воина, знающего, чем всё закончится, и давно не пившего тёплой крови, пусть даже и собачьей.

И страшно подумать, что увидят стоящие у ограды дети. Страшно. Одно понятно: плакать они в дальнейшем будут не при виде диких псов, а вспоминая молоденькую учительницу рисования.

«Надо удержать!»

И в этот момент, к счастью, Лера увидела вожака стаи.

— Любишь гоняться за детьми?

Нет, вопроса не получилось — только хриплый рык, полный обещания смерти, и бешеный взгляд готового сорваться чудовища, обещающий то же самое, только быстрее и мучительнее.

Секунду зверь смотрел на зверя, а затем — отступил.

И стая враз перестала лаять, поглядывая на Валерию с явным страхом.

— Прочь!

Псины бросились вверх по улице.

— Ты в порядке?

— Ты в порядке?

Валерия дождалась короткого кивка от мальчика и обернулась на чужой вопрос из-за спины — Ройкин! Лицо перекошено, в руке табельный «макаров». «Ты откуда тут взялся, Димуля? Следил, что ли?»

— Я к тебе хотел… — Ройкин повёл рукой, увидел в ней пистолет, изумился и принялся неловко запихивать его в кобуру. — Думал… насчёт вечера договориться…

Голос его подрагивал.

Белый «Форд» стоял посреди дороги, дверца распахнута, двигатель не заглушён: подъезжая, опер увидел, что девушка в беде, и сразу бросился на помощь.

— Спасибо! — Лера быстро поцеловала Диму в губы. — Спасибо.

— Ты как?

— Нормально.

— Ты прямо на них…

— Всё в порядке. — Девушка вернулась к мальчику. — Лёша, поднимайся.

— А они точно ушли?

— Тебя не покусали?

Подбежали Марина Николаевна с продлёнки, завхоз Кардалевич.

— Посмотрите мальчика, — попросила Лера. — Проверьте, нет ли укусов.

— А вы, Валерия Викторовна?

— Я в порядке, меня не тронули.

— Как ты их прогнала? — тихо спросил Ройкин, отводя девушку в сторону. — Из баллончика? Газом?

— Нет. — Лера дёрнула плечом: — Просто попросила уйти.

— Просто попросила?!

— Рявкнула: «Вон!!», они и послушали. — Лера слабо улыбнулась. — Я ведь учительница…

И посмотрела в сторону сквера. Но не на калитку, рядом с которой толпилась её группа, а дальше по улице, где возле кустов сирени, как показалось девушке, ошивался Цыпа.

* * *

Прораб Василий Данилович Шишкин подстерёг архитектора на улице, у главного крыльца реставрируемой усадьбы. Внутрь не пошёл. Во-первых, сапоги после путешествия по зоне земляных работ были настолько грязными, что Шишкин не рискнул топтаться в них по паркету, пусть даже не циклёванному и плотно накрытому плёнкой. А во-вторых, не хотел присутствовать при дичайшем разносе, что устроил архитектор главному реставратору. Что стало поводом, да и был ли он вообще — повод, — Василий Данилович не знал, да и не хотел знать, и радовался, что сам легко отделался во время прошлой истерики, связанной с неправильной, по мнению архитектора, подготовкой набережной. Но надо отдать должное: с момента обнаружения подземного хода Кумарский-Небалуев вёл себя тише обычного и в истерики впадал строго по делу, а не просто так.

— Ещё одну такую залипуху увижу — тебя самого надо будет реставрировать, идиот! — Сулейман тигром вырвался на оперативный простор, в смысле — на уставленное лесами крыльцо, но уходить с него не спешил и дверь не закрыл, продолжая переругиваться с оставшимся внутри реставратором. — За такие деньги ты здесь должен был Тадж-Махал построить, а не потолок зашпатлевать! По клубам шаришься? — Пауза, во время которой Израилович выслушивал робкий ответ подчинённого, а затем последовала новая порция яда: — Я тебе покажу: «расскажу дяде»! Я твоему дяде сам всё расскажу, бездельник, ты мне ещё должен останешься! Да ты мне уже должен! В рабство оформлю по самой низкой ставке, лентяй! А дядя твой тебя лично будет кнутом подгонять!

Реставратор, который скромно попросил называть его художником, чем-то неуловимо напоминал самого архитектора: тоже черноволосый, носатый и шумный. Только моложе, веселее и пощуплей. Звали его Максим Турчинский, и, по мнению Шишкина, свой гонорар парень отрабатывал на сто сорок шесть процентов — во всяком случае, законченные помещения вызывали у невзыскательного прораба восхищение. Но то ли с холлом у реставраторов действительно не заладилось, то ли Небалуев требовал чего-то необыкновенного, но ругались они крепко. Уже неделю.

— Не надо меня пугать!

— Я ещё не приступал!

— Да я завтра же отсюда уеду!

— И будешь ближайшие сто лет нужники реставрировать!

— Которые вы спроектируете?

— Мальчишка!

— Извините…

— Я всё… Я всем… Я тебе… — Модный архитектор захлопнул тяжеленную дверь с такой силой, что, казалось, содрогнулось всё здание. — Я ещё…

Шишкин сообразил, что сейчас с Сулейманом лучше не общаться, однако удрать не успел.

— Что?! — Архитектор в упор посмотрел на прораба. И внезапно — как будто другой человек на крыльце появился — сменил и тон, и выражение лица: — Василий Данилович, вы проверили подземный ход, как я просил? — В голосе Израиловича слышались и сладость, и елей, и даже малиновое варенье, от обилия которых строитель слегка оторопел.

— Проверил, — кивнул Шишкин. — Никаких скрытых помещений или ответвлений не обнаружено. — И, предвосхищая следующий вопрос, уточнил: — Я лично всё проверил и ручаюсь за результат.

— То есть за отсутствие результата, — протянул Небалуев, незаметно убрав варенье. — То есть получается, что рубль обронил случайный прохожий… Очень жаль.

— Что именно жаль?

— О чём вы хотели со мной поговорить? — Умение Кумарского бесстыдно отбрасывать в сторону невыгодные ему темы вызывало у прораба восхищение.

— Насчёт человека вашего, Сулейман Израилович…

— Это кого ещё? — не понял архитектор.

— Сигизмунда Левого.

— А-а… — Кумарский поджал губы. — А что Левый? И почему он мой?

— Вы ведь его в охрану устроили?

— Попросил принять. — Небалуев вздохнул и протянул руку, явно собираясь взять собеседника за пуговицу, однако в дюйме от грязного ватника холёные пальцы архитектора замерли и плавно вернулись к благородному и дорогому костюму. — Видите ли, Василий Данилович, Сигизмунд Феоклистович переживает сейчас непростые времена. Освободившись, он с трудом возвращается к мирной повседневной жизни, и наша обязанность, наш гражданский долг заключается в том, чтобы помочь ему снова стать полноценным членом общества.

— Бухает он, — тоскливо сообщил прораб. — По ночам.

— Скотина, — с чувством произнёс исполнитель гражданского долга.

— Раньше один напивался, и на это глаза закрывали. А вчера он сотрудникам предложил.

— Отказались?

— Отказались и сообщили.

— Премировать из моего фонда.

— С удовольствием. — Шишкин помялся. — А с Левым что делать?

— Я с ним поговорю, — пообещал архитектор и вытащил из кармана зазвонивший телефон: — Извините, Василий Данилович.

— Да я уже закончил. — Прораб кивнул и быстренько исчез из поля зрения Кумарского. Который, в свою очередь, сделал несколько шагов по деревянному настилу, остановился и громко произнёс:

— Да, Юрий Дмитриевич?

— Вы были правы, Сулейман Израилович, вы были правы! — возбуждённо сообщил директор музея. — Кто-то копался в фондах!

«Проклятие! Какой же я дурак!»

— Что-то пропало?

— Ещё не знаю, Сулейман Израилович! Сегодня всю ночь буду разбираться!

— Завтра утром созвонимся?

— Конечно.

— Прямо детектив какой-то…

— Не то слово, Сулейман Израилович! Не то слово!

Шас медленно убрал телефон в карман, быстро дошёл до «Тигра», припаркованного на асфальтовом пятачке у ворот, и без приязни посмотрел на прислонившегося к переднему крылу дикаря.

— Я тебе говорил не привлекать к пьянкам строи-телей?

— Я чо, прокурор, их привлекать? — окрысился Шапка.

В последнее время, как заметил шас, Газон стал вести себя дерзко и смотреть на благодетеля без почитания, словно прознал о чём-то и затаился. Впрочем, в то, что дикарь мог что-нибудь узнать, шас не верил, а злобу затаил, поскольку считает, будто ему недоплачивают. Все лентяи считают, что им недоплачивают.

— Местных более не спаивать, — предельно жёстко приказал Кумар.

— А то чо?

— А то мне придётся тебя наказать.

— Самому?

— Узнаешь.

Тон, а может — соответствующий взгляд Сулира, сделал своё дело — Шапка прикинулся послушным. Видимо, сообразил, что шас, пусть даже и модный молдаванин, за сокровищами без серьёзной охраны не приедет, вот и взял назад.

— А чо я? — развёл руками дикарь, работая «под дурачка». — Я не поил, я предложил только.

— Впредь не предлагай.

— Ну и ладно, мне больше достанется.

— Вот именно. — Кумар помолчал. — Больше по ночам не отлучайся, будь всё время здесь и следи за происходящим в оба.

— Придёт кто? — насторожился Газон.

— Жду, — коротко ответил шас.

— Я не хочу умирать.

— И не придётся.

— Точно?

— Я не прошу тебя сражаться — только следить.

— А вдруг он заметит?

— А ты не просто следи, а транслируй мне видео. Тогда ему не будет никакого смысла тебя убивать… — Сулир вспомнил, с кем говорит, и уточнил: — Ты сможешь наладить передачу?

— Разберусь, — пробурчал дикарь. — Делал раньше.

— Вот и хорошо. — Ещё одна пауза. — Возьми «различитель».

И протянул Газону очки с тёмными стёклами — Красные Шапки не владели магией, и поскольку таинственный некто наверняка заявится в усадьбу под прикрытием морока, увидеть его дикарь сможет только с помощью артефакта.

— Денег тоже дай, — отрывисто произнёс Газон, забирая очки. — На такой риск я за одну зарплату не пойду.

— Вот тебе деньги. — Шас отсчитал подчинённому несколько купюр. — Бухай только по необходимости и смотри в оба.

— Да понял я, понял. — Шапка сунул банкноты за пояс и впервые за всё время разговора приятно улыбнулся: — Хорошо с тобой, молдаванин.

— Я — архитектор.

— А я как сказал?

* * *

Дом вызывал жалость…

Нет, пожалуй, не так. Жалость вызывали его обитатели, неспособные ни отыскать чего получше, ни потребовать от городских властей привести в порядок старое и в общем-то красивое строение. Четырёхэтажный дом, построенный в самом начале XX века, мог стать украшением улицы, но сейчас вызывал лишь горькое недоумение: как можно довести до такого состояния здание, стоящее едва ли не в центре? Зачем? Неужели людям настолько безразлично, где они живут? Зачем превращать в помойку собственный город?

Да, Озёрск — провинция. Но он всегда был провинцией, однако посмотрите, как его отстраивали раньше! Попробуйте почувствовать, сколько тепла и любви хранят старые камни.

Не можете почувствовать? Тогда о чём с вами говорить?

Какие же вы озёрцы?

Впрочем, тот, кто вошёл в дом сейчас, был далёк от подобных размышлений и чувств. И старые камни оставляли его равнодушным.

А дом вызывал у него не недоумение, а брезгливость.

Тёмный подъезд. Скрипучая лестница. Запах старости…

«Почему они соглашаются тут жить? Или перестали замечать то, что их окружает?»

Скорее всего, так и есть — перестали замечать. Смирились.

А может — никогда не видели, не задумывались, потому что не с чем было сравнивать?

Простые люди в простой ситуации. Им дали где жить, они и живут, ветшая вместе с домом.

Очень простые люди, поскольку ни подъезд, ни дверь квартиры не защищались магией. Не было тут «ничего особенного», мягко убеждавшего вороватых прохожих, что за закрытой дверью нет и никогда не было ничего интересного. Не переливались опасным предупреждением контуры «Кольца саламандры», способные сжечь даже средний танк, соберись он сдуру прорваться через входную дверь. Не было даже примитивных «Серебряных колокольчиков», предупреждающих хозяина о незаконном проникновении.

И внутри, как показало беглое сканирование, отсутствовали какие бы то ни было артефакты.

— Нет, спящие у тебя наверняка есть, куда же без них… — Однако почувствовать надёжно замаскированные магические устройства не смог бы даже нав. — А во всём остальном — молодец! Квартира не привлекает внимания. Никто и не подумает, что тут логово жителя Тайного Города.

Примитивные — даже по человским меркам — замки не выдержали вмешательства простеньких отмычек, и квартира отдалась вторжению, как наполеоновский Париж — русскому войску: без особой радости, но покорно, стараясь, раз уж не получилось отбиться, хоть удовольствие получить.

— Не слишком ли скромненько? Я понимаю — надо играть роль, но ведь это уже чересчур. Ты-то в отличие от них знаешь, что может быть лучше.

В коридоре — древний, как скифские шлемы, шкаф с мутным зеркалом. Внутри шкафа — довольно простенький набор молодёжной одежды: джинсы, майки, кофточки, блузки. Пара недорогих деловых костюмов, брюки, заурядные туфли.

— Гм… Ты всё это носишь на спор? Или тебе доплачивают за кошмарный внешний вид?

Ванная комната более-менее отремонтирована, плитку менять не стали, но отмыли, саму ванну, кажется, покрасили, поставили новый смеситель. На стеклянной полке под зеркалом — дешёвый парфюм.

— Ты серьёзно? Но на себе-то зачем экономить? Всё равно провинциалы не поймут… Зачем ты пользуешь эту жидкость, которую даже её производители не называют духами?

В комнате новые обои и новая мебель: диван, телевизор, кресло, книжные полки, небольшой письменный стол с дешёвым ноутбуком. Два карандашных портрета на столе, два местных донжуана во всей красе, написанные с потрясающим сходством.

— А ты и правда талантлива…

Кухня, судя по всему, осталась старая, однако её тоже отмыли.

И, — подтверждая результаты первоначального сканирования, — никаких магических следов или «закладок». Ничего подозрительного. Ни одной ниточки, способной привести к Тайному Городу.

— Уважаю. Нет, действительно: жить в глухой провинции, в помойке и не пользоваться магией… Уважаю. Ты, Лера, настоящий профессионал. А настоящие профессионалы весьма опасны.

Потому что тот, кто готов ради легенды мучиться несколько месяцев в подобной помойке, способен на многое.

— Кумар молодец, знал, кого взять с собой.

Именно поэтому Сулир до сих пор не имел ни покушений, ни даже угроз в свой адрес: профессионала уровня «Валерии Викторовны» нанимают не только для охраны, но и с целью кровавой и жестокой мести, и случись что с работодателем, «преподаватель ИЗО» пойдёт до конца просто потому, что будет обязана это сделать.

— Ладно, разберёмся…

Осмотр закончился.

Никаких записей или артефактов, проливающих свет на нынешнее задание обитательницы однокомнатной квартиры, не обнаружено, все версии на её счёт так и остались версиями. Ставить свои артефакты, например на подслушивание, смысла не имело — профессионал такого класса обнаружит их с лёгкостью. И насторожится. А давать «Валерии Викторовне» лишний повод для подозрений не следовало.

— Мы ещё увидимся, брюнеточка. И не только увидимся.

Дверь мягко затворилась, щёлкнули замки, скрипнула лестница — она реагировала даже на легчайшие шаги, и…

Резкий поворот, мягкий толчок в соседскую дверь и вкрадчивый вопрос:

— Зачем ты на меня смотришь, бабушка?

Тишина. Перекошенное лицо отшатнувшейся в глубь коридора старухи. Страх, который можно буквально пощупать… погладить… облизать…

Страх старухи особенно сладок, ведь она знает цену времени, знает, как мало ей осталось, дорожит каждой непрожитой секундой, и каждая из них отображается сейчас на морщинистом лице.

А в ответ — улыбка.

Добрая. Можно сказать — человечная.

Страшная.

— Зачем ты на меня смотришь, бабушка?

— Я не смотрела, — бормочет старуха. Ей очень хочется перекреститься, но страшно поднимать руку. И ещё она догадывается, что крест не поможет. Не в этот раз.

— На меня нельзя смотреть, бабушка.

— Уходи, — шепчет любопытная соседка. Слишком любопытная.

— Уйду.

Но улыбка обещает другое.

— Сейчас уходи. — Старуха почти шипит. Но это не шипение разъярённой змеи, нет, это газ покидает детский шарик.

— А ты никому обо мне не расскажешь?

Вопрос звучит издевательски, любой, даже самый тупой зритель, окажись он сейчас в тёмном коридоре, понял бы, что вопрос противоречит улыбке, а значит, его можно не рассматривать всерьёз. Любой бы понял, но только не старуха. Потому что для неё в этом вопросе таится надежда.

— Не расскажу.

— Честно?

Чем больше боится жертва, тем острее наслаждение.

— Богом клянусь.

— Хорошо… — Лёгкое движение назад, к двери, но именно лёгкое, только для того, чтобы увидеть мгновение облегчения на лице жертвы, только чтобы насладиться перепадом настроений несчастной: вот старуха радуется, в её глазах читается надежда… Которую тут же сменяет дикий ужас.

Потому что следующее движение — вперёд.

Потому что человеческое лицо превращается в чудовищную морду, а когти бьют в грудь.

— Дьявол, — шепчет старуха.

И поднимает руку, пытаясь… не защититься, нет — перекреститься.

* * *

— Вот, товарищи милиционеры, проходьте за мной! — Музейная уборщица (она же и гардеробщица) тётя Глаша встретила опергруппу на крыльце, замахала руками, привлекая внимание и подтверждая, что сюда приехали, сюда, не ошиблись, а затем поспешила вперёд, показывая дорогу.

— Мы уж не милиционеры, тётенька, — улыбнулся Ройкин. — Давно уже не милиционеры.

— Да я привыкла, — отмахнулась уборщица. — У вас постоянно чего-то меняется, что ж теперь, переучиваться?

— Теперь не надо.

— Вот я и не стала.

— И правильно.

— Вы ведь, черти, всё равно сами одни и те же постоянно, одно название только маскируете.

— Почём знаете? — вопросительно поднял брови Дима.

— Доводилось, — неохотно буркнула уборщица, явно недовольная тем, что завела этот разговор.

— Оттого и знаете, как себя вести?

— Оттого и не растерялась. — Тётя Глаша остановилась у директорского кабинета, справа от косяка табличка под бронзу: «Губин Ю. Д.», однако дверь открывать не стала, посмотрела на Ройкина — теперь без деланой приязни — и сообщила: — Внутрь я не входила, заглянула, увидела, как Юрий Дмитриевич сидит, всё поняла и пошла вам звонить.

— Сразу все поняли? — удивился Дима. — Доводилось трупы видеть?

— А что, запрещено?

— Нет.

— Значит, доводилось.

«Ого, какие люди у нас швабрами размахивают!»

Уборщица потянулась к ручке двери:

— Входи.

— Не трогайте. — Эксперт улыбнулся и перехватил руку женщины. — Пожалуйста.

— Я уж трогала.

— А больше не надо.

— Как скажете.

Уборщица отступила в сторону, а полицейские прошли в кабинет директора музея. В довольно большую комнату, плотно заставленную книжными шкафами с открытыми и закрытыми стеклом полками. Кроме книг на них лежали и стояли разномастные, но обязательно битком набитые папки с документами, стопки журналов и газет. Огромный письменный стол — старый, возможно, даже дореволюционный — был также захламлён до последней крайности, небольшое свободное пространство оставалось лишь напротив директорского кресла, в котором и восседал Юрий Дмитриевич.

Откинувшись на спинку удобного кресла. С остекленевшими глазами. И с чёрной засохшей полоской, спускающейся от правого виска.

Кровь, слегка запачкав воротник рубашки, уходила дальше, вниз, но лужица на полу отсутствовала, возможно, скопилась на сиденье.

— «Макаров», — произнёс эксперт, бросив взгляд под кресло, в то место на полу, на которое указывала плетью висящая рука Губина. — Из фондов?

— Наградной, — негромко ответил Ройкин.

— Откуда знаешь?

— Проверил перед выездом. — Дима криво усмехнулся. — Господин директор служил в Афганистане, и служил очень успешно. Два ранения, четыре боевые награды и пистолет. Майор ВДВ в отставке.

— Он — парашютист? — вытаращился Михал Михалыч. — Этот толстячок?

— Этот толстячок мог тебе руку перекусить и не поморщиться, — буркнул Ройкин. — Его именным оружием не за удачный гуляш наградили.

— Ветеран, значит…

— Ещё какой!

— Такие редко стреляются, — заметил эксперт. — В смысле, если в мирную жизнь удалось вернуться, то дальше такие мужики — крепче крепкого. Их не собьёшь, не напугаешь.

— Всякое в жизни бывает. — Ройкину доводилось видеть крепких вроде бы мужиков, напуганных так, что волосы на ногах дыбом стояли, однако распространяться об этом не стал.

— Тоже верно, — согласился Михал Михалыч.

Эксперты принялись деловито раскладывать своё хозяйство, а Дима обошёл стол и, перегнувшись через плечо мёртвого директора, прочитал лежащий на столе лист:

— «В моей смерти прошу никого не винить».

— Записка? — поднял голову Михал Михалыч, услышав удивлённое восклицание.

— Она самая, — подтвердил довольный опер.

— Ну, считай, расследование завершилось. — Эксперт зевнул. — Написано собственноручно?

— Ага.

— Подписался?

— Нет.

— Не беда — почерка достаточно.

— «Также хочу признаться в содеянном убийстве…» Ни фига себе! — Ройкин присвистнул. — Ты слышал? «В содеянном убийстве»!

— И кого твой ветеран укокошил?

— «Такого-то числа… во столько-то… я встретил в сквере гражданина Корягина…»

— Это Славика Корягу, что ли? — вытаращился эксперт. — Бомжа, которого на ограду насадили?

— И за которого меня чуть наизнанку не вывернули. — Дима прищурился. — «…с которым у нас произошла ссора на почве…» На почве чего-то, в общем, тут неразборчиво.

Признание лежало на столе, однако переживший первую радость Ройкин почему-то почувствовал… растерянность. Да, именно растерянность. Не верилось Диме, что Губин выпивал с самым известным озёрским бродягой вечерком в сквере музея. Потом заспорил, кому бежать за следующей бутылкой. А потом убил.

— Как обычно: на почве внезапно возникших неприязненных отношений, — произнёс многоопытный эксперт. — Скорее всего, Юрий Дмитриевич Корягу за попыткой кражи застал. Тот кретин бежать бросился да на ограду насадился. Губин с места происшествия скрылся, но вину за собой чувствовал…

Эта версия показалась осмысленнее предыдущей, но и она вызывала определённые сомнения.

— Так чувствовал, что застрелился? — недоверчиво уточнил Ройкин. — Тебе самому не смешно?

— Люди разные, — пожал плечами эксперт. — Полагаю, Юрий Дмитриевич переживал… Вчера вечером крепко принял на грудь… — Кивок на мусорное ведро, из которого торчала пустая бутылка из-под коньяка. — Расстроился…

— И схватился за пистолет?

— Ага.

— Так пистолет надо было заранее принести, — желчно произнёс Ройкин.

— А ты почитай, где он у него хранился, — предложил Михал Михалыч. — Вполне возможно, что в тутошнем сейфе. Тут тебе и охрана, и сигнализация.

— Ладно, ладно, понял. — Дима огляделся. — Давай составлять осмотр и…

И его прервал телефонный звонок.

Ройкин коротко ругнулся и поднёс к уху трубку:

— Да?! — Выдержал паузу, слушая сообщение, кивнул: — Понятно. Мы постараемся. — Убрал телефон в карман и перевёл взгляд на эксперта: — Говорить или сам догадаешься?

Секунду тот таращился на опера, а затем его глаза изумлённо расширились:

— Ещё один труп?!

— Старуху какую-то порезали. — Ройкин цыкнул. — А поскольку вы у нас — единственная бригада, то давайте тут не задерживайтесь — вас ждут.

* * *

День выдался обыкновенным. Утром школа — пять уроков, от звонка до звонка, затем разговор с директором: городское управление культуры пронюхало о кружке и предложило устроить Всеозёрский конкурс детского рисунка, от проведения которого девушка попыталась отбиться, но ввиду отсутствия опыта и должной жизненной школы была вынуждена пообещать «подумать». Затем прыжок на мопед — какое счастье, что погода стоит тёплая! — и скорей-скорей на репетицию, в ставшую почти родной группу О2, к парням, которые пережили первый успех и принялись пахать изо всех сил в желании добиться большего.

Ведь это важно — желать большего после первого успеха. Не «проснуться утром знаменитым» и ленивым, «зазвездившимся», а готовым к новым свершениям. Парни были именно такими — жадными до побед, мечтали проснуться знаменитыми не только в Озёрске и потому готовы были работать.

И потому работать с ними было интересно.

А теперь — домой… В маленькую, но такую уютную квартирку, в старый, грязный, скрипучий, но всё-таки — свой дом… Становящийся постепенно своим. Медленно, нехотя, но всё-таки привыкающий к новой жиличке.

«А что? Пустить здесь корни, завести семью…»

Мысль показалась настолько дурацкой, что Лера не удержалась — звонко рассмеялась, представив, как местные отнесутся к «выпущенным корням», если вдруг узнают, кто скрывается под личиной «учительницы ИЗО и МХК».

«Отличный способ свести с ума провинциальный городок…»

И хорошо ещё, что местные как-то чересчур легко и быстро забыли историю с собаками, удовлетворившись её невнятным объяснением: «Заорала от страха! И они разбежались!» И уж совсем замечательно, что поблизости не оказалось зевак с телефонами и никто не снял то, что успело проявиться во время подавленной трансформации.

«Учительница рисования смешала синюю краску с жёлтой и получила зелёную. А дети решили, что она ведьма, и сожгли нафиг».

Старый анекдот мог запросто превратиться в быль.

Лера загнала мопед в маленький сарайчик — она давно договорилась с дворником и за небольшую плату использовала помещение как гараж, — вышла во двор, однако к подъезду не пошла, уселась на лавочку, словно решила насладиться прохладой вечерних сумерек, и негромко спросила:

— Что ты здесь забыл, кровосос?

— А ты? — так же тихо ответил приятный мужской баритон.

— Я спрашиваю не об Озёрске, — ровно произнесла Лера. Она не боялась невидимого собеседника, зато отчётливо давала понять, что он ей неприятен. — Что ты забыл у моего дома?

— Допустим, решил познакомиться.

— Весьма самонадеянно.

— Ты — пища, — лениво парировал мужчина. — Так что трудно сказать, кому следует быть осторожным.

— Уезжай, — предложила девушка. — Или я донесу на тебя.

— Ты давно чувствовала моё присутствие, но не донесла, а значит, ты не хочешь, чтобы Великие Дома знали о твоих маленьких шалостях в дикой провинции.

Он знал, что не ошибается. И она знала, что он знает. И потому прозвучал вопрос, ради которого они и встретились.

— А чего хочешь ты?

— Уезжай, — предложил мужчина. — Ты мне мешаешь.

— У меня тут только-только жизнь налаживаться стала: влилась в коллектив, завела ухажёра…

— Решила пустить корни?

— Почему нет?

— Сожгут, — хихикнул собеседник. — Правда, горите вы плохо, но если не пожалеть дров и масла…

— Ты слишком долго жил среди озлобленных челов, — рассмеялась Лера. — В России не жгут… Как тебя зовут?

— Не важно. — Мужчина выдержал паузу и перешёл на серьёзный тон: — Давай договоримся о разделе добычи.

— Что предназначено мне?

— Половина сокровищ.

— И рабочие дневники Юлии.

Короткая пауза, за которой следует короткий ответ:

— Нет.

— Значит, не договорились. — Девушка поднялась с лавки. — Наша следующая встреча станет боем.

— Спи настороже, — посоветовал баритон.

— Я давно перестала считать убитых масанов, — не оборачиваясь, бросила Лера. — Тебе понравится компания.

Но когда она оказалась в квартире, Бруджа почти сразу почуял заработавший артефакт — сигнальные «Серебряные колокольчики» — и рассмеялся.

* * *

Информация о трагических событиях, разумеется, доходила до стройки: сообщения о случившихся в один день убийстве и самоубийстве, сплетни о том, что может стоять за ними, домыслы… Настроение у рабочих, разумеется, было далеко от идеала, а масла в огонь подливали ожившие воспоминания о волках, гулявших по району несколько недель назад. В результате люди отказывались от поездок по домам, предпочитая ночевать в бытовках, и старались не покидать их ночами.

— Совсем обалдели, придурки, — резюмировал Газон, вышедший на барское крыльцо освежиться и опорожниться по-малому. — Так трусят, что даже бытовки трясутся.

На самом деле дикарь преувеличивал — в час ночи стройка спала всегда; но и отличие было: раньше полуночное безлюдье оживляли блуждающие от фонаря к фонарю охранники, теперь же они предпочитали и носа не высовывать из тёплых «дежурок», внутри которых у бравых сторожей появлялось ощущение безопасности.

Газон, несмотря на нечеловеческое происхождение, нечеловеческой смелостью не страдал, сам трусил так, что пальцы подрагивали, однако желание «показать этим челам» перевесило. Опять же — Кумар. Если проворонить ожидаемого шасом гостя, то можно остаться не только без премиальных, но и без зарплаты, а до тех пор, пока не найден клад, в финансовом плане Газон категорически зависел от милости денежного Сулира.

— Козёл, — выдал Шапка, раз уж речь зашла об архитекторе. После чего совершил у крайней колонны задуманное, оправился и только собрался вернуться в дом, как почуял, именно почуял, что началось.

К магии дикая семейка не была приспособлена, однако чувства дикарей были куда острее человских, и именно они позволили Газону сообразить, что гость Кумара явился.

— Храни меня источник Большого Виски…

Какого-то покровителя или религиозного культа у Красных Шапок не было, однако многие дикари искренне верили в наличие где-то — возможно, спрятанного подлыми Великими Домами, — животворящего источника Большого Виски, который не оставит даже в самый страшный момент, а нужно будет — спрячет в себе.

А момент и в самом деле выходил неприятный — слабо сказано! — а то и вовсе пиковый — вот это определение подходящее! — и лёгкое ощущение действия магии сменилось железобетонной уверенностью в том, что на стройплощадке творится колдовство.

Газон натянул на нос «различитель» и укрылся за описанной выше колонной.

— Ну, шасская морда, сейчас посмотрим…

И заткнулся, словно его могли услышать.

Что, естественно, не соответствовало действительности, поскольку гость как раз запустил двигатель экскаватора, и его рёв многократно перекрывал бормотания Шапки.

Для обычных челов — выгляни кто из них на улицу — на площадке ничего не изменилось: экскаватор продолжал стоять на приколе, терпеливо дожидаясь утренней смены, однако вооружённый «различителем» Шапка видел настоящее. Как тяжеленная машина плавно тронулась с места, объехала синие туалетные кабинки, груду заготовленных для укладки бетонных труб, вышла на оперативный простор, в ту часть размеченной территории, куда ещё не добралась техника, и вгрызлась в землю.

— Стахановец, мля…

Убедившись, что ночной гость отличается трудолюбием, а не агрессией, Шапка расслабился и осмелел. Включил телефон, убедился, что «снять кино» не получится — пришелец набросил на территорию ещё и обманывающую аппаратуру «Накидку пыльных дорог», — и просто позвонил шасу.

— Не спишь?

— Газон, я тебя скошу, придурка, половина второго…

— Приятелю своему расскажи.

— Он пришёл?! — Сулир проснулся молниеносно. — Что делает?

— Экскаватор завёл и пашет, как Кортес за деньги. — Дикарь почесал пузо. — Надрывается, словно в последний раз, мля, я бы так даже после трёх бутылок виски не смог.

— Видел его?

— Ещё нет… — Шапке очень хотелось добавить: «И не увижу», но он решил пока не нагнетать. — Далеко слишком.

— Подойди ближе, — распорядился Кумар. — Я хочу знать, кто пришёл.

— Приезжай, мля, сам всё увидишь.

— Не умничай. — Шас вскочил с кровати и пробежался по спальне, совершенно растерянный, не знающий, за что хвататься. — Видео снимаешь?

— Он «Накидку» использует.

— Хитрый.

— Поэтому я и не хочу к нему приближаться, — объяснил осторожный дикарь. — Мало ли что он ещё удумал.

— Следи за ним, — распорядился Кумар, возвращаясь на кровать. — Если он что-то найдёт — звони немедленно.

— Обязательно… — Газон отключил телефон и закончил: — Размечтался, мля.

Он уже понял, что найти неведомый гость мог только одно — настоящий тайник, — и искренне надеялся, что у него не получится. Потому что если тайник отыщет Сулир, у него, мужественного и сильного Газона, будет возможность хоть как-то поучаствовать в дележе добычи, а неведомый «стахановец» ничем ему не обязан и дать ему может разве что пулю.

— Ладно, молдаванин, подойду поближе, чёрт с тобой. — И Шапка, восхищаясь собственной смелостью, сделал полшага из-за колонны.

* * *

Старый доходный дом темнел, вгрызаясь горбатой крышей в ночное небо, и, кажется, скрипел всем, чем только можно. Симпатичный, только не ухоженный днём, по ночам он превращался — в представлении Цыпы, естественно, — в сосредоточие озёрской мистики и Тьмы, казался склепом, чудовищными вратами, проводящими в мир иной, подземный, населённый монстрами, мертвецами и колдунами.

Борис был парнем современным, не глупым, не трусливым и, разумеется, не верящим в ту голливудскую ерунду, которой хитроумные продюсеры щекочут нервы обывателям. Все эти чудовища, оборотни, фреддикрюгеры и прочие джейсоны-пятницы — всё это суть фантазии сценаристов на окладе, вымотанных отцов семейств, лысых, обрюзгших, скучных и местами злобных, вынужденных придумывать «невероятное», чтобы оплатить ипотеку. Цыпа был достаточно взрослым и достаточно циничным парнем, чтобы всё это понимать, однако проклятый дом заставлял его нервничать.

Было в обители Валерии Викторовны что-то неуловимо непонятное, загадочное и особенно — по ночам.

— Чушь всё это, — проворчал про себя Борис. После чего огляделся, убедился, что стоит на ночной улице совершенно один, и быстро полез по берёзе на привычную ветку в надежде, что хоть сегодня ему повезёт.

Должно повезти!

В конце концов, сколько можно терпеть неудачи?!

«Лера! Сука ты красивая! Разденься и покажись!»

С недавних пор он звал её просто — Лера. И в мыслях, и наяву, и в мечтах… В сладких мечтах…

Лера…

Прекрасная, как фея, неприступная, как Эверест, желанная, как… Тут сравнения отсутствовали, поскольку никого ещё, даже первую свою любовь — двадцатилетнюю папину «стажёрку», — Цыпа не хотел так сильно и страстно. Тем более что со «стажёркой» у него всё сладилось, а как подступиться к гордой Валерии Викторовне, он не имел понятия.

Это бесило.

И затея с фотоаппаратом постепенно трансформировалась: желание оскорбить, унизить, ославить на весь город исчезло, теперь Борис предполагал устроить недотроге настоящий шантаж и таким образом заполучить то, что не достаётся «по-хорошему».

План Цыпе нравился, однако смущали его две детали.

Первая — ухажёры красавицы. О Ройкине в городе говорили негромко, отзываться предпочитали с уважением или, на худой конец, нейтрально — молодой опер считался любимчиком начальника полиции, хватку свою уже показал, равно как здоровую злопамятность, и без нужды с ним предпочитали не связываться. И даже с нуждой — договариваться.

Так о Ройкине отзывался Цыплаков-старший, а Боря папе верил.

Что же касается Анисима, который тоже стал виться вокруг Леры, то тут даже говорить ничего не требовалось — одной фамилии достаточно.

«Сотрут они тебя, — нашёптывал Цыпе разумный внутренний голос. — Оставь девчонку в покое, не про твою честь».

Но юношеская гордость, помноженная на подростковое желание, даёт порой удивительный по дерзости и дури результат, и Борис решил рискнуть.

«Классно будет, если она и с Анисимом закрутит! А там, где двое, — и третьему место найдётся…»

Вторая же загадочная и немного тревожная деталь появилась сегодня.

Тот факт, что молодая учительница бросилась спасать ребёнка прямо в стаю разбушевавшихся псов, сам по себе выглядел подозрительно. Но если его при желании ещё можно было списать на аффект, на приступ героизма или глупости, то результат превзошёл все ожидания.

Цыпа остался единственным свидетелем инцидента, который сохранил хладнокровие и ясный ум. Он сразу понял, что училка бросится на улицу, подготовил аппарат, выставив его на максимальное приближение, упёрся в ограду, сосредоточился и сделал целую серию фотографий, которую можно было озаглавить «Лера и собаки». И три кадра повергли Бориса в самый настоящий шок: на них лицо молодой учительницы больше напоминало маску монстра, а на изящных, «музыкальных» пальцах виднелись не привычные, аккуратно подстриженные ногти, а самые настоящие когти. Острые и длинные. Впрочем, насчёт последнего Цыпа не был уверен — объектив, который оказался у него с собой, не позволял качественно снимать с такого расстояния. А вот лицо — да, лицо Валерия Викторовна продемонстрировала страшное… Не случайно от неё собаки разбежались так, словно увидели чудовище…

«А может, и правда — увидели?»

И эта мысль смущала так же сильно, как вид старинного дома.

Смущала, но не помешала Борису занять пост у окна молодой красавицы.

Ведь юношеская гордость, помноженная на подростковое желание, даёт порой удивительный по дерзости и дури результат.

«Лера! Покажись!»

И небо, похоже, услышало мольбу подростка.

«Ройкин?»

— Дима? — Лера улыбнулась, но сделала шаг назад, пропуская мужчину в квартиру. — Мы разве договаривались?

— А должны были?

— Я читала где-то, что так положено. У людей, которые уважают…

— Извини. — Он мягко перебил девушку. Взял её руки в свои ладони. Поднёс к губам. Прикоснулся нежно к нежным пальчикам. — Извини… Я просто подумал…

Она улыбнулась.

— Что тебе здесь будут рады?

— Да.

Его дыхание будоражило кончики пальцев.

— Тебе здесь… — к счастью, она убрала портреты со стола, спрятала в ящик, и потому в её голосе не слышалось и тени нервозности, — будут рады.

— Правда?

— Конечно.

Она ответила на страстный поцелуй и позволила подхватить на руки. И отнести в комнату, на разложенный к ночи диван.

— Поздравляю себя с первым уловом! — Соскользнувший с дерева Цыпа не удержался — уселся на лавочку во дворе, включил фотоаппарат и принялся жадно изучать добычу на маленьком экране. — Хоть что-то!

До сих пор Борису доставалась полная ерунда: девушка в халатике, фривольном, конечно, но и только; девушка топлес, но повернувшаяся к окну, а следовательно — к объективу, — спиной; девушка без ничего, но в полной темноте, в которой даже пол «модели» особенно не разобрать, не говоря уж о лице. В общем, до сих пор Цыпа пробавлялся ерундой, но сейчас…

— Ух ты!

Увлёкшиеся любовники слишком поздно выключили свет, и обрадованному подростку удалось сделать с десяток фото беззаботных утех. На ранней стадии, конечно, но всё же. Вот Лера обнимает Ройкина за шею — хорошо видна красивой формы грудь третьего, кажется, размера; вот она тянет любовника за собой; вот падает халат, и видно почти всё. Может, чуть смазано, зато и тело, и лицо, и никаких сомнений, что забавляется перед объективом бесстыдная преподавательница МХК школы № 3.

— Какая же ты красивая! — не сдержался Цыпа.

И вздрогнул, услышав холодный голос:

— Красивые часто оказываются ведьмами.

— Что?! — Юноша вскочил, обернулся и вздрогнул второй раз, увидев невысокого худощавого мужчину с холодным неприятным лицом.

— Красивые часто оказываются ведьмами, — повторил мужчина, присаживаясь на лавочку. — Ты не убегай, Борис, ты садись. Потому что ты мне без надобности, но если побежишь — догоню. Всё понятно?

— Нет, — честно ответил Цыпа.

— Тогда садись и слушай.

Поколебавшись, юноша осторожно вернулся на лавку, на краешек лавки, стараясь оказаться как можно дальше от невысокого, и нервно пере-дохнул.

Сказать, что неожиданный собеседник наводил на подростка страх, — значило просто промолчать. Ужас — вот что ощущал Цыпа сейчас, и лишь ленивое обещание догнать заставляло его оставаться на месте.

Обещанию юноша поверил.

— Откуда вы меня знаете?

— Я в Озёрске всех знаю.

— Правда?

— Нет, конечно, Боря, но какое тебе дело до всех, а? Тебе о себе думать надо. — Цыпа сглотнул. Невысокий довольно рассмеялся — он читал чувства подростка, как напечатанную крупным шрифтом газету, — и кивнул на окно, за которым проклятый Ройкин уединился с ненаглядной Лерой. — Нравится училка?

— Да. — Врать бессмысленно, а хамить, типа «Не ваше дело!», страшно.

— Давно за ней следишь?

— Только сегодня…

— Значит, давно. — Невысокий совсем не обиделся на попытку соврать. — Ты за ней следишь, она наверняка об этом знает, но привыкла и не обращает на тебя внимания. Это хорошо.

Речи страшный собеседник вёл обидные, однако Цыпа смолчал.

— С этого дня будешь показывать фотографии мне, — ровно продолжил невысокий. — Все фотографии абсолютно.

— Э-э…

— И фотографий делай побольше. Меня особенно интересует, с кем училка твоя встречается. Всё понятно?

— А… — Борис откашлялся, но всё-таки смог преодолеть напавший на него ужас и спросил: — А что мне за это будет?

— Молодец, — одобрил страшный. И улыбнулся. И улыбка у него, как понял Цыпа, была обаятельной, красивой. Только от неё делалось ещё страшнее. — За это, когда мы закончим, ты сможешь сделать с Валерий своей Викторовной всё, что захочешь.

— Всё? — недоверчиво прищурился подросток.

— Всё, что захочешь, — повторил страшный. — Клянусь Алым Безумием.

— Чем?

— Не твоё дело. — Невысокий резко поднялся с лавки и приказным тоном закончил: — Завтра встретимся здесь же, в это же время.

— В следующий раз неси шампанское, — капризно велела девушка. — А то взял моду являться на свидания с простым белым.

— Не с простым, а с прекрасным пьемонтским, — поправил подругу валяющийся на подушках Ройкин. — Которое ты очень даже любишь.

— Сегодня я была настроена на шампанское.

— Спасибо за комплимент.

Лера улыбнулась:

— Ты слишком о себе возомнил.

— Неужели? — поднял брови Дима. И попытался схватить подругу за руку: — А ну, иди сюда.

— Сам иди. — Обнажённая девушка подошла к столу и вновь наполнила свой бокал холодным вином.

— Как хочешь. — Ройкин вновь завалился на подушки, бездумно глядя в потолок, и вдруг спросил: — Кстати, ты уже слышала насчёт соседки?

— Агафьи Михайловны? — Девушка догадывалась, что только эта старушка способна привлечь внимание полицейского. — У неё ещё фамилия такая забавная… Не помню…

— Брауншвейг.

— Точно!

— Семьдесят семь лет, — задумчиво продолжил полицейский.

— А что соседка? — поинтересовалась Лера, поднося бокал к губам.

— Убили её…

— Убили?! — Девушка поперхнулась. — Что?!

— Убили, — подтвердил приподнявшийся на локте Дима. — Я думал, ты знаешь.

— Когда?

— Сегодня.

— А кто убил? Как?

— Неизвестно, — ответил Ройкин, чуть удивляясь экспрессии подруги. — Её за домом нашли, в переулке. Похоже, кто-то ножом ударил… Да ещё несколько раз… — Опер помолчал, после чего дёрнул плечом: — Что-то много у нас в последнее время трупов.

— Да, — глухо подтвердила девушка, вновь принимаясь за вино. — Много.

Бокал в её руке не дрожал. А глаза…

В глазах тоже не было испуга, но хорошо, что в темноте развалившийся на диване Дима не видел взгляда этих глаз…

Глава 5

Озёрский район, 1941 год, ноябрь

Погода в этом ноябре стояла суровая: снег в начале месяца лёг, мороз тогда же встал, метелило частенько, и выходить из дому без особой нужды желания не было никакого. Да и по нужде — тоже, потому что убивали не только мороз и голод, пришедший вместе с войной, но и немцы, войну на русскую землю принёсшие. Убивали много: за сопротивление, за мысли, за веру, что «Скоро вернутся наши!», убивали по доносам и наветам — желающие послужить новой власти нашлись, не без этого, — убивали просто потому, что нравилось. Немцы охотно позировали на фоне повешенных и расстрелянных, лыбились в объективы и посылали карточки в Померанию и Силезию, украшая обороты сентиментальными подписями: «Дорогая Гретхен, вернусь, когда убью всех русских».

Немцы убивали всех, кого хотели, и потому висящий на ветке дуба труп молодой женщины с табличкой на груди «Партизан» не показался чем-то из ряда вон.

Но напугать — напугал, уж больно неожиданно появился.

— Ой, Господи, Господи, — запоздало вспомнил Бога закоренелый грешник и атеист Свёкла. — Пресвятая Богородица, помоги! А я уж… я уж пожертвую на храм немало… Как-нибудь… Когда добычу возьму…

Вислоносый, весь какой-то дёрганый, угловатый, Никита Свекаев встретил приход немцев на охотничьей заимке, где укрывался от мобилизации в Красную Армию. Не от трусости, естественно, укрывался, а в силу твёрдого убеждения, что дни Советов сочтены, и супротив настоящей европейской силы им не совладать. Вон она какая, сила — вешает, стреляет, насилует, в общем, делает что хочет, а красные… Что красные? Бегут, спасаются, даже Ленинград, свою «колыбель революции», окружить позволили.

Немцы — это сила и крепкая власть, которая пришла всерьёз и надолго. А с их приходом настало время людей ловких и предприимчивых, к коим Свекаев, ничтоже сумняшеся, относил и собственную персону, ни капельки не сомневаясь в своей способности добиться многих благ, став успешным и состоятельным человеком. Надо только ситуацией воспользоваться правильно к вящей своей выгоде и большому хабару.

Вот и шёл Свёкла к усадьбе графской, рассудив, что с приходом немцев персонал санатория, в который обратили большевики старинный дом, разбежался, и ему никто не помешает добраться до вожделенных сокровищ.

Слухи о кладе, что закопала в Гражданскую старая графиня, вот уже двадцать лет будоражили уезд, а затем — район. И когда-то, сразу после учинённого ЧК разгрома, много народу бродило вокруг усадьбы в надежде отыскать запрятанное, да только не вышло. Ни у кого не вышло, однако Свекаев был не простым искателем — знал он секрет, который позволял надеяться на солидный куш. На большой хабар…

Вилась под ногами тропа, в левый глаз путника сверкало вышедшее из-за облака нежаркое солнце. Вообще, с погодой Свекаеву повезло: метель, вроде разыгравшаяся с утра, прекратилась, и морозило не сильно, и поход по лесу больше напоминал прогулку.

Обойдя болото, путник резко свернул в сторону и, проигнорировав шоссе, деловито зашагал берегом озера. Так было быстрее и, самое главное, безопаснее — ни постов, ни патрулей. Часа через два над деревьями показалась маковка Крестовоздвиженской церкви, а ещё через двадцать минут кладоискатель вышел к усадьбе.

Осторожно прокрался к дому, укрываясь за лишёнными зелени, но всё равно достаточно густыми кустами, выглянул и, не сдержавшись, тихонько выругался: во дворе стоял серый немецкий грузовик.

«Приехали!»

Свёкла рассчитывал, что обслуживавший большевиков персонал разбежится и санаторий опустеет, но не подумал, что удобный комплекс зданий присмотрят для себя оккупанты.

«Гады! Кто вас сюда звал, фашисты проклятые?!»

Расстроенный кладоискатель подал назад, но неожиданно замер, услышав повелительное:

— Halt!

Обернулся и едва не наложил в штаны, увидев поднявшего карабин немца. А его напарник — мордастый — держал руки на автомате с прямым магазином.

— Hände hoch!

«Вот и смерть моя!»

Паника едва не погубила Никиту, однако он знал, что молчать не следует, и попытался объясниться в меру сил.

— Их бин… их бин очень рад!

Вскинув вверх руки, Свёкла медленно выпрямился и натянул на физиономию самую благожелательную и радостную улыбку, выглядевшую, надо отметить, весьма жалко.

— Partizan?!

Вот ещё не хватало! За партизана приняли… Перед глазами мгновенно появилось видение повешенной женщины. Истерзанной. Над которой наверняка поглумились…

— Найн, нихт! — Свекаев испуганно замахал руками. — Я не есть партизан, я… как это… от советской власти пострадавший! Я любить Германия! Я — верный друг Германия… Я есть…

Он кричал, рыдал, заискивающе заглядывал в равнодушные, фашистские глаза немцев, снова рыдал и кричал до тех пор, пока не оказался в холодном сарае.

— Я хочу вам служить! Не убивайте…

И взвыл, когда дверь захлопнулась.

«Расстреляют! За что?!»

Свёкла догадывался, что немецкая власть сурова, не зря же повсюду её враги развешаны, как в Гражданскую, при товарище Троцком, но за собой-то он никакой вины не чуял! Не было за ним ничего! Немцам не мешал, жил своей жизнью, и вот…

«Меня за что?!»

Порыдав, размазывая по небритой морде слёзы, сопли и слюни, Свёкла утихомирился, уселся в углу, дрожа на морозе, а потом принялся ходить по кругу, сообразив, что если сидеть — замёрзнешь. Власть немецкая оказалась не только суровой, но и холодной. Жестокой, как настоящая власть, но, к сожалению для Никиты, жестокой лично к нему.

«Гады! Твари! Все они одним миром мазаны! Все простых людей обижают!»

Так и подвывал он до вечера, пока не услышал шум мотора, не разобрал в щёлочку, что во двор усадьбы въехал элегантный «Хорх», и не вздрогнул, когда дверь сарая распахнулась.

Впрочем, ничего интересного на пороге не оказалось — лишь два мордоворота в серых шинелях. Не вступая в разговоры, они подхватили перепуганного Свёклу под руки и буквально внесли в дом, а затем — в кабинет на первом этаже, где за столом ожидал арестанта невысокий, щуплый и смутно знакомый немец с настолько холодными глазами, что кладоискатель задрожал сильнее, чем давеча в ледяном сарае.

— Страшно? — осведомился немец на чистом русском языке, бросив на Свёклу неожиданно тяжёлый взгляд.

— Да, — не стал отнекиваться тот и присел, как приказали, на стул. — Готов служить…

— Заткнись.

— Слушаюсь. — Свекаева чуть не стошнило от усердия. — Яволь, то есть.

— Падаль.

— Яволь.

Немец потёр лоб, поморщился, но промолчал, здраво рассудив, что лучше сразу перейти к делу.

— Меня называть штандартенфюрер фон Рудж.

— Яволь.

Фамилия тоже показалась знакомой, созвучной с другой, смутно припоминающейся, так же, как лицо щуплого фашиста, однако холод, голод и страх мешали Свёкле ясно мыслить.

— Как твоё имя?

— Никита Свекаев, господин штандартенфюрер.

— Дезертир?

— Уклонист.

Свёкла думал, что немец не поймёт, но тот оказался сообразительным. Не зря же, в конце концов, говорил по-русски без запинки и акцента. Хмыкнул, словно услышал ожидаемое, и уточнил:

— Где уклонялся?

— На охотничьей заимке, господин штандартенфюрер.

— Долго же тебе пришлось прятаться.

— У меня там дядька… Он кормил.

— Зачем пришёл в усадьбу? — резко спросил немец.

Резко, неожиданно и жёстко. Вопрос буквально хлестнул, выбил Свёклу из колеи, в которую он потихоньку влез, убаюканный простыми и очевидными расспросами, и следующая его фраза стала очевидной ложью.

— К бабе пробирался, господин штандартенфюрер. Баба у меня тут работала, думал у неё пожить да осмотреться.

— Всех, кто здесь работал, мы расстреляли.

— Что?!

— Шучу. — Тонкие губы фашиста растянулись в неприятной ухмылке. — Но я могу отдать приказ на расстрел одного тупого русского, и никто даже не спросит, почему я так поступил.

Намёк оказался настолько толстым и прозрачным, что его уловил даже уклонист.

— Господин штандартенфюрер… — У Никиты ослабли ноги, и он начал сползать по стулу на пол.

— Ты понимаешь, Свекаев, что мои люди даже не спросят, зачем я это делаю…

— Нет!

— И уж тем более не спросит начальник полиции Лациньш. Ему всё равно, кого и за что вешать.

— Нет!

— Или стрелять.

— Пожалуйста!

— Тебя выведут на задний двор, поставят у выгребной ямы…

— Господин штандартенфюрер!

— Потом раздастся залп…

— Не губите!

— И твоё дохлое тело упадёт в вонючую жижу.

Свёкла не просто боялся — он трясся от ужаса. Хлипкий с виду немец обладал какой-то чудовищной, невозможной, неестественной аурой, нагоняющей сверхъестественный страх, и уклониста буквально зашатало. Перед глазами поплыли красные круги, в голове зашумело, желудок свело, и Никита готов был сделать что угодно, лишь бы страшный разговор немедленно прекратился.

— Мне нужна правда, — словно плетью хлестнул немец.

— Господин…

— Правда!

— Не губите…

— Ты ведь клад ищешь, не так ли? — И вновь — кошмарная усмешка. — Хочешь добраться до камушков старой графини?

— Да. — Свёкла поник. — Да, товарищ Бруджа, хотел.

И вздрогнул.

И Пётр вздрогнул.

И несколько секунд буравил взглядом опустившего голову чела. А тот неумело шептал молитву, ожидая выстрела или обещанную расстрельную команду.

— Как ты меня назвал?

— Я… — Это всё нервы. Страх. Ужас. Ошалевший Свекаев ляпнул и только потом понял, что сказал. — Я…

— Как ты меня назвал? — очень тихо повторил немец.

— Обознался, — всхлипнул Свёкла, складывая руки в умоляющем жесте. — Обознался. Было раньше… Был… Человек один… Раньше…

Из его глаз градом полились слёзы.

— Брат мой двоюродный тут в ЧК служил, — усмехнулся Бруджа. — И ты, я так понял, тоже?

— Нет, — всхлипнул кладоискатель. — Просто видел вас… Запомнил…

Фашист побарабанил пальцами по столу, а затем бросил — не спросил, а утвердил — фразу:

— Был здесь той ночью.

Очереди «Льюиса» с чердака, холод, роющиеся в шкафах и комодах солдаты и умирающая женщина, сумевшая обмануть его, растерянного и жаждущего мести. Потерявшего голову.

— Был, — признался чел.

— Рассказывай. — Вампир отошёл к окну и уставился в непроглядную ночную тьму. — Как на духу рассказывай.

— Это случилось на рассвете. — Свёкла шмыгнул носом. — Я в парке был, смотрю — девка из земли вылазит…

— Прямо из земли?

— Люк там был скрытый, лаз.

— Продолжай.

— Я… я крикнуть не успел, не предупредил, а она к озеру побежала…

— Прямо на Хлюсписа. Он там стоял в оцеплении…

— Может быть… — Пауза. — Солдаты девку заметили, схватили…

Свёкла сбился.

— Я знаю, что они её насиловали, — ровно произнёс Пётр. — Но Хлюспис клялся, что бросил девку на берегу. Живой. И ещё клялся, что сама уйти она не могла. — Пауза. — Но она была жива. Так сказал Арвидась Хлюспис.

Клялся, рассказывал, молил о пощаде, но ярость Бруджи была столь велика, что в озёрском ЧОНе стало одним Хлюсписом меньше.

— Я её унёс, — дрожащим голосом произнёс Свекаев. Ему было страшно, невероятно страшно признаваться, но он понимал, что стоящий к нему спиной штандартенфюрер всё уже понял, и теперь его, свекаевская, жизнь зависит от проявленной искренности. — Она ведь не только была избита, она больная была. Уже когда из земли вылезала — шаталась.

— Зачем ты её унёс? — спросил вампир.

Он действительно не понимал.

— Мать моя Лане нянькой была сызмальства, — ответил Свёкла. — Я Лану знал… Вот и унёс. Пожалел.

— К матери унёс?

— Да. Она рядом жила.

— А потом? — угрюмо осведомился Бруджа.

— Потом всё.

— Врёшь! Я допрашивал всех, кто стоял в оцеплении! — рявкнул вампир. А испуганный Свекаев сделал вид, что не заметил оговорки. — Я тебя не помню!

— Так я и не служил, — растерялся чел. — Я смотреть пришёл. Там ещё с полуночи шум был… Драка какая-то… Я пришёл, и…

— И всё испортил, — рыкнул Пётр.

— Что?

— Ничего! — Вампир взмахнул кулаком, но и только — выместил злость в резком движении. — Куда девка потом делась?

— Мама её к тётке отвезла, под Питер, на какую-то финскую мызу.

— Мама или ты?

— Мама, — вздохнул Свёкла.

— Она ведь у тебя жива, не так ли? — Бруджа глянул челу в глаза. Мягко глянул, не как охотник, однако пища поняла, насколько беспощадное существо стоит перед ней, догадалась, почему Пётр спросил о матери, и кивнула:

— Мама отвезла Лану в старую мызу, что в лесах меж Териоки и Койвисто. Там старуха жила отшельницей, Дементия, тётка графини Юлии.

— Откуда знаешь?

— Слышал, как Лана маме шептала. Утром они и собрались. — Пауза. — Лана кровью харкала.

— Почему мать повезла, а не ты?

— У меня уже повестка лежала. Мобилизовали.

«Ладно, мызу я отыщу. Главное, что есть направление…»

— А ты, значит, знаешь, где подземный ход, — протянул Бруджа.

— Да. — Теперь Свекаев поник окончательно. — Знаю.

— Ну хоть какой-то от тебя прок. — Фразу Бруджа сумел произнести небрежно, будто и сам всё знал, только виду не показывал, однако пальцы у вампира задрожали.

— И ты решил, что тайник где-то в нём?

— А где ещё? — удивился Никита.

— Я нашёл подземный ход, — веско произнёс фашист. — Но в нём ничего не было.

— Маленький? Который за флигель ведёт?

— Да.

— Так в том я ещё ребёнком игрался, — сообщил опешившему вампиру чел. — Я ведь про другой рассказываю, который почти к озеру.

— Вот оно что! — Бруджа задумался.

Долго, почти две минуты, в комнате царила тишина, после чего Свёкла осторожно осведомился:

— Меня расстреляют?

— Надо бы, — поморщился Пётр.

— Но господин штандартенфюрер! — завыл неудавшийся кладоискатель. — Я ведь как на духу!

— Заткнись.

— Как родному.

— Заткнись.

— Верой и правдой…

— Завтра ночью покажешь, где ход, — ровно произнёс вампир, брезгливо разглядывая чела. — Если найдём — я сохраню тебе жизнь. И награжу.

* * *

— Невероятно.

— Бессмысленно.

— Глупо.

— Да что же это делается?

— Да уж, бардак…

— Бардак?! Пихоцкий, ты серьёзно? Ты это называешь бардаком? — Несколько секунд Анисим таращился на секретаря так, словно тот сморозил самую большую глупость, какую младший Чикильдеев слышал в жизни, и с напором спросил: — Как это могло произойти?

Пихоцкий развёл руками, демонстрируя, что они у него чистые, а мыслей нет никаких, и жалобно посмотрел на Кумарского-Небалуева, который с пристальным интересом разглядывал учинённое безобразие.

— Я приказа на эти действия не давал, — снял с себя ответственность архитектор. — Если же вам интересно моё мнение, то я удивлён.

— Чем? — прищурилась Эльвира.

Сулейман Израилович встал в позу, напомнив присутствующим, с кем они имеют дело, и поведал:

— В моей богатой практике были случаи вопиющих примеров бесчестной конкурентной борьбы. Я видел рушащиеся стены и толпы юристов, алчными воронами набрасывающихся на недвижимость. Я помню крыжопольский торговый центр «Карфаген» — три этажа бутиков и олимпийский бассейн в подвале, фитнес класса «А» и звёзды эстрады каждую субботу… Но ничего не помогло: «Карфаген» пал под натиском конкурентов из торгового центра «Империя Рим». Я…

— Сулейман Израилович, вас не затруднит вернуться к теме разговора? — не выдержал Чикильдеев.

— Я в теме, — гордо ответствовал архитектор.

— Не наблюдаю.

— Сейчас поймёте. — Кумарский-Небалуев выдержал паузу, показывая, как трудно ему, модному и знаменитому, в подобном окружении, и продолжил: — Услышав сообщение, я сразу подумал о конкурентах…

— У нас их нет.

— …завистниках…

— Эти не рискнут.

— …и прочих диверсантах, которые опоили охрану и подвергли нашу площадку акту варварского разрушения…

Эльвира закатила глаза. Пихоцкий, поразмыслив, последовал её примеру.

— Я готовился лицезреть картину катастрофического разрушения…

— Сулейман Израилович!

— Я переживал.

Прораб крякнул, но промолчал.

— Я был вынужден принять дорогостоящее успокоительное, которое изготавливает для меня лучший аптекарь Москвы…

— От ночных визитёров было меньше вреда, — едва слышно процедила Эльвира.

Анисим поддержал девушку лёгким пожатием руки.

— Но, примчавшись сюда, я обнаружил, что мы имеем дело с хулиганством, судя по всему, — закончил монолог архитектор. — Даже беглого осмотра достаточно, чтобы понять, что ни одна из действительно важных коммуникаций не затронута, все уже залитые фундаменты целы, а перекопанной оказалась «мёртвая», если можно так выразиться, зона — та часть площадки, на которой мы не планировали вскрывать грунт.

— Но зачем?

— Может, предупреждение? — пожал плечами Небалуев. — Вам писем подмётных не присылали?

— Врагов и завистников мы уже обсудили, — напомнил Чикильдеев.

— Не слышал, — искренне ответил архитектор. — Когда?

— Э-э…

Из всех присутствующих лишь Сулейман Израилович мог себе позволить пропускать мимо ушей замечания Чикильдеева. Но так уж повелось… И Анисиму безумно захотелось свести Кумарского с отцом. Просто посмотреть, чем всё закончится.

— Не слишком ли сложно для хулиганства? — поинтересовалась Эльвира.

— В том-то и дело, что хулиганство не предполагает получения прибыли, — позволил себе высказаться Пихоцкий. — Хулиганы просто хулиганят, не задумываясь ни о количестве вложенного труда, ни о последствиях.

— Всё равно — сложно, — осталась при своём мнении девушка, и все мысленно с ней согласились.

Завладев экскаватором — как? — неизвестный — или неизвестные? — затеяли грандиозную работу, изрыв больше полусотни акров — почему при этом никто не проснулся?! Почему никто их не остановил?! Ну, ладно, допустим, все испугались, допустим, вокруг работающего экскаватора стояли солдаты с пулемётами… Бред, конечно, голимый, но допустим. Но почему никто не позвонил в полицию?!

Вопросы эти Анисим задавал не раз и не два, однако ответа на них не получил. И охранники, и работяги лишь руками разводили, сообщая, что «за всю ночь — ни звука». Вот и стояло теперь изумлённое руководство стройки перед перекопанной площадкой. Да таращилось на брошенный возле одной из новых ям злосчастный экскаватор, тот самый, который не так давно кренился над подземным ходом.

Ничего неизвестные гости не разрушили, в этом Кумарский был прав, однако Чикильдеева выводил из себя сам факт произошедшего.

— Я хочу их найти.

— Вы человек сильный, со связями, у вас получится, — кивнул Небалуев.

— Найдём, — пообещала Эльвира. — Они должны ответить.

— Кхе… — Молчавший до сих пор прораб рискнул подать голос: — Извините, Анисим Андреевич, но есть проблема.

— Какая ещё проблема? — дёрнулся Чикильдеев. — Вам кто-то ночью электричество проложил?

Пихоцкий уныло улыбнулся — ему было положено реагировать на шутки начальства, Эльвира хмыкнула из вежливости, а Кумарский-Небалуев вообще никак не отреагировал, потому что занялся фотографированием перекопанного.

— Так что у вас ещё случилось, Василий Данилович?

— Люди напуганы.

— Чёрт…

Тишина окутала собеседников настолько резко, что её почувствовал даже архитектор. Он перестал фотографировать и вернулся в разговор:

— Сильно напуганы?

— Об этом мы не подумали, — одновременно с ним произнесла Эльвира. — И это действительно может стать проблемой.

— Сильно напуганы?

— Изрядно.

— Сообщите им, что хулиганы будут пойманы в ближайшее время, — твёрдо произнёс Анисим.

— Хулиганы? — прищурился прораб.

— А кто?

— Помните, я рассказывал, что люди чувствовали, будто за ними наблюдают?

— Но ведь это ерунда, — протянул Чикильдеев. — Чушь.

— Уже не ерунда и не чушь, — вздохнул Шишкин. — Ребята мои даже о волках теперь вспомнили, и…

Шишкин замялся.

— И что?

— Боятся. — Судя по всему, прораб решил броситься в омут с головой. — Графиню Юлию не только из-за клада поминают. По легенде, она чернокнижницей была, с сатаной зналась, и теперь…

— Вернулся её призрак? — скривила улыбку Эльвира.

— Смейтесь, — угрюмо предложил Шишкин. — Только рабочие не стесняясь говорят, что сегодня ночью графиня свой клад искала. Чтобы, значит, нам не достался.

— Искала? — прищурился Чикильдеев.

— Ага, — с готовностью подтвердил прораб.

— Сама закопала и сама потеряла?

Несколько мгновений глава строителей обдумывал услышанное, после чего развёл руками:

— Людям не объяснишь.

— А вы постарайтесь, — предложил Анисим.

— А вы найдите хулиганов.

— Найду.

Чикильдеев устало махнул рукой и зашагал к машине, показывая, что разговор окончен.

За ним засеменили Эльвира и Пихоцкий. Шишкин постоял, разглядывая спины удаляющегося руководства, сплюнул, пробурчал что-то себе под нос и отправился к группе стоящих поодаль рабочих.

А Кумарский ещё побродил вдоль места происшествия, впрочем, не сходя с брошенных для начальства деревянных щитов, и поглазел на ямы — назвать результаты ночной работы траншеями язык не поворачивался. Затем достал планшет, вывел на экран схему территории с планом земляных работ, мысленно пометил на ней перекопанный ночью участок и понял, что конкуренты «закрыли» тему усадьбы — неперекопанных зон, во всяком случае, такого размера, чтобы уместить тайник, вокруг графского дома не осталось.

— Значит, Юля, ты спрятала сокровища в другом месте…

— Вместе?

— Уф! — Кумар едва не подскочил, неожиданно услышав замечание подкравшегося дикаря. — Ты спятил?

— С чего?

— Чего крадёшься?

— Я просто шёл, — осклабился Газон. — Кто же знал, что ты так задумаешься?

Сам дикарь так не умел. То есть на него изредка накатывало, но это всегда происходило под влиянием алкоголя и сладких мечтаний и потому не считалось. К тому же Газон неоднократно слышал, что «задуматься» можно до полной потери ориентации, и поэтому не рисковал.

— Что мы с тобой вместе?

— Не мы с тобой, а ты один, — буркнул пришедший в себя Сулир.

— Я один вместе? — Газон окончательно запутался. — Вместе с кем?

— Вместе с самим собой, — отрезал шас. — Сегодня я тебе отгул устрою, так что ты ночью не в дежурство заступаешь, а в Озёрск едешь…

— За отгул спасибо, — осклабился дикарь.

— Отгул на этой работе, — уточнил Кумар. — А на моей работе у тебя будет дело: в музей пойдёшь.

— Тогда лучше днём, — заметил Шапка. — Днём он работает и всё видно. И ещё там рассказывают, наверное, про все те фотографии и штучки разные.

— А ночью там никого нет, и ты сможешь забрать из хранилища всё, что мне нужно.

— Золото? — подскочил дикарь.

— Документы, — осадил резвого помощника шас.

— Тю… — Сказать, что Газон был разочарован, значит, не сказать ничего. Он-то надеялся, что умный молдаванин наконец-то понял, где богатство таится, и отправляет верного друга забрать. Ну а дальше — понятно: верный мотоцикл, пышногрудая спутница, хохот на весь Озёрский район. Красивая картинка вожделенно мелькнула перед внутренним взором дикаря, и отказываться от неё было трудновато. — Зачем тебе бумажки?

— Почитать захотелось.

— А при всех нельзя?

— Ты что, грабить разучился? — удивился Сулир. — Или боишься?

— Не разучился, — неохотно ответил Шапка. — Просто инструмента с собой нет.

— Инструментом я тебя обеспечу. — Шас помолчал. — Ты, главное, много не бухай и точно запомни, что должен принести…

* * *

— Всё получилось именно так, как мы хотели. — Эльвира переложила телефон в другую руку и негромко рассмеялась. — Моя ночная выходка произвела нужное впечатление.

— Как повёл себя шас?

— Жаль, что ты не видел, как перекосило его толстую носатую рожу. — Девушка буквально излучала отличное настроение — это чувствовалось даже в телефонном разговоре. — Я, к сожалению, не смогла его сфотографировать, хотя очень, очень хотелось.

— Будь осторожнее, — попросил вампир. — Шасы хитры, как головоломки Спящего, он может прикидываться дураком до самого последнего момента, а потом выяснится, что всё это время он знал…

— Он ничего обо мне не знает, — отрезала Эльвира. — Я ему не по зубам.

— Надеюсь. — Бруджа выдержал паузу, беззвучно повторив, что девушке всё равно следует держать ухо востро, после чего продолжил: — Значит, вечером он отправится за документами?

— Никаких сомнений, — кивнула Эльвира так, словно любовник мог её видеть. — Не зря же он этой ночью навещал заместителя директора музея.

— Выведывал?

— Ага. Его интересовали фонды, посвящённые Озёрским.

— И я прослежу, чтобы Кумар нашёл то, что ему нужно, — хмыкнул вампир. — Надеюсь, золото графини заставит его убраться из города.

— Ты говорил, что его интересуют её рабочие дневники, — напомнила девушка.

— Не найдя их рядом с золотом, он решит, что настоящий тайник пропал или его никогда не было, и уберётся из города, — спокойно ответил Бруджа. — И вообще: шасов интересует исключительно золото.

— Уверен?

— Да. — Вампир помолчал. — Золота не жаль, у нас с тобой куча денег, любимая. Нам нужны рабочие дневники графини и отец. На всё остальное плевать.

— Согласна.

А что она ещё могла сказать? Бруджа прав — всем остальным можно пренебречь, потому что если фата Юлия действительно разобралась в организме метаморфа так, как считали Свен Бруджа и старый Раджит Кумар, то её дневники будут стоить сотню кладов.

— А ты разберись с тварью, — прервал размышления подруги масан. — Не хочу, чтобы она внезапно оказалась в игре.

— Разберусь.

— Вот и хорошо.

Эльвира отключила телефон и задумчиво повертела его в руке.

Она прекрасно понимала задуманный Петром ход: сдать жадному шасу клад в надежде, что тот позабудет обо всём или хотя бы отвлечётся на время. На первый взгляд идея выглядела привлекательно, однако, вспомнив, о ком идёт речь: заполучив одно, шасы немедленно начинали хотеть следующее, Эльвира чуточку засомневалась в плане любовника, но переубедить Бруджу не смогла.

«Ладно, дорогой, посмотрим, что получится из твоей затеи…»

Возвращаться на виллу, к сидящему в тёмной комнате Петру, не хотелось. Анисим, стервец, отговорился важными делами и пропал, даже к телефону не подходит. А значит, придётся сегодня обедать в гордом одиночестве.

«Ну и что. Так даже лучше!»

То ли предчувствие её окутало нехорошее, то ли просто настроение испортилось, но видеться с кем-нибудь сейчас Эльвире категорически не хотелось.

Она завела «Мерседес», попутно решая, в каком ресторане поесть, и без особой радости поднесла к уху вновь подавший голос телефон.

«Ах, это ты…»

Верный платный осведомитель, благодаря которому Эльвира и Пётр были в курсе озёрских новостей задолго до приезда в эту глухую провинцию. Да и потом осведомитель был более чем полезен, оказал весьма серьёзную услугу, однако… однако именно она — эта самая серьёзная услуга — заставила осведомителя крепко нервничать. А из-за этого он стал терять доверие девушки.

— Привет.

— Нужно поговорить, — нервно произнёс осведомитель.

— По-моему, мы всё обговорили, обсудили и расплатились.

— Мне нужны гарантии.

— Я ведь сказала, что ты можешь чувствовать себя в полной безопасности.

— Не чувствую.

— Это твои проблемы.

— Это наши общие проблемы. — Пауза. — Риск не соответствует оплате.

«Так вот о чём речь! Дело не в нервах, а в банальной жадности».

— Наоборот, — скривилась Эльвира. — Оплата не соответствует риску.

— Вы действительно так считаете?

— Нет, это правило русского языка.

— Нужно встретиться и всё обсудить.

— Не… — Девушка хотела произнести «Не надо», но неожиданно пришедшая мысль заставила её остановиться на полуслове.

Пётр велел ей разобраться с тварью, что в принципе давно назрело. Однако ещё одно громкое убийство окончательно поставит Озёрск на уши, заставит местных полицейских признать свою неспособность контролировать ситуацию, и в городе наверняка высадится десант из областного управления полиции. Ищейки начнут рыть землю, а тишина является одним из главных залогов успеха в их с Петром предприятии.

И что получается?

Да сущая ерунда: раз уж ей нужно устроить в Озёрске очередной труп, то пусть вместе с ним появится и убийца. И разумеется — мёртвый. Чтобы не наболтал лишнего.

— Что «не»? — насторожился осведомитель.

— Не возражаю, — молниеносно нашлась Эльвира. — Встретимся вечером. Записывайте адрес…

* * *

«Много не бухай!»

Ха! Шасу, конечно, легко говорить: «Много не бухай!», но он, наверное, издевается? Как можно много бухать на те копейки, которые он платит? Как?! Где, спрашивается, взять то «много», о котором шла речь? Жадный капиталист проклятый, давно тебе революций не делали, гадина…

«Шасы на революции неплохо нагрели руки, — ехидно напомнил внутренний голос. — Так что он за новую революцию лишь спасибо скажет… Живоглот!»

Газон чувствовал себя обиженным. В смысле, он всегда начинал особенно сильно обижаться на Кумара в те частые мгновения, когда менял деньги на виски и с печалью подмечал, как тают зарплата и «премиальные».

«Сам жирует, гад, да ещё на золото моё глаз положил…»

Добыча клада стала для Газона не навязчивой идеей — подобные определения к несложным мозгам дикарей практически не применялись, — но мечтой, о которой он мог думать бесконечно долго.

Вот, предположим, найдена огромная груда золота — когда речь шла о подобных вещах, дикарь живо представлял себе изрядную, в свой рост, не меньше, кучу колец, серёжек, портсигаров, авторучек и зубов, украшенных камушками различной, лучше, конечно, самой дорогостоящей из возможных, стоимости и каратности. Найденная куча немедленно обналичивается у самого честного шаса Тайного Города — знаменитого скупщика краденого Урбека Кумара, — и вот уже верный мотоцикл мчит развесёлого Газона из Монако в Лас-Вегас, в левой его руке нескончаемая бутылка виски, а в правой — рубль, длинный, как список его приключений.

— Приехали, — недовольно сообщил водитель автобуса, чуточку позавидовавший уснувшему в обнимку с бутылкой «бима» работяге. — Центр.

— Торговый? — спросонья осведомился Шапка.

— Географический.

— Значит, правильно.

Газон рыгнул, заставив водителя громко выругаться, извлёк себя с сиденья, выгрузился на площадь и почесался. Початая бутылка отозвалась негромким плеском.

— Значить, надо нам музей ограбить, ради барахла какого-то…

Определившись с ближайшими перспективами, дикарь достал из кармана грязный тетрадный листок, на одной стороне которого было нарисовано, как пройти к музею от главной площади, а на обороте — как пройти по музею и что брать, — и принялся изучать первую сторону.

— Почему этот шас не написал, где я буду стоять? — пробормотал Газон, вертя листок по кругу. — Непонятно же ни черта, чтоб его Спящий на доклад вызвал, тут даже у географа голова кругом пойдёт, как глобус, а мне расхлёбывай.

Дикарь даже огляделся в надежде, что кто-нибудь из прохожих подскажет что-нибудь путное, но, убедившись, что местные бегут по своим делам, старательно огибая наряженного в кожаные доспехи и красную бандану коротышку, вздохнул и вернулся к плану.

— Кажется, надо куда-то пройти по какой-то улице, у которой тут название написано…

Ещё один глоток виски дорогу не подсказал, но сделал внутри приятно, и Газон тут же повторил опыт.

— Так… надо читать название…

На самом деле «трансфер» до музея был самой сложной частью задания. Подвозить дикаря к месту преступления шас по вполне понятным причинам не стал и заодно запретил брать такси, вынудив действовать самостоятельно, чем, если честно, поставил операцию под удар, ибо чтение карт было не самой сильной стороной Шапок.

А вот все остальные действия по ограблению были опытному Газону хорошо известны и сегодня — во время получения «инструментов» — тщательно обговорены.

Входить в музей предполагалось с использованием артефакта «Рабочее окно», создающего мини-портал на ширину преграды. При этом не тревожащий сигнализацию, да ещё и создающий локальную зону действия морока, не позволяющего окружающим увидеть происходящее.

За этот этап можно было не волноваться.

Где именно искать нужные документы, Кумар узнал от заместителя директора, навестив безутешную женщину прошлым вечером. Навестив, естественно, инкогнито, использовав морок и аккуратное гипнотическое воздействие, под которым женщина и поведала шасу о месте хранения в архиве вожделенных бумаг. Затем она крепко уснула, а у Шапки появился детальный план операции.

Третья часть — отступление, с использованием всё того же артефакта, и встреча в номере шаса.

Окажись в Озёрске дельный наёмник, хотя бы чел, Сулир отвёл бы на операцию минут двадцать и не постыдился бы лично подождать в машине на соседней улице, пребывая в полной уверенности в успехе. Но, учитывая, что помощником выступал выходец из Южного Форта, шас надеялся увидеть его под утро и молил Спящего об одном: чтобы на плечах у незадачливого грабителя не висели свистящие и палящие во все стороны полицейские.

— Так вот же этот дом! — Газону пришлось трижды пройти вдоль фасадной ограды, чтобы, наконец, сообразить посмотреть сквозь решётку и узреть искомое. — Козёл носатый, схемы чертит, как курица клювом, мля, тупица!

Дикарь прошёл в открытую калитку — сквер музея был доступен для горожан до полуночи, — двинул было к главному входу, но неожиданно услышал голоса на боковой аллее.

«Челы!»

Шас посланника об этом не предупреждал, поскольку сам не знал, что сквер доступен горожанам, и Шапка оказался в дурацкой ситуации.

«А вдруг они меня увидят?»

Компания галдела изрядно, в другое время Газон попробовал бы к ней присоединиться, однако сейчас не мог рисковать премиальными.

«Дуболомы!»

Он сделал ещё глоток виски и понял, что артефакт позволит ему войти в музей с любой стороны, даже с задней. Гордый проявленной сообразительностью Шапка зашёл за угол дома, огляделся, убедился, что густые кусты, высаженные вдоль глухой стены, надёжно скрывают его от посторонних глаз, активизировал «Рабочее окно» и нырнул внутрь.

И тут же заорал:

— Мама!!

Поскольку из темноты на него прыгнул кто-то рогатый и огромный!

* * *

На скамейке, почти сразу за музейной оградой, тусовались подростки. Если бы дело происходило лет эдак тридцать-сорок назад, то юные гулёны наверняка прихлёбывали бы из горла́ портвейн да бряцали на гитаре «Пора-пора-порадуемся на своём веку» или же осваивали творческое наследие кабацких певунов с Брайтон-Бич. Однако нынешние весельчаки на гитарах играть не умели, песен не знали тоже, а потому слушали что-то с планшета и курили, время от времени общаясь друг с другом на общенародном матерном.

И без особого восторга уставились на неожиданно явившийся «прогулочный дозор».

— Так! Это кто тут у нас? — пригляделся физрук.

— Здрасьте! Здрасьте. Здрасьте…

Подростки оказались знакомыми, все, кроме одного — наглого, лет шестнадцати, парня в кожаной куртке.

— Что, как обезьяны сидите, на жёрдочке? — Учительница труда, бесцветная, замученная жизнью тётка, тоже внесла свою лепту в происходящее.

— На жёрдочках попугаи сидят, — заметил какой-то умник.

— Я так и сказала.

— Вы сказали — обезьяны.

— Елизавета Карловна пошутила, — вернул себе слово физрук.

— Разве?

— Она использовала образный оборот…

— Ох…

— Вы знаете, сколько сейчас времени?

Серьёзный вопрос заставил подростков скривиться даже больше, чем при появлении «дозора». Все они знали правила и понимали, что последует дальше.

— Время ещё нормальное, — вздохнул кто-то.

— Пока нормальное, — уточнил физрук. — Но через полчаса станет запретным.

— Тридцать минут — это много.

— Вполне достаточно, чтобы добраться до дома.

Намёк был более чем прозрачен, и у мальчишек оставалось лишь два пути: продолжить спор, постепенно повышая уровень напряжённости, или подчиниться. Большинство знало, что спор ни к чему не приведёт, но может закончиться вызовом полиции, однако у незнакомого физруку обладателя кожаной куртки было своё мнение насчёт происходящего.

— Мне родители разрешают когда угодно домой являться!

— И что?

— Я могу здесь остаться, — заявил подросток.

— Оставайся, — пожал плечами физрук. — Сначала мы посидим с тобой, потом полицейские…

— А полицейские тут при чём?

— При том, что мы тебя не знаем, родителей твоих не знаем, обнаружили неизвестного несовершеннолетнего одного в сквере ночью с непонятными целями…

— Но…

— Не спорь. — Кто-то из дружков потащил скандалиста за рукав. — Мы домой, Елизавета Карловна, всё в порядке.

— Проверять надо?

— Нет.

Подростки ушли, и Лера, до сих пор державшаяся за спинами коллег, с уважением качнула головой:

— Лихо вы их.

— Опыт, — хмыкнул физрук.

— Раньше было трудно, — честно призналась трудовичка, усаживаясь на лавочку. — В девяностых у нас настоящие наркодилеры образовались…

— Таги-задэ из Гянджи, — скривился физрук. — Помню ублюдка.

— Он по ночам в скверах такие оргии устраивал, и всем было плевать.

— Милицейские у него на жалованье сидели, делали всё, что он указывал. Как-то раз даже отца одной девчонки избили за то, что он на них в область нажаловался.

— А область?

— А что область? — хмыкнул физрук. — Область далеко, и в ней такие же милицейские сидели. И таким же наркодилерам прислуживали. Только рангом повыше.

— И как же справились?

— Убили нашего дилера, — негромко ответила трудовичка. — Сразу после того убили, как с такой оргии Анисима Чикильдеева обколотого привезли.

— И начальника милицейского тогда же убили, — добавил физрук. — Их с этим задэ в одной сауне и сожгли нафиг. Девочки вовремя по грибы вышли, а эти упыри сгорели.

— Ого! — издала восклицание ошарашенная Лера. Она и не думала, что в провинциальном Озёрске могут твориться подобные дела.

— А Андрей Чикильдеев после этого стал главой попечительского совета школы и договорился о «прогулочном дозоре».

— А потом милицию в полицию переименовали…

— Сначала получилось, что переименовали, а потом действительно заработало.

— А вместо этого… из Гянджи который… больше никто не приехал? — поинтересовалась Лера, которая прекрасно понимала, что просто так уголовники от людей не отстанут.

— Приехал, конечно. — Физрук хмыкнул. — Сначала наглый приехал, отомстить хотел и всё под себя подмять… но в яхт-клубе утонул.

— Напился? — с пониманием уточнила девушка.

— Он не пил… — Физрук помолчал. — Просто с тремя пулями в башке трудно плавать.

— Понятно… А потом?

— Потом договорились как-то.

— Наркотики в городе, конечно, есть, — добавила трудовичка. — Привозят, не без этого, но за дилерами теперь гоняются. Ловят.

— Чикильдеев, значит… — протянула Лера.

— У нас об этом не говорят, — предупредил физрук.

— Я понимаю. — Девушка улыбнулась. — Куда теперь?

— А мы уже пришли, — рассмеялась трудовичка. — «Дозор» до одиннадцати работает, так что сюда сейчас другие группы подтянутся…

— И мы немного посидим. — Физрук подмигнул Лере и поставил на лавочку рюкзак. — Хотите пока пирожок съесть?

— Ой, а я не взяла ничего, — растерялась девушка.

— А вы и не должны, — махнула рукой трудовичка. — Вы сегодня именинница — в первый раз ведь.

— Тихо! — Физрук поднял руку, помолчал, после чего осведомился: — Вы ничего не слышите?

— Нет, — дуэтом ответили Лера и трудовичка.

— Вроде кричит кто-то.

* * *

— Ма-ма-а-а-а!!!! — истошно завопил Газон, налетев на чучело лося. — Мама!!

Пройдя через стену, дикарь буквально воткнулся в здоровенную тварь, машинально вскинул руку, пытаясь защититься от нападения, нащупал выдающиеся рога, перепугался окончательно и, не разбирая дороги, помчался по залам.

— Помогите! Спасите!

«Идиот! — Бруджа ждал посланника Кумара, но не мог и предположить, что шас отправит в музей тупого Шапку. — Ты совсем спятил, Сулир? О чём ты думал?»

Но делать нечего — Шапка, значит, Шапка, всё равно никто другой сюда не явится.

— Кто-нибудь, спасите меня! Уберите чудовище!

И пребывающий в форме тумана вампир, как следует выругавшись, вернул себе тело, поскольку только в этом положении можно было использовать магию Крови.

— Ну, Сулир, не ожидал…

— Кто здесь?!

«Никого тут нет!»

Пётр мягко сковал мозг дикаря гипнозом — учитывая его примитивность, сделать это было нетрудно, — заставил успокоиться, прийти в себя и повёл к подвалу. Потому что в нынешнем своём состоянии Газон мог добраться до архива в лучшем случае к полуночи.

* * *

Как выяснилось, город патрулировали три группы: та, в которую входила Лера, ещё одна, из соседней школы, тоже состоящая из трёх учителей, и «административная», в которую сегодня входили «наш» бухгалтер и «их» завуч. Впрочем, во время «дозора» разница «наш — их» сглаживалась — всё-таки не на межшкольном соревновании, а заняты общим и важным делом, — и очень скоро Лера перезнакомилась со всеми пришедшими учителями «их» школы.

Да и обстановка, если честно, оказалась необычайно душевной.

Разогнав по домам припозднившихся подростков, вторая группа «зачищала» северную половину города, а «административная» — самый центр. Учителя по традиции собрались в музейном сквере и достали снедь. На лавочке появились пирожки — с мясом и с капустой, — какие-то бутербродики, свежие огурчики, помидоры, два термоса с чаем и две бутылки вина. Для мужчин — водка.

Поговорили о том и о сём, помянули Губина — «Хороший мужик был», — обсудили два страшных последних месяца, когда смерть, кажется, вцепилась в Озёрск страшными своими когтями и отпускать не собирается. Припомнили растерзанных волками туристов, утопленников, которых набралось целых трое, старуху Брауншвейг, ножом недавно убитую, бомжа Корягу…

— Которого, если помните, тоже тут нашли, — брякнул физрук.

— Что значит «тоже»? — спросил бухгалтер.

— Ну, как Губина, — напомнил физрук. — Юрий Дмитриевич ведь на рабочем месте, можно сказать…

— А надо ли говорить? — нервно спросила трудовичка.

И выпила.

Почему-то — водки.

— Нет, наверное, говорить не стоило, — согласилась с Елизаветой Карловной завуч «той» школы.

И все вдруг замолчали, сообразив, что шутят, выпивают и закусывают в том самом месте, где в течение нескольких дней образовались два трупа.

— Может, по домам? — неуверенно предложила англичанка «той» школы.

— Пожалуй, — согласилась Лера, которой предстояло возвращаться в дом, рядом с которым также недавно нашли убитую старуху.

— Мы проводим, — взвились мужчины…

И разом замолчали.

Потому что вылетело со страшным грохотом одно из окон музея, и ночную тишину разорвала громкая ругань покинувшего храм искусств посетителя.

Или налётчика.

Или вора…

* * *

«Спящий! Надеюсь, ты понимаешь, как сильно они тебя дискредитируют? Надеюсь, хотя бы в одном из своих снов ты поймёшь тот кошмар, который создал, и…»

Хотите — верьте, хотите — нет, но Пётр Бруджа, живущий на свете, точнее, в ночи, вот уже вторую сотню лет, впервые обращался к Создателю всего сущего — именно им считали Спящего представители древних рас. Не звал он Спящего в далёком прошлом, когда их логово подверглось нападению конкурентов: пришлым Луминарам понравился облюбованный Свеном Бруджей Копенгаген, и они устроили жестокую бойню, в которой Пётр, бывший тогда совсем подростком, уцелел чудом. Не обращался он к Спящему и пятьюдесятью годами позже, когда случайно оказался в Мадриде во время очередного «похода очищения» Тёмного Двора. Тогда беспощадные гарки практически полностью зачистили город от кровососов, но Петру вновь повезло. И, даже потеряв отца, Бруджа не просил Спящего о милости — стиснул зубы и искал, не полагаясь на ненужные молитвы, но…

Но Шапка вампира достал.

Завладеть его мозгом — если эту субстанцию можно так назвать — оказалось легко, но управлять ею — адски трудно. Татуированный кретин ухитрялся не слушать команд, даже находясь под полным ментальным контролем! Пётр шептал: «Направо», дикарь тащился налево. Или вообще останавливался. Или принимался храпеть, потому что организм, не получая распоряжений от примитивного мозга, решал, что все вокруг уснули, и тоже засыпал.

Приходилось ментально посылать дикарю образ будильника…

«Спящий, за что?!»

Пётр, разумеется, слышал всевозможные истории о Красных Шапках, представлял, с кем предстоит иметь дело, однако реальность превзошла его ожидания.

Путь до архива занял сорок четыре минуты. Изначально Бруджа планировал собрать дикарю нужный комплект документов, а после гипнозом вложить в его голову понимание, что тот проделал всё сам, но теперь понял, что не справится. Мозг Шапки с интересом разглядывал посылаемые ментальные образы, но в себя не впитывал, отторгал. И с любопытством ждал «продолжения кино». Возможно, проблема заключалась в размерах оперативной памяти, но разбираться с этим Петру было некогда.

«Ладно, дерево, дальше сам!»

Заведя Газона в подвал, вампир снял воздействие, и Шапка тут же вздрогнул:

— Где?!

Огляделся, слегка присев, не нашёл ничего опасного, достал план, тщательно прочитал номер нужной комнаты, поднял глаза и несколько секунд изумлённо таращился на нужные цифры, резюмировав увиденное коротко:

— Ну, я, мля, в натуре, гений.

На что вампир отозвался тихим стоном.

— В натуре, бегом всё нашёл в темноте, как следопыт какой. Чисто гений…

Похвалив себя ещё раза четыре, Газон вошёл в комнату, открыл положенный шкаф и деловито переложил в мешок все указанные папки. В том числе — ту, которую подложил Бруджа.

— И ни одного банкнота, — резюмировал дикарь, закончив сборы. — Очень из-за этого мне противно и скучно.

На всякий случай оглядел соседние полки, убедился, что пачек с наличными нет и там, обругал всех и двинул на выход.

Пётр вздохнул вторично. На сей раз — с облегчением. Но подопечного не бросил, поскольку уже понял, что выполненным дело будет считаться только в тот момент, когда Шапка отдаст добычу шасу. И ни секундой ранее.

Почему?

Да потому, что…

— Так, мля, раз тут нет денег, может, тут есть побрякушки?

И кровосос издал третий стон.

Газон же выбрался из подвала, поправил на плече тяжёлый груз и по-хозяйски прошёлся по ближайшему залу, придирчиво разглядывая выставленные в витринах экспонаты.

— Документы? Мура, у меня таких целый мешок, мля, только спину оттягивают. Сабелька древняя? Видели бы вы мой ятаган, придурки! Фотография? Себе оставьте. А вот это… — Внимание дикаря привлёк орден святого Владимира, выставленный в зале XIX века. — Какая занятная цацка…

«Хватит!»

Бруджа, разумеется, не хотел и не собирался открывать себя Шапке, а через него — шасу. Не хотел. Не собирался. Однако вампир прекрасно понимал, к чему приведёт желание дикаря схватить понравившуюся «цацку»: сработает сигнализация, примчится полиция, и в лучшем случае обладатель красной банданы просто удерёт, вереща на всю округу, а челы узнают о краже. В худшем же случае полицейские возьмут дикаря с поличным, через него выйдут на шаса, и Кумару ничего не останется, как позвать на помощь Тёмный Двор. И ему, гордому Петру Брудже, придётся уносить ноги, как в далёком двадцатом.

— Какая занятная цацка…

— Уа-уррр!

Разумеется, вампир не перенёс в этот зал здоровенное чучело лося, которое напугало Шапку в начале рейда. Он скопировал — причём довольно удачно — визуальный образ рогатого монстра, придал иллюзии движение и голос и бросил в «атаку».

Взбешённый кровосос всё ещё не понимал, с кем имеет дело.

— Уа-уррр!

— Мля-я-я-я-я-я…

Изданный Газоном вопль потряс музейные стены, а с окном расправилось дикарское тело.

Перепуганный Шапка вихрем пролетел мимо ошарашенного Петра, вынес стекло, рухнул на газон, тут же вскочил и, не помня себя, бросился прочь.

«Кажется я перестарался…»

* * *

Изо рта бравого физрука вывалился недоеденный пирожок.

— Кто это?

— Куда?!

— Милиция!

— Не милиция, а полиция!

— Ловите!

Первой, к чести школы № 6, среагировала «та» завуч. Она опомнилась в тот момент, когда Газон преодолел примерно половину пути до ограды, вложила в рот что-то пластмассовое и засвистела так, что у Леры заложило уши.

— Ловите хулигана!

— Это вор…

— Ловите вора!

И «дозор» пришёл в движение.

Первым с места сорвался физрук — как-никак мастер спорта по гребле, — стартовал он с высокого, однако это не помешало ему почти перехватить несущегося к спасительной калитке дикаря.

— Мля!

Шапка вовремя увидел опасность и заложил вираж, уходя от преподавателя «нашей» школы по дуге.

— Не уйдёшь! — прорычал в азарте «тот» историк, припустивший чуть позже физрука и потому успевший вовремя сменить курс. — Не уйдёшь!

Историк был хлипким и в очках, однако немного водки, женщины в качестве зрителей и внезапно пробудившийся азарт сделали своё дело — историк бросился в атаку, напоминая самому себе то ли казацкую лаву, то ли бесстрашных чудо-богатырей Суворова.

— Не уйдёшь!

Газон понял, что до ограды-то он добежит, а вот дальше точно не успеет, и вновь свернул.

— Ха! Ха! Ха! — Потому что свернул перепуганный Шапка точно на физрука. — Ха! Ха! Ха!!

Но радовался мужчина напрасно, потому что в следующий момент прижатый к стене дикарь наглядно продемонстрировал физруку превосходство практического опыта уличных драк перед достижениями в академическом виде спорта.

— На!

На выдохе. Резко. И даже не снимая с плеча мешок.

Газон остановился как вкопанный и буквально насадил на кулак не ожидавшего подобной подлости физрука.

— Ух!

«Наш» учитель обрушился на жухлую траву и принялся ловить ртом воздух.

— А-а-а-а!

«Их» историк видел, чем закончилось столкновение с грабителем мастера спорта, попытался остановиться, но, в силу учёности не в том предмете, не преуспел и потому на последнем шаге заголосил:

— А-а-а-а…

Прекрасно понимая, что его ожидает.

— На!

Поскольку скорость второй нападавший успел погасить, Газон вмазал ему в скулу, убедился, что очкарик тоже оказался на земле, и бросился прочь, не добивая бедолагу ногами.

— Стой! — послышался сзади девичий голос.

— Ага, щаз!

Третий мужчина — «наш» бухгалтер — мчался настолько медленно, что Лера без труда его обогнала, но всё равно не успела. Девушка подбежала к ограде в тот самый миг, когда Шапка уже порскнул во тьму пустыря, но не остановилась, вскочила на постамент, полезла по прутьям, однако на полпути нога её «поехала», и девушка с недовольным криком соскользнула обратно.

— Ушёл!

— Ну, ты азартная, — проскрипела подоспевшая трудовичка. — Молодая потому что.

— Это пройдёт, — тяжело дыша пообещала девушка. — Полицию вызвали?

— Позвонили, да. — Елизавета Карловна обернулась, посмотрела на приближающегося бухгалтера и негромко призналась: — Я сильно испугалась. Даже очень сильно.

* * *

— Испугалась?

— Нет.

— А если честно?

— Не очень.

— А если совсем честно?

— Только потом. — Лера неловко улыбнулась. — Я когда побежала, вообще ни о чём не думала. Знаешь, это словно азарт был такой, охотничий.

— Наверное, знаю, — улыбнулся Анисим. — В смысле — понимаю, о чём ты.

— Я вообще ни о чём не думала.

— Ага.

— А когда меня наши у ограды догнали, когда увидела, как он историку нос расквасил… Уф! — Девушка передёрнула плечами. — Вот тогда стало страшно. До трясучки.

Думала, он засмеётся, но Чикильдеев лишь кивнул понимающе, да чуть крепче, чем дружески, обнял девушку за плечи.

— Всё будет хорошо.

— Я знаю.

То ли кто-то из учителей доносил Анисиму о происходящем, то ли он отрядил человека наблюдать за «дозором», но факт есть факт: о происшествии Чикильдеев узнал быстро и к музею приехал почти одновременно с полицией. Из вежливости задал бухгалтеру и «чужому» завучу пару вопросов, а после подошёл к Лере, набросил ей на плечи одеяло и больше не отходил, без стеснения показывая, ради кого загубил свой вечер.

— Зачем ты вообще за ним помчалась?

— А если я охотница?

— Как легендарная Артемида?

— Или Диана… — Лера выдержала короткую паузу. — А вдруг я и на самом деле охотница?

— На кого? — машинально спросил Анисим.

— Вообще.

— Если вообще… — Молодой мужчина улыбнулся. — Если вообще, то я не против. Главное, чтобы не на меня.

Она заглянула в его голубые глаза:

— Потому что боишься?

Он взгляд не отвёл, словно любуясь её тёмными глазами.

— Потому что не хочу, чтобы ты охотилась на меня. Именно ты.

— А остальные?

— А с остальными я справлюсь.

— Уверен?

— На сто сорок шесть процентов.

Девушка рассмеялась.

И подумала, что Ройкин совершенно напрасно умчался сегодня на охоту. Вот абсолютно напрасно. Потому что останься он в свой выходной в городе, наверняка примчался бы по вызову к музею, и сейчас бы он, а не Анисим, обнимал её за плечи.

— Поедем, поужинаем где-нибудь?

Сначала хотела отказаться, сославшись на традиционную усталость, но вдруг поймала себя на мысли, что не прочь посидеть в тихом месте, съесть что-то горячее, запивая хорошим вином, помолчать и поговорить неспешно ни о чём, как замечательно умеет Анисим.

И Лера кивнула:

— Только туда…

— Где нас никто не побеспокоит, — улыбнулся Чикильдеев.

— Ты читаешь мои мысли?

— Я просто вижу, чего ты хочешь…

* * *

«Главное, чтобы они не прямо к ней поехали!»

По малолетству Цыпа ещё не задумывался о своей религиозности, но сейчас молился всем неосознанно представляемым богам, чтобы Анисим не сразу повёз девушку в её квартирку, потому что, чем закончится их приезд в пристанище одинокой красавицы, Борис догадывался.

Он видел, как Лера и Анисим смотрят друг на друга, и понимал, что сегодня… с вероятностью в девяносто процентов… сегодня…

«Главное, не торопись! Отвези её куда-нибудь выпить!»

Первоначально Цыпа крепко рассчитывал на учительский пикник, которым всегда завершался «прогулочный дозор». Физрук в школе считался тем ещё ловеласом, Валерия Викторовна ему нравилась, и Борис надеялся, что лысеющий крепыш сумеет её подпоить и… ну, в общем, «и». Но то ли физрук не рисковал связываться с Ройкиным, то ли ещё почему, но пикник, к разочарованию Цыпы, прошёл весьма целомудренно. И лишь короткая взбучка, которую устроил физруку и «чужому» историку воришка, немного развлекла Бориса.

Воришку, кстати, он успел заснять.

Однако полицейским об этом не рассказал. Точнее, сначала хотел, став, таким образом, локальным героем, ухитрившимся запечатлеть процесс ограбления музея, но потом вспомнил, что на карте памяти фотоаппарата хранится слишком много пикантных файлов, показывать которые кому бы то ни было Цыпа пока не собирался, и от мысли стать добровольным помощником полиции отказался. А потом приехал Чикильдеев, и дело приняло совершенно иной оборот.

Анисим явно положил глаз на молоденькую учительницу, договорился с полицейскими, чтобы сегодня Леру не допрашивали, и увёз…

«Ну, подожди немного, — шептал Борис, быстрым шагом, а где и бегом, направляясь к дому Валерии. — Не сразу сюда…»

* * *

— Засада, главный, в натуре, на Голгофу послал, мля, за долю малую.

— Если ты облажался и сдуру вызвал в музей всю озёрскую полицию…

— Это не я!

— То подобное — не повод платить тебе сверх оговорённого, — сварливо закончил шас. — Ты едва всё не испортил.

— Что?!

— А может, даже испортил.

— Да я жизнью рисковал, мля! — взвыл обиженный Газон. — Сначала ты мне артефакт дал, а он меня к чудовищу сунул…

— К какому ещё чудовищу? — удивился Кумар.

— С рогами, мля.

— Ты трезвым, что ли, на дело пошёл?

— Я пошёл как велено было, а твой артефакт на меня чудовище натравил, которое… я едва сбежал от него.

Несколько секунд Сулир вникал в последнее предложение, после чего велел:

— Дальше.

— Дальше я от него убежал, в подвал спустился, всё сделал, а когда уходить начал… — Дикарь благоразумно умолчал о том, что собирался подломить оказавшийся в его распоряжении музей. — Чудовище снова на меня прыгнуло.

— То же самое?

— А я их различаю, что ли? — Шапка поразмыслил и мотнул головой: — Не, наверное, другое, потому что твой артефакт тогда уже не работал ещё.

— Гм…

— А когда я из окна выпрыгнул, на меня эти челы набросились, которые меня там ждали.

— Тебя никто не ждал.

— Две штуки драться полезли, а третий не успел, потому что я мешок через забор перебросил и сбежал. — Уверенный, что история его героизма произвела на работодателя должное впечатление, дикарь приятно улыбнулся и закончил: — Нужно прибавить, молдаванин.

— Я — архитектор.

— Но прибавить всё равно нужно.

— Обойдёшься, — отрезал шас. — Где документы?

Газон хотел сказать ещё что-нибудь. Возмущённое, злое… Хотел напомнить, что без него, зоркого, смелого и неподкупного воина, у недалёкого и совершенно не приспособленного к серьёзным делам шаса никогда ничего не получалось и не получится, но… но промолчал. Во-первых, потому что усталый Кумар выглядел весьма недовольным, а во-вторых…

А первого вполне достаточно.

Но следовало хоть как-то наказать наглеца, и поэтому Газон вывалил из мешка папки прямо на ковёр и подбоченился:

— Вот!

— Здесь всё? — недоверчиво прищурился Сулир.

— Всё, о чём договаривались, — уверенно ответил дикарь.

— Угу… — Шас, не приближаясь, пересчитал папки, хмыкнул, пересчитал снова и поднял брови: — Должно быть семь, а ты приволок восемь.

— Лишняя за те же деньги, — гыгыкнул Газон. — Кстати, где они?

— Кто?

— Деньги.

— Сначала надо всё проверить.

Кумар поднялся с дивана, на котором ожидал гостя, подошёл к груде папок, присел и быстро перевернул их лицевой стороной вверх.

— Раз, два, три… А это что ещё такое?

— Что такое?

— «Столяров», — прочитал шас на обложке. — На кой ляд ты мне Столярова приволок? Я ведь сказал: только Озёрские.

— Где ты сказал, что брать, там я и взял всё, — с привычной мутностью ответил дикарь. — Где деньги?

— Вот тебе деньги. — Сулир сходил к столу, вытащил из бумажника оговорённое количество купюр, протянул их помощнику… и удивлённо поднял брови, заметив под мышкой дикаря лишнюю папку. — Это тебе зачем?

— Сожгу, — хмуро ответил странно притихший Газон, забирая у работодателя наличность. — Чтобы без следов.

— В мешок тогда её положи, — велел шас. — И вместе с мешком жги.

— Хорошо.

О том, что случайные люди заметят мешок, Кумар не беспокоился: он снабдил дикаря артефактом морока, который тот, как было приказано, активизировал неподалёку от гостиницы и стал невидимым для окружающих.

— Не забудь артефакт выключить, когда на стройку вернёшься.

— Не дурной, — проворчал Газон, вскидывая на плечо мешок с единственной папкой. — Бывай.

— Завтра увидимся.

* * *

«Не, если Анисим её к себе повёз, то до завтра мы точно не увидимся… — Цыпа посмотрел на часы. — И зачем я просил, чтобы они дольше не возвращались?»

Добежав до дома вожделенной училки, Борис с облегчением выдохнул: машины Чикильдеева поблизости не оказалось. Но проверил — взобрался на берёзу и поглазел в тёмное окно, убедился, что квартира пуста, спустился и отправился греться в подъезд напротив. Где и провёл следующие пару часов, скучая и периодически матерясь.

«Как же вы все мне надоели!»

И потому подъехавший к дому «Мерседес» — плоский, двухдверный, белый, как войска Юденича, — вызвал у затосковавшего подростка повышенный интерес. Объяснимый ещё и тем, что машину Цыпа узнал: она принадлежала красивейшей белокурой девушке из Питера — официальной любовнице Чикильдеева-младшего, о которой мечтали все озёрские подростки до появления Валерии. Теперь об Эльвире мечтали только те, кому не нравились брюнетки.

«А вот это интересно…

Подруга Чикильдеева пронюхала о его шашнях с юной преподавательницей ИЗО и решила выяснить отношения? Назревает скандал? Разборка? Отлично!»

Цыпа устроился в самом уголке идеально чистого окна — сам недавно постарался — и принялся наблюдать…

«Где же эта курица блуждает напоследок? И когда собирается домой?»

Эльвире в отличие от юного Бориса не требовалось лезть на дерево или стучаться в дверь — она лишь мазнула квартиру легчайшим дыханием магического сканирования, убедилась, что Валерии нет, и снова «спрятала» способности, превратившись — для всех магов — в обыкновенную человскую девушку. Красивую, безумно похожую на представительницу Зелёного Дома, но только похожую…

«Ладно, я подожду, тем более что время у меня есть».

Она не сомневалась в исходе предстоящей схватки, поскольку заранее, пока не приехала опасная цель, вытащила из перчаточного бокса плоскую деревянную коробочку, положила её на соседнее сиденье и раскрыла. В тусклом свете далёкого фонаря сверкнул синим крупный камень — знаменитый артефакт «Око василиска».

— Теперь, милая «Валерия Викторовна», я абсолютно готова к встрече.

А в следующий миг Эльвира вздрогнула — слишком уж резко и неожиданно зазвонил телефон.

— Да?

— Вы на месте?

Осведомитель.

— Да.

— Я сейчас подойду.

— Хорошо.

Эльвира вернула телефон в сумочку и улыбнулась. Итак, «убийца» прибыл и сейчас умрёт. Конечно, нехорошо, что это случится раньше смерти его «жертвы», но местные полицейские этого не узнают. Эльвира была не просто похожа на колдунью Зелёного Дома — она обладала силой колдуньи Зелёного Дома и могла сделать так, чтобы патологоанатомы определили нужное время смерти «убийцы».

«Приходи, дружок, жду».

«А это ещё кто такой? Неужели Ройкин?»

Явление Лериного любовника поставило бы эффектную точку в выстраивании мизансцены. Соберись тут, под окнами учительской квартиры, все заинтересованные стороны, две из которых прибудут среди ночи, да ещё непонятно откуда, и можно не сомневаться — скандал случится грандиозный. Однако…

— Или не Ройкин, — разочарованно протянул Цыпа через несколько секунд.

Появившийся из-за соседнего дома мужчина был достаточно высок, однако ничего более сказать о нём не представлялось возможным, поскольку незнакомец вырядился в тёмную одежду, а лицо его скрывал низко надвинутый капюшон.

— Шпион, что ли?

Подросток думал, что шутит. Ляпнул первую пришедшую в голову ассоциацию, поэтому даже представить не мог, что последует дальше… для чего мужчина так оделся… почему нужно скрывать лицо…

Цыпа был хулиганом. Дерзким, наглым, упрямым, жестоким, но… но он был подростком. По сути, ещё мальчиком. И потому он даже представить не мог, что станет свидетелем убийства.

Прямо сейчас.

— Нет!

Обладатель капюшона открыл стрельбу, едва подойдя к пассажирской дверце. Через стекло. Используя пистолет с глушителем, но Цыпа понял, что видит. Теперь — понял.

— НЕТ!!

Три выстрела, три хлопка, три вспышки. Хлопки Борис не слышал — далеко, да и окно, из-за которого он вёл наблюдение, заперто, — однако характерное, неоднократно виденное в фильмах движение и вспышки не оставляли сомнений в том, что делает облачённый в тёмное мужчина.

Три выстрела в упор. Коротенькая пауза. Он нагибается ниже, засовывает руку с оружием в салон и стреляет ещё два раза.

У Цыпы текут слёзы.

— Нет…

За что? Кому понадобилось убивать белокурую прелестницу?

Убийца бежит вверх по улице и скрывается за углом соседнего дома. Там, откуда появился.

Борис бежит по ступенькам вниз, выпрыгивает из подъезда, спотыкается, что-то кричит, подбегает к «Мерседесу» — и замирает, ошарашенно глядя на забрызганный кровью салон. На разбитое стекло. И на целые, но тоже забрызганные кровью, другие стёкла. Смотрит на ослепительно красивую блондинку, прижавшуюся к своей дверце. На её холёном лице застыло выражение крайнего удивления. Белая соболья куртка в крови. Грудь разворочена выстрелами в упор.

— Нет, — шепчет мальчик. — Как же так?

Он не знает, что делать.

В полицию? Или просто убежать? Или в полицию? Или…

Лучше всего — просто убежать.

Взгляд Цыпы падает на пассажирское сиденье, и он видит огромный синий камень, лежащий на бархате раскрытой коробочки.

«Это всё из-за него?»

С трудом понимая, что делает, Борис протягивает в разбитое окно руку, хватает камень и бросается прочь.

Ему страшно…

…Ей больно.

Спящий свидетель — как же это больно!

Эльвира выгибается в кресле и кричит так, что в радиусе полумили в ужасе разбегаются крысы. Начинают скулить собаки. Забиваются в трубы бойцовские коты.

Эльвира кричит, ругается и снова кричит, чуть тише, чуть спокойнее.

Ей всё ещё больно, но уже терпимо.

Затягиваются раны. К счастью, у этого гада не хватило ни меткости, ни выдержки, чтобы прострелить ей голову — тогда бы девушка не очнулась, — а развороченную пулями грудь можно поправить.

Будет больно.

На это уйдёт вся магическая энергия.

Ей будет даже ещё больнее, чем умирать, но… но развороченную грудь можно поправить.

— Сволочь, — хрипит Эльвира.

Она оглядывается и, к счастью, не видит полицейских или зевак, не видит никого, кто мог бы стать свидетелем её чудесного воскрешения.

— Хоть тут повезло.

Эльвира сплёвывает кровь прямо на торпеду испорченного «Мерседеса», ругается, заводит машину и едет прочь. Дорога видна как в тумане, но она видна, и это хорошо.

— Ну, гадёныш, подожди… я тебя лично на куски распилю… Живым!

А о пропавшем «Оке василиска» девушка не вспоминает, даже подъехав к вилле.

* * *

— Прекрасный вечер, — шепчет Лера.

— Один из лучших в моей жизни, — едва слышно отзывается Анисим.

— Но ещё не лучший?

— Он станет таким.

— Да, — подумав, соглашается Лера. — Станет.

Поскольку они оба знают, что сегодня Анисим поднимется с нею наверх, в её квартиру, в её маленькую комнату…

Он не предлагал устроить романтическое продолжение в шикарном номере в яхт-клубе, где они ужинали; на роскошной яхте или в его большом доме. Не предлагал не потому, что она отказала бы, хотя она обязательно отказала бы, а потому, что это было бы неправильно. Он привёз её домой и теперь стоял у подъезда.

Как будто в первый раз.

Готовый услышать что угодно, но жаждущий услышать…

— Ты поднимешься ко мне? — тихо спрашивает Лера.

— С радостью.

— Тогда пойдём. — Она берёт его за руку, поворачивается спиной и начинает подниматься по скрипучей лестнице. — Пойдём…

* * *

— Брателло!

В ответ — тишина… Нет, на самом деле ответ Газону пришёл в виде бодрого храпа, который Шапка расслышал ещё на лестничной площадке.

— Брателло!

Храпящая тишина.

— Брателло, мля, вставай, давай, поднимайся!

Николай Матвеевич Столяров, интеллигентный слесарь «Озёрскводоканала», жил в скромной однокомнатной квартире, доставшейся ему после развода. Уходя от некогда успешного инженера, жена прихватила с собой всё самое ценное, включая машину и сбережения, но Николай Матвеевич не жаловался и злодейку не проклинал — всё-таки супруга взяла на себя заботы о двоих детях, а это дорогого стоило. И, разумеется, слесарь Столяров аккуратно перечислял бывшей жене алименты со скудного жалованья. А вот оставшиеся деньги тратил по своему усмотрению.

К сожалению, как правило, «усмотрение» означало полбутылки крепкого алкоголя на ночь и немного в процессе дня.

Приняв дозу, Николай Матвеевич беспробудно спал до будильника, открыть входную дверь был в полном несостоянии, однако такая мелочь не могла остановить Шапку. Среди выданных шасом артефактов присутствовала и универсальная отмычка, с помощью которой Газон, ничтоже сумняшеся, и проник в квартиру. А вот дальше начались серьёзные трудности, поскольку отмычки для спящего слесаря у дикаря не было, а просыпаться под воздействием криков и крепкой тряски за плечо Столяров решительно отказывался.

— Глаза продери, брателло, мля, в натуре!

— Э?

Первый осмысленный вопрос изрядно приободрил Шапку.

— Наконец-то, мля, ты со мной или здесь?

— На работу?

— В магазин.

— Дагестанский есть? — тут же осведомился Николай Матвеевич и просительно добавил: — Только настоящий, Люсенька, у меня от палёного изжога делается, ты же знаешь.

— Мля…

Дикарь понял, что совершенно напрасно упомянул привычную слесарю точку, и рявкнул:

— Подъём, боец! Тревога!

Поскольку знал, что челы, прошедшие службу в имперской армии, на такую команду реагировали машинально.

И в самом деле — подействовало.

— Мля… — Столяров уселся на кровати, кулаками потёр глаза и неуверенно огляделся: — Что?

— Газы!

— Какие газы?

— Наконец-то, — выдохнул Шапка. — Выпьешь?

— Так и знал, что это сон.

— Какой сон? Бутылка ваще настоящая, не палёная, даже не польская, мля, мне шас-жадюга специально из Питера заказывает, так что пей, не вороти нос, может, проснёшься… Сука!

Николай Матвеевич повалился на подушку:

— Это сон…

— Подъём! — Газон схватил слесаря за плечо и резко дёрнул вверх, не позволив достичь вожделенной подушки. — Ты меня не узнал, что ли?

— Кто здесь?! — Столяров подскочил и, не обращая никакого внимания на опешившего дикаря, уставился в темноту. Губы его дрожали, тощее белое тело била крупная дрожь, впалая грудь ходила вверх-вниз со скоростью поршня. — Кто?

И только сейчас Шапка сообразил, что забыл отключить артефакт морока, и потому совершенно невидим для хозяина квартиры.

— Мля…

— Галлюцинации! — Слесарь метнулся в туалет.

— Да стой ты! — Газон с трудом не влетел в захлопнувшуюся перед носом дверь, выругался и мягко произнёс: — Это я, Сигизмунд Феоклистович Левый, твой друг.

— Откуда?

— Ты дверь забыл закрыть.

— Откуда ты здесь взялся?

— Дело важное.

— А ты правда есть?

— Могу дать пощупать.

— За что?

— За руку.

— Лучше за палец.

— Как?

— Я дверь приоткрою, а ты в щель палец сунешь.

— Делай.

Из-за двери послышался шумный выдох, после чего створка чуть приоткрылась, и дикарь медленно просунул в щель палец. За палец потрогали.

— Ну?

— Это ты?

— Мля, брателло, а кто же? — Газон нервно хохотнул. — Ты ваще меня напугал, в натуре. Я тебя бужу, а ты не будишься, я тебя бужу, а ты на меня смотришь и не видишь, мля…

— Мне показалось, что никого не было, — извиняющимся тоном произнёс Николай Матвеевич.

— Это всё коньяк, — убеждённо произнёс дикарь. — Лучше вискаря хлебни.

— Лучше я ничего хлебать не стану, — решил слесарь. И осведомился: — Ты чего тут?

— Документ про тебя нашёл, — перешёл к делу Шапка. — Из полиции, наверное, потому что целая папка лежит, а на ней твоя фамилия. Так что теперь полицейские про тебя забудут, а ты мне будешь должен за такое благодеяние, мля.

— Из какой полиции? — Хозяин квартиры пошире раскрыл дверь, несколько секунд таращился на лицевую обложку папки, которую дикарь выставил в щель, после чего хмыкнул: — Так то не про меня, друг мой, а про отца моего, про Матвея Дмитриевича Столярова, написано.

— Папаша твой тоже поднадзорным числился?

— Отец мой герой войны, между прочим, партизаном здесь был, едва под расстрел не угодил, а потом на фронт подался, два года себе прибавив, и до Берлина дошёл. А я… — Столяров махнул рукой. — Пошли на кухню. — И, усевшись за колченогий стол, поинтересовался: — Откуда она у тебя?

— На пустыре нашёл за музеем, — шмыгнул носом Газон. — Я там спать пристроился, а потом смотрю — папка. И фамилия твоя, как будто, я и вспомнил.

— Что вспомнил?

— Про тебя.

— А-а… — Слесарь перелистнул несколько страниц, посмотрел на фотографии, грустно улыбнулся: — Отец у меня настоящим героем был.

— Так давай за него выпьем, — с энтузиазмом предложил дикарь.

— Ты пей.

— За Ивана?

— За Матвея.

— Можно и так.

— Последнее интервью. — Николай Матвеевич добрался до пожелтевшей газетной вырезки. — Я тогда рядом сидел, когда отец его давал. Рассказывал, а мы слушали: я и корреспондент. Память…

— Мне папаша тоже много чего рассказывал, — не стал скрывать Газон. — Только всё больше за жизнь. В смысле, где как повернуться, куда рыпнуться, а когда затаиться.

— Отец ваш прагматиком был.

— Не, нормальным. — Газон снова приложился к «непалёной» бутылке. — Баб любил.

— А это что? — Столяров с удивлением вытащил из папки несколько скреплённых листов бумаги. — Копия допроса… «НКВД СССР»… Ого!

— Так, значит, папаша твой всё-таки поднадзорным был? — хохотнул Шапка.

— Не его допрос, — отрывисто ответил слесарь.

— А чей?

Читать Газон в общем-то умел, но не по ночам и не вверх ногами.

— Это протокол допроса Гюнтера Оттовича Лациньша, он при немцах местными полицаями командовал, а после войны его где-то в Пруссии отыскали, сюда привезли, да за зверства повесили.

— Это правильно, — одобрил Шапка. — За такое вешать надо.

— Смотри-ка, Лациньш сообщает, что немцы таки нашли клад графини.

— Немцы? — Газон застонал. — Немцы? Да кто они такие?

— Нашли, а потом… — Столяров вернулся к последнему интервью отца, несколько секунд скользил глазами по выцветшим строчкам на пожелтевшей от времени бумаге, после чего ошалело посмотрел на собутыльника и выдохнул: — Сигизмунд Феоклистович…

— Что?

— Сигизмунд Феоклистович! Родненький! — Николай Матвеевич выхватил из руки дикаря бутылку, сделал огромный глоток и закончил: — Я знаю, где клад графини!

Глава 6

«Наступление войск 4-й армии началось 19 ноября и сразу стало иметь характер встречных боёв. Немецкие войска не только упорно оборонялись, но и сами контратаковали, в результате чего ни одна из оперативных групп поставленную задачу не выполнила: 65-я стрелковая дивизия, основная действующая сила Восточной группы, атаковавшая Тихвин сначала с юго-востока, а затем с юга, сумела выйти в пригороды, где была остановлена. Южная оперативная группа была вынуждена прекратить наступление, едва достигнув Озёрска…»

Из доклада комиссара госбезопасности 3-го ранга Меркулова Озёрский район, 1941 год, ноябрь

— Тебя зовут Матвей Столяров.

— И что? — Подросток дёрнул плечом, но тут же скривился — тело отзывалось болью на любое движение.

— Ничего, — пожал узкими плечами Бруджа. — Просто показываю тебе, маленький чел, что я, крайне занятой и крайне важный офицер СС, знаю, как тебя, оборвыша, зовут. И в этом нет ничего удивительного, поскольку Чеширский сказал, что ты, скорее всего, партизанский связной, а Чеширский зря не скажет…

Послышался сдавленный, тут же «зажатый» вскрик. Короткий возглас, показавший дикое изумление юного Столярова.

— Ну чего вытаращился? — Вампир тихонько рассмеялся. — Неужели считал себя умнее всех? Напрасно. Чеширский — старый и жадный подлец, но далеко не дурак. Он прекрасно понял, для чего сын советского комиссара явился устраиваться в его мастерскую. Именно в его мастерскую… Решил отомстить? Понимаю, Матвей Дмитриевич, понимаю. Я знаю, что такое потерять отца.

— Я вас ненавижу, — с угрюмой злобой произнёс подросток.

— Знаю. Не бери в голову. — Пётр повертел в руке изящную бронзовую чернильницу, оставшуюся ещё с дореволюционных времён, и продолжил: — За тобой следили, мальчик, так что мы примерно знаем, где дислоцируется отряд. Не совсем точно, но знаем.

— Нет.

— Да. — Бруджа поставил чернильницу на место. — Но сейчас меня интересует другое, а именно: что ты позабыл в усадьбе?

Молчание.

— Зачем ты здесь?

Тишина.

Бруджа вздохнул. Он терпеть не мог «работать» с подростками. Высушивать любил — молодая кровь придавала вампиру больше сил, — а вот «работать» — нет. Подростков трудно запугать, они ещё не знают цену жизни и времени, не понимают, что можно потерять, всего лишь стиснув зубы и отказавшись отвечать на вопросы. Они упрямы и злы.

И иногда даже ему, кровососу, становилось их жаль.

— Посиди в сарае, мальчик, подумай о вечном. Знаешь что-нибудь вечное?

— Советская власть.

— Да, да… Конечно. Она… — Вампир вздохнул. — Завтра продолжим. Лациньш!

Столяров машинально вздрогнул, что вызвало лёгкую ухмылку масана. Лациньша, сынка его бывшего руководителя и нынешнего начальника полиции, в Озёрске боялись даже больше гестапо, и именно поэтому Бруджа сразу приблизил «ребёночка революции» и постоянно возил с собой, используя для самых грязных дел. Тех, от которых даже отпетые фашисты из СС отказывались.

— Лациньш! Парня пока в камеру!

И вышел из комнаты.

Щенка поймали под вечер. Он сдуру подобрался к самой усадьбе и попался обычным, патрулировавшим парк охранникам. И сглупил. Нужно было заныть, пустить слезу, рассказать, что пришёл в гости или за едой к знакомой, а пацан вместо этого попытался удрать, а когда его догнали — затеял драку. В общем, сам всё испортил.

Ну и ладно.

Всё равно несмышлёнышу грозил расстрел. Неделей раньше, неделей позже — какая разница?

— Где Свекаев?

Два рослых солдата подтащили к штандартенфюреру унылого русского.

— Вы поели?

— Яволь, — неуверенно ответил тот.

— Тогда займёмся делом. — Бруджа потёр руки. — Нужны хорошие новости, Свекаев, очень нужны.

В чёрном небе засверкала вышедшая из-за туч луна. Шумели росшие возле ограды липы, и тонкий луч по-военному узких фар грузовика освещал крыльцо.

— Куда?

— В парк. — Свёкла махнул рукой за дом. — Туда, к озеру.

— Пошли.

Немцы двинулись к деревьям, простреливая тьму ночного парка лучами фонариков.

— Ты точно помнишь?

— Я надеялся, что стану богатым, — со вздохом ответил чел. — Я найду лаз даже с завязанными глазами.

— Почему же до сих пор не стал? Ведь двадцать лет прошло, что помешало тебе вернуться за кладом?

— Меня тогда почти сразу на Южный фронт угнали, — напомнил Свекаев. — Потом в Туркестан… Там сел в первый раз.

— За мародёрство? — со знанием дела уточнил Бруджа.

— За изнасилование.

— Почему не расстреляли?

— Я не один был — с комиссаром. — Свекаев поморщился. — За него и сел, считай. Он над той девчонкой поглумился, а мне сказал, что если не признаюсь — отпишет в Озёрск, чтобы маму мою расстреляли как пособницу контрреволюции.

— Понимаю.

— А когда вернулся, в усадьбе уже санаторий открыли. — Судя по всему, Свёкле понравилась идея исповеди, и он без дополнительных понуканий рассказывал фашисту свою непутёвую жизнь. — Людей здесь полно постоянно. Чекисты отдыхают. Я попробовал сюда на работу устроиться — не взяли, сказали, с судимостью нельзя, начальству не понравится. Пока думал, что делать, — неудачно подрался.

— В смысле, тебя побили?

— В смысле — человека убил по пьянке. И второй раз сел.

— Почему не расстреляли?

— С меня к тому времени первую судимость сняли. Считай, новичком в родной дом пошёл. Теперь вот вышел, а тут война. Вы приехали… — Свёкла остановился. — Стой! Пришли.

— Уверен? — Бруджа провёл быстрое, но тщательное магическое сканирование и не обнаружил никаких следов подземного хода. — Свекаев?

— Здесь, господин штандартенфюрер, — уверенно ответил чел. — Копайте.

Бруджа дал знак немцам, и солдаты, расчистив снег, принялись энергично долбить мёрзлую землю кирками.

— Если ошибся — отдам им, — хмыкнул Пётр, разглядывая злых и потных подчинённых. — И объясню, что именно по твоей милости им пришлось так вкалывать.

— Не ошибся.

И верно.

— Есть!

После очередного удара кирка провалилась в землю, открыв чёрную дыру провала, который обрадованные солдаты расширили с совершенно стахановской скоростью.

«Старая ведьма!»

Однако мысленное ругательство вампир произнёс не зло, а с уважением: фата Юлия сумела мастерски замаскировать подземный ход от магического сканирования, и потому ни у Бруджи, ни у шасов, которые наверняка вертелись в поместье после Гражданской, не получилось его отыскать. Точнее, шасы отыскали другой, гораздо меньший по протяжённости ход, идущий к флигелю, и на том прекратили поиски. А о главном так никто и не узнал бы, не окажись тут двадцать лет назад молоденький Никита…

— Всем оставаться наверху! — распорядился Бруджа. — Да убери ты фонарь, Свекаев! Только глаза слепит… Ждите!

И штандартенфюрер исчез в провале. А солдаты удивлённо переглянулись — как же он видит в полной тьме? Выходит, как-то видит. Или просто включил потайной фонарь?

Загадочен, ох, загадочен этот офицер из «Аненербе»…

Спугнув пару крыс, Пётр осторожно прошёл по ходу, стараясь не прикасаться плечами к грязным кирпичным стенам, в какой-то момент остановился, вернулся назад, внимательно оглядел стену и постучал по ней. Пустота… Бруджа крикнул солдат, и через пять минут спорой работы ломами и кирками немцы проникли в небольшую комнату, уставленную деревянными ящиками. Которые тут же, под гогот и шуточки, стали вскрывать ломами.

— Серебро…

Вилки, ножи, посуда, подсвечники…

— Снова серебро…

Свекаев беззвучно заплакал.

— Мы нашли старые сокровища, — сообщил Бруджа, торопливо проводя магическое сканирование. — Все получат награду.

— Ура! — рявкнули довольные солдаты.

— Ура! — подхватили оставшиеся наверху фашисты.

— Ура, — прошептал сквозь слёзы Свекаев.

Сундучок с золотом, шкатулка с жемчугом, браслеты, кольца… Но никаких следов магии. Ни одного запечатанного сосуда. Ни одной всё ещё работающей ловушки. Ничего.

В подземном тайнике не оказалось сосуда, в котором мог находиться кардинал Свен Бруджа. И рабочих дневников тоже не было, а значит…

Значит, хитрая ведьма обустроила ещё один схрон.

И потому грустил не один Свёкла: Бруджа тоже улыбался натянуто, неловко пряча царящее внутри смятение:

«Где теперь искать отца?!»

* * *

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — дружно подхватили собутыльники фон Руджа. — Хайль! Хайль! Хайль!

— Что они празднуют? — тихо спросил Матвей.

— Клад нашли.

— Да ну?

— Честно, — округлила глаза Нюра. — Им кто-то подземный ход показал, а в нём — комната. А в ней — золото графини.

— Везёт же фашистам, — не сдержался Столяров. — Двадцать лет клад искали, а он, смотри-ка, народу не дался, к фашисту пошёл.

— Ничего, будет и на нашей улице праздник.

Пили в захваченной усадьбе все. Офицеры в холле первого этажа, солдаты во флигеле. Во дворе дрожали от холода два грузовика «Opel Blitz» — в том числе и тот, с сокровищами, — а вот сторожа на мороз внимания обращали меньше, поскольку охотно прихлёбывали из фляжек крепкий русский «pervach».

И все забыли про Матвея Столярова, юного партизанского связного, брошенного в холодный сарай, в котором всего день назад трясся Свёкла. Все забыли про бедного парня: и солдаты, и сам фон Рудж, все, кроме Нюры Ластиковой.

— Ты можешь открыть замок?

— Я постараюсь. — Девочка вытащила из кармана накинутого на плечики ватника прихваченные с собою ключи — немцы использовали старые санаторские замки, связка запасных ключей к которым хранилась в подвале, в кабинете завхоза Василия Алексеевича. — Та-ак… вот этот, кажись, подойдёт… а ну-ка!

Нет, не тот. Девочка перебирает связку. Этот? Тоже нет… Этот?

— Ну, пожалуйста… — шепчет Нюра. — Ну, замочек, ну, миленький, ну, давай… ты же наш, советский!

И замок, словно вняв мольбам девочки, щёлкает…

— Ура!

— Беги, Матвейка!

— Надо партизан предупредить. — Счастливый мальчишка выбегает на свободу, глаза горят, язык немного заплетается, то ли от радости, то ли от холода.

— Пешком не доберёшься — поймают.

Матвей взял спасительницу за руку, заглянул в глаза:

— Ты должна пойти со мной.

Нюра вспыхнула.

— Я бы… Я бы прямо сейчас, вот! Только как же мама?

— Ага, хорошо ей будет, коли тебя возьмут да пытать начнут?

— Да, пожалуй…

До них донеслись пьяные вопли.

— Ишь ты, — зло прошептал Матвей. — Гуляют себе, никого не боятся, сволочи. Эх, гранату б швырнуть, да жаль — нету! Ладно, Нюра… пошли. Это что там за грузовики?

Девчушка ахнула:

— Ты хочешь сказать…

— Да сумею я, ничего сложного! — Столяров подбоченился. — «ЗиС» пятый же в колхозе водил — было дело. И Чёрное болото нынче замёрзло — по гати-то прокатим в самый раз!

Подростки аккуратно прокрались к грузовикам — тентовым фургонам, — убедились, что часовой клюёт носом, сидя на подножке одной из машин, после чего Матвей жестом велел девочке отвернуться, поднял взятые по дороге вилы, осторожно приблизился к немцу и нанёс резкий удар.

Часовой охнул, на его губах появилась кровавая пена, голова запрокинулась, глаза остекленели, и фашист повалился набок.

— Не смотри на него.

— Не буду, — срывающимся голосом пообещала девочка.

— Влезай в кабину.

Рыкнув двигателем, «Opel Blitz» вывернул к воротам и покатил по грунтовке, но почти сразу свернул к непроходимой летом трясине, известной под названием Чёрное болото.

* * *

— Что?!

— Повторяю…

— Повторяй внятно! — рявкнул Пётр, потирая лоб. — Разборчиво!

Утро не задалось. Сначала — жуткое похмелье. Потом — визг и рёв солдат, обнаруживших труп охранника и… Нет, сначала визг и рёв, а потом — жуткое похмелье, потому что пришлось проснуться. Затем — новые вопли, когда солдатня увидела, что пропал грузовик с сокровищами, а значит, накрылась их премия. Ну а в завершение — пронзительный звонок полевого телефона.

— Что случилось?

— Русские начали наступление, господин штандартенфюрер! Их танки прорвали фронт… Думаю, примерно через час они достигнут Озёрска.

Бруджа бросил трубку, зло посмотрел на сереющее небо и процедил:

— Нужно уходить.

…Ехать в машине было куда веселей, чем пробираться пешком по лесу. Ровно урчал двигатель, пробегали за окнами тёмно-зелёные, тронутые серебристой изморозью ёлки, и очень скоро впереди, за ракитником, показалась ровная болотная гладь.

— Лёд! — храбрясь, воскликнул Матвей. — С виду, пожалуй, крепкий!

Девчонка всё же осторожничала:

— Может, дальше пешком?

— Ага, пешком. Двадцать миль! Да ты не бойся — дверцы откроем, а если лёд затрещит — выпрыгнем, успеем!

— Угу… Только ты не гони.

— Да мы и так…

Свернули. Выехали на лёд. Покатили тихонечко, на первой передачке, но… Но уехали недалеко.

Лёд треснул примерно через сотню ярдов. Треснул громко, ясно предупредив о намерениях, и подростки успели выскочить. А грузовик, махнув на прощание тентом, ушёл в трясину. Быстро всё произошло — буквально в секунды! Вот только что ехали, был грузовик — и на тебе! Как не было! А ведь от берега не так и далеко успели отъехать…

— Говорила же, что не удержит нас лёд, — заметила Нюра.

Матвей же лишь руками развёл, только собрался ответить, как вдруг повернулся к берегу, среагировав на быстро приближающийся гул.

— Немцы! — ахнув, парнишка кинулся в снег. — Танки, Нюрка! Ложись! Ну! Чего стоишь-то, дура?

А Нюра смеялась! Счастливо и совершенно открыто, никого не боясь. Смеялась, а по бледному лицу её текли слёзы.

— Э-эй! Ты что ржёшь-то?

— Это наши танки, Матвей, — сквозь слёзы промолвила девушка. — На башнях-то — звёздочки красные!

* * *

— Где я? Эй! Кто-нибудь…

Слабый голос девушки разбудил задремавшего в кресле масана. Не от усталости задремавшего, скорее — от монотонности и скуки ожидания. Последние два часа Пётр не сводил глаз со спящей девушки, думал о чём-то, думал… и не заметил, как отключился.

— Где я?

— Вижу, тебе уже лучше, любовь моя! — Пётр буквально выпрыгнул из кресла и присел у дивана на корточки. Взял девушку за руку. Улыбнулся.

— Лучше? — Эльвира недоумённо уставилась на вампира.

Потом огляделась и поняла, что находится в «дневной» комнате Бруджи, в сумрачном кабинете без окон, что прятался в подвале виллы… Письменный стол, два кресла, книжные полки, диван… Диван разложен и застелен, она — на диване. Почему?

— Мы — дома? — Брови девушки удивлённо приподнялись. — Но… как?

— Ты ничего не помнишь?

— Вчера… — Эльвира внимательно посмотрела на любовника. Потом — на настольную лампу, дающую приглушённый свет, прищурилась, сосредотачиваясь, скривилась от головной боли. — Вчера…

Проклятый осведомитель!!

Вот он заглядывает в окно «Мерседеса», вот она не успевает предложить ему сесть в машину, вот он…

— Он стрелял в меня!

— Да, — подтверждает масан, но Эльвира его не слышит.

— Три пули в грудь! Потом он стрелял в голову, но промахнулся!

— Да.

— И последний выстрел — снова в грудь.

— Всё так.

— А потом… — Девушка трёт лоб, но «массаж» не помогает. Её воспоминания заканчиваются на выстрелах, потому что не хочется помнить жуткую боль. Нет желания снова переживать ужас смерти и кошмар восстановления, и потому мозг отсекает неприятное.

— Ты кое-как регенерировала и приехала сюда, — коротко рассказал Пётр. — Ты была в совершенно невменяемом состоянии. Всё кричала, что потеряла «Око василиска», а потом свалилась без сознания и пришла в себя только сейчас.

— «Око» пропало, — неуверенно произнесла Эльвира. — Наверное. Не помню…

— Один раз проснулась, чтобы попить, а на второй раз я накормил тебя куриным бульоном. Но ты всё делала с закрытыми глазами.

— Кажется, я помню бульон, — улыбнулась девушка. — Спасибо.

— Не за что, моя радость. — Масан чуть подался вперёд и поцеловал любимую в лоб. — Ты сделала бы для меня то же самое.

— Наверное…

— Не сомневаюсь.

— А что было дальше?

— Когда? — притворно удивился вампир.

— После того как ты уложил меня спать.

Она слишком хорошо знала любовника и понимала, что без «продолжения» не обошлось.

— Дальше твои раны почти затянулись, и сейчас ты почти здорова. — Он продолжал играть, не отвечая на вопрос, который прекрасно понял, и девушка пока подыграла:

— Почти здорова, но очень слаба.

— Это поправимо.

— Удивительно, что мне хватило сил регенерировать, — вздохнула Эльвира. — Повезло.

И медленно провела рукой по одеялу, неожиданно подумав, что в следующий раз ей может так не повезти.

Плохая мысль для бойца. Очень плохая.

— Ты готовилась к серьёзной драке, — напомнил Бруджа. — И потому в тебе было полным-полно энергии.

— Да… — В зелёных глазах девушки мелькнул испуг. — А она?

— Тварь?

— Да.

— Разберёшься в другой раз.

— Но я потеряла «Око».

— Значит, придётся сильно постараться.

— Это верно — сильно. — Краем глаза девушка заметила «Серебряные кувшинчики», наполненные магической энергией Колодца Дождей, снова улыбнулась, но брать компактные «батарейки» пока не стала. Откинулась на подушку, провела указательным пальцем по предплечью Петра и соорудила на лице хитрющее выражение: — Но когда я спрашивала, что было потом, я не имела в виду свои раны. Меня интересовало, что делал ты.

— Я должен был что-то делать? — притворно удивился Пётр.

— Зная твою деятельную натуру, я не сомневаюсь, что ты не остался на месте, — рассмеялась Эльвира. — Рассказывай.

Она видела, что ему не терпится похвастаться.

— Моя задача облегчалась тем, что ты назвала имя обидчика, — «сдался» Бруджа. — Как понимаешь, любовь моя, увидев тебя в крови, я… я возмутился…

— Скольких ты убил по дороге?

— Никого. — Пётр выставил перед собой ладони. — Клянусь. Я знал, что тебе это не понравится, и сумел совладать с собой.

— Я горжусь тобой, любимый.

Они поцеловались.

— У нас были его волосы, поэтому я быстро провёл поиск по генетическому коду, определил местонахождение ублюдка — он ехал на машине в Питер — и бросился в погоню. Хотел даже портал построить, но догнал и так.

Их второй автомобиль — объёмистый внедорожник — был не таким быстрым, как «Мерседес», но позволял уверенно чувствовать себя на ночной дороге. Бруджа окутал его мороком, сделав невидимым для полиции, и гнал как сумасшедший, торопясь захватить подлеца до рассвета — только солнечный свет мог помочь неудавшемуся убийце уйти от наказания, но… Но солнца предатель так и не увидел.

И не увидит никогда больше.

— У него было «Око»?

— Нет.

— Ты уверен?

— Я допросил его под гипнозом. Он не брал «Око».

— Плохо, — вздохнула девушка.

— Почему?

— Это означает, что меня видел кто-то ещё…

— Пока ты была без сознания?

— Да.

Бруджа кивнул, показывая, что понял суть новой проблемы, вздохнул, буркнул:

— Ладно, разберёмся. — После чего сменил тон и почти весело задал следующий вопрос: — Хочешь поговорить со своим убийцей?

— Ты его не высушил? — удивилась Эльвира.

— Подумал, что ты захочешь перекинуться парой слов.

— С удовольствием, любимый, но…

— Что? — Вампир двинулся к двери, но остановился. — Да?

— Я должна причесаться.

— Он умрёт.

— Не важно, — отрезала Эльвира. — Я не могу принять его в таком виде.

— Я понял. — Масан вышел из комнаты, кивнул перепуганному пленнику: «Подожди ещё минут пятнадцать», сбегал в ванную комнату — окна по дороге в неё были плотно зашторены, и Бруджа не попал под солнечные лучи, — и вернулся со щёткой, которую протянул девушке. — Пожалуйста.

— Спасибо, милый. — За время его отсутствия Эльвира опустошила одну «батарейку», напиталась магической энергией, и на её бледных щеках заиграл румянец. — Спасибо.

Она аккуратно расчесала свои пышные волосы, с продуманной небрежностью заколола их, попросила Петра взбить подушки, уселась, прикрыла грудь одеялом, оставив обнажёнными плечи, и только после этого велела:

— Давай.

И масан втащил в комнату предателя.

— Скажи: «Здравствуйте».

И оба они, и Пётр, и Эльвира, весело расхохотались, глядя на изумлённое лицо Пихоцкого.

— Но как? — простонал несчастный, когда Бруджа сорвал с его рта клейкую ленту. — Как? КАК?! Я ведь тебя убил! — Взгляд Пихоцкого из ошарашенного стал безумным. — Убил! Убил!!

Ноги его подогнулись, и, поскольку вампир перестал удерживать пленника, тот повалился на пол. И разрыдался:

— Я убил…

— Хотел убить, — поправила его Эльвира.

— Убил! Я видел! Я видел кровь! Я прострелил тебе грудь! Три раза!! Я видел, как погасли твои глаза! Я знаю… — Он безумно расхохотался. — Я знаю, как наступает смерть! Я видел, как гасли глаза Коряги! Я видел смерть, я не ошибся!! Ты умерла! Сдохла!!

— Как грубо, — поморщился Пётр.

Но не был услышан. Пихоцкий рыдал. А девушку интересовало совсем другое.

— Зачем ты это сделал? — осведомилась она, выждав, когда рыдания станут тише. — Чего ты испугался?

— Я ведь убил его, — угрюмо напомнил Пихоцкий.

— Корягу?

— Да.

— Ну и что? Убил и убил.

Появление в Озёрске обитателей Тайного Города спутало все карты. Посовещавшись, Пётр и Эльвира решили, что вампиру лучше какое-то время не «светиться» в городе, девушка тоже не могла раскрывать своё инкогнито, и за дневником графини в музей был отправлен Пихоцкий. Казалось, всё было продумано идеально: схема, время, отмычки… Нужно было просто войти и выйти, но, покидая музей, этот идиот наткнулся на спящего бомжа, был узнан, испугался и предложил Коряге пойти выпить. Бедолага на свою беду согласился и во время форсирования ограды был безжалостно насажен на острые пики.

Так Пихоцкий впервые стал убийцей.

И это обстоятельство сильно на него подействовало.

— Вы могли меня шантажировать.

— Ты издеваешься? — Эльвира буквально задохнулась от возмущения. — Мы тебя, идиота, прикрыли! Мы сделали всё, чтобы ты не попался! Это не в наших интересах, тупая ты скотина.

Когда въедливый шас уговорил Губина учинить проверку, действовать пришлось быстро, фактически — импровизировать. Пихоцкий своим звонком задержал директора музея на работе, а приехавший после заката Пётр сначала допросил Юрия Дмитриевича, под гипнозом заставил написать предсмертную записку и после этого изобразил самоубийство.

В тот день Пихоцкий в музей не входил, ждал в машине.

— Ты хоть понимаешь, что мог бы жить долго и счастливо? — поинтересовалась Эльвира. Соврала, конечно, но уж больно приятно ей было видеть расстроенную рожу своего убийцы. — Ты хоть понимаешь, что ты нам не нужен и не интересен? Шантажируют тех, от кого что-то требуется, а ты, щенок бестолковый, нам не нужен и не интересен.

Она так разозлилась, что повторяла одно и то же по нескольку раз. Не на гибель свою разозлилась, конечно же, не на страдания, а на срыв тщательно продуманной операции по устранению твари. На то, что кто-то видел её мёртвой, в залитой кровью машине, и хорошо, если этим «кем-то» был шас.

— Убьёте меня? — обречённо спросил Пихоцкий.

— Теперь — да.

— Но как?

— Какая разница?

— Я не о своей смерти. — Унылый секретарь поднял связанные руки к лицу и почесал подбородок. — Как ты выжила? Как? Я ведь тебя убил!

— Нет, не убил. — Этого вопроса Эльвира ждала и ответила на него с огромным удовольствием. — Дело в том, что мы с моим любимым не совсем люди… Точнее — совсем не люди. И мы… Посмотри на Петра.

Пихоцкий медленно повернул голову и вскрикнул: вампир улыбнулся, специально задрав верхнюю губу, и перепуганный чел разглядел два необычайно длинных клыка.

Иглы…

— Прощай, глупыш…

Крик. Вопль. Бруджа рыча бросается на несчастного Пихоцкого, и клыки вонзаются в плоть. Брызги крови. Ноздри Эльвиры раздуваются. Крик. Затихающий. Чавкающее рычание. Эльвире становится тепло. Ей нравится. Она ждёт, когда насытившийся, перепачканный кровью вампир придёт к ней…

Она хочет…

* * *

— Грабитель не очень хорошо получился, — посетовал Ройкин, придирчиво разглядывая файл на экранчике «зеркалки». — Лица почти не видно.

— Темно было, — объяснил Цыпа. — А я далеко стоял.

— Я понимаю.

— Но узнать его я смогу.

— На опознании? — оживился полицейский.

— Ага, — подтвердил Борис.

— Ты же далеко стоял.

— Это для фотоаппарата далеко, а для себя — нормально. Узнаю!

— Это хорошо. Это очень хорошо… — Дима прокрутил несколько кадров назад. — А это что за мужик?

— Тот самый, который ко мне во дворе подходил и за Ле… За Валерией Викторовной следить велел.

— Как же ты его снял?

— Как… — Цыпа довольно усмехнулся. — Он думал, что я от страха в штаны наложил и домой помчался, а я… Я, конечно, испугался, но потом подумал: какого хрена? Забежал в подъезд напротив и через окно его снял.

— Как сообразил только, — качнул головой Ройкин.

— Разозлился потому что, — скромно ответил Борис, который рассказал полицейскому далеко не всё. — Сначала перепугался, потом разозлился.

— Так и надо, — серьёзно произнёс Дима. — На такое нужно отвечать.

— Во-во…

— А вот камень ты напрасно утащил.

— Думаете?

— На самом деле думаю я иначе, но воровать всё равно нельзя, — усмехнулся полицейский.

— Это алмаз?

— Нет, конечно. — Ройкин ещё раз взвесил в ладони увесистый синий камень и вздохнул, понимая, что драгоценности настолько огромными не бывают. — К сожалению.

— А так хотелось бы…

Сейчас, конечно, Цыпа рассказывал о событиях прошлой и предыдущих ночей довольно спокойно, вспоминал подробности, пытался приукрасить себя, даже шутил иногда, но… Но всего несколько часов назад подросток был в совершенно ином состоянии, и Ройкину пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести Бориса в чувство.

…Ужас.

Вот что это было.

Ужас, который поглотил его, как дракон, — с головой.

Убийство Эльвиры, забрызганная кровью машина, мёртвое и удивлённое лицо девушки — страшные картинки не были предназначены для глаз и психики подростка, шибанули Бориса наотмашь, и он бегом бросился домой, в квартиру, совершенно позабыв, что родители уехали на выходные и никто, никто не сможет его успокоить, приободрить, защитить… Парнишка инстинктивно бежал домой, и именно там его перехватил Ройкин.

«Эй, парень, поговорить надо!»

«Оставьте меня!»

Однако опытный полицейский молниеносно оценил состояние подростка и не оставил.

Следующие четверть часа прошли в уговорах, разговорах, утешениях и прочих умелых попытках погасить истерику, в которую впал Цыпа. В конце концов Ройкин справился. Услышал неожиданное: «Там, там Эльвиру убили!», спросил где, затем заставил Бориса проглотить таблетку, уложил на заднее сиденье своего «Форда» и отправился к дому Леры. Но ничего, кроме кучки разбитого автомобильного стекла, на проезжей части не нашёл. Покачал головой задумчиво, собрал осколки — на некоторых из них были видны следы крови — в конверт и вернулся к дому Цыпы. Уложил парня спать — как раз таблетка подействовала, — а сам изучил содержимое карты памяти его фотоаппарата, всё понял и утром приступил к расспросам.

Однако Борису тоже было о чём спросить.

— Почему вы меня ждали дома?

— Потому что видел тебя около музея.

— А я вас не видел.

— На это и был расчёт.

— Вы следили за мной? — испугался Цыпа.

— Много чести, — хмыкнул Ройкин. — Я следил за грабителем.

— Ух ты! По-настоящему?

— Ага.

— От самого его дома?

— От стройки, — поправил подростка полицейский. — Он на стройке работает.

— А как вы узнали, что он будет музей грабить?

— Я… — Откровенничать с подростком опер не мог. Точнее, не хотел, потому что объяснения могли затянуться.

Серия невозможных для тишайшего Озёрска смертей — убийство, самоубийство, снова убийство — вызвала у Ройкина вполне понятное подозрение. Но в отличие от коллег Дима не удовлетворился неожиданно появившимися объяснениями и результатами расследований, которые никуда не вели, а, тщательно всё обдумав, пришёл к выводу, что с прошлых, тишайших времён в тишайшем Озёрске изменилось лишь одно — началась грандиозная стройка в графской усадьбе. И именно на ней появился наиболее подходящий на роль убийцы персонаж — татуированный с ног до головы бывший зэк Левый, Сигизмунд Феоклистович, и именно за ним отправился тайно следить Ройкин, сообщив всем, и даже Лере, что собирается на охоту.

Слежка увенчалась успехом: полицейский стал свидетелем ограбления, однако взять господина Левого с поличным у Димы не получилось. Во-первых, Сигизмунд ушёл другим, мягко говоря, неожиданным путём, а во-вторых, помешали устроившие шум педагоги, показываться которым Ройкин не хотел.

Не потому что стеснялся, разумеется. Просто он собирался до последнего хранить своё частное расследование в тайне, и… И было, конечно, кое-что ещё.

То, как Сигизмунд Феоклистович Левый проник в музей. Первоначально полицейский вообще решил, что бывший зэк прошёл сквозь стену, потом убедил себя, что подобное невозможно, но сбивчивый рассказ перепуганного Цыпы пробудил ушедшие было подозрения.

— Ты помнишь, что мы вчера ездили к дому Валерии Викторовны?

— Помню, — помрачнел Цыпа.

— А помнишь, что мы там ничего не нашли?

— Что?

— «Мерседеса» расстрелянного нет, тела Эльвиры нет, и в сводках полиции ничего нет. — Ройкин помолчал.

— Я видел! — вскинулся подросток.

— Я верю.

— Правда?

— Да.

— Почему?

— Потому что нашёл там разбитое автомобильное стекло, — спокойно объяснил Дима. — Машины не было, но разбитое стекло присутствовало.

— То есть…

— То есть этого не хватит для начала расследования.

— Я видел!

С одной стороны, в исчезновении трупа и расстрелянной машины нет ничего странного: подъехали дружки и увезли. Зачем? Сейчас не важно, да и мало ли какие у них были резоны. Однако вкупе со странным проникновением Левого в музей картина складывалась непонятная. Загадочная.

А загадки полицейский недолюбливал по долгу службы.

— Давай подождём и узнаем, что с Эльвирой, — предложил Ройкин. — Подождём. И продолжим слежку, только теперь — вместе.

— Вы серьёзно? — обрадовался Цыпа.

— К сожалению — да.

— Почему к сожалению?

— Потому что не имею права привлекать тебя. Меня за такое могут посадить. — Дима многозначительно посмотрел на подростка: — Твой папаша и посадит.

— Тогда зачем привлекаете?

— Затем, Борис, что один я не справлюсь, а подключать родную полицию пока не хочу. Во-первых, нет у нас особых улик, только подозрения…

Ройкин замолчал.

— А во-вторых? — нетерпеливо подбодрил его Цыпа.

— А во-вторых, Борис, есть у меня подозрение, что вся эта братия не просто так в Озёрск прибыла, а с целью отыскать сокровища графини.

— Да ладно.

— И мы с тобой можем поучаствовать в дележе добычи. — Ройкин подмигнул изумлённому мальчишке. — Понятно?

Цыпа колебался недолго.

— Я с вами. — Подросток протянул полицейскому руку. — Договорились?

— Договорились.

* * *

— Не договорились!

— Что?

— Нет!

— Почему?

— Неправильно всё это, мля.

— Сигизмунд Феоклистович, но ведь мы договорились! — умоляюще пролепетал Столяров. В десятый, а может — в тысяча сто десятый раз за эту ночь. — Так нужно.

— Не нужно.

— Сами ведь не справимся.

— Напряжёмся, мля, как мощные кипятильники, и справимся.

— Сигизмунд…

— Называй меня Газоном! — Дикарь подбоченился. — Газоном Гордым… Нет! Газоном Богатейшим, мля! Уже можно.

— Сигизмунд Феоклистович!

Перепалка между компаньонами длилась почти всю ночь, и её причина была банальна и всеобъемлюща — деньги. А точнее — жадность. А ещё точнее — непроходимая тупость Газона, вознамерившегося самолично извлечь грандиозные сокровища со дна болота. Чисто из экономии.

Примерно час Николай Матвеевич объяснял дикарю всю сложность предстоящей операции, упирая на тяжесть упакованной в ящики добычи: «В коробах со дна не поднимем, вынимать придётся, а вдруг уроним чего? Потом ведь не найдём в болоте-то…» И в конце концов своего добился — уговорил. Шапка согласился привлечь к операции умеренно пьющего бульдозериста Данилу Свекаева, Столяров расслабился, но, как выяснилось, напрасно.

«А когда этот дурак нам всё выкопает, мы его в этом же болоте и упокоим, правда?» — на всякий случай уточнил хитроумный Газон, совершенно при этом не сомневаясь в ответе, и скандал вспыхнул с новой силой.

Деликатный слесарь категорически отказывался лишать жизни грубоватого, но при этом рукастого бульдозериста, обременённого женой и двумя детьми, а привыкший к простым решениям Шапка не видел иного выхода.

Часам к четырём утра стороны договорились сохранить Свекаеву жизнь и тут же разругались по поводу оплаты его услуг.

А бульдозерист в это время дрых сном праведника в строительном вагончике и не знал, какие страсти кипят вокруг его скромной персоны.

«Заплатим ему… тысячу! — щедро предложил Газон. — И пусть с него!»

«Возьмём в долю».

«Тогда убьём».

«Не усложняй».

«Это ты всё усложняешь, мля! Ты сказал: пусть живёт, и мы уже два часа не можем понять, сколько ему платить! А сделали бы, как я сказал: убить! — и уже давно спали бы, мля, или пили бы на радостях».

«Надо взять в долю, иначе он донесёт».

«Тогда убьём».

«Ты кладоискатель или бандит? — возмутился Столяров. — Что ты заладил: „убьём, убьём“? Слов других не знаешь?»

«Слова знаю, делать — нет».

Однако замечание слесаря задело дикаря, и именно он в итоге предложил правильный вариант. Примерно к девяти утра.

«Давай тогда ты его возьмёшь в долю, а мою трогать не будем? Типа скажем ему, что у нас ещё четвёртый есть, и он чтобы заткнулся и в полицию не бежал».

Николай Матвеевич понял, что добиться от компаньона большего не получится, и согласился.

Договорившись, кладоискатели вздремнули, а после на автобусе отправились к усадьбе: Газон объяснил, что работы на объекте ведутся в авральном режиме, даже поговорить с бульдозеристом раньше обеда не получится, а уж одолжить ненадолго технику до вечера и думать нечего. Охрана сквозь пальцы смотрела на халтурку на стороне, которой изредка пробавлялись механики, однако порядок соблюдался, и в смену машины с объекта не уезжали.

— Ерунда, — уверенно произнёс Столяров. — При свете фар вытащим, так даже интереснее.

Интеллигентный слесарь не на шутку увлёкся происходящим, только стеснялся это показывать.

* * *

«Люблю тебя!»

Простенько и со вкусом. Пятая эсэмэска за этот урок. И бессчётная — с утра. С того самого момента, как Лера пришла в школу.

Нет, расстались они с Анисимом гораздо раньше — он уехал примерно в шесть, в дороге, видимо, пришёл в себя, всё обдумал, прикинул и принялся бомбардировать девушку посланиями.

Наверное, ждал ответа, а он… В смысле — она… То есть…

Ну, если честно, Лера понятия не имела, что делать.

Понимала она одно — с Анисимом ей хорошо. Безумно хорошо, и главное, не только телом, но и душой. Вот это последнее обстоятельство и приводило девушку в смущение.

С Ройкиным всё было понятно: с ним хорошо телом. С ним Лера отдыхала, не думая о таких мелочах, как будущее, точнее, прекрасно понимая, что никакого будущего у них нет и не предвидится. Что расстанутся они, когда ей придёт время покинуть Озёрск, и никогда более, ни наяву, ни тем более во сне, не вспомнит она бравого полицейского.

С Анисимом оказалось сложнее.

Отдохнуть телом получилось великолепно, можно сказать — на все сто. Но, к сожалению, к ужасу, к счастью и несчастью одновременно, душа её тоже занималась этой ночью любовью и хотела ещё.

Душа ей шептала:

«Анисим…»

И потому вспыхивали глаза при каждой новой эсэмэске, и дрожали пальцы при воспоминаниях о прошлой ночи, и наворачивались на глаза слёзы — когда никто не видел, разумеется, только тогда! — потому что не всё, далеко не всё рассказала Лера Анисиму о себе и теперь боялась, страшно боялась, что будет, когда он узнает…

«Люблю тебя!»

«Хорошо, что хоть замуж не зовёт по СМС…»

Душа всё поняла, оценила масштаб надвигающейся катастрофы, и по ней заскребли кошки.

«Спящий, ну ты и шутник! Ну зачем ты так со мной? Что я такого натворила, чего не делал никто другой? Зачем ты устроил мне это испытание?»

Первые два урока прошли как в тумане: что-то говорила, объясняла, показывала, подсказывала, но ничего в памяти не отложилось, и даже выставленные отметки показались потом странными. Хорошо, что хоть «семёрок», «восьмёрок» не наставила. На третьем уроке Лера слегка пришла в себя, однако сразу после него примчалась Ленка Злоткина из десятого «А» и протараторила, что «вас, Валерь Викторна, скорее просят в учитскую», и умчалась, ничего не объяснив.

Встревоженная Лера отправилась в учительскую и, к ужасу своему, обнаружила в ней огромную корзину потрясающе красивых и алых, как губы первокурсницы, роз.

Поскольку речь шла о Чикильдееве, педагогический коллектив усиленно делал вид, что ничего особенного не произошло и букеты роз площадью в пару квадратных ярдов в школу вносят едва ли не каждый день, но Лера поняла, что теперь — всё.

Или она ведёт Анисима под венец, или уезжает навсегда.

Потому что букетом своим стервец Чикильдеев на весь Озёрск объявил, чем они занимались прошлой ночью.

* * *

— Да, да… Я поняла… Да. Спасибо, Спиридон Спиридонович, я о вас не забуду. — Эльвира отключила телефон и повернулась к развалившемуся в кресле вампиру. — Звонил начальник охраны стройки…

— Я понял.

Спиридон Спиридонович Поленный не считал, что делает что-то неправильное. В его представлении Эльвира и Анисим были компаньонами, а значит, не было ничего предосудительного в том, чтобы рассказывать одному из владельцев о происходящем на площадке, получая при этом небольшую еженедельную премию к зарплате. В конце концов, ничего во вред Чикильдеевым он не рассказывал.

— Бульдозерист Свекаев договорился о какой-то халтуре. — Эльвира вздохнула. — А перед этим бульдозериста Свекаева видели в компании с охранником Левым и неизвестным.

— Столяров, — поморщился вампир. — Собутыльник Газона.

— Насколько я помню, сокровищами должен был заниматься шас, — ровно напомнила девушка. — Но я так, к слову.

— Хватит меня поддевать.

— И в мыслях не было.

— Дерьмо! — Бруджа вскочил с кресла и тигром прошёлся по лишённой окон комнате. Замер у стола, взял стоящие на нём часы, размахнулся и швырнул в стену. — Я действительно не понимаю!

— Чего на этот раз?

— Он же тупой! Он настолько тупой, что я едва-едва удерживал его под ментальным контролем! В какие-то моменты мне казалось, что я воздействую не на мозг, а на булыжник! — Пётр повернулся к девушке. — И вот он берёт папку, читает на ней фамилию своего приятеля, приносит ему папку, и — вуаля! — они едут за сокровищами!

— Повезло.

— А дурак-шас чахнет над пустыми документами.

Эльвире осталось лишь развести руками.

И промолчать о том, что ей их план не нравился с самого начала.

— У меня такое чувство, будто Спящий придумал Красных Шапок специально, чтобы помучить меня.

«Да у тебя, любимый, мания величия…»

Вампир вернулся в кресло и сложил руки на груди:

— Итак, что мы имеем. «Око василиска» пропало, находится у какого-то чела, и, возможно, благодаря ему начнётся какая-то отдельная игра.

Но хуже возможной «отдельной» игры было то, что без «Ока» бой с «Валерией Викторовной» переходил из практически выигранного в довольно рискованное единоборство.

— Второе. Шаса мы не отвлекли, и теперь сокровища найдёт Шапка с челами. И трудно представить, чем всё закончится.

— Может, заберём клад? — предложила Эльвира.

— Плевать на него… — Пётр посмотрел на девушку. — Как ты себя чувствуешь?

Сила восстановилась, внутри бурлила магическая энергия, но Эльвира отдавала себе отчёт в том, что сейчас она гораздо слабее обычного. Если по уму, то ей требовалось ещё не менее суток на полное восстановление, однако девушка прекрасно понимала их обстоятельства и соврала:

— Нормально.

— Готова к бою?

— Вполне.

— Тогда продолжи то, что не доделала ночью, — почти приказал вампир. — Мы обязаны смахнуть с доски эту фигуру.

* * *

— Ну, ты умник, — с уважением произнёс Газон, прикладываясь к бутылке. — В натуре.

— Отнекиваться не стану, — с улыбкой произнёс довольный собой Столяров. — Но почему вы на этот раз так меня назвали?

И поправил очки.

— Как ты догадался лодку прихватить, а? — Шапка покрутил башкой. — Я бы ни за что такое не придумал, даже если бы захотел.

— Так ведь мы это… Мы ведь из воды грузовик хотим достать, — напомнил Николай Матвеевич. — А по воде надо на лодке.

И кивнул на притороченную к бульдозеру плоскодонку.

— Я бы всё равно не догадался. Потому что про бульдозер я сразу скумекал, а вот насчёт лодки даже не стал. — Дикарь поднял бутылку. — За твои светлые мозги!

Интеллигентный слесарь зарделся. И снова улыбнулся. Но без превосходства, а в силу хорошего настроения. И, если честно, настроение у всех кладоискателей было прекрасным.

Договориться со Свекаевым оказалось несложно — слухи о кладе графини в Озёрске давно считались установленным, но пока не проверенным фактом, и население в его наличии не сомневалось, спорили только о местонахождении. При этом Данила откуда-то знал, что немцы сокровища отыскали, а потому убедить его в том, что: «Отец мой, оказывается, на том же самом грузовике из плена бежал, в который фашисты клад погрузили!» — не составило особого труда.

«Мля, — сказал Свекаев. — Вот оно как сошлось-то!»

И потребовал доказательств.

Почитал интервью Матвея Столярова, потом — выдержки из допроса младшего Лациньша, повторно выругался, отхлебнул из бутылки дикаря и без колебаний согласился на четвёртую долю.

— Всё! Приехали! — Свекаев заглушил бульдозер, высунулся из кабины и кивнул на чернеющее в сумерках болото. — Где-то здесь, если папаня твой не наврал.

— В воду лезть придётся, — вздохнул слесарь. А через секунду вздохнул ещё сильнее: — Только у меня астма и бронхи слабые. Если простужусь, то боюсь не дожить до клада.

— А я бульдозерист, — напомнил Данила. — Меня утопите — кто грузовик потянет?

И все с надеждой посмотрели на Газона.

У которого от недоумения даже татуировки побледнели.

* * *

«Так вот, значит, как всё получилось… — протянул про себя Ройкин, поудобнее устраиваясь в кустах. — В воде, значит…»

Оставив Цыпу в городе, Дима вновь отправился на стройку, собираясь как следует надавить на Левого фотографиями его художеств в музее, но прибыл аккурат к тому моменту, когда Сигизмунд и Столяров о чём-то договаривались с бульдозеристом Свекаевым. И не просто договаривались, а совали ему под нос какие-то ветхого вида бумажки, шептали что-то с заговорщицким видом, а потом принялись хохотать громко. И Свекаев тоже принялся. И руки они друг другу трясли долго, словно договорившись о чём-то.

И Ройкин догадался о чём.

Судя по всему, визит в музей получился у господина Левого продуктивным, гопник проведал о местонахождении клада, но для извлечения добычи ему понадобилась тяжёлая техника в лице умеренно пьющего Данилы Свекаева, о чём он только что договорился.

Нужно подождать.

И дальнейшие события полностью подтвердили правоту полицейского. Ближе к вечеру троица погрузила на бульдозер притащенную откуда-то плоскодонку и пустилась в путь вдоль болота.

* * *

— Нет, ну надо же, а? Ну хоть бы что-нибудь ценное… — Разочарованный Сулир поцокал языком. — Хоть бы что-нибудь интересное…

Первый раз — наспех, бегло — шас просмотрел принесённые Шапкой документы ещё ночью — не утерпел. Развязал тесёмки, которыми были связаны папки, пролистал пожелтевшие бумаги, открывал конверты с документами и фотографиями… Уже тогда закралась подленькая мысль, что в музейном архиве нет ничего интересного, но Кумар её оптимистически прогнал. Убедил себя, что детальный анализ обязательно принесёт результат, сложил папки в шкаф и лёг спать. А после отправился на работу в усадьбу. Того, что горничная обнаружит в номере дорогого гостя украденные из музея документы, шас не боялся совершенно, поскольку наложил на папки морок, сделавший их невидимыми, а на сам шкаф — заклинание «ничего особенного», благодаря которому горничная в него даже не заглянула.

Кстати, любой приличный шас сделал бы архитектору строгое замечание за подобную растрату магической энергии и, как следствие, денежных средств, однако в данном случае Сулир решил подстраховаться и стоически перенёс удвоение расходов.

А вот к работе он в тот день отнёсся спустя рукава, за что тоже мог бы удостоиться серьёзной взбучки от серьёзных соплеменников, считавших леность и безалаберность главными грехами общества, мира и не шасов. Но соплеменников поблизости не нашлось, а буде кто и отыскался, так у Кумара было заготовлено объяснение: все его мысли занимали сокровища, а сокровища — это святое. Возможность молниеносного приумножения состояния любой шас считал улыбкой Спящего и бросал ради неё любые — лишь бы менее прибыльные — дела.

С трудом пробыв в усадьбе до обеда и разобравшись лишь с неотложными проблемами, архитектор пожелал прорабу «не напортачить», сел в «Тигр» и умчался в город, сопровождаемый завистливыми взглядами рабочих. И даже не подумал о том, что ни разу не увидел Шапку. Впрочем, чем реже дикарь появлялся на горизонте, тем шасу было покойнее…

Обедать не стал — заказал в номер пиццу, чтобы иметь возможность есть, не отвлекаясь от документов, — и погрузился в прошлое.

Которое категорически отказывалось раскрывать свои тайны.

— Ну где же, чтоб вас всех Спящий разразил и подвесил, где же тут проклятый тайник?

Усадьба перекопана вдоль и поперёк, там, где не проходили коммуникации, постарались ночные гости, и тоже ничего. Территорию можно сбрасывать со счетов.

Здания — тоже. Получив контракт на реставрацию усадьбы, хитроумный шас составил её план так, чтобы тщательно проверить все строения, и теперь мог дать голову на отсечение, что ни в стенах, ни в перекрытиях, ни в подвалах усадьбы, флигелей и прочих зданиях тайников нет.

Сокровища, судя по всему, хранились в комнате, примыкающей к подземному ходу, однако, тщательно её исследовав, Сулир не обнаружил дополнительных помещений, куда бы их могли перенести или же где был оборудован ещё один тайник.

Тупик.

Хранящиеся в архиве планы строительства поместья, начиная с самого первого, тоже ничего не показали.

— Но ведь где-то же у тебя был Главный Тайник!

Пицца остыла, кофе тоже, хотелось плакать или кого-нибудь убить. Настроение на нуле, почти все папки тщательно исследованы, шас впервые в жизни чувствует себя дураком, выходит на балкон, ругается, возвращается с балкона, наливает полный бокал коньяка, сразу выпивает чуть не половину, совершенно не чувствуя вкуса тридцатилетнего напитка, и без интереса открывает последнюю папку.

— Что тут у нас?

Судя по нескольким пометкам на обложке, папка была сборной, раньше эти материалы находились в истории города, однако во время пересмотра фондов, случившегося лет десять назад, документы присоединили к архиву Озёрских. И состояли они в основном из старинных фотографий.

Вот красивая молодая дама, графиня Анастасия. Вот она же — постаревшая на двадцать лет, — позирует в компании двух мальчиков. Вот военный при сабле — герой Шипки. Вот он же в окружении пятерых детей. Вот опять он позирует на фоне отремонтированного и перестроенного музея — с тех пор здание не изменилось. Вот он, уже совсем старый, у только что возведённой церкви.

«Храмъ Архистратига Михаила».

— Видел, видел, красивая церковь…

Сулир уже почти отложил фотографию, но знаменитая шасская память не подвела, даже несмотря на изрядную дозу коньяка. Кумар вновь взял карточку, присмотрелся и ругнулся.

— Не может быть! Не может!!

Потому что граф Алексей Озёрский, дед мужа Юлии, позировал на фоне храма в компании знаменитого, изрядно нагадившего в своё время Тайному Городу графа Спицына! Бывшего в то время Хранителем Чёрной Книги!

— Спящий тебя разорви! — простонал Сулир.

Изображение Спицына он видел однажды и на такой же старой и плохонькой фотографии, но ошибиться не мог — он. Элегантный, красивый, высокомерно задравший голову. Он!

И теперь всё встало на свои места.

— Церковь!

О Спицыне в Тайном Городе слагали легенды. Одно только его участие в истории с Кафедрой Странников чего стоило! А ведь были у великого человского колдуна и другие подвиги. Говорят, он самому Сантьяге трижды дорогу переходил и жив остался.

— Уж не ты ли тут всё устроил?

Сулир глянул в окно — на город уже упали вечерние сумерки, — решил про себя: «Плевать!», наспех оделся и бросился на улицу. Стремглав промчался мимо «Тигра» — тут рядом, запыхавшись — всё же не спортсмен, — добежал до церкви, понял, что привлекает внимание, перешёл на шаг, поправил одежду, сделал вид, что неподобающую солидному архитектору прыть развил случайно, возможно — решив вспомнить молодость, прошёлся по тротуару, позволяя окружающим позабыть о странном поведении «столичной штучки», и с независимым видом приблизился к храму.

Думал, вышвырнет его с паперти неведомая сила, как вышвыривала она всех нелюдей, пытавшихся некогда проникнуть в Сухареву башню, но ошибся — церковь шаса не отвергла.

Прошёл внутрь — всё в порядке. Купил пару свечек, одну поставил у ближайшей иконы, даже не разглядев у какой, со второй прошёл к амвону. Попытался навести морок, чтобы, не привлекая внимания, пройти через царские врата, — не получилось.

Скажи мороку «нет».

«Ага!»

Попытался запустить магическое сканирование, чтобы ощупать внутренности храма. Дохлый номер. Никакая волшба внутри церкви не работала. А ведь снаружи — самое обыкновенное здание, ничем не привлекающее внимания.

«Да, Спицын, ты действительно был великим колдуном — так замаскировать свои действия подмастерье не сумел бы!»

И теперь всё встало на свои места.

При строительстве церкви старый граф Алексей уговорил Спицына «закрыть» её от колдунов, что тот и проделал. Почему и зачем, сейчас не важно. Возможно, Алексей знал о Тайном Городе и хотел избавить святое место от воздействия магии. Возможно, заранее готовил секретное место. В общем — не важно. Важно то, что тайник, с вероятностью в сто процентов, находится здесь. Осталось выяснить — где. Если там, куда прихожанам хода нет, то придётся вламываться в храм ночью…

И Сулир рискнул. Делая вид, что переходит от иконы к иконе, шас подобрался к самым вратам и, улучив момент, когда на него никто не смотрел, попытался шагнуть внутрь. И почувствовал мягкий, невидимый, но более чем реальный барьер, не позволяющий ему пройти.

«Вот оно!»

Спицын вновь всех обманул. Даже если нелюди и вошли бы в церковь — что они делали крайне редко, — то вряд ли бы направились за врата, к алтарю, и именно поэтому тайник смог просуществовать так долго.

«Я — гений!»

Кумар поставил свечку ближайшей иконе, перекрестился, скопировав движения окружающих, вышел из храма и достал телефон:

— Лера? Я знаю, где тайник!

* * *

— Пётр!

— Да, любимая?

— Тайник в церкви.

— Откуда? Чтоб тебя… — Судя по неожиданным и совершенно неподходящим звукам, разговаривая с девушкой, вампир держал в руке бокал вина, скорее всего, красного, его любимого, и неожиданное сообщение заставило Бруджу расплескать обожаемый напиток. Возможно, на белую шёлковую сорочку, тоже его любимую. — Откуда ты знаешь?

— Я уже совсем собралась подняться к твари в квартиру, но решила послушать, что она делает, — коротко сообщила Эльвира. — Накинула на квартиру «Длинное ухо» и услышала её телефонный разговор с Кумаром. Слышала я, конечно, только курицу, но она, к счастью, постоянно переспрашивала, и по её вопросам я всё поняла.

— Ясно. — Вампир помолчал.

Дураком себя не почувствовал, поскольку никогда не рассматривал церковь в качестве возможного места для тайника, но за недальновидность обругал.

— Убить её?

— Нет. Шас её ждёт, и если она не явится, заподозрит неладное.

— Она явится, — хмыкнула девушка.

— Нет, — отрезал принявший решение Бруджа. — Без «Ока василиска» ваша схватка непредсказуема и абсолютно точно затянется, поэтому пока в бой не вступать! Не сейчас.

— Я всё равно её убью! — У Эльвиры вспыхнули глаза.

— Обязательно, моя хорошая, а пока слушай, что ты должна делать…

* * *

Как ни странно, в школу Анисим не примчался, наверное, правильно понял многозначительное молчание, ставшее ответом на его эсэмэски, — девушке требуется время, чтобы обдумать всё как следует. Букет алых роз стал последней каплей, после него Чикильдеев никак себя не проявлял и сообщения слать перестал.

И даже у дверей её дома, чего так опасалась возвращающаяся с работы девушка, Анисим не дежурил. Замер где-то в ожидании, готовя свой главный визит и давая Лере столь необходимую паузу.

«А делать-то мне что? Как поступить?»

Девушка сидела в школе до последнего: провела все уроки, подменила воспитательницу с продлёнки, которой неожиданно потребовалось съездить к больной тётке, провела кружок, сознательно задержавшись с ребятами в кабинете — рисовали они натюрморт с натуры, большущий букет роз. И сидела потом, отпустив всех, до тех пор, пока техничка не стала многозначительно покашливать в коридоре, намекая, что у неё тоже семья, дети, внуки, и она не обязана находиться в школе неизвестно как долго, ожидая, что молоденькая красавица, получившая огромную корзину роз от самого завидного жениха области — к концу дня об этом уже судачил весь Озёрск, — налюбуется на добычу и, наконец-то, соизволит умотать домой.

Лера техничку поняла, покорно собралась, приехала домой, к счастью, никого не встретив, сделала себе чаю — еда целый день не лезла в горло, — уселась с горячей кружкой на диване, и…

Хотела снова задуматься о делах сердечных, но телефонный звонок всё изменил:

— Лера? Я знаю, где тайник!

А поскольку шутить на эту тему Сулир не стал бы ни в коем случае, девушка поняла, что пора на работу.

Но спросить «Где?» не успела.

— Он в церкви!

— В какой церкви?

— Архистратига Михаила! Представляешь?! Мы мимо него каждый день ходим! Я на него каждый день смотрю! — Судя по голосу, шаса трясло от возбуждения. И от осознания собственной глупости. — На тайник смотрю каждый день!

— Тайник в церкви?

— Да!

— Откуда ты знаешь?

— Её строил граф Спицын.

Пара мгновений на размышление, память услужливо подсказывает, о ком говорит шас, и девушка изумляется:

— Тот самый? Хранитель? — Пауза. — Разве Великие Дома об этом не знали?

Намёк на то, что храм Архистратига Михаила должна была постигнуть участь Сухаревой башни. Приход к власти большевиков развязал нелюдям руки, и они избавились от нескольких запретных для них строений.

— Официально церковь строил старый граф Алексей Озёрский, но он, как выяснилось, состоял в приятельских отношениях со Спицыным! В общем, долго объяснять. — Кумар перешёл на приказной тон. — Езжай в церковь, здесь всё обсудим.

— Сейчас… — Что ей собраться? Только подпоясаться. — Буду через десять минут.

— Но есть проблема. — Шас уже забыл, что за минуту до этого настаивал на немедленном приезде помощницы, и увлечённо продолжил телефонный разговор.

— Какая?

— Спицын заблокировал часть помещений для нелюдей.

— Чёрт!

— Вот именно — чёрт. — Сулир вздохнул. — Что будем делать?

— В любом случае нужно ехать. Там что-нибудь придумаем.

— Согласен. — Кумар снова повеселел. — Жду тебя.

«А я — еду…»

Девушка бросила трубку на кровать и принялась одеваться. Но не так быстро, как, наверное, хотелось бы шасу, подсматривай он за действиями помощницы, и как только что намеревалась она.

Лера неспешно прошла к шкафу, поковырялась в вещах, выбрала тёмный свитер — октябрьские вечера и ночи были уже весьма холодны, — тёмные же брюки-карго с накладными карманами и присовокупила к ним лыжный шарф-капюшон. Удобные высокие ботинки и короткая тёмная куртка с перчатками в карманах ждали её в прихожей.

«Вот и всё?»

Получается — да. Если Сулир не ошибся, а в том, что он рассказал, ошибиться невозможно, то уже завтра, если не сегодня ночью, молодая учительница Валерия Викторовна исчезнет и из Озёрска, и из этого мира… Растает навсегда, как дым вчерашнего костра.

И впервые в жизни девушка почувствовала горечь. Потому что вымышленная личность нравилась ей гораздо больше настоящей. Да она, собственно, и была настоящей: у неё появился скромный дом, который она обустроила собственными руками, а не изложив пожелания опытным строителям; у неё была работа, доставлявшая настоящее удовольствие; у неё были дети с горящими глазами; у неё был Анисим… А у той, кто сменит «Валерию Викторовну», ничего этого не будет. Та снова будет одна.

«Ты — профессионал», — сказала себе Лера, натягивая куртку.

Однако радости или хотя бы успокоения сообщение не принесло.

И в этот миг в дверь позвонили.

Расстроенная девушка открыла, даже не спросив кто.

И удивлённо подняла брови:

— Дима?

— Собралась куда-то? — не менее удивлённо ответил вопросом на вопрос Ройкин.

— Да… А ты как здесь?

— Машину я утопил в том болоте, — рассмеялся полицейский. — Взял у пацанов другую, приехал, думал найти кого вытащить, да не получилось: пятница, все пьяные валяются. Я к тебе… — Они поцеловались. — Ты куда собралась? И почему ты так одета? Как-то… необычно…

Решение пришло мгновенно: шас упомянул, что церковь защищена от нелюдей, а значит, им, так или иначе, потребуется обыкновенный чел. Хотя бы для разведки.

— Едем со мной, — решительно произнесла Лера, беря Ройкина под руку. — По дороге расскажу.

* * *

— Это вы? — шёпотом спросил Цыпа, прижимая трубку к губам.

— Я, разумеется, — так же едва слышно ответил Ройкин. — А ты кого ждал?

— Можете говорить?

— Только недолго. И буду шептать, если ты не против.

— Вы тогда при ней ничего не говорите, только отвечайте «да» или «нет»…

— При ком «при ней»? — не понял полицейский. — Борис, ты пьяный, что ли?

— А вы вообще где находитесь? — не выдержал подросток. — Вы зачем в город вернулись?

Несколько секунд Дима осмысливал услышанное, после чего осторожно ответил:

— Никуда я не возвращался. Я недалеко от усадьбы сейчас, на берегу Чёрного болота.

— Я ведь вас только что видел.

— Где?

— Вы из машины вышли, зашли в подъезд, потом вышли вместе с Валерией Викторовной и куда-то едете. — Цыпа не понимал, насколько глупо для собеседника звучит его рассказ, он просто честно пересказывал то, что видел собственными глазами. — А я — за вами.

— Куда я еду? — изумился Ройкин.

— Пока не знаю.

Ещё одна пауза, за которой последовал ещё один осторожный вопрос:

— Может, ты того, обознался?

— Нет, — твёрдо ответил подросток. — Я вас видел. Точно.

— Машина какая?

— Машина не ваша, — признал Цыпа. — Но в машине точно вы, я вас сфотографировал. Потом посмотрите.

— Ерунда какая-то… — Ройкин почесал затылок, раздумывая, не следует ли всё же привлечь полицию, но сокровища… Если Левый с дружками и правда их нашли, то привлекать коллег пока не следует — они лишь помешают. — Борис, следи дальше, только не приближайся к ним.

— А вы?

— А у меня тут самое веселье начинается…

* * *

— Бухать сюда, мля! Ж-ж-ж-живо!

— Да, да, сейчас, конечно же, — засуетился сидящий за вёслами Столяров. — Конечно же…

Он втащил Левого в лодку, накинул на разрисованные плечи сначала полотенце, а затем — ватник и немедленно, не дожидаясь повторного приказа, сунул в трясущиеся руки бутылку виски. Четвёртую с начала операции.

— Вот, пожалуйста.

— Мля…

Сигизмунд Феоклистович жадно присосался к горлышку, а слесарь покачал головой, удивляясь и поражаясь происходящему. А точнее — выдержке и выносливости Газона, который выдул в одно лицо уже три бутылки, но не только оставался на ногах, но и продолжал «поисковую» операцию, от которой давно бы загнулся любой «морж». Шутка ли — почти два часа в ледяной болотной воде! Кто потянет? Кто не окоченеет и не околеет? Однако сил в тщедушном и насквозь татуированном тельце Сигизмунда Феоклистовича оказалось до невероятности много, много больше, чем могло показаться со стороны, и он раз за разом уходил под воду, буквально ощупывая дно в поисках заветной машины.

— Мля… — Газон закашлялся, расплёскивая виски вокруг. — Мля…

— Может, завтра продолжим? — робко предложил Николай Матвеевич.

— Чтобы его у нас затырили? — изумился прокашлявшийся Левый.

— Кого его? — не понял слесарь.

— Сокровище, брателло, — весело объяснил татуированный и хлопнул напарника по спине. Так хлопнул, что интеллигентный слесарь едва не вылетел за борт. — Я ить ща не бухаю, а праздную! Я грузовик нашёл! — Он швырнул в воду опустевшую бутылку и тут же взялся за следующую. — Тащи верёвку, терпила, я клад отыскал!

* * *

— Ты — моё сокровище! Только теперь я понял смысл выражения: искал всю жизнь и нашёл! — управляющий автомобилем Анисим помолчал, прислушиваясь к звучанию фразы, остался доволен и продолжил: — Я люблю тебя, Лера, и прошу стать моей женой.

А вот на этот раз что-то пошло не так, голос слегка дрогнул, и последние четыре слова прозвучали менее уверенно, чем хотелось. И не так празднично, как предполагалось.

— Я прошу твоей руки, — изменил фразу Чикильдеев.

На сей раз предложение прозвучало мужественно, но Анисиму не понравились сами слова.

— Я прошу выйти за меня замуж… Прошу выйти замуж… Прошу замуж… Да, я хорошо подумал. Да, я уверен…

Нет, не нравилось. Не звучало как-то, не стыковалось с той песней, что играла в душе весь день, слова казались то странными, то напыщенными, то неуместными.

Тренькнул телефон, ненавязчиво предупредив о приходе эсэмэски, и Чикильдеев прочитал:

«Может, не будем торопиться со свадьбой?»

— Папа…

Отец, приятно удивив Анисима, к сообщению о том, что сын отыскал «единственную», отнёсся достаточно спокойно, сам когда-то бросился в любовь, как в омут, и знал, как это бывает. Но немного — вот уже третью СМС — сомневался насчёт скорой свадьбы.

«Хорошо, — набил Анисим ответ. — Обсудим завтра утром вчетвером».

«ОК».

Но что обсуждать? Всё заднее сиденье забито цветами, в кармане пиджака коробочка с кольцом, которое только что доставили от лучшего питерского ювелира, — Анисим решение принял.

— Я буду счастлив, если ты согласишься стать моей женой… Точно! Так!

Чикильдеев резко повернул, выезжая на улицу Леры, и почти сразу остановился, в изумлении наблюдая за тем, как Ройкин сажает девушку в машину…

«В машину Эльвиры?!»

Всё верно: Ройкин помогает Лере забраться в чёрный внедорожник Эльвиры.

«Что происходит?»

Увиденное показалось настолько странным, что Чикильдеев несколько секунд тупо таращился на удаляющиеся габариты внедорожника и лишь затем неспешно поехал следом.

Песня в его душе по-прежнему пела, однако репетировать Анисим прекратил. И в глазах его загорелись нехорошие огоньки.

* * *

— Откуда машина? — осведомилась Лера, оглядываясь в огромном внедорожнике. Раньше она его у опера не видела. — На работе выдали?

— На службе, — поправил девушку Ройкин и улыбнулся. — На самом деле нет, конечно, машину друзья одолжили за бульдозером съездить.

— Хорошие у тебя друзья.

— Серьёзные. — Полицейский усмехнулся. — Может, скажешь, что мы будем делать в церкви?

— Мы…

Честно говоря, в присутствии Димы девушка чувствовала себя не очень хорошо. Не физически — морально. Они друг другу никаких обещаний не давали, ничего не обсуждали, другими словами — никто никому не должен, но… Но до сих пор они были вместе, а теперь она не с ним и ничего не говорит, хотя, наверное, надо бы… Но сейчас подобный разговор окажется некстати, поскольку Ройкин должен кое-что сделать…

— Я не была до конца откровенна с тобой, — негромко произнесла Лера. — Извини.

— Ты замужем? — нервно спросил Дима.

«Это было бы слишком просто…»

— Я не просто учительница.

— То есть?

— Ну, то есть я просто учительница, но при этом я увлекаюсь историей, и…

— Только не говори, что ищешь клад графини, — попросил полицейский, выдав короткий смешок. Судя по всему, ему изрядно надоела и сама легенда, и люди, ею одержимые.

— Я ищу клад графини, — призналась Лера.

«Это далеко не всё, но большего сказать не могу».

— Боже… — Ройкин вздохнул. — И, судя по виноватому виду, это у тебя мания. — Внедорожник остановился у церкви, однако выходить никто не спешил. — В принципе с навязчивыми идеями можно справиться…

— В принципе я его нашла, — спокойно произнесла Лера.

— Манию?

— Клад.

Ответ прозвучал с деланой небрежностью и вызвал очевидную реакцию:

— Врёшь!

— И мне нужна твоя помощь.

— Врёшь!

— Нет.

Пару секунд полицейский смотрел на девушку, после чего деловито осведомился:

— Как будем делить?

— И ты не спросишь, как я его нашла? — Лера обиженно надула губы.

— Обязательно спрошу, — пообещал Ройкин. — Но сначала надо выяснить самые важные подробности.

— Скряга.

— Прагматик.

— Делить будем на троих.

— Кто третий?

— Сейчас не важно.

— Гм… — Какое-то — недолгое — время Ройкин молчал, внимательно обдумывая услышанное, после чего уточнил: — То есть ты берёшь меня в равную долю?

— Да, — кивнула девушка.

— Почему?

— Потому что нужна твоя помощь.

— Как полицейского?

— Возможно, как полицейского — тоже.

— В смысле?

— В смысле, пойдём. — Лера вышла из машины и посмотрела на церковь. — Ты умеешь вскрывать замки?

* * *

— Сулейман Израилович!

— Тихо, — прошипел архитектор, прижимая трубку к уху. — Зачем вы так кричите?

— А зачем вы так шепчете? — осведомился телефон.

— Я в кино, — брякнул шас первое, что пришло в голову. — А кто вы?

— А я Спиридон Спиридонович Поленный, начальник строительной охраны вас беспокоит.

— Зачем?

— Он интересуется… — Спиридон, смущённый недовольным тоном архитектора, начал говорить о себе в третьем лице, — он интересуется, разрешали ли вы вашему помощнику, Сигизмунду Феоклистовичу Левому, взять бульдозер на сегодняшний вечер…

— Какой бульдозер? — растерялся Кумар.

— Мощный, — не стал скрывать начальник. — Они на нём сегодня уехали к болоту, да ещё лодку с собой прихватили казённую…

— Л-л-лодку? — пролепетал шас, живо представляя, как бульдозер грузится на небольшое судёнышко и плывёт… — Маленькую лодку?

— Плоскодонную. И ещё он слышал, что они грузовик какой-то хотят из воды вытащить… Вы грузовик в болоте утопили?

— ДА! — рявкнул опомнившийся Сулир. — Утопили по пьянке!

— Осторожнее надо, Сулейман Израилович, — посетовал Спиридон. — А откуда у вас грузовик?

— Друзья приехали на охоту.

— Много, наверное…

— Целая куча. Про бульдозер знаю. Спасибо. Больше не звоните. Бульдозер верну.

— Спасибо…

«Мерзавец! — У шаса задрожали руки. — Нашёл сокровища и молчит, стервец. Ну, Газон, я тебе… Я тебя… Я…»

Телефон Шапки Кумар давно поставил на отслеживание — с настолько непредсказуемым помощником нужно держать ухо востро, — и теперь шас просто запустил в своём смартфоне приложение, кивнул, увидев, что дикарь действительно находится на берегу болота, бросил взгляд на выходящую из внедорожника Леру, прошептал:

«Уверен, ты справишься…»

И создал портал на болото…

— А ты говорила, что не получится, — рассмеялся Бруджа, обращаясь к неслышащей его Эльвире. — Ещё как получится! Чтобы шас прошёл мимо сокровищ? Да никогда!

Голоса вампир подделывал мастерски — совсем чуть-чуть тщательно замаскированной магии, чтобы Кумар не почуял, правильная интонация, интересное сообщение, — и шас вприпрыжку мчится прочь от города, торопясь принять участие в разделе вожделенной добычи.

— А чтобы тебе стало совсем весело, добавим немного хаоса… — Пётр с улыбкой посмотрел на идущую к церкви Леру и поднёс телефон к уху: — Алло, Спиридон Спиридонович? Балоцкий беспокоит из полиции. Это твои бойцы к болоту бульдозер подтащили? Грузовик, что ли, утопили по пьянке?

* * *

— Мля, получается!

— Не убейся!

— Как?

— Под колёса…

— Свёкла, тащи! Только не быстро, мля!

— Сам знаю!

— Мля, получается, получается!

Они и верили, и не верили своим глазам. Скакали по берегу, размахивали руками, ругались, смеялись, толкали друг друга и давали бессмысленные и ненужные советы бульдозеристу, который с аккуратностью профессионала — медленно, но уверенно — тащил облепленный илом грузовик. Явно военный. Явно немецкий. И явно — старый.

— Сокровища! Сокровища, мля!

— Сигизмунд Феоклистович…

— Для тебя, брателло, всегда и навечно — Газон. Ты ведь брат мне.

— Да!

Передние колёса грузовика заклинило, они не крутились и оставляли за собой борозды, но это не имело значения, потому что бульдозер справился. Мощная машина уверенно выволокла добычу из грязи, ила и воды, и из кабины выскочил радостный Свекаев:

— Она?!

— Ща проверим! — Шапка ухватился за борт, резанул ножом по брезенту, заглянул внутрь и обрадовано завопил: — Ящики!

— Мы богаты, — выдохнул Столяров.

— Не верю, — протянул Свекаев, пытаясь прикурить сигарету дрожащими руками. — Не верю.

— И правильно делаешь, — послышался сварливый голос.

— Кто здесь?

— Четвёртый?

— Ты тут откуда? — простонал дикарь, увидев шаса. — Не твоё тут дело, мля, ты понял?

— Как это не моё? — возмутился Кумар.

— А вот так.

— Кто тебя в музей послал?

— А кто ту папку велел выбросить?

— Какую?

— В которой написано было, как здесь клад найти!

— Вы приказали её выбросить? — удивился интеллигентный слесарь.

— Давайте ему морду набьём, — предложил бульдозерист, который уже понял, что даже если архитектор и впрямь четвёртый, то сейчас он вовсе даже не страшный, как в рабочее время, а немного неуверенный в себе. — Только мешается.

— Надо, наверное, — кивнул Шапка. — И связать ещё, чтобы не мешал. А к утру мы уже за границей будем.

— За какой? — растерялся Столяров.

— За финской.

— Зачем?

— Чтобы клад спасти.

— Никто никого связывать не станет и за границу бежать не будет, — весомо произнёс выходящий из кустов Ройкин. — Для незрячих и тупых сообщаю: полиция.

Зрячие и нетупые уставились на продемонстрированный значок.

— А ты здесь каким макаром? — брякнул Газон, потирая подбородок и раздумывая, как проще завалить чела.

— Я из полиции, господин Левый, — строго напомнил Дима. — Я всегда там, где нужно.

— А ведь где-то сейчас квартиру небось подламывают.

— Буду и там, — пообещал полицейский. — А пока сообщите органу государственной власти, что вы нашли?

— А где орган?

— Орган — это я.

— И не стыдно?

— На что ты намекаешь, Левый?

— Грузовик по пьянке утоп, мы и нашли, — торопливо сообщил шас, опасаясь разрастания скандала. И одновременно оттирая плечом набычившегося дикаря. — Неужели не видно?

— Мне — видно, — не стал скрывать Дима. После чего резко обернулся, прислушался к доносящимся из леса голосам, поскучнел и добавил: — А вот какую лапшу вы будете вешать им?

* * *

Замок щёлкнул и раскрылся так быстро, словно обрадовался их приходу и едва справился с нетерпением, и Лера не сдержалась:

— Ловко у тебя получилось.

— Так ведь я полицейский, — усмехнулся Ройкин, аккуратно вешая висячий замок на гвоздик, что был прибит справа.

— Полицейских учат вскрывать запертые двери?

— В обязательном порядке.

— Зачем?

— Затем, чтобы вламываться в гости к невинным девушкам.

— Ко мне ты всегда стучал.

— Потому что ты — это ты. — Дима помолчал и стал серьёзным: — Что дальше?

— Нужно войти внутрь.

— Так пошли.

— Пошли.

Ройкин снова усмехнулся, пожал плечами, приоткрыл маленькую боковую дверь, поморщившись от скрипа, и шагнул в церковь. Лера осторожно последовала за ним.

Они молча поднялись по узкой лестнице — видимо, это был технический или запасной ход — и оказались в притворе.

Лера, подумав, перекрестилась на пороге. Ройкин же уверенно шагнул в темноту храма, едва разгоняемую лампадами, и, не оборачиваясь, осведомился:

— И что мы здесь ищем?

Осведомился необычайно приятным, грудным, женским голосом.

Вздрогнул, обернулся и наткнулся на насмешливый взгляд чёрных глаз Леры:

— Забыла тебя предупредить, Эля: внутри церкви магия не действует.

— Совсем? — белокурая красавица на удивление быстро пришла в себя.

— Абсолютно, — подтвердила брюнетка. — Гарантия графа Спицына.

— Когда ты догадалась, что я — это я?

— Только что. — Лера улыбнулась. — Ты ведь метаморф, да? А вас никто не способен почуять, если вы того не хотите.

— Я не просто метаморф, — гордо вскинула подбородок Эльвира. — Я — графиня Озёрская, понятно? Я пришла за своим наследством!

* * *

Сначала Цыпа решил, что ничего интересного ещё долго не будет, поскольку Валерия Викторовна и мужик, идеально загримированный под Ройкина, взломали боковую дверь и проникли в церковь, а грабёж, как всем известно, дело не секундное.

«Ах, Валерия Викторовна, Валерия Викторовна… Как же вы докатились от преподавания изобразительного искусства до банального воровства?»

Такая выходка могла затмить даже беспорядочную половую жизнь молоденькой учительницы: мало того, что крутит шашни с двумя кавалерами одновременно, так ещё и храмы по ночам грабит.

За такие фокусы Лере грозило уже не общественное порицание и позор, а полновесный срок, и вероятность добиться от неё благосклонности повышалась до невиданных высот, но… Но сначала размечтавшийся Цыпа вспомнил о своём нынешнем компаньоне — Ройкине, понял, что полицейский вряд ли позволит так обойтись с девушкой, вздохнул, прогоняя сладкие видения, бросил взгляд на часы… А в следующий момент вздрогнул и едва не вскрикнул от неожиданности: дверца распахнулась, и из здания в церковный сквер выкатились рычащие, вцепившиеся друг в друга… девушки?

Да, наверное, девушки.

Тёмненькая — Лера и ослепительная блондинка, в которой ошарашенный Цыпа признал мёртвую Эльвиру.

— Нет!

Но в полной мере насладиться видом дерущейся покойницы у подростка не получилось: очертания сцепившихся девушек неожиданно расплылись, исказились, словно были сняты на некачественную плёнку, на мгновение показалось, что они превратились в сгустки плотного тумана, а затем Борис увидел чудовищ.

Одно — приземистое, мощное, с короткими рогами, сверкающими зелёными глазами, чёрным провалом на месте носа, клыкастой пастью, когтями на лапах и шипастым хвостом. Второе — гибкое, изящное, но страшное своей скоростью, с когтями на лапах и ещё — с многочисленными щупальцами, растущими из всего тела, и некоторые из них уже вцепились в первое чудовище, пытаясь пробить плотный панцирь.

Рычание стало настоящим.

В воздухе запахло персиками, и перепуганный Цыпа грохнулся в обморок.

* * *

— Убью!

— Полиция! Все на пол!

— На!

Удар едва не достигает цели. Ройкин стреляет в воздух, но народ вокруг опытный, почти все — охотники, их на голый выстрел не возьмёшь. Особенно сейчас, когда люди разозлились, а близость вожделенной добычи туманит головы почище крепкой водки.

— На!

Хрясь. Кувырк. Стон боли.

— Скотина!

— Убью!

Пистолет улетает в чавкающую болотную жижу. Ройкин пытается его догнать, но пропускает удар ногой в живот и матерно обещает всех пересажать. Увещевания Спиридона: «Ребятушки, спокойно!» — никто не слушает. Кажется, что дерутся все против всех…

Ну, в общем, к этому и шло.

«А вот какую лапшу вы будете вешать им?» — спросил тогда полицейский, но ответить ему не успели — из лесу вырвалась толпа полуодетых работяг и охранников. В руках — факелы и фонарики, в глазах — алчность. Увидев извлечённый из болота грузовик — взвыли. Потому что догадались.

Но и тогда, наверное, массовой драки можно было избежать.

Ройкин вышел вперёд, вытащил значок и пистолет. Значок направил на толпу, пистолет — в воздух и рявкнул: «Внимание! Ситуация контролируется озёрской полицией!» — и тем заставил первые ряды остановиться. Ройкину начал вторить Спиридон, сообразивший, что просто так добраться до сокровищ не получится, и дело почти сладилось, но…

С криком: «Это наш клад, нищеброды! Пшли вон отсюда!!» — Сигизмунд Феоклистович Левый неожиданно и метко запустил во всё ещё бурлящую толпу весло, разбив пару голов и вызвав естественный ответ.

Народ рванул на обидчика.

«В машине золото!»

Давка, драка, выстрел в воздух, который заканчивается ничем, желание добраться до сокровищ, удары и кровь. Люди рванули к грузовику, почти смели вскочивших на борта кладоискателей, однако неловкая фраза: «Охрана! К бою!» — всё испортила. Работяги решили, что их собираются кинуть, господин Левый очень вовремя «засветил» кому-то камнем в голову, и побоище перешло в режим: «Победитель получает всё!»

— Хватай сокровища!

— Хватай!

— Бей!

Темнота добавляла уверенности, но мешала различать детали, и потому никто не увидел, как получивший по голове архитектор Кумарский-Небалуев, Сулейман Израилович, герой светской хроники и профессиональных журналов, полненьким ужом проскользнул под днище старинного грузовика, уселся там и, изредка вздрагивая от особенно сильных криков, принялся что-то лихорадочно нашёптывать…

* * *

«Ну, конечно, кто ещё вспомнит о заклинании, кроме меня?» — пошутил Бруджа, набрасывая на дерущихся монстров морок, делая их невидимыми и неслышимыми для неспособных к магии окружающих. Завтра, разумеется, явившиеся в храм челы увидят истоптанную, изрытую землю, начнут задавать вопросы, дивиться, откуда взялись такие странные следы, но это — завтра. А пока нужно застраховаться от случайных свидетелей, один из которых уже свалился в обморок при виде раскрепостившихся «девочек».

На любопытного щенка Петру было плевать — всё равно его словам никто не поверит, а карта памяти фотоаппарата — об этом вампир тоже позаботился — оказалась девственно чиста.

Итак, ситуация под контролем, Озёрск чудовищ не увидит, и следующий шаг должна сделать Эльвира…

— Ну, девочка, загрызи эту суку!

Однако, приглядевшись к происходящему, Бруджа с сожалением констатировал, что его прекрасная подруга терпит поражение.

Потому что трудно, почти нереально противостоять в ближнем бою накинувшей боевую шкуру моряне. Даже навы, самые опасные воины Тайного Города, не любят сражаться с оборотнями, чего уж говорить о других бойцах? Моряна сильна и вынослива, её шкуру тяжело пробить, а два сердца гарантируют, что она будет сражаться, даже получив одну фатальную рану. Моряны нечувствительны к магии, а единственный артефакт, способный причинить им вред — «Око василиска», — Эльвира потеряла.

И дело её казалось проигранным, но…

Моряна чрезвычайно опасна, однако противостоял ей сегодня не менее страшный монстр. Сумевший нанести сильный первый удар.

В отличие от морян, умеющих принимать лишь два облика: обычный и чудовища в боевой шкуре, метаморфов можно было назвать настоящими оборотнями, поскольку они могли превращаться в любое существо или предмет, и единственным ограничением выступало условие сохранения веса. При этом метаморфы могли в точности копировать и внутреннюю структуру объектов — если они её знали, разумеется, — и становясь, к примеру, человеком, добивались такого сходства, что ни один маг на свете не мог бы опознать оборотня.

Но сейчас Эльвира выбрала отнюдь не человский облик.

Понимая, что в прямом сражении с моряной ей не выстоять, девушка превратилась в гигантскую амёбу и буквально прилипла к боевой шкуре Леры, выпустив десятка два коротких отростков, которые принялись пробиваться сквозь мощную защиту моряны. Сначала подобная тактика себя оправдала: растерявшаяся Лера попробовала соскрести смертельно опасную «липучку», но лишь расцарапала собственную шкуру своими же когтями, облегчив работу щупальцам метаморфа. Взвыла, покатилась по земле, разрывая дёрн когтистыми лапами и безуспешно пытаясь раздавить врага… Настолько безуспешно, что Эльвира, будь у неё сейчас губы, наверняка улыбнулась бы, или рассмеялась бы, или…

Нет!

Бросок на землю оказался отвлекающим маневром. Моряна обладала иммунитетом к магии, но могла её применять, и, отвлекая врага бессмысленным движением, Лера активизировала одно из простеньких колечек, оставшихся на пальце даже после превращения, ударив «липучку» концентрированным «Дыханием дракона» второго уровня. Плотной шкуре зелёного оборотня поток магического огня не причинил особого вреда, а вот метаморф взвыл от неожиданности и боли, изменил структуру, пытаясь защититься от жестокого «Дыхания», и когти моряны наконец-то резанули по настоящей плоти, а не прошлись по такому податливому желе.

— Я-у-у-уу! — теперь взвыла метаморф.

Безжалостный огонь продолжает жечь её тело, когти не позволяют собраться, измениться, спастись… Можно попробовать бежать, но ведь нужна победа, а не бегство…

— Я-у-у-уу! — кричит Эльвира. — На помощь!!

И помощь приходит.

* * *

— Куда он?

— Как?!

— Держите!

— Помогите!

— Скорее!!

Но как его удержать? Чем? Трос, привязывавший грузовик к бульдозеру, лопнул, и тяжеленная машина плавно покатилась обратно. В болото. В ставшее уютным логово из тины, к которому привыкла за несколько десятков лет. Неспешно покатилась, словно издеваясь над охотниками за сокровищами. Неспешно, но неотвратимо.

— Помогите!

— Хватайте!

Кто-то попытался забраться в кабину, отыскать тормоз, но дверцы заклинило, и замысел остался без исполнения. Кто-то попробовал ухватиться за крылья, подножку — тщетно, а бросить под колёса брёвна догадались слишком поздно. На наклонном берегу грузовик набрал ход и умчался под воду буквально за секунду до того, как сообразительный Спиридон притащил первую крупную ветку.

— Проклятье!

— Проклятье!!

— Где мы? — пролепетал изумлённый Свекаев.

Только что бравый бульдозерист отбивался от лезущего в кузов охранника, и вот — незадача! — никакого охранника, никакой толпы, никакой драки… Грузовик стоит посреди леса, а вокруг — тишина.

— Морок, мля, — протянул видавший виды Шапка. — Эта такая хреновина…

— Я долго не удержу, — пропищал Кумар. — Газон! Скажи им!

— Чо сказать?

— Ящики разгружай, кретин!

— Ящики из кузова! — рявкнул дикарь и лихо раздал опешившим челам по зуботычине. — Ящики на землю, мля, живо! Живо!

— Где мы? — повторил вслед за Свекаевым Столяров, не забыв при этом заняться выгрузкой добычи.

— Потом объясню, — выдохнул Газон, справедливо полагая, что умный шас наверняка придумает подходящую ложь. — Грузите! То есть разгружайте, мля!

И сам схватил ближайший ящик, но, выкидывая его из кузова, бросил взгляд в сторону, где у дерева сидел потный, мокрый как мышь Сулир, тянущий из себя последние крохи магической энергии.

Сулир никогда не обладал особенно сильными способностями к колдовству, и поэтому совершаемое стало для него настоящим подвигом: сначала массовая иллюзия, заставившая озверевших челов поверить, что машина с сокровищами ушла под воду, одновременно — замаскированный портал, перенёсший настоящий грузовик и компаньонов на пару миль в сторону, пауза на разгрузку с удержанием иллюзии для толпы, и теперь…

— Всё! — крикнул дикарь, выпрыгивая из кузова. — Давай!

И грузовик растаял в воздухе, заставив бульдозериста Свекаева выругаться, а интеллигентного слесаря Столярова схватиться за сердце.

* * *

В обычном бою у вампира мало шансов против оборотня. Да, моряна тоже пища, да, её кровь великолепно бодрит масанов, однако добраться до неё неимоверно трудно, поскольку иглы боевую шкуру не прокусывают — это вам не податливая человская плоть, — а невосприимчивость к магии делает бесполезным второе страшное оружие ночных охотников — мощные гипнотические способности. В обычном бою Пётр обошёл бы Леру стороной, но сейчас не мог.

Никак не мог.

Во-первых, вымотанная Эльвира взывает о помощи. А во-вторых, некоторым щупальцам метаморфа удалось пробиться сквозь боевую шкуру монстра, и моряна, очевидно, ранена.

— На помощь… — шепчет Эльвира.

И помощь приходит.

Вампир выхватывает катану, излюбленное оружие для ближнего боя, заходит сзади, размахивается… И лишь невероятная реакция спасает моряну от смерти.

Бруджа собирался рубить ей шею, а зная его силу и качество чёрной навской стали, можно было не сомневаться, что клинок пройдёт как минимум половину пути, и это будет фатально. Бруджа нанёс удар предельно профессионально, однако в последний момент моряна отпускает почти добитую Эльвиру, уходит в сторону, и меч лишь режет плечо. Больно, но не смертельно.

— Тварь! — рычит масан.

— Убей, — умоляет метаморф.

— Нет, — хрипит моряна.

Лера бросается вперёд, на нового врага, но забывает об Эльвире, которая вновь перестраивает тело — пусть это стоит ей драгоценных капель энергии — и путает нижние лапы моряны, не позволяя атаковать вампира с должной силой. И стон жертвующего собой метаморфа смешивается с победоносным хохотом Петра — катана пронзает правое сердце моряны.

Рык оборотня напоминает плач.

Лера ещё сильна, но укол в сердце гарантирует ей смерть, по сути, вампиру нужно лишь не погибнуть в следующие две-три минуты, что он и делает, с издевательской лёгкостью избегая ударов когтистых лап.

А кровь течёт всё медленнее, и грозные лапы теряют былую силу.

Кровь — это время, а время — это жизнь.

Тают секунды, но помощи нет — шас далеко, и следующий рык моряны напоминает уже не плач, а предсмертный хрип… должен был стать предсмертным хрипом… стать точкой… но…

Сквозь застилающий глаза туман моряна видит лицо, которое узнала бы всегда и везде, видит маску страшного зверя, но видит не её, а спрятанную под этой маской душу, и шепчет счастливо:

— Анисим…

Но что с ним? Что происходит? Как? Лера сильно ранена, почти убита, истощена морально и физически, она на грани, но она понимает, что не бредит и у неё не галлюцинации. У неё — не галлюцинации, а у Анисима не лицо, а дикая, совершенно нечеловеческая морда и не руки, а лапы, толстые пальцы которых заканчиваются острейшими когтями. И когти эти способны удлиняться, и один из них пронзает грудь вампира, напрочь обездвиживая кровососа… Нет, не коготь — деревянный кол. Но так даже лучше, потому что Бруджа навзничь падает на землю и лишь рычит бессильно, наблюдая, как гибнет метаморф.

Эльвира предпринимает отчаянную попытку атаковать, бросается на Анисима, одновременно выпуская щупальце, дабы вырвать колышек из сердца Петра, но подвиг не удаётся: Анисим отвечает мощным ударом, и один из его когтей, больше похожий на шип, пронзает метаморфу голову.

— Нет, — стонет вампир.

— Хорошо, — шепчет Лера.

Она больше не монстр, она — израненная, окровавленная девушка. И подбегает к ней не какое-то неведомое чудовище, а любимый мужчина:

— Лера!

И Лера улыбается, доверчиво прижимается к Анисиму, смотрит в его голубые глаза, повторяет:

— Хорошо.

И проваливается в чёрную пустоту…

Эпилог

— До сих пор диву даюсь, как ты ухитрилась с ними справиться. — Шас цокнул языком. — Невероятно.

— На самом деле мне повезло, — спокойно ответила Лера. — Эльвира оказалась сильным, но неопытным метаморфом. Она допустила целую кучу ошибок в начале драки, не смогла правильно распорядиться…

— Да, да, я читал твой отчёт.

— А Бруджа мне не противник, — пожала плечами девушка, совершенно не обидевшись на то, что Кумар её перебил. — Как только он понял, что я разобралась с Эльвирой, то дал стрекача.

И схватка завершилась.

Именно так было сказано в отчёте.

И оба, и шас, и моряна, одновременно посмотрели на небольшую полянку, что находилась у боковой двери в церковь.

У вымотанного манипуляциями с грузовиком Сулира не оставалось сил, чтобы вернуться в сквер порталом, приехал на машине, увидел истоптанную поляну, лежащую без чувств моряну, мёртвого метаморфа, выругался и вызвал Службу утилизации — самостоятельно скрыть следы ночного боя архитектор уже не мог. А служба, как обычно, не подкачала: счёт выставила неприличный — в ней ведь тоже шасы работают, — но сквер зачистила качественно, никто из озёрцев не понял, насколько сильно он был перекопан ночным сражением.

— Я проверил прошлое Эльвиры, подключил все ресурсы Тайного Города и выяснил, что она…

— Озёрская?

— Откуда знаешь?

— Эльвира сказала перед боем.

— Могла бы хоть притворно удивиться.

— Извини, что испортила сюрприз.

— Плевать. — Сулир усмехнулся. Они оба понимали, что последние фразы были шуткой. — Лану, дочь Юлии, после боя изнасиловали красные и бросили на берегу озера. Однако Аглая Свекаева, бывшая её няня, ухитрилась довезти девушку до её тётки, Белой Дамы, и уже та вывезла Лану в Финляндию, подальше от творившихся тут ужасов.

— Почему не в Тайный Город?

— Лана была полукровкой, беременной полукровкой, да к тому же с неясным генетическим статусом. Тётка слышала об экспериментах фаты Юлии и решила посмотреть, что родится, прежде чем везти Лану и её ребёнка в Москву… Где его, если честно, никто не ждал. И в Финляндии родилась Эльвира.

— Ей почти сто лет?

— Она метаморф, а метаморфы живут долго.

— Верно…

— Лана умерла при родах, и Эльвиру воспитывала тётка, наверное. — Об этой части истории Кумар мог только догадываться. — А потом их нашёл Бруджа. Видимо.

— То есть Эльвира была единственной законной наследницей клада, который мы собираемся делить? — грустно улыбнулась Лера.

— Получается так. Но есть кое-что ещё… — Шас выдержал паузу. — После всех этих событий я просмотрел материалы по строительству церкви, которые сумел отыскать в местном архиве, и в одном документе наткнулся на собственноручную пометку старого Алексея Озёрского: «…только мои потомки увидеть смогут то, что скрыто…»

— Там не просто тайник, — прищурилась Лера.

— Там тайник, настроенный на кровь Озёрских, — вздохнул шас. — Или на их генетический код. Или ещё на что-нибудь, чёрт его знает, этого Спицына и чокнутого Алексея, как решили они определять потомков. И только Эльвира могла взять то, что лежит в тайнике… И, как мне кажется, только она могла вообще найти тайник.

Фраза прозвучала приговором.

— И с её смертью цепочка оборвалась.

— У Эльвиры не было детей, я проверил. — Сулир скорчил гримасу, за которой обычно следовало грязное ругательство, однако воспитание взяло верх: шас удержался в рамках приличий и лишь зло бросил: — Ей надо было меньше трахаться с масанами.

— А разобрать церковь тебе не позволят, — спокойно произнесла девушка.

— Возможно, при разборке тайник самоликвидируется.

— Да, такое вполне вероятно.

Они помолчали, глядя на небольшую, но необычайно изящную церковь, и одновременно грустно улыбнулись.

— По крайней мере, ты добыл сокровища.

— Мы добыли, — уточнил шас. — Я пришлю твою долю.

— Спасибо.

Повисла неловкая пауза, и лишь после неё шас задал вопрос, который его крайне интересовал:

— Куда присылать?

— Сюда, — улыбнулась Лера. — Я остаюсь.

— Надоел Тайный Город?

— Мне нравится рисовать.

Её чёрные глаза вспыхнули: девушка не просто приняла решение, ей нравился выбранный путь, она чувствовала себя счастливой.

— Не поверишь, но я догадывался, что так получится, — кисло протянул шас. — Когда увидел тебя после первого учебного дня, понял, что ты останешься. Ты сломалась.

— Я нашла себя, Сулир. Мне здесь хорошо.

— Я буду приезжать.

— Ты построил хороший курорт.

— Он стоит того, чтобы в нём отдохнуть.

— Пожалуй…

Кумар искренне рассмеялся:

— Никогда бы не подумал, что увижу тебя в окружении детишек…

— Потому что я моряна? — нахмурилась Лера.

— Потому что ты — отличный профессионал. — Шас выдержал короткую паузу. — Что будешь делать, если Пётр вернётся?

— В этом случае… — Она приложила палец к губам. — В этом случае я буду очень рада…

* * *

— Ты отлично действуешь из тени, — буркнул Бруджа, внимательно глядя на Анисима. Без злобы глядя, без ярости и без ненависти — время эмоций прошло, и теперь вампир смотрел на победителя внимательно, ожидая, какие условия тот выставит. — Прямо как ночной охотник.

— Я просто не любитель стоять под софитами, — объяснил Чикильдеев. — С детства отличался повышенной скромностью.

— Или застенчивостью?

— Или ею, — не стал отрицать Анисим. — Знаешь, где мы находимся?

Масан, несмотря на то что, придя в себя, уже успел изучить помещение, делано огляделся: маленькая дверь, отсутствие окон, запретная для вампиров черта, оставляющая лишь несколько квадратных ярдов для «прогулки». Мебели нет. Себе Анисим принёс два табурета, на один уселся сам, на второй поставил какой-то предмет, накрытый куском плотной ткани.

— Твой подвал?

— Подвал усадьбы Озёрских, — медленно ответил Чикильдеев. — Там, где всё началось, там всё и закончится. Я так решил.

И тяжесть в голосе щенка — а ведь мужчина был младше вампира на полторы сотни лет — заставила Петра вздрогнуть.

— Кто ты? — хрипло спросил он, нервно потирая руки. — Бастард?

— Мне больше нравится термин «незаконнорождённый ребёнок», — мягко ответил Анисим. — До встречи с Юлией молодой граф Александр увлёкся, если можно так выразиться, молоденькой селянкой из бывшей крепостной деревеньки…

— И наплодил ублюдков.

— Одного, — уточнил Чикильдеев, не обратив внимания на очередное оскорбление. — Потом, встретив Юлию, граф придумал моей прабабке фамилию, дал некоторую сумму денег и переселил в Тихвин. Как видишь, мы изрядно приумножили полученный капитал.

— Вот это я и называю качественным стартапом, — проворчал масан. — Вы все метаморфы?

— Врать не буду — нет. — Анисим погрустнел. — Мой дед, он погиб в Великую Отечественную, и отец — обычные люди. В нашем роду гены Озёрских впервые проявились у меня.

— То есть мне повезло.

— Хорошо, что ты относишься к происходящему с юмором, — ровно произнёс мужчина. — Не люблю, когда начинают умолять.

— Особенно когда всё уже решено.

— Именно.

— Я понимаю, что такое честь, — хмуро проронил Бруджа.

— Я вижу.

Масан помолчал.

— Изменить решение нельзя?

— Из-за тебя мне пришлось убить сводную сестру, — без притворства вздохнул Чикильдеев. — Так что нет — нельзя. Извини. Придётся заплатить.

— Ну, ладно, я понял… — Пётр дёрнул головой. — Ты — метаморф. Понятно… Но откуда ты обо всём знаешь?

— Чикильдеевы ходят в церковь, — развёл руками Анисим.

— А если серьёзно?

— Куда уж серьёзнее? — Мужчина тихонько рассмеялся. — Граф Александр напоследок сказал моей прабабке, чтобы мы ходили в церковь. Мы ходили. Однажды отцу пришло в голову пройтись по всем помещениям, и каково же было его удивление, когда у престола он увидел то, что не видел никто более, — маленькую дверцу в стене.

— Главный тайник…

— В нём мы нашли немного камней, дневники фаты Юлии и вот это… — Анисим театральным жестом скинул покрывало со стоящего на табурете предмета, и Пётр тихонько выдохнул, увидев серебряную супницу.

— Что это?

— Тюрьма твоего отца.

Супница для кардинала… Какой стыд… Супница… Цель, к которой он шёл почти сто лет… Супница.

— А… — Бруджа откашлялся. — А отец? Что стало с отцом? Где он?

— За восемьдесят лет в заточении твой старик свихнулся, и мне пришлось его убить, — негромко и абсолютно равнодушно сообщил Анисим.

— Нет, — прошептал вампир. Ему не хотелось верить, что последние годы он грезил целью, которой уже не было.

— Да, — подтвердил свои слова Чикильдеев.

— Он бы вас порвал, — скривился Пётр. — На куски!

— В здравом уме, — жёстко перебил масана метаморф. — К тому же я сначала изучил дневники, понял, что меня ждёт, и приготовился к бою. Хотел поговорить, но не получилось — твой папаша выбрался из супницы совершенно сумасшедшим.

— Нет!

— Пришлось его прикончить.

— Нет…

— Извини, что так получилось. — Чикильдеев выдержал паузу. — Соответственно, у тебя есть выбор: занять отцовское место… — Ленивый жест в сторону супницы. — Или быстрая смерть.

«Выбор? Да разве он есть — выбор? Разве можно согласиться на плен? Что он даст? Призрачную надежду однажды обрести свободу? Как? Анисим запихнёт супницу в тайник, и следующий метаморф из рода Чикильдеевых отработает на спятившем пленнике навык истребления вампиров.

Вот такой выбор».

— Сейчас день? — тихо спросил Пётр.

— Да.

— Дай мне десять минут. А потом пойдём… прогуляемся.

— Договорились, — кивнул Анисим. — Десять минут.

Поднялся и вышел из комнаты.

* * *

«Экспедиция, предпринятая по настоянию старшего лейтенанта полиции Ройкина и начальника охраны строительства Поленного, привела к обнаружению и последующему извлечению из Чёрного болота немецкого военного грузовика времён Великой Отечественной войны. К сожалению, совершенно пустого. Никаких сокровищ, которые якобы стали причиной знаменитой массовой драки на берегу болота, в кузове не обнаружено. По этому поводу известный озёрский исследователь, преподаватель истории в средней школе № 3, Артемий Артемьевич Козарелесский заявил…»

«Озёрские ведомости»

* * *

— Я не дурак.

— Я вам верю…

— Чёрт возьми! Я не дурак! И не слепой! Я знаю, что видел: кузов был забит ящиками!

— Я вам верю.

— Когда я подошёл, Свекаев как раз откинул брезент, и я видел ящики! Я видел!

Но Ройкину никто не верил.

Нет, сначала, разумеется, поверили — по горячим-то следам. И массовая драка, устроенная «группой неустановленных лиц», была в полиции зафиксирована, и причина её указана со слов опера — обнаружение старинного клада графини Юлии. Всё было запротоколировано и записано, тогда Диме верили.

Увы, но подтвердить свои слова он не смог. Извлечённый на следующий день грузовик — тем же самым бульдозером, кстати, — оказался пустым, как список грехов младенца, что выставило дураками всех «неустановленных» участников драки и самого Ройкина как главного идеолога происходящего.

Господа Кумарский-Небалуев и Левый, в которых ткнул пальцем несчастный полицейский, тут же заявили, что пытались обнаружить грузовик со слов господина Столярова, слышавшего нечто подобное от своего уважаемого отца. Господин Столяров подтвердил. Грузовик они извлекли, однако внутрь забраться не успели — началась драка — и потому понятия не имеют, были ли в грузовике ящики, как рассказывает господин Ройкин, или нет. Скорее всего, нет, потому что всплыть из вновь утопленного грузовика они самостоятельно не могли, а на берегу всё время оставались дежурные, которые заявили, что в болото более никто не бросался и действий по извлечению клада не производил. Господин Свекаев заявил, что был привлечён за небольшое вознаграждение к извлечению и вообще не понимает, что происходит, хотя пьёт умеренно. Все архивные материалы, якобы похищенные господином Левым из музея — об этом тоже сообщил Ройкин, — обнаружились в архиве, в целости и сохранности. Круг замкнулся.

Над господином Ройкиным потешался весь Озёрск.

— Я знаю, что они врут, — упрямо произнёс Дима, с ненавистью глядя на фотографию в газете: господин Левый изумлённо смотрит в камеру (фотографическую), господин Кумарский-Небалуев выражает негодование, ну и грустит от того, что ничего не нашлось. — И я сделаю всё, чтобы вывести их на чистую воду.

— Мы выведем их на чистую воду, — добавляет Цыпа. — Я видел мёртвую Эльвиру и тварей у церкви. Я не остановлюсь.

— Мы узнаем правду!

* * *

— Она тебе нужна? — уточнил Газон.

— Правда? — опешил Столяров.

— Она, — подтвердил дикарь. — Тебе нужна правда?

— Ну… — Интеллигентный слесарь с надеждой посмотрел на умеренно пьющего бульдозериста, однако тот лишь руками развёл, показывая, что если приличные люди по каким-то причинам не хотят раскрывать правду целиком, то он, умеренно пьющий бульдозерист, в общем-то не против. Главное, чтобы его интересы были соблюдены. — Ну… Интересно же, — промямлил в итоге Николай Матвеевич.

— Книжку почитай, — предложил Шапка. — Говорят, они интересные.

— Книжек я читал много, — решительно ответил Столяров. — Но мне интересно, как мы сумели машину разгрузить, а этого никто не заметил. И как получилось, что грузовик потом под водой оказался?

— Дело в том, что наш компаньон — крутой гипнотизёр, — выдал дикарь версию, которую старательно заучивал в течение трёх последних часов. — Он отвёл… Он загы… загру… Тьфу, чтоб тебя Спящий выклевал! — выругался Газон и тут же справился: — Он загипнотизировал толпу, и они не видели нас, когда мы ящики грузили.

— Куда?

— В другую машину.

— Которую тоже никто не видел?

— Ага.

— А грузовик он как под воду вернул?

— Грузовик сам скатился, — отрезал Шапка. — Все видели.

— У него передняя ось была заблокирована, — коротко заметил умеренно пьющий бульдозерист во имя справедливости. — Он бы сам ни за что не скатился.

— Вот, — выразил своё отношение интеллигентный слесарь. — А?

— Что «а»? — Газон подбоченился и стал слегка раздражаться, потому что он подписался просто сообщить нудным челам «официальную» версию от Кумара и не думал, что диалог затянется. — Короче, серьёзные че… серьёзные пацаны меня прислали объяснить вам, терпилам провинциальным, расклад. Сейчас пацаны относятся к вам с уважухой, потому что я за вас сказал, и предлагают так: мы платим за то, что пустой грузовик тихо-мирно, не привлекая внимания, вернули в болото, а вы не спрашиваете меня — как? Мы платим за то, чтобы озёрские драгоценности тихо-мирно, не привлекая внимания, распродали по коллекционерам, то есть отдаём этим жадным ша… шакалам жадным отдаём процент за реализацию. А получившуюся сумму делим на шесть частей.

— Сколько получится?

Шапка назвал сумму, и челы одновременно выдохнули:

— Согласны!

Не спрашивая, почему на шесть.

А чтобы не осталось недопонимания, Столяров уточнил:

— Никаких вопросов.

— Вот и хорошо. — Газон достал из кармана грязный листок, сверился со списком проблем, которые должен был обговорить с компаньонами, и продолжил: — Только деньги вам, идиотам, тратить пока нельзя, а то спалитесь, как спички.

— Это как? — попытался возмутиться бульдозерист, однако был остановлен коротким возгласом.

— Тихо! — повелительно рявкнул дикарь, и умеренно пьющий бульдозерист сделал тихо. — Для начала Чикильдеев возьмёт вас, бездельников, на работу с хорошей зарплатой. Тебя… — Кивок на Столярова. — Главным инженером курорта…

— Правда? — обрадовался слесарь.

— Правда, правда, — подтвердил Шапка, поражаясь про себя радости чела от приобретения ежедневного нудного занятия. — А тебя по строительству куда-нибудь… пристроят… — Свекаев кивнул. — В общем, будет у вас зарплата, получите кредит в его банке, начнёте жить как люди, а потом легализуем ваши деньги. Один, возможно, в лотерею выиграет, другой ещё как-нибудь. В общем, надо пока, чтобы история забылась… Всё понятно?

— Да, — кивнул повеселевший Свёкла.

А интеллигентный слесарь повторил:

— Никаких вопросов.

— Вот и хорошо. — Газон разжевал и сожрал бумажку, достал из сумки бутылку виски и предложил: — Тогда давайте прощаться, брателлы, может, ещё и свидимся.

* * *

— Ты представляешь, какими будут наши дети?

— С трудом, — тихонько рассмеялся Анисим. — Оборотни-моряны с генами метаморфа — такой коктейль приведёт Тайный Город в ужас.

— Дурачок. — Лера легонько шлёпнула мужчину по плечу. — Наши дети будут такими же умными, как ты, и такими же талантливыми, как я.

— А-а… — Чикильдеев кивнул: — Именно это я и имел в виду.

— Я заметила.

Ноябрь отметился первыми в этом году морозами, на Тёмном озере начал вставать лёд, и вид засыпающего озера завораживал девушку. Она часто звала Чикильдеева на пирс яхт-клуба — полюбоваться и заодно поговорить, стоя рядом, чувствуя тепло друг друга.

— И ещё у них будут лучшие в мире родители, — развил тему Анисим.

— Потому что если папа поведёт себя неправильно, мама посадит его на рога, — многозначительно пообещала Лера.

— За что папа откусит маме хвост.

— Я не ящерица, он у меня не отрастёт.

— Поэтому будь со мной осторожнее.

— Я буду с тобой настоящая. Всегда.

— А я — с тобой. — Анисим крепко поцеловал любимую в губы. — Где ты хочешь провести медовый месяц?

— Здесь, с тобой. — Лера закрыла глаза. — Дома. Там, где я счастлива…

Там, где они будут вместе…

Content

Вадим Панов, Андрей Посняков
СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог