Елена Арсеньева

Царица любит не шутя (новеллы)

Белая голубка и каменная баба

(Ирина и Марья Годуновы)

Май 1605 года. Москва, Кремлевский дворец.

Душным вечером несколько человек с факелами в руках спустились в подвалы Кремля. Они шли долго, петляя по затейливым переходам, которые пронизывали подземелья дворца русских государей. Наконец остановились перед тяжелой дубовой дверью, обитой железными скобами.

— Теперь идите, — сказал один из них.

Он был невысок, невиден, понур, но каждого его слова, каждого жеста слушались рабски. Неудивительно — то был русский царь, самодержец Борис Годунов. И хоть из-за событий последнего времени трон под ним не просто шатался, а даже ходуном ходил, но власти государь пока еще не утратил… Сопровождающие покорно повернулись и побрели обратно. Задержался один — юноша лет шестнадцати, такой же невысокий, темноволосый и темноглазый, как государь. Это был его сын Федор.

— Дозволь при тебе побыть, батюшка! — умоляюще пробормотал он.

— Нет, идите, все идите! — Борис Федорович досадливо махнул рукой, и даже в неверном свете единственного оставшегося в подземелье факела стало видно, как вздрагивает его поседевшая голова, как исхудала шея, торчащая из тяжелого, шитого драгоценностями ожерелья.

Федор покорно ушел.

Борис услышал, как проскребла по каменным плитам разбухшая, осевшая дверь, и почувствовал, что наконец-то остался один. С той минуты, как принял он на себя сан, редко удавалось побыть ему в одиночестве. Даже в своем спальном покое Борис всегда ощущал чей-то стерегущий, якобы почтительный взор.

Вот именно что «якобы»! Поднявшийся к трону из самых низов, отлично знающий, что русский двор в это Смутное время — сборище ядовитых пауков, посаженных в одну корчагу, Борис не верил никому и никогда. Ну разве что жене своей Марье доверял государь. Дочь Малюты Скуратова, рабски служившего Грозному, бывшего ему верным псом, Марья Григорьевна[1] унаследовала от батюшки черты такой же собачьей верности господину и повелителю. Борис Федорович был ее мужем, господином и повелителем, а стало быть, Марья Григорьевна готова была лизать его руки и оправдывать всякое его деяние.

Впрочем, Марья Григорьевна Годунова, при всей своей преданности мужу, была отнюдь не сахар и не мед. Таких, как она, в народе прозывают бой-баба и применяют к ним пословицу: «Где черт не сладит, туда бабу пошлет!» Сущий василиск, злобный огнь изрыгающий!

Подумав об огне, Борис Федорович опасливо оглядел факел, который держал в руке и с которого срывались клочья горящей соломы, пропитанной смолой. Здесь следовало быть поосторожней, ибо огню взять свое еще не время, подумал он. Потом сунул факел в светец на стене и дальше прошел в полумраке, который, впрочем, рассеивался с каждым шагом, пока не стало довольно светло. Оказалось, что свет исходит из стекляницы, укрепленной на макушке каменной бабы — точь-в-точь такой же, как те идолы, которым поганые язычники поклоняются в своих не менее поганых капищах. Правда, те, насколько знал Борис Федорович, не имеют на себе стекляниц-огненосиц. А эта… Но ведь баба не простая. В ней — последняя надежда на отмщение, которое задумали Годуновы своему злейшему, первейшему врагу.

Имя сего врага неведомо, однако он называет себя не кем иным, как царевичем Димитрием, сыном самого Ивана Грозного. И хоть вся Русь жила до последнего времени в убеждении, что 15 мая 1591 года в Угличе царевич сам нечаянно зарезался ножиком, играя в тычку, Самозванец уверяет в своих подметных грамотах, что покушались на него убийцы, годуновские подсылы, и не сомневались, что зарезали до смерти, однако ему чудом удалось спастись, скрыться в забвении, чтобы теперь явиться страшным призраком и сквитаться с Годуновым, который обманом воссел на русский трон.

Враг этот явился не сам-один. Он идет на челе войска польского, за ним мятется несметная толпа казацких полков, бесстрашных и беспощадных, против которых даже татары, подступавшие под московские стены несколько лет назад, кажутся малыми детьми. И уже почти не осталось надежды на милосердие Божье, кое помешает Самозванцу на днях взять Москву.

И тогда…

Если случится самое страшное… если Москва не устоит… если Самозванец воссядет на русский трон, а головы Годунова и его семьи полетят с плеч… рано или поздно эта каменная баба сумеет довершить дело, начатое, но не довершенное 15 мая 1591 года в Угличе. Стекляница на макушке идола всклень наполнена маслом, из коего поднимается фитиль. Как только догорит масло и стекляница лопнет от жара, огонь неминуемо попадет на рассыпанный внизу, у подножия статуи, порох.

Борис Федорович повозил сапогом по полу, почти с наслаждением ощущая, как перекатываются под ногой мелкие бусинки. Пороху здесь много, весь пол им усыпан. Да еще полусотня мешочков и бочонков стоит вдоль стен. А то и больше. Ох, как рванет, как взлетит на воздуси Кремль вместе с захватчиками!..

А ему, Борису Годунову, государю Борису Федоровичу, уже будет все равно. И семье его — тоже. Сыну — Федору, дочери — Ксении, жене — Марье Григорьевне. Можно не сомневаться, что Самозванец их всех под корень выведет.

Счастье, что Ирина, сестра, не дожила до сего дня. А впрочем, она, умирая, пророчила, что он непременно настанет. На ее пророчества, впрочем, Борис Федорович никакого внимания не обратил. А жена — та вообще высмеяла умирающую инокиню Александру (под этим именем была пострижена Ирина в Новодевичьем монастыре)…

Годунов задрал голову и, морщась от нестерпимого жара, посмотрел в грубо вытесанное лицо каменной бабы. Огонек теплился в стеклянице, бросая причудливые сполохи на грубые, небрежно вытесанные черты.

Борис и не хотел, а усмехнулся. Вольно или невольно каменотесец придал статуе черты, крайне схожие с ликом царицы Марьи Григорьевны. Да, некогда Марьюшка Скуратова-Бельская была хороша, словно маков цвет, нежна, как розовая заря, голосок имела сладкий, будто у малиновки, птички певчей, но с годами сделалась станом объемна, поступью развалиста, увесиста, на язык груба и горлом громка, а уж черты лица… Где былая красота? На смену ей пришла одна свирепая надменность, щедро приправленная рябоватостью после перенесенной оспы. Впрочем, с лица воду не пить — Борис Федорович, сам слывший измлада красавцем, даром что рост имел маленький, всю жизнь придерживался сего мнения. Именно поэтому выбрал себе в жены не просто красавицу (красота, он знал, увянет!), а дочь самого важного для государя человека.

Его многие пугали, многие отговаривали: на руках-де Малюты крови человечьей по локоть, а яблочко от яблоньки… Ну да что кровь? Малюта Скуратов и правда пролил ее реки, нет — моря, но ведь не по своей воле — ради государя своего. Служил государю!

Между прочим, такой же свирепой была и Матрена, жена его, Марьина маманя. На тещу свою молодой Годунов молиться был готов. Она ему чуть не каждый день давала уроки великого хитроумия. Именно Марьина матушка придумала, как пропихнуть на первое среди избранниц государевых место родню Скуратовых-Бельских, Марфеньку Собакину. Это случилось, когда Иван Грозный, овдовев после смерти Кученей-Марии Темрюковны, княжны Черкасской, затеял выбирать новую жену.

Вообще все в этих смотринах было сделано ловкими руками Матрены Скуратовой. Сначала ей пришлось потратить невесть сколько сил, чтобы уговорить муженька выставить Марфу на государевы смотрины. Попытка не пытка, за спрос денег не берут, а выиграть можно весь мир. И выиграли же! Не без помощи, между прочим, Бориса, новоиспеченного царского зятя.

Когда Иван Васильевич слишком уж явно заколебался между Марфенькой Собакиной и дочерью опричника Зиновией Арцыбашевой, эту последнюю как-то раз нашли в дымину пьяной и полуголой в одном из коридоров малого дворца (все съехавшиеся на смотрины девки жили вместе во дворце). Рыдающая Зиновия клялась, что ничего не помнит, что ее напоил и обесчестил какой-то молодой опричник. Слушая это, Борис и Матрена, зять и тещенька, только переглядывались. «Опричником» сим был Бориска… Велика трудность остаться неузнанным! Переоделся, привязал бороду, усы понаклеил, да в темноте коридора и сделался другим человеком. Зиновия была на диво проста, вот и поплатилась, вот и очистила место Марфеньке.

Матрена потом украдкой рассказала дочери, кто именно обиходил Зиновию. Рассказывала, держа наготове ладонь для хорошей оплеухи, собираясь немедленно заткнуть Марье рот, если она поднимет ревнивый крик и примется чихвостить мужа, нарушившего супружескую верность. Однако Марья только смехом залилась, довольная, что дело выиграно. Поистине она была вполне достойна и отца своего, и матери, и мужа!

Одна беда: все совместные старания Скуратовых-Годуновых пропали втуне. Вскоре после свадьбы юная царица, «так и не разрешив девства», умерла — отравленная, как потом позже выяснилось, братом прошлой царицы, князем Салтанкулом Черкасским. Сам Салтанкул кончился на колу, но Марфеньку и связанных с нею честолюбивых надежд было уже не вернуть. Правда, Скуратовы и Годуновы и без нее не бедствовали, всегда были в милости у царя.

Стало немного хуже, когда Малюта, Григорий Лукьяныч, тестюшка, загинул на стенах какой-то ливонской крепости. Не вовремя осиротил семью! Сразу на первое место близ трона вылез Богдан Бельский. Это был свойственник Бориса, некогда и пристроивший молодого опричника во дворец. Свойственник-то свойственник, но не преминет ножку подставить, чтобы освободить себе дорогу к душе государевой!

А в это время царь Иван Васильевич готовил своего младшего сына Федора на польский престол.

Увы, царевич не задался ни умом, ни здоровьем. Могучему, неуемному Грозному сын все чаще напоминал его собственного младшего брата, покойного князя Юрия Васильевича. На убогого братца огромное влияние имела его жена Юлиания. Вот если бы отыскать такую же мудрую, терпеливую, преданную, добрую супругу для Федора! Может быть, вся жизнь его, весь нрав его изменились бы. «Жена — сила великая, что бы там ни брюзжали увенчанные клобуками черноризцы, — рассуждал многоопытный царь, который в ту пору был уже женат в шестой раз, — в ней причудливо сплетены и благо, и пагуба… Это уж как повезет!»

Брак свой с Анной Васильчиковой он не считал удачным, не чаял, как развязаться с глупой, истеричной женой. Не повезло и старшему сыну, царевичу Ивану, который отправил в монастырь бесплодную Прасковью Соловую и женился вновь на Елене Шереметевой, которая хоть и забеременела быстро, однако оказалась сварливой, неуживчивой. Федор должен обрести в супруге не вертихвостку-мучительницу, наказанье Господне, а жену-мать, жену-сестру, жену-наставницу. И при этом она должна быть красавица — на какую попало, будь она хоть семи пядей во лбу, Федор и глядеть-то не станет!

Поразмыслив таким образом и посоветовавшись с Богданом Бельским, государь приказал отыскать в боярских семьях нескольких девочек в возрасте, близком к невестиному, и поселить их во дворце, в отдельных покоях. При выборе обращалось внимание не только на красоту, но также на ум и нрав. Среди этих девочек оказалась Ирина Годунова.

В ту пору сам Борис был на Оке, где русское войско выставлялось против вышедшего в новый поход Девлет-Гирея. Крымский хан отступил, устрашившись противника, Борис, довольный, воротился в Москву, чая награды или хотя бы слова благосклонного, — и узнал, что сестра живет теперь при дворе и, возможно, предназначается в невесты младшему царевичу.

Первым чувством была обида на судьбу, которая в очередной раз подставила ему ножку. Борис ведь желал для сестры куда более высокой участи! Слышал, что Анна Васильчикова скоро так осточертеет государю, что тот спровадит ее в какой-нибудь монастырь, как спровадил недавно пятую жену, Анну Колтовскую. Потом затеется новый выбор невест, и уж тут Борис костьми ляжет… Удалось подсунуть царю Марфеньку Собакину — глядишь, удастся подсунуть и сестру Ирину! А вон как все обернулось…

Позже Борис выяснил, что похлопотал за Ирину Богдан Бельский, рассудив: все-таки Годуновы — какая-никакая родня, лучше Ирина, чем кто чужой при царевиче. Годунов мысленно пообещал когда-нибудь припомнить Богдаше эти «родственные хлопоты», вдребезги разбившие его собственные расчеты, — и со свойственным ему холодным здравомыслием начал размышлять, как обернуть в свою пользу то, что на первый взгляд казалось неудачей.

И чем больше проходило дней и месяцев, тем чаще казалось ему, что судьба вовсе не подставила ему ножку, а подсунула первую ступенечку к новому, невиданному еще возвышению. Борис все отчетливее понимал, что не было на свете женщины — кроме, может быть, первой царицы, Анастасии, — которая могла бы подчинить своему влиянию этого неуловимого и в то же время беспечного и хитрого (порою Иван Васильевич чуть ли не сам себя норовил перехитрить!), простодушного, доверчивого, что дитя, и измученного подозрениями, выносливого, как бык, и насквозь хворого, изощренно-умного и до глупости недогадливого человека, которого называли Иваном Грозным. Государь слишком привык к внутреннему одиночеству, чтобы позволить властвовать над собой какой-то женщине. К тому же — и это было главным! — Иван далеко не вечен. Сейчас ему сорок шесть, а выглядит он гораздо старше. Конечно, Грозный может прожить еще долго. И пусть живет, потому что, храни Бог, случись что с государем, на престол взойдет его старший сын Иван, а это будет означать окончательное крушение всех надежд Годунова. Иван Иванович терпеть не может ближних отцовых людей, у него свои взгляды на управление страной, свои ставленники на высшие посты. Спасибо скажешь, если загремишь воеводою в какую-нибудь тмутараканскую глухомань, а то ведь можно и с головой проститься. Пусть живет и царствует великий государь Иван Васильевич Грозный, многая ему лета… до тех пор, пока не повзрослеет его младший сын, которому сейчас идет осьмнадцатый годок. Царь решил не женить сына еще года три-четыре, чтобы вполне окреп. Вот и пускай крепнет. За это время он всей душой привяжется к будущей невесте — а ею должна стать Ирина Годунова, никакая другая женщина. Да небось Федор и сам ее не проглядит: Ирина ведь мало что красавица — такая ласковая, такая заботница! Ее хлебом не корми, только дай кого-нибудь пожалеть, а человека, более достойного жалости, чем царевич Федор, Годунов в жизни своей не встречал.

Что же, полностью прибрать к своим рукам, через руки сестры, младшего наследника престола — тоже очень даже неплохо. Надо только набраться терпения. И ни на минуту не упускать из виду ни Федора, ни Ирину. Сестра-то сестра, а все же она женщина. «Баба да бес — один у них вес!» — это мудрыми людьми сказано.

И вот очень скоро Ирина стала законно зваться невестой царевича Федора, а Борис получил чин кравчего[2], затем и боярина.

Вскоре сыграли ее свадьбу с царевичем Федором, а потом…

Потом судьба преподнесла невиданный, драгоценный подарок: Грозный в припадке ярости убил своего сына Ивана — наследника! — и освободил путь к престолу Федору. А значит — и Ирине. Значит — и Борису Годунову.

Теперь Борис не мог дождаться, когда умрет Грозный. На счастье, Годунов давно свел дружбу с англичанином Эйлофом, и вот вместе с этим англичанином они медленно и тонко опаивали государя настоями, замешенными на крысином яде, мышьяке. Осторожно, неторопливо… Не обошлось без загадочного, жидкого, бегучего, изменчивого, словно лживая душа человеческая, металла по имени ртуть. И вот 19 марта 1584 года Грозный отдал Богу душу, а на престол взошел Федор.

Борис мгновенно приступил к делу. Для начала он сослал в Нижний Новгород опасного соперника Бельского, а потом отправил в Углич младшего сына покойного государя и младшего брата Федора — царевича Димитрия, рожденного седьмой женой Грозного, Марьей Нагой. Борис уже тогда решил избавиться от Димитрия, если Ирина не сможет родить наследника Федору. Она уже четыре года была замужем, а все никак не чреватела, при том что они с мужем искренне любили друг друга, проводили все ночи вместе. Однако детей что-то не велось…

Не только это заставляло Годунова беситься. Ирина, которая безмерно любила и уважала брата, не больно-то подпускала его к престолу. Он был советником государя и государыни — советником, не более. О каждом своем шаге он принужден был давать отчет не столько царю Федору Иоанновичу, но сестре. Борис долго дивился превращению покорной, ласковой Ирины в государыню Ирину Федоровну. Нет, она не переменилась разительно, не сделалась самовластной, крикливой, беззаконной самодуркой вроде той, какой некогда стала Анна Васильчикова. Ирина по-прежнему была мягка и ласкова со всеми… кроме брата. Она долго не могла простить Борису, что он вынудил Федора пойти против любимого младшего брата, выгнать его с матерью из дворца, из Москвы, в захолустный Углич. Выгнать из дому, словно приблудного щенка! Добродушный Федор не винил Бориса, только себя, а вот Ирина винила именно брата. И на какое-то время — Борису оно показалось очень долгим, непомерно долгим! — она отдалилась от него. Наверное, будь ее воля, Ирина воротила бы в Москву и Димитрия, и Марью Нагую, но Федор побоялся нанести такое оскорбление любимому шурину.

Конечно, из мягкого, рассеянного Федора государь был никакой. Из-за его неспособности к правлению Ирина как-то незаметно приобрела при дворе значение куда большее, чем обычно имели русские царицы. Наверное, такое значение имела Анастасия Романовна, первая и самая любимая жена Ивана Грозного. Хотя нет, Ирина и ее перещеголяла! Она некоторые решения принимала самостоятельно, даже не советуясь с Федором и уж тем паче — с братом. Конечно, эти решения касались в основном дел чисто женских, дел милосердия: Ирина нередко даровала прощение преступникам, — но все-таки… И дело не только в негласном влиянии: сестра Бориса Годунова ставила свою подпись на государственных документах рядом с подписью мужа-царя!

Ее знали и за границей: Ирина слала почтительные письма (и получала не менее почтительные ответы) английской королеве Елизавете, александрийскому патриарху Мелетию Пигасу. Иностранцы, бывавшие в Москве, прозвали ее белой голубкой, толковали об ее образованности, именно ее благотворному влиянию приписывали то смягчение нравов, которое воцарилось при московском дворе после смерти Грозного. Особенно славна Ирина была радушием к пришельцам с православного Востока, принимала их в высшей степени приветливо. Она часто посылала богатые дары патриархам, и в благодарность за это ей даже были присланы из Константинополя часть мощей Марии Магдалины и золотой царский венец с жемчугом.

Борис наблюдал за сестрой со смешанным чувством злости и восхищения, потихоньку накапливал огромные богатства, забирая себе самые выгодные откупа, и терпеливо ждал, когда пройдет ее обида. Ну конечно, время такое настало — Ирина слишком уж любила брата. Кроме того, он был умен, в десяток-другой раз умнее их с Федором, вместе взятых, а потому Ирина не могла не сменить гнев на милость. И Борис снова стал первым человеком в государевых покоях.

Однако у него всегда были враги при дворе. Вот и на сей раз они объединились с патриархом Дионисием и решили избавиться от Годунова, испуганные его восстановившимся и со дня на день возраставшим влиянием. Случилось это в 1587 году, и причина заговора была весьма приличная: якобы бояре забеспокоились о судьбе династии. Ирина-то все никак не беременела! Неведомо, чья в том была вина — сам ли Федор был бесплоден, Ирина ли, — однако, по тысячелетней традиции, во всех грехах мужчины всегда виноватой видят только женщину. И бояре стали требовать, чтобы Федор развелся с Ириной, отправил ее в монастырь и взял себе другую жену.

Что для царя, что для его жены это было подобно смерти: немыслимо привязанные друг к другу, они и дня не могли розно прожить. Но Федор был слишком слаб, а Ирина испугалась боярской смуты… И неизвестно, чем бы все кончилось, не вмешайся спаситель Борис. Он проведал о замыслах бояр и расстроил заговор, а Федора укрепил духом.

Сестра и зять были ему так благодарны, что даже не слишком прислушивались к слухам, которые так и клубились вокруг угличского происшествия. Федор, впрочем, искренне обрадовался заключению расследователей во главе с князем Василием Шуйским. Заключение снимало всякую вину и с дьяка Битяговского, и с Осипа Качалова, и с кормилицы Василисы, которых забили до смерти люди угличские, уверенные, что они совершили смертоубийство по приказу Годунова.

Итак, Федор успокоился, а Ирина… Ирина только сказала: «Ох, аукнется нам еще бедный царевич!» И все, и более молчала, только повторила эти слова перед смертью, спустя несколько лет. Ну а Борис решил было, что Бог и в самом деле за него и с ним: Ирина вдруг затяжелела и родила дочь. Дочь, а не сына!

Какая тяжесть упала с души Бориса… Ведь у него из памяти никогда не шел один давний разговор с ворожейкой Варварой, предрекшей ему, что станет он царем, правда, процарствует всего только семь лет. Болтает пустое, подумал Борис тогда и решил проверить, какова она пророчица. Повелел привести жеребую кобылу и вопросил:

— Что во чреве у сей скотины?

— Жеребец, шерстью ворон, белогуб, правая нога по колено бела, левое ухо вполы бело, — ни на миг не запнувшись, ответствовала Варвара.

— Левое ухо вполы бело? — глумливо повторил Борис. — Ну, это мы сейчас поглядим! Зарежьте кобылу и вспорите ей брюхо!

И что же? Варвара все в точности угадала. Стало быть, срок Борисову царствованию и впрямь должен будет истечь через семь лет.

Но тогда ему и это показалось величиной небывалой. Борис воскликнул самонадеянно: «Да хоть бы семь дней!»

Все шло к тому. Димитрия не было в живых, у Ирины дочь… которая к тому же вскоре и умерла. Борис постепенно приучал страну к тому, что вершится в ней все пусть и за подписью Федора, но волею его, Годунова. И вдруг 3 января 1598 года скончался Федор!

Накануне смерти он долго разговаривал с царицей наедине. Борис знал: Федор убеждал ее возложить на себя царские бармы и шапку Мономахову. Уплакал ли он жалостливую Ирину, или она не осмелилась идти против духовного завещания мужа — сие неведомо. Однако Федор назначил Ирину на престол, и страна ей немедленно присягнула.

Однако Борис не слишком горевал по сему поводу: знал, что эти двое, муж и жена, и впрямь были «двое как дух един», как сказано в Писании. Ирина не могла жить без Федора, тем паче — править страной. На девятый день после его смерти она торжественно отреклась от престола и 16 января постриглась в Новодевичьем монастыре, предоставив управление страной боярам и патриарху. И все же указы писались от имени царицы Александры… до тех пор, пока страна, испуганная безвластием, не пала в ножки к Борису Годунову, умоляя взять на себя управление и володение ею.

21 февраля 1598 года Ирина благословила на царство Бориса, избранного народом, и затворилась в монастыре. Она прожила еще шесть лет, и Борис относился к ней в высшей степени почтительно, хотя Марья Григорьевна, новая царица, лезла вон из кожи от злости (свою ангелоподобную золовку она просто-таки не выносила!). Он терпеливо подмахивал указы, издаваемые от имени царицы Александры, зная, что это когда-нибудь закончится. Кончится же!

Впрочем, он лил совершенно искренние слезы на погребении Ирины, которая умерла 26 октября 1603 года. Ее погребли в Воскресенском девьем монастыре в Кремле, и Ксения, дочь Бориса, от всего сердца любившая тетушку, громко голосила:

— Куда ж ты улетела от нас, белая голубка!..

Борис вспоминал сейчас, в темном подземелье Кремля, мрачное пророчество, оброненное сестрой перед смертью. Дескать, настанет день — и странная смерть царевича Димитрия так тебе аукнется, что не будешь знать, как спастись.

Белая голубка, ишь ты! А накаркала-то, словно ворона!

Настал день. Господь, который всегда хранил Бориса, вдруг проявил поистине диаволово лукавство: взял да и наслал на Русскую землю якобы воскресшего царевича…

Одно из двух: или на самом деле Бог уберег отпрыска Марии Нагой, отвел руку убийц, — или тот, кто подступил к Москве, вор и самозванец. Но сколько народу уже присягнуло этому Самозванцу! Изменники, неверующие… аки дети малые, коим лишь бы игрушка поновее да позабавнее… А ведь помнил, помнил Борис, сколько раз народ в един голос, в един крик молящий предлагал ему шапку Мономаха, венец государев и державу! В пыли валялись, ноги ему лобызали: не оставь, господине, будь отцем нашим милостивым…

А теперь вышло, что может он всецело положиться лишь на двух каменных баб: вот на эту, стоящую в подземелье, да на жену свою, Марью Григорьевну.

Да, ближе и доверенней человека, чем жена, у него точно не было. Ну конечно, они ведь сидят в одной лодке. Когда колеблется трон под Борисом, колеблется он и под супругой его.

А потому и злобствовала Марья Григорьевна, стоя подбочась пред сухоликой, сухореброй, словно бы источенной годами и лишениями инокиней Марфой (в миру царицей Марьей Нагой), спешно доставленной из убогого Выксунского монастыря, где обреталась четырнадцать лет, в Москву, в Новодевичью обитель. Потому и орала истошно:

— Говори, сука поганая, жив твой сын Димитрий или помер? Говори!

Монахиня, почуяв силу свою и слабость государеву, вдруг гордо выпрямилась и ответила с долей неизжитого ехидства:

— Кому знать об этом, как не мужу твоему?

Намекнула, словно иглой кольнула в открытую рану!

Борис — тот сдержался, только губами пожевал, точно бы проглотил горькое, ну а жена, вдруг обезумев от ярости, схватила подсвечник и кинулась вперед, тыркая огнем в лицо инокини:

— Издеваться вздумала, тварь? Забыла, с кем говоришь? Царь пред тобой!

Марфа уклонилась, попятилась, прикрылась широким рукавом так проворно, что порывом задула свечку:

— Как забыть, кто предо мной? Сколько лет его милостями жива!

Снова кольнула! Снова пожевал царь губами, прежде чем набрался голосу окоротить жену:

— Царица, угомонись. Угомонись, прошу. А ты, инокиня, отвечай: жив ли сын твой?

— Не знаю, — ответила монашенка, морща иссохшие щеки в мстительной ухмылке. — Может, и жив. Сказывали мне, будто увезли его добрые люди в чужие края, да там и сокрыли. А куда увезли, выжил ли там, того не ведаю, ибо те люди давно померли — спросить некого!

И больше от нее не добились ни слова ни царь (не умолять же, не в ножки же ей кидаться!), ни царица, как ни супила брови, ни кривила рот, как ни бранилась.

Хуже всего, что Борис и сам не знал, умер Димитрий или нет. Как недавно выяснилось, глава расследователей Василий Шуйский даже могилу его не велел разрыть. А там, в могиле, быть может, и не было-то никакого Димитрия! Может, там пустой гроб лежал. О, верить Шуйскому нельзя. Все его клятвы — лишь пустые звуки. Небось еще переметнется к Самозванцу, купит себе жизнь ценою предательства.

Что греха таить… Борис бы тоже купил за эту же цену жизнь себе и своей семье — жене, сыну, дочери любимой Ксении, у которой злосчастье, видно, было написано на роду. Сколько ни искали отец с матерью ей завидных женихов, шведских царевичей, датских королевичей, а Ксения, видать, обречена на одиночество.

Вот и он, Борис, обречен, и все, кого любил он. Это давно сулили небеса, в которых снова и снова возникало много знамений и чудес, с разными страшными лучами, и будто там войска сражались друг с другом, и темная ночь часто делалась так ясна и светла, что ее считали за день. Иногда видны были три луны, иногда три солнца, а по временам налетали такие ужасные вихри, что сносили башни с ворот, стволы в двадцать и тридцать саженей и кресты с церквей. Видна была и комета в воздухе, очень яркая и светлая, на самой тверди, над всеми планетами, в огненном знаке Стрельца, что, без сомнения, означало бедственную погибель многих великих князей, опустошение и разорение земель, городов и деревень, и великое, невыразимое кровопролитие.

Что и сбылось!

Царь опустил седую голову. Никогда неотвратимость погибели не вставала пред ним с такой отчетливостью и ясностью, как в эту минуту.

Он зажмурился, ощутив на щеках забытое — влагу, слезы…

Оплакивал он не свои несбывшиеся мечты, не свое неутоленное тщеславие, не свою блистательную жизнь, которая теперь стремительно катилась к темному, мрачному закату, а судьбу семьи, за спасение которой был готов отдать все на свете, даже жизнь.

Только вот беда — торговаться не с кем. Никому не нужна жизнь царя Бориса! Где же милосердие Божие? Неужто Господь заставит его увидеть смерть верной жены и любимых детей?

В ту минуту Борис Годунов не знал, что Бог все же проявит к нему милосердие и позволит умереть первым.

Июнь 1605 года, Москва, бывший дом Малюты Скуратова.

— Матушка! Что же это? Конец всему?!

Марья Григорьевна взглянула на сына с жалостью, смешанной с презрением. Да, молодой царь Федор Борисович никак не может осмыслить свершившееся.

Сначала скончался государь, Борис Федорович… Вроде бы ни с того ни с сего скончался: встал из-за стола, покушавши, по своему обыкновению, весьма умеренно, как вдруг рухнул наземь, кровь хлынула изо рта, носа и ушей, а спустя несколько часов испустил он дух. Хотя… какое же «ни с того ни с сего», какое «вдруг»?! Подкосила его беда, навалившаяся на страну: Самозванец подступал все ближе и ближе. Чудилось, нет конца этому неудержимому накату. Воеводы один за другим сдавали города свои и переходили на сторону лживого расстриги, объявившего себя сыном Грозного. Царь давно утратил покой, чудилось, его одолевали ожившие призраки, некие баснословные фурии… Уж кто-кто, а жена его хорошо знала, сколько слез источил из глаз своих этот преждевременно состарившийся человек, который окончательно утратил веру в свою счастливую звезду. И вот она закатилась-таки!

Марья Григорьевна знала своего мужа лучше других и не сомневалась: Борис не свалился под бременем бед. Он просто-напросто сбежал, свалив со своих плеч непосильное бремя: стоять против Самозванца. Ему было жаль жену, детей, это все понятно. Однако жальче всего ему было себя. Наверняка без спасительного яду тут не обошлось. Муж сбежал. Оставил все на Марью Григорьевну — но долго ли смогут удержать ее плечи столь тяжелую ношу?

Тотчас после похорон народ присягнул, по завещанию царя Бориса, государыне-царице и великой княгине Всея Руси Марье Григорьевне, ее детям — государю-царю Федору Борисовичу и государыне-царевне Ксении Борисовне. И было добавлено к присяге: «А к вору, который называет себя князем Димитрием Углицким, слово даем не приставать, и с ним и с его советниками ни с кем не ссылаться ни на какое лихо, и не изменять, и не отъезжать, и лиха никакого не чинить, и государства иного не подыскивать, и не по своей мере ничего не искать, и того вора, что называется князем Димитрием Углицким, на Московском государстве видеть не хотеть!»

Марья Григорьевна сама измыслила эти слова. Народ охотно клялся. Но не прошло и месяца, как Годуновы узнали, сколько стоит та народная клятва…

Марья Григорьевна, совершенно как ее золовка Ирина в 1598 году, от престола отказалась — в пользу сына. Федор Годунов взошел на царство, но всеми его поступками руководила властная мать. Она-то и надоумила его сместить воевод Шуйского и Мстиславского, которые бездействовали, открыв Самозванцу путь на Москву, а взамен поставить Басманова. Петра Федоровича призвали пред царевы очи, и Федор Борисович подтвердил прежнюю клятву отца: отдать ему в жены Ксению, если Самозванец будет убит, а Москва спасена от польской угрозы.

Молодой, честолюбивый, окрыленный блестящим будущим, Басманов стремглав ринулся в ставку… чтобы спустя месяц вместе со всеми войсками перейти на сторону Димитрия и открыто провозгласить его законным русским царем.

И вот новое русско-польское войско вошло в столицу. Со дня на день, а может, даже с часу на час здесь ждут Самозванца! Князья Голицыны с дьяком Сутуговым ворвались в Кремль, выгнали Годуновых из Грановитой палаты, где они с образами в руках, словно со щитами против народной ярости, с волнением ожидали вестей. Завидев вошедших, Марья Григорьевна, забыв ради детей всю свою гордыню, начала униженно рыдать перед народом. Годуновых не тронули, только вывезли из Кремля — на водовозных клячах, в простой колымаге, под охраною. Годуновы уж думали, пришел их смертный час: на Поганую лужу везут, головы рубить по приказу незаконного государя, — однако их доставили в старый дом, где некогда, еще во времена царя Ивана Васильевича, жил Малюта Скуратов, откуда выходила замуж за Бориса Годунова дочь Малюты, Марья Григорьевна.

Царскую семью согнали в горницу, да там и заперли, поставив под окнами стражу. С тех пор Федор беспрестанно стенал:

— Матушка! Что же это? Конец всему?!

Марья Григорьевна молчала, и чуть ли не впервые на ее грозном, даже свирепом лице появилось растерянное выражение. Она вяло блуждала глазами по горнице, не задерживаясь ни на чем взором, только иногда издавала вдруг громкий стон, а темные глаза принимали полубезумное выражение. Да, нынче поддержки у матери было не сыскать…

Как ни странно, Ксения держалась спокойнее всех остальных Годуновых: как села в уголке на лавку, так и сидела там, поджав под себя ноги и не меняя неудобного положения, хотя ноги, должно быть, давно затекли. Спокойствие Ксении было спокойствием почти смертельного оцепенения, и Федор подумал, что лучше бы она рыдала, кричала, рвала на себе волосы. Тогда ему не так стыдно было бы своей немужской слабости, своего немужского страха.

«Что ж ты, батюшка, право?! — подумал он с детской обидою на отца, глотая слезы. — Коли взялся убивать того мальчишку в Угличе, так убивал бы до смерти… Чтоб не только его, но и все слухи о нем в могилу зарыть! Что теперь с нами со всеми станется?!»

Что станется? Нетрудно угадать. Как выражались премудрые латиняне: «Vae victis», что означает: «Горе побежденным…»

Об том же думала и Марья Григорьевна. Ладно, если их сразу убьют. А если мучить станут? Пытать, как государственных преступников? О, кабы именно в сей миг осуществилась задумка Бориса! Кабы в сей миг и грянуло взрывом в Кремле! Может быть, их мучители все сгинули бы? И Димитрий (или он все же Самозванец?), убедившись, что дом предков не принимает его, отступился бы от своих планов, воротил бы власть царю Федору?..

Нет, это все мечты пустые. Скорей всего, ворвется сюда пьяная орава, набросится, дыша сивушным духом…

Она едва удержалась от крика, когда отворилась дверь.

Но не толпа вломилась — вошли только трое.

Голицын, узнала одного Марья Григорьевна. Князь Василий Голицын!

— Сударь мой, Василий Васильевич! — воскликнул молодой царь Федор радостно… и осекся, вспомнив, что перед ним — ближайший пособник Самозванца.

Двое появившихся с Голицыным выглядели отвратительно. Один какой-то татарин косоглазый, другой угрюмый, зыркает исподлобья. Мосальский-Рубец, смоленский воевода, вспомнила Марья Григорьевна. Тоже князь, как Голицын, тоже Василий — и тоже предатель!

Марья Григорьевна резко отвернулась к окну, чтобы не видеть изменников. Тошно глядеть на таких, недостойны они взора царицы-матери!

Вдруг раздался вскрик. Марья Григорьевна оглянулась. Голицын и Мосальский-Рубец подступили к Ксении, схватили ее за руки, потащили с лавки. Она переводила с одного на другого испуганные глаза и как-то вяло пыталась вырваться, беззвучно шевеля губами и с трудом удерживаясь на затекших, подгибающихся ногах.

— Оставьте, ироды! Куда вы ее?! — сорвалась с места Марья Григорьевна, но на ее пути встал смуглый, с татарским лицом. Вроде бы легонько повел рукой, а дородная, кряжистая Годунова отлетела к стене. Упала и едва поднялась.

— Лихо, Андрюха! — усмехнулся, глянув на него, Голицын. — Вижу, и без нас справишься?

— А то! — кивнул Андрюха. — Долго ли умеючи. Вы, глядите, с девкою не оплошайте, не то государь спросит с вас.

— А ты не пугай, и без тебя пуганые, — огрызнулся Мосальский-Рубец. — Мне государь приказ отдавал, мне перед ним и ответ держать!

— Пустите меня! — истошно закричала вдруг Ксения. — Мы вместе… не разлучайте!

Она дернулась с такой силой, что вырвалась из мужских рук и кинулась к матери. Забилась за ее спину, глядела на князей умоляюще:

— Не разлучайте, ради Христа! Дайте с матерью и братом смерть принять!

«Как это — смерть? Почему смерть? — Марья Григорьевна покачала головой. — Быть того не может! Не может, может, может…»

Произнесенное мысленно слово гулко отдавалось в висках вместе с биением крови.

А что, если купить жизнь ценой признания? Если рассказать им про подземелье кремлевское? Про каменную бабу?

Нет, поздно, ни за какую цену уже не выкупить жизни. Откроешь роковую тайну, но ведь потом все равно погибнешь. Еще и похохатывать небось станут над ослабевшей царицей!

— Господи… — выдохнул Федор. — Господи!

— Молись, молись, раб Божий, — пробормотал, подступая к нему, смуглый Андрюха, широко разводя руки и пригибаясь, словно намеревался ловить какую-то диковинную птицу. — Сейчас твоя молитва окажется на небесах… Вот сей же час!

Федор оперся задрожавшими руками о подоконник, глядя в прищуренные черные глаза, неумолимо приближавшиеся к нему.

— Нет! За что?! — завопила истошным голосом Марья Григорьевна. — За что, скажите?!

— Ну как же, — шагнул к ней Голицын, хмуря и без того густые, сросшиеся у переносья бровищи. — Разве не помнишь, как орала на матушку государеву, как ногами на нее топала да лицо ей свечкою жгла? Сама этим сколько раз хвалилась, люди-свидетели тому есть. Вот за эти злодеяния обречена ты смерти. Ну а сын твой… Государь сколько писем ему прислал, хотел сговориться с ним по-хорошему, чтобы от престола отступился, отдал бы его законному государю Димитрию Ивановичу! А он не схотел, войну продолжал. Вот и получит теперь то, что заслужил.

Федор покачал головой. Он не получал никаких писем от Димитрия! Либо Голицын лжет, либо письма попадали в другие руки. Например, в руки матери, которая, со свойственным ей властолюбием, сама все решила за сына. Ну что ж, Федор тоже не вступил бы в переговоры с самозваным царевичем. А раз так… значит, все одно погибать!

— Хватит лясы точить! — рявкнул Андрюха, у которого явно чесались руки и просила крови палаческая душа. — Делу время, потехе час.

— Угомонись, кат! — буркнул Мосальский-Рубец. — Не торопи нас. Давить их не станем, пускай яду изопьют.

— А девку что ж? — сердито зыркнул на него Андрюха.

— А чего ее неволить? — пожал плечами Мосальский-Рубец. — Охота помереть, так и пускай. А то возись с ней, утирай слезоньки. Мало что ее государь на ложе восхотел — неужли другую не найдет, еще и покраше?

— Ах, что задумали! — тяжелым, утробным голосом воззвала Марья Григорьевна. — Мою дочь, царевну, Годунову, — к самозванцу на ложе?! Да я раньше сама ее удавлю!

— Руки коротки, — оборвал ее Голицын. — И час твой пробил. Эй, люди!

На крик заглянул молодой дворянчик. Воровато зыркая глазами, подал поднос с двумя кубками, полными чем-то доверху. Голицын принял один кубок, сморщился гадливо и подал его Марье Григорьевне.

Лицо той исказилось яростной судорогой, она занесла было руку — расплескать питье, однако Голицын увернулся от ее замаха.

— Смирись, Марья Григорьевна, — сказал почти беззлобно, как бы по-свойски. — Пожалей себя и своих детей. Лучше уж легко отойти, чем мученическую гибель принимать.

Годунова какое-то время смотрела на него, словно пытаясь постигнуть смысл его слов, потом медленно перекрестилась, обвела помутневшим взором сына, дочь… Прохрипела:

— Прощайте. Молитесь! — и залпом, обреченно осушила кубок.

— Матушка! — враз, одинаковыми, детскими голосами вскричали Федор и Ксения, глядя, как Марья Григорьевна хватается за горло и медленно, с остановившимся взором, сползает по стенке. Прежде чем сознание покинуло ее, она вспомнила каменную бабу в подземелье — и медленно, мстительно улыбнулась.

Больше она ничего не видела и не слышала. Ксения попыталась рвануться к ней, однако ноги ее подкосились, и она грянулась бы оземь без памяти, когда б Мосальский-Рубец не оказался проворнее и не подхватил ее на руки.

— Вот и ладно, вот и хлопот поменьше, — пробормотал, перенимая Ксению поудобней. — А вы тут управляйтесь.

И вышел со своей ношею за дверь, которую тут же прихлопнули с противоположной стороны.

Голицын взял второй кубок, подал Федору:

— Ну? Пей, по-хорошему прошу. Не то возьму за потаенные уды и раздавлю… Ой, маетно будет! Пей!

Федор безумно глянул на него, потом покорно, вздрагивая всем телом, принял кубок, поднес к губам.

Андрюха громко причмокнул:

— А ну, не робей! По глоточку! Первый, знаешь, колом, пойдет второй соколом, третий мелкой пташкою!

Федор пил, давясь, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, как воду. Только удивительно было, что от этой воды зажегся вдруг пожар в глотке — не продохнуть! Пытаясь набрать в грудь воздуху, внезапно ощутил тяжелый удар по затылку, увидел над собой кружащийся сводчатый потолок, понял, что упал навзничь… понял последним усилием жизни.

— Скончалися, — сказал Голицын, осеняя себя крестным знамением. — Прими, Господи, души рабов твоих… Пошли. Надобно сеунча[3] государю отправить, мол, ждет его Москва. Готова встречать!

* * *

Напрасны были мечты Годунова и Марьи Григорьевны: каменная баба не оправдала возложенных на нее надежд. Нового царя предупредила об опасности… Ксения! Приведенная на ложе к Самозванцу, она полюбила его и сделала все, чтобы отвести от него беду. Она надеялась не только жизнь его спасти, но и купить любовь.

Увы, не удалось. В ожидании приезда невесты своей, Марины Мнишек, Димитрий какое-то время подержал ее при себе, а потом, опасаясь задеть Марину и прогневить своего будущего тестя, Юрия Мнишка, сослал Ксению в дальний монастырь, где она, постриженная под именем Ольги, и провела год, оплакивая участь свою и семьи.

После князь Василий Шуйский, убийца Димитрия, решил перезахоронить останки Годуновых. Гробы Бориса, его жены и сына были вырыты с бедного кладбища Варсонофьевского монастыря и с царственным великолепием перевезены в Троицкий монастырь. Для участия в процессии была спешно привезена из Белозера инокиня Ольга. Бледная, изможденная, словно только восстала от тяжелой болезни, она молча шла за гробами. И только в церкви вдруг, словно лишившись рассудка, принялась вопиять о своей горькой доле, приведшей ее от трона в монастырскую келью, лишившей отца-матери, братца любимого…

Вещие сны

(Императрица Екатерина I)

Она рывком села в постели, отшвырнув атласное одеяло, разметав кружево простынь, скидывая с постели ворох подушек. Она любила нежиться на добром десятке подушек, от больших и пышных, что твоя перина, до крошечных сдобных думочек, которые разве что под такой же сдобный локоток подложить способно. Но сейчас было не до неги…

— Свечей! — не закричала — завопила истошно, сама не узнавая своего безумного голоса. — Свечей!!!

Вбежала девка с подсвечником — в пляшущих бликах видно, какое у нее перекошенное, перепуганное лицо: с чего это государыня блажит, словно ее режут?

Уж лучше бы резали, честное слово!

— Еще свечей! — снова заорала Катерина. — Живо!

Вбежала другая девка с подсвечником, тоже трясясь от страха.

— На постель светите! — приказала Катерина, лихорадочно водя руками по простыням. — Ближе! Светите!

Девки добросовестно светили, капая растопленным воском на голландское шелковистое полотно. В другое время государыня непременно вызверилась бы: «Дуры! Аккуратней!», однако сейчас она ничего не замечала.

— Ну? — спросила тоненьким, девчоночьим, боязливым шепотком. — Видите? Нет? Тогда ищите! Под кроватью ищите, ну!..

Девки, привычные к беспрекословному повиновению, к тому же еще не вполне проснувшиеся, пали на колени, задрав пухлые зады, принялись шарить под кроватью. Катерина тоже на коленях переползала то к одному краю огромного ложа, то к другому, боязливо приподнимала кружевные подзоры простыней, вглядывалась и взвизгивала, когда ей что-то чудилось в мельканье теней. В конце концов девки приустали шарить по полу, и одна из них, бывшая побойчее, осмелилась спросить:

— Матушка, скажи, Христа ради, чего ищем-то?

Катерина высунула из-под рубахи голую ногу и пнула говорунью:

— Тебе-то что? Ищи знай!

— Да нету здесь ничего! — взмолилась девка, у которой уже саднило колени и ломило спину. — Ни тараканов, ни мышей.

— Каких мышей? — хмыкнула Катерина. — Чтобы я из-за каких-то там мышей с ума сходила? Ни мышей, ни крыс, ни пауков, ни лягушек я не боюсь, а вот змей… Змей ищи, змей! Больших, черных!

Раздался слитный вопль, девки вмиг выскочили из-под кровати, словно их вымело метлой, а потом каким-то непонятным образом оказались сидящими на постели рядом с Катериной. Они поджимали под себя ноги и тряслись точно так же сильно, как их госпожа, которой от их страха стало еще страшней. Теперь кровать ходила ходуном.

Наконец у той самой девки, которая спросила, чего они ищут, рассудок взял верх над припадком ужаса, и она робко спросила:

— Матушка-государыня, откель же тут змеюкам взяться? А? Зима на дворе… Не примерещилось ли вашему величеству?

И тотчас, испугавшись собственной смелости, она соскочила на пол, чтобы уберечься от нового сердитого пинка. Однако Катерина пинаться не стала. Села, скрестив ноги по-турецки, натянула на озябшие лодыжки рубаху и призадумалась.

А может, дура-девка правду говорит? Может, и впрямь ее величеству примерещилось?

Она махнула девкам, чтоб уходили, но свечи велела оставить. Еще немножко посидела, вглядываясь во все углы, потом легла. Свернулась клубком, чуть не с головой закутавшись в одеяло, уставилась на пляшущие огоньки и принялась вспоминать, как это было. Если было…

Среди ночи и глубокого сна она внезапно услышала громкое шипенье. Поглядела — и увидела, что постель ее покрыта змеями, сновавшими туда-сюда. Катерина не поняла, откуда они взялись, — чудилось, их кто-то сбросил на кровать, вот они и расползлись: мелкие, проворные, черные. А потом между ними появилась еще одна — большая, толстая. Разинула шипящую пасть — и вдруг кинулась на Катерину и обвилась вокруг ее тела. Катерине почудилось, что она обвита толстенным корабельным канатом, только канат этот не ворсистый и жесткий, а гладкий, ледяной, скользкий. Горло ее было перехвачено тугим кольцом — не то змеиным телом, не то ужасом, она не могла издать ни звука, а только что было сил пыталась разомкнуть эти смертельные объятия. Ей удалось перехватить змеиную голову и самой стиснуть ей горло… Она отчетливо помнила, с какой бессильной ненавистью смотрели на нее плоские желтые глаза, когда змея осознала, что побеждена.

Кольца разомкнулись, Катерина с воплем отшвырнула дохлую змею и принялась скидывать других, мелких, которые пусть не жалили, не душили, а все же наводили на нее ужас неодолимый. И все кричала истошно, требовала света…

Тут набежали девки со свечами… и змеи все куда-то подевались. Неужто их и впрямь не было? Неужто это был сон?!

Да, видать, что так. Но какой же страшный сон, а?! До сих пор сердчишко колотится, словно выскочить норовит.

Катерина прижала ладонью пухлую левую грудь. Теперь сердце больно билось между пальцев, как птичка о прутья клетки.

Сон, сон… Нет, это не обыкновенный сон, — такие страсти просто так не снятся. Это был вещий сон. Вещий, а не какой-то иной!

Вещий… И что ж он предвещал?

Катерина уже согрелась и перестала сжиматься в комок: вытянулась, легла поудобнее. Повозилась, устраиваясь на подушках. Под головой самая большая и пухлая, две поменьше под плечами, думочка под локтем, при боках тоже подушки. Холодно одной в постели, Петрушки-милушки давно нет, чтобы ее согревать. Да и никого другого тоже нету… Катерина нежно, мечтательно улыбнулась. Свечи перемигивались, догорая, и она вспомнила, как точно так же играли огоньки в его глазах… в любимых глазах… Ой, жаль, что нынче он не пришел! Но все во дворце думали, что воротится государь, ждали его с часу на час. Однако вот уж далеко за полночь, а Петра все нет. Ни мужа, ни любовника — неудивительно, что от вынужденного воздержания женщине начинает сниться всякая нечисть вроде гадов ползучих!

Гады, змеи… Вроде бы змея — это какая-то разлучница. Гадина!

Боже ты мой!

Катерина резко села, и старательно уложенные подушки снова рассыпались по сторонам.

А почему не вернулся Петр? Что его задержало? Что… или кто?

Кто?!

Катерина упала ничком, уткнулась лицом в подушку. Ни она, ни муж ее — не хранители супружеской верности. Кого только не приводил… вернее, кого только не затаскивал он в свою походную постель! Брал женщин бессчетно. Ну что ж, Катерина отлично знала, что природа ее мужа — это природа петуха, который топчет курочку за курочкой без всякой устали. Жить он может только так. Иначе — помрет. Она и сама была неуемна плотью, а потому не судила мужа, которого любила от всей души. Любила и понимала. Понимала и прощала. Она для него единственная, она его жена! Так не все ли равно, что он кого-то там походя приласкает? Петр и не скрывался от жены. Для него эти девки были необходимы, как лакомые блюда, а Катеринушка — как хлеб и вода, как воздух. Она была чем-то, без чего невозможно жить. И она про то прекрасно знала, а потому спокойно читала такие вот послания мужа, отбывшего в Спа на лечение минеральными водами и прихватившего с собою одну из своих многочисленных любовниц:

«А поскольку во время пития вод «домашние забавы» доктора употреблять запрещают, того ради я метрессу свою отпустил к вам, ибо не мог бы удержаться, ежели б она при мне была».

«Домашними забавами» шутник Петрушка называл постельные игрища. Катерина снисходительно отвечала — право, так могла бы старшая сестра писать младшему братцу-повесе:

«Что же изволите писать, что вы метрессишку свою отпустили сюда для своего воздержания, якобы невозможно при водах с ней веселиться, — тому я верю; однако больше мню, что вы оную изволили отпустить за ее болезнью, в которой она нынче пребывает и для лечения изволила поехать в Гаагу, и не желала бы я (о чем Боже сохрани!), чтобы и галант той метрессишки столь же здоров приехал, какова она приехала».

Катерина уже хорошенько не помнила, то ли метрессишка наградила своего галанта известной болезнью, то ли Петр удостоил ее сей чести (ибо порою, чего греха таить, цеплял заразу). Девки его слишком часто менялись, даже имен всех было не упомнить, она и не старалась. Конечно, некоторые весьма крепко брали государя за сердце…

К примеру, он искренне, душой и телом, любил свою племянницу Екатерину Ивановну, дочь скудоумного царя Ивана Алексеевича, давно уже почившего в Бозе… ко всеобщему удовольствию. Все знали (хотя говорить это вслух, само собой, не говорили!), что трех дочек своих, царевен Екатерину, Анну и Прасковьюшку, расторопная царица Прасковья Федоровна родила от своего спальника и любовника Василия Юшкова, поэтому племянница была Петру не совсем племянницей… Ну что ж, это многое оправдывало. Он пристроил Екатерину за Карла-Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского, к которому относился весьма пренебрежительно, ибо тот вечно с кем-нибудь враждовал — то со шведами, то с англичанами, то с собственными подданными — и постоянно нуждался в поддержке Петра. Муженька государь мог сыскать для веселой Екатерины и поавантажнее… а может, нарочно не сделал этого, чтобы племянница не нашла счастья в супружестве. Зато она вполне обретала это счастье во время довольно-таки частых наездов дядюшки в столицу герцогства Мекленбургского — Шверин.

Рассказывали, будто Петр, чуть завидев племянницу, обнимал ее и увлекал в соседнюю комнату. Немедля опрокидывал там на диван, задирал многочисленные юбки — и отделывал так, что вскоре по всему дворцу разносились крики восхищенной герцогини. Строго говоря, окажись придворные посмелее, они смогли бы не только слышать, но и видеть происходящее, ибо Петр с царственной небрежностью не заботился запирать за собой дверей. Ну, разумеется, никто не осмеливался туда заглянуть, однако двух мнений относительно происходящего ни у кого не оставалось. Неудивительно, между прочим, что герцог злобствовал на жену и в пьяной болтовне (в трезвой не решался, ибо был сущий заяц во хмелю) отрекался от отцовства малышки-принцессы Елизаветы-Екатерины-Кристины…

Когда до Катерины дошли слухи о забавах супруга с племянницей, она так хохотала, что ее фрейлины решили, будто царица повредилась умом от ревности и горя, что у нее истерика. Уже даже доктора позвали — кровь государыне отворять! А ей и впрямь было весело. Потом она спросила Петрушу, правда ли сие. Тот со смехом подтвердил. И не замедлил завести новую метрессишку. В их числе перебывали служанка Анна Крамер, Матрена Балк — сестра бывшей пассии Петра, Анны Монс, теперь генеральша и задушевная подруга императрицы, еще Авдотья Чернышева… Да мало ли кто!

Одной из таких метресс и стала Катеринина камер-фрейлина Мария Гамильтон. Вообще Петру нравилось совращать фрейлин императрицы, а потом вместе с женой подробно обсуждать их стати и поведение в постели. Такие беседы их обоих здорово возбуждали: болтовня и смех переходили в умопомрачительные ласки, Петр словно бы молодел от этих рискованных разговоров. И когда возраст, заботы, хвори начинали брать свое и любовный пыл государя ослабевал, Катерина нарочно подсовывала ему какую-нибудь из своих на все готовых и на все гораздых девушек. Она слышала, что русские знахари для лечения невстанихи применяют такое средство: легонько подхлестывают прутиком «усталого жеребчика», и про себя называла мимолетных любовниц Петра березовыми прутиками, немало забавляясь при этом.

Вот так же подхлестнула она однажды угасший мужнин пыл березовым прутиком по имени Мария Гамильтон. Но разве могла она вообразить, какой трагедией обернется эта история? Император влюбился в родовитую красавицу, а вот она легла с ним в постель без особых чувств. То ли ей польстило внимание государя, то ли просто испугалась кары за отказ. Но, удовлетворяя неугасимый пыл Петра, она сердцем принадлежала совершенно другому мужчине: государеву денщику Ивану Орлову. Вспомнив Ивана, Катерина покачала головой. Когда обтягивающие штаны выставляли напоказ великолепный причиндал Орлова, тут было чему дивиться, что да, то да, однако же ничего, кроме сего причиндала, у парня не было: ни ума, ни сердца, ни души. Он пил, а во хмелю становился буен и жесток, жаждал на ком-нибудь опробовать свои пудовые кулаки — и, как правило, находил покорную, безответную жертву в Марии Даниловне.

Катеринушку муж порою тоже поколачивал, и она находила, что ласки после пары тумаков воспринимаются острее, любится слаще, но Марию Иван Орлов месил кулаками, будто крутое тесто, и частенько ей приходилось прибегать к немыслимым ухищрениям, чтобы скрыть кошмарные синяки, покрывавшие ее лицо и тело. Давным-давно надо было бросить поганца-денщика, Катерина просто жаждала наябедничать на него мужу и избавить фрейлину от мучений, однако Мария на коленях умоляла оставить Ивана в покое. Ее любовь к нему была любовью жертвенной, безрассудной, и Катерина, обладательница тяжеленькой ручонки, которой она при случае могла вразумить даже и мужа, бывшего на две головы выше ее, только дивилась такой безответности.

Разумеется, когда Мария стала любовницей государя, Ивану пришлось на время спрятать кулаки в карманы, однако Катерина не раз слышала, как он бранил девушку самыми грязными словами. Катерина подозревала, что Мария тайком изменяла Петру с Орловым, когда и денщик, и метресса были взяты государем в большое заграничное путешествие, которое длилось чуть не год. Во всяком случае, Катерина почти не сомневалась: те ночи, которые Петр проводил с женой, Марья проводила со своим ненаглядным Иванушкой.

Видит Бог, Катерина по-своему любила свою камер-фрейлину. Гамильтонша была девка добрая, бесхитростная, коварства в душе не таила и была искренне предана императрице, которую обманывала против своей воли. К примеру сказать, Мария — одна из немногих фрейлин государыни — спокойно сносила ее причуды с платьями и прическами. Ведь Катерина запретила дамам убирать алмазами всю голову: можно было украсить прическу только с левой стороны. Сама же Катерина покрывала алмазной сеткой всю голову, особенно когда в летнюю жару стригла волосы под корень. Мешали тяжелые косы, когда ездила с Петром по военным лагерям. Там ни помыться, ни причесаться толком, вот и брила царица голову, прикрывая лысинку драгоценностями. Постепенно моду на эти сетки она перенесла и на придворные балы, но только для себя одной… Точно так же Катеринины дамы не имели права носить горностаевые меха с хвостами (а ведь известно, что это главное украшение горностая!) и сорочки с длинными рукавами. Глупенькие фрейлины задыхались от зависти и пробовали даже роптать на императрицу, которая была в своей вотчине, в этом бабском курятнике, истинным диктатором. Однако Мария Гамильтон спокойно сносила любые причуды государыни. Может быть, потому, что в любом, вовсе простеньком платье все равно смотрелась восхитительно и понимала, что даже самый причудливый наряд — всего лишь рамка для ее красоты.

Катерина этой красоте не завидовала, никакого зла на Марию не держала, однако Гамильтонша сама довела себя до погибели.

Когда царская семья и свита вернулись из путешествия, Мария была беременна. Почему-то она пребывала в убеждении, что ее ребенок зачат от Ивана Орлова, а поэтому решила его извести. Она всячески таилась, утягивалась, скрывала и тошноту, и растущий живот, и боли, а когда пришло время рожать, затеяла делать это втайне. Посвятила она в свою беду одну лишь служанку, которая и стала свидетельницей не только родов, но и убийства ребеночка.

Перепуганная и запуганная служанка поклялась молчать — и молчала. Так бы, может статься, дело и сошло бы с рук царевой любовнице, однако в дело вмешалась ревность, змея подколодная. Мария узнала, что Иван Орлов завел себе новую подругу. Ею стала генерал-майорша Авдотья Чернышева, и развязные ласки этой «бой-бабы», как ее называли все, начиная с Петра, похоже, влекли Орлова куда сильнее, чем нежная любовь Марии Гамильтон.

Мария бесилась от ревности и, кажется, в самом деле повредилась в уме. Желая погубить соперницу, она однажды сказала Ивану:

— Дунька твоя страшные слухи про нашу матушку-государыню разносит: та-де воск ест, оттого у ней на лице угри.

Мария надеялась, что Иван испугается. Говорить такие вещи про царицу — да за это можно поплатиться головой! Испугается — и отступится от Чернышевой. Однако Иван покрутил пальцем у виска, да и пошел вновь к затейнице Авдотье. Тут разъяренная ревностью Мария вовсе потеряла голову! Она стала распространять слухи про воск и угри кому ни попадя, только теперь уверяла, будто и Орлов это болтает.

Дошли разговоры и до Катерины. Ух, как она разгневалась! Какие еще угри?! Да у нее всю жизнь кожа чиста и гладка. Какой еще воск? Что она, дура безумная?! Небось и кроме воска найдет, чего в рот брать!

Призвали к ответу Орлова. Он немедленно выдал Марию. Да еще налгал, мол, она-де эти слухи в подметных письмах рассылала. Рассерженная Катерина послала в комнаты Марии людей с приказанием учинить обыск и найти письма. И почти немедля в пожитках камер-фрейлины были обнаружены… не письма, которых на самом деле, конечно, не было, а золотые украшения с алмазами. Дорогие безделушки!

Мария со стыдом повинилась, что потихоньку крала их то у влюбленного государя, то у царицы… Ну что поделать, Катерина и Петр никогда не умели смотреть за своими вещами, к тому же домашняя сорока-воровка таскала лишь то, что было забыто, заброшено. В самом деле, этих вещиц могли бы никогда и не хватиться, спрячь их Мария получше.

Однако золотишко и даже драгоценные камушки были еще не самой страшной находкой. Окровавленная нижняя юбка, окровавленная рубаха, простыня… Неряха-служанка, пособница преступления хозяйки, даже не позаботилась выстирать или хотя бы выбросить заскорузлое от крови белье!

Мария отнекивалась, уверяла, что это не ее вещи. Однако служанка так перепугалась, что незамедлительно выдала свою несчастную хозяйку, поведав о тайных родах и об убийстве ребенка.

Теперь Катерина схватилась за голову от страха за свою камер-фрейлину, дуру набитую. Однако остановить затеянное следствие было уже невозможно. Как ни был Петр занят делом заговора царевича Алексея и бывшей жены своей Евдокии Лопухиной, старицы-царицы Елены, однако лишь только все виновные (действительные и выдуманные) получили по заслугам, как он спешно взялся за «дело Марьи Даниловой Гаментовой», как оно называлось в бумагах.

У царя мелькнуло страшное подозрение, что Мария убила его ребенка. А поскольку влюбленная преступница всячески старалась выгородить Орлова, она невольно вынуждена была подтверждать подозрения Петра. Убийства своего ребенка государь простить не мог! Орлов приложил руку к погибели своей любовницы, уверяя, что никакого касательства к ней не имел и отцом младенца быть никак не может.

В конце концов, после пыток и долгих разбирательств, Мария была приговорена в отсечению головы. Служанку, которая не донесла о преступлении, приговорили к наказанию плетьми и ссылке в прядильные работы.

На служанку Катерине было наплевать, однако она валялась в ногах у мужа, моля о прощении бедной дурочки-фрейлины. Жалко было красоту, искалеченную судьбу — жалко до слез! Подговорила заступиться за Марию и царицу Прасковью Федоровну, к которой Петр всегда благоволил. Но государь остался неумолим, и 14 марта 1719 года Мария Гамильтон в нарядном белом платье взошла на эшафот. В этот день красота ее, изрядно поблекшая в застенке, вернулась к ней. Бог весть почему она была убеждена, что в последнюю минуту государь простит ту, которую так страстно любил. Да и Катерина вздохнула с искренним облегчением, когда увидела загадочную улыбку на губах мужа.

Петр подошел к осужденной, уже стоявшей на эшафоте, обнял, поцеловал, что-то прошептал… Лицо Марии просияло, особенно когда государь пошептался и с палачом. Вздох общего облегчения пронесся над толпой. Все решили, что прощение даровано, что свершится только обряд казни. Когда Мария положила голову на плаху, никто не сомневался: топор вонзится рядом с головой. Такие случаи бывали часто, преступник получал нужную острастку — и уходил прощенным.

Топор взлетел, блеснуло лезвие… а в следующий миг палач показал толпе отрубленную голову злополучной красавицы, подняв ее за роскошные черные кудри.

Катерина тогда едва не лишилась чувств. Словно в тумане видела, как Петр взял голову Марии и поцеловал ее в губы. Холодным голосом он поведал онемевшей, остолбеневшей толпе об особенностях строения человеческого черепа — и уехал, приказав заспиртовать голову Марии Гамильтон для хранения в Кунсткамере…

Катерина поежилась при воспоминании об этой страшной сцене. Пять лет минуло, а картина отчетливо стоит перед глазами. Снова натянула до глаз одеяло, пытаясь унять дрожь. Она по-прежнему жалела Марию, по-прежнему никакой злости к бедной девушке, жертве любви и страсти, у нее не было. И, конечно, не Мария Гамильтон была той страшной змеей из ее сна. А кто? Кто?

Катерина нахмурилась. Может быть, в образе змеи к ней явилась Мария Андреевна Матвеева? Это имя — Мария — было для Катерины поистине роковым!

Матвеева тоже принадлежала к древнему роду. Именно в доме боярина Артамона Матвеева некогда воспитывалась Наталья Нарышкина, которую царь Алексей Михайлович Тишайший взял в жены и которая вскоре родила ему единственного сына.

Единственного, зато какого! Самого Петра Великого!

Петр очень любил матушку, ко всему, что относилось к памяти о ней, благоговел. Андрей Артамонович Матвеев, сын старого боярина, погибшего во время стрелецкого мятежа, пользовался величайшим расположением царя. Андрей Артамонович служил русским послом в Вене и Гааге, а потом вернулся в Петербург. Его дочери было семнадцать, и уж к ней-то государь, надобно сказать, отнесся безо всякого благоговения! Ее, утонченную красавицу, говорившую на нескольких языках, великолепную танцовщицу, певунью, музыкантшу, умницу, он повалил на ближайшую постель с такой же стремительностью, с какой сделал бы это с самой тупой и невзрачной из кухарок.

Впрочем, Мария никак не возражала. Напротив! Она много чего там нахваталась, в этих своих Европах! Сделаться любовницей короля (ну, или царя, какая разница?) считалось за честь в любом просвещенном государстве, и Мария тоже гордилась оказанным ей предпочтением. Правда, длился ее фавор недолго…

На беду свою, она вспомнила, что королевские метрессы при европейских дворах непременно позволяют себе амурные шалости не только с повелителем. «Чем же я хуже?» — спросила себя Мария. Сочла — ничем-де, а потому и решила, что вполне может немножко поразвлечься на стороне.

«Сторона» оказалась очень близко: в любовники себе Мария взяла не графа, не князя, а всего лишь дворцового лакея. Ну, справедливости ради следует сказать, что мальчишка был отчаянно красив. Катерина забыла, как его звали, но отлично помнила разворот его плеч, узкие бедра с выразительной выпуклостью в штанах, яркий, чувственный рот и блудливые глаза. Как раз такие мальчишки в образе игривых бесов являются в грешных снах и искушают, искушают, очень успешно искушают что молоденьких, что не больно-то молоденьких вдовушек… Да и мужних жен, если на то пошло! Неудивительно, что бедная девушка не устояла. Увы… Считая себя хитрей всех на свете, она не была достаточно осторожна! И этим погубила все.

Как-то раз царь, почувствовав приступ похоти — а таковые приступы у него всегда были внезапны, неодолимы и требовали мгновенного «врачевания», — в разгар какого-то дела все бросил и отправился отыскивать любовницу. Поднялся во второй этаж дворца — и вдруг услышал за одной из дверей крики-стоны, как мужские, так и женские. Кричали-стонали не от страха или боли — государь мог руку дать на отсечение! Его разобрало любопытство — прежде всего потому, что в этих звуках ему почудилось что-то очень знакомое…

Подергал он дверь — заперта. Петр только хмыкнул, приложился к ней плечом, нажал… легонько, совсем легонечко, но дверь так поспешно соскочила с петель, словно бы испугалась того, что скрывала. А скрывала она мужчину и женщину, которые, полулежа на канапе, упоенно предавались древнейшему и приятнейшему из занятий.

Какое-то время Петр с интересом разглядывал мускулистые, напряженные ягодицы мужчины (надобно сказать, что император порою испытывал греховное влечение к лицам одного с ним пола и, честно признаться, не всегда мог с этим грехом совладать!), страстно стиснутые нежными женскими коленями. Более ничего видно не было — лицо женщины скрывали пышные юбки, очень поспешно и очень небрежно задранные.

Юбки были темно-голубые.

Петр нахмурился. Теперь нечто знакомое казалось ему не только в прерывистых стонах, но и в ворохе этих темно-голубых юбок. Такое впечатление, что он уже видел их, видел даже вот такими смятыми — и не один раз… Царь приблизился к самозабвенной парочке (любовники по-прежнему ничего не видели и не слышали, достигнув вершин наслаждения!) и, сдвинув юбки, весьма бесцеремонно заглянул в запрокинутое лицо женщины.

Он увидел именно то, что уже смутно заподозрил. Однако не сразу поверил своим глазам, а стоял какое-то мгновение в полном оцепенении, и лицо его было в то мгновение не лицом оскорбленного, обманутого мужчины, а лицом обиженного мальчика. Ибо это была, конечно, Мария Матвеева, Марьюшка… Его Марьюшка, мать ее этак и так!!! Полудетская обида царя моментально сменилась яростью, и Петр издал некий возмущенный звук, очень напоминающий сдавленное рычание хищного зверя, готового к прыжку.

Женщина открыла глаза, еще подернутые дымкой неутихшего блаженства… и замерла, оцепенело уставившись на своего царственного любовника, ибо лик его был ужасен. В его сверкающих очах она увидела сверкание солнечных бликов на лезвии палаческого топора, а в скрежете зубовном услышала скрежет своих позвонков, разрубаемых этим топором…

Она завизжала так, что ее кавалеру почудилось, будто ему в ухо вонзили раскаленную иглу. То ли боль, то ли внезапно пробудившийся рассудок, то ли, может, ангел-хранитель, коему жаль стало непутевого подопечного, — неведомо что именно, однако что-то сдернуло его с распростертого тела любовницы и заставило прямиком кинуться к раскрытому окошку. Одновременно мальчишка пытался застегнуть штаны. В два прыжка он достиг окна, вспорхнул на подоконник — и выбросился во двор.

Петр рванулся за лакеем, однако ему проще было бы поймать порыв ветра, чем охваченного ужасом беглеца. «Не иначе, черти ему ворожат!» — мрачно подумал государь, выглядывая в окошко… и обнаружил, что ошибается. Черти лакею определенно не ворожили, да и ангел-хранитель, видимо, счел, что сделал для своего подопечного чрезмерно много, и отступился от него как раз в тот миг, когда лакей прыгнул. Царь увидел, что незадачливый любовник пытается подняться, но не в силах опереться на ногу — и снова падает. Видимо, нога его была сломана. Самое смешное, что он все еще пытался застегнуть штаны!

Это было так смешно и жалко, что император принялся хохотать, чувствуя, как ярость и злость его уходят, словно вода из треснутого кувшина. Он презрительно пожал плечами, отошел от окна и вернулся к Марии.

А надо сказать, что все описанное произошло так стремительно, что оплошавшая фаворитка даже встать с канапе не успела: так и валялась, безуспешно пытаясь выпутаться из вороха своих темно-голубых юбок. Царь помог ей, рывком поставив на ноги. Впрочем, Мария тотчас повалилась обратно на канапе, сбитая увесистой оплеухой, от которой у нее надолго воцарилась в голове полная пустота, а в глазах содеялось кружение ослепительных бликов. И она совершенно не осознавала, что с нею происходило потом.

А происходило вот что.

Государь поднял неверную за волосы. Намотал ее косу на руку, еще раз взглянул в бессмысленное от ужаса, но по-прежнему ослепительно красивое лицо, широко размахнулся, метя в это лицо… Однако тут ему пришла в голову некая мысль, и Петру удалось остановить полет пудового кулака, грозившего напрочь стереть Мариину красоту, а может статься, и вовсе положить конец ее жизни. Внезапная мысль показалась императору настолько удачной, что он довольно хмыкнул, потом расхохотался и двинулся к двери, волоча за волосы полубесчувственную фаворитку.

— Карету! — крикнул он, а затем приказал подбежавшему слуге: — Там, под окошками, человек валяется. Подберите его да… выкиньте куда-нибудь, чтоб на глаза мне больше не попадался! Он сам себя наказал.

Честно говоря, Петр не слишком-то винил этого лакея. Сучка не захочет — кобель не вскочит, сие общеизвестно. Ведь и он сам, царь-государь, поддался чарам Марии Матвеевой, сам не знал плотского угомону рядом с этой распутницей, что ж тут какого-то лакея виноватить? Она, она одна во всем виновная — ей одной и расплачиваться.

Вспоминая нравы былых времен, можно было ожидать, что Петр сейчас отвезет Марию Андреевну прямиком к какому-нибудь первому попавшемуся пруду, как некогда поступил царь Иван Васильевич Грозный, обнаруживший, что его новобрачная жена Мария Долгорукая досталась ему не девицею. Однако со времен Грозного прошло с лишком два столетия, мир, поговаривают, изменился к лучшему, да и Петр стыдился дикарских замашек, которые столь великому и цивилизованному государю, каким он себя мнил, совершенно не пристали. Оттого он направился не к пруду, не к речке, даже не к морскому заливу, а к дому генерал-адъютанта Александра Румянцева, лишь недавно получившего сей чин и безмерно благодарного государю.

Ворвавшись в дом (а красавица Матвеева по-прежнему влачилась за Петром, словно полудохлая козявка, которую влечет напористый муравей), император швырнул Марию к ногам изумленного хозяина и брякнул:

— Вот тебе невеста. Собирайся. Немедля в церковь едем. Сам буду посаженым отцом. А вместо свадебного подарка дозволяю тебе нынче же дать новобрачной полсотни плетей. Для острастки на будущее!

Румянцев был человеком умным. К тому же опытным царедворцем. Он многое понимал с полуслова, а порою — и вовсе без слов. В нежданном подарке он увидел лишь признак огромного доверия, которое испытывал к нему государь. Благосклонность императора значила для Румянцева гораздо больше, чем такие безличные понятия, как гордость… К тому же за уязвленную гордость вполне можно расквитаться потом с безответною женою. Похоже, именно на это и рассчитывал Петр, знавший крутой нрав жениха.

Император, к слову сказать, не ошибся. Из Марии Андреевны получилась идеальная супруга, которая чуть не молилась на мужа, без его дозволения шагу не решалась шагнуть, а на посторонних мужчин не то что взора — даже ресниц не поднимала! Спустя некоторое время она родила сына, которого назвали Петром [Впоследствии он стал известен как фельдмаршал Петр Александрович Румянцев-Задунайский]. И если некоторые проницательные люди подозревали, что в действительности отцом ребенка был император, то из деликатности держали рот на замке. А если какие-либо еще более проницательные люди подозревали, что отцом ребенка был не император, так держали рот на двух, а то и на трех замках. Нет, не из деликатности — из страха за свою жизнь!

Катерина задумчиво свела брови. Мария Андреевна Румянцева казалась ныне вполне довольной своей судьбой. Муж ее был пусть суров характером, но богат, знатен, щедр и жену, по всему видно, любил. Вряд ли, вряд ли она вновь пожелает для себя неверного жребия государевой фаворитки. К тому же императрица никогда ее не притесняла, держалась с ней дружелюбно, а после опалы — сочувственно, послала богатые подарки к свадьбе, поздравляла с рождением сына, а затем и трех дочерей. Нет, конечно, не Мария Матвеева-Румянцева явилась к ней во сне в образе кошмарной змеищи! А что, если… Неужели снова дорожку переползла эта молдавская тварь, княжна Машка Кантемирова? Мало того, что в свое время государь был любовником ее матери Кассандры, жены свергнутого молдавского господаря Димитрия Кантемира, так еще потом поменял мать на дочку. Петрушка от Марии (опять это имя, будь оно неладно!) голову терял, ох, терял…

Катерина всерьез опасалась, что так и не обретет муженек разума. Ведь до чего додумался он тогда, до сих пор вспомнить противно! И очень страшно…

Случилось это в 1722 году. Петру исполнилось пятьдесят, но если кто-то надеялся, что в этом почтенном возрасте его любовный пыл слегка поутихнет, то напрасно! Неуемный плотский жар сжигал государя с юношеской силой, но Катерина, вместо того чтобы радоваться, горевала: ведь не она, не она причина возвращенной молодости мужа! Самое ужасное, что ей из этого пылающего костра даже горелых угольев не перепадало: и грубая похоть, и несусветная нежность, и сердечное томление Петра, и новые, никому прежде не высказанные обжигающие любовные признания — все, все доставалось другой женщине! Мало того, что Петр дни и ночи проводил возле юбки Марии Кантемир, — он ее потащил с собой на войну…

Прежде сия привилегия принадлежала одной лишь Катерине, и Боже ты мой, как же она гордилась, что делит с мужем даже самую крайнюю опасность! Тем паче что сама она ни опасности, ни страха не чувствовала, и эта ее удивительная, порою безрассудная отвага вселяла бесстрашие и отвагу в солдат, которым стыдно было, конечно, дать слабину перед женкой, да еще женкой императора, величайшего храбреца своего времени. Вдобавок она была красавица, поэтому ее бесстрашие пьянило, как вино. Всем помнился один случай, когда во время императорского завтрака, перед началом боя, со стороны неприятельского расположения прилетела вдруг шальная пуля и сразила солдата, стоявшего за стулом Катерины. Она и бровью не повела и, продолжая макать баранки в токайское (больше всего на свете любила это лакомство!), промурлыкала:

— Пуля сия назначена была не ему.

Доела свою сладкую пьяную тюрю, поднялась, чуть покачнувшись, перекрестилась:

— Ну, что ж, такова его доля. Кто с дерева убился — бортник. Кто утонул — рыболов. В поле лежит — служивый человек…

Царь смахнул слезу — отнюдь не жалости к бедолаге-служивому, а слезу умиления крепостью духа и умом солдатской полонянки, своей боевой подруги, — а потом отдал приказ готовиться к бою. Солдат хладнокровие государевой любовницы (тогда Петр с Катериной были уже тайно обвенчаны, хотя об этой тайне ведал в армии, пожалуй, каждый второй, а может, и полуторный!) тоже восхитило. Но не удивило. Они ведь отлично знали ее прошлое! И некоторые помнили, как она валялась с кем ни попадя на соломе в кустах, таскалась с войском в маркитантской повозке, проходя боевое — и половое — крещение под выстрелами, под гром пушечных разрывов, ибо если у кого-то из солдат война вызывает полное оцепенение всего существа, то у некоторых, напротив, вместе с боевым духом поднималось и кое-что другое, а копившееся в душе и теле напряжение требовало немедленного облегчения. Вот такое облегчение и давала солдатикам Марта Скавронская, в замужестве Крузе (причем давала без всякого принуждения, с полным удовольствием, за что очень быстро стала всеобщей любимицей, к которой обращались за помощью чаще, чем к другим полковым девкам!), — до тех пор, пока ее не приметил однажды проезжавший мимо генерал Родион Христианович Боуэр. Он захотел поближе посмотреть на смуглянку, которая показалась ему хорошенькой, и офицер по его приказу отправился разыскивать Марту. Нашел, выволок ее из-под кустов, вернее, из-под очередного мимолетного любовника, и поставил перед строем — босую, в одной помятой рубахе. Из другой одежды у нее в ту пору была только юбка, да, на беду, она осталась забытая в кустах. Марта беспокоилась, что юбка потеряется — красивая, красная, суконная, с зелеными прошивками и черной бахромой, как потерялась недавно теплая шаль. И теперь она тряслась от вечернего холода, стоя перед полковым знаменем и выбирая из густых волос травинки и листья, а заодно почесываясь, ибо валялась она нынче с полюбовником в дубовой роще, где земля была усыпана желудями, поэтому исцарапанная спина так и горела.

Видимо, офицер понял, что неприлично показывать генералу такое ободранное существо, поэтому сорвал с плеч мундир и набросил его на Марту. В том мундире она и промаршировала в генеральскую палатку, потому что при одном взгляде на нее генерал Родион Христофорович воспылал неудержимым желанием. А бедняга офицер, пострадавший из-за своей галантности и услужливости, полночи бродил вокруг палатки, откуда доносилось надсадное дыхание немолодого фельдмаршала, устрашающий скрип походной кровати и игривые вскрики веселой маркитантки. Бродил, то маясь от зависти, ибо тугая, полненькая смугляночка Марта ему тоже понравилась, то тревожась о судьбе казенного добра — своего мундира, то просто трясясь от холода, ибо ночи были неласковые.

Мундир ему удалось вернуть, однако Марту в том полку уже больше не видели: Боуэр, отбывая в ставку фельдмаршала Шереметева, увез очаровавшую его «малышку» с собой, чая, что отныне все ночи станет проводить так же весело и безунывно. Юбка — красная, красивая, с бахромой и прошивками — все же пропала. Но скоро у Марты этих юбок сделалось аж три штуки! Боуэр был мужчина щедрый, и ему доставляло удовольствие радовать пылкую красотку подарками.

Но увы! Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев при первом же взгляде на Марту ощутил, что ему тоже обрыдли одинокие ночи. И счел, что перед ним — как раз то средство, которое поможет скрасить это одиночество. Боуэр страшно обиделся, но протестовать не мог, ибо чтил субординацию. К тому же к Шереметеву чрезвычайно благоволил сам император. Но очень скоро Боуэр услышал, что отомщен: ведь и Шереметев оказался лишен общества веселушки-хохотушки Марты Крузе! Она приглянулась всесильному Алексашке Меншикову, который без лишнего слова отнял ее у Шереметева…

Она словно кореньем их всех обводила, вот уж правда что! Завораживала своим телом. Переспав с нею хоть раз, мужчина начинал томиться по ней, как околдованный. Теперь вот пришел черед Алексашки.

Что и говорить, Марта могла только порадоваться такой перемене, ибо и первая, и даже вторая молодость Бориса Петровича Шереметева к тому времени миновали, силушки мужской настоящей у него уже не было, а ведь Марта Скавронская с самых юных лет чувствовала острую и настоятельную потребность в сильном мужчине. Оттого пастор Глюк, под присмотром которого она воспитывалась после смерти родителей, и поспешил выдать ее замуж за добропорядочного трубача Иоганна Крузе. Вот только беда — одного мужа Марте было явно мало. То есть среди беспрестанно сменяющихся солдат-любовников она именно что чувствовала себя как рыба в воде. А тут один немолодой генерал да другой… Тоска смертная! Но Алексашка заставил ее вновь возрадоваться жизни. Это был мужчина, каких мало на свет рождается, любовник, способный утомить целый взвод куртизанок. И он был в восторге, что наконец-то нашел женщину, вполне способную разделить его пыл, жар и пожар. Однако… однако вскоре он убедился, что сия норовистая кобылка способна заездить даже такого крепкого всадника, каковым он себя считал. Все чаще случалось так, что неутомимый Алексашка просил пощады или делал вид, будто крепко спит, когда разохотившаяся Марта начинала к нему бурно приставать.

Как-то раз его заморенный вид обратил на себя внимание Петра Алексеевича. Прямой вопрос государя: «Перепил или?..» — заставил Меншикова принять геройский вид. Он всегда был склонен к хвастовству — порою избыточному и даже где-то во вред себе — и вот сейчас пустился расписывать собственную мужскую доблесть и неутомимость своей подруги. Печурка-де у ней беспрестанно топится, она-де в койке вытанцовывает, аки Саломея-плясавица, крутится, словно паяц на проволоке, коего они с мин херцем Петрушею видали в голландской стороне. А заодно она — хозяюшка справная, получше денщика стирает Алексашкино бельишко, да и благодаря ее стараниям в его палатке чистота и домашний уют.

При словах о бесподобной печурке и плясках на проволоке глаза царя заблестели, а при намеке на домашний уют, напротив, затуманились. Он всю жизнь мечтал о женщине, в которой бы сочетались безрассудство и нежность, которая сумела бы и возбудить и успокоить, и раззадорить и приласкать, была бы враз непостижимой и понятной, простой… своей… Одно время ему чудилось, будто нашел он это в обольстительной Анне Монс. Но не зря говорят: чудится — перекрестись. Он и перекрестился однажды. Чары развеялись, осталось одиночество. И холодная постель, которую он никак не мог согреть, сколько грелок туда ни подкладывал.

— Ну так покажи мне свою хозяюшку, — попросил Петр, неумело скрывая за небрежным тоном безумное любопытство.

И Алексашка прикусил язык, да так крепко, что едва его не откусил…

Главное дело, он только-только уверился, что Марта — полностью его, лишь ему принадлежит! Тут было повадился к ней хаживать невесть откуда взявшийся муж, Иоганн Крузе, который прослышал о внезапном возвышении супруги. Похаживал и требовал денежки, и даже грозился забрать ее от полюбовника! Мол, плевать, кто он там, пусть даже и фельдмаршал, и царев фаворит!

Очень может быть, что Иоганн выражал свои мысли и желания иначе, однако Алексашка в такие тонкости не вдавался. По его приказу Иоганна арестовали, прогнали сквозь строй, а потом закатали в каторгу — за нарушение воинской дисциплины, пособничество неприятелю и прочая, и прочая, и прочая. Очень запросто могли злополучного трубача и под расстрел отдать, да Марта ни с того ни с сего вспомнила алтарь, вокруг которого водил ее с Иоганном пастор Глюк, вспомнила Майское дерево, украшенное в день их свадьбы… вспомнила и расчувствовалась. И вступилась за незадачливого муженька, вымолила ему жизнь. В самом деле, пусть живет, лишь бы ей не мешал!

Итак, от Иоганна избавились. И тут — новая напасть, от которой, чуял Александр Данилович, избавиться будет потруднее. Приходилось уповать лишь на то, что Марта вдруг да не понравится мин херцу. Ради этого Алексашка сделал все, что мог: нарядил ее в какую-то несусветную затрапезу [Кстати, появлением этого слова как раз в описываемое время русский язык обязан имени ярославского купца Ивана Затрапезного, который на своих мануфактурах производил не только отменное парусное полотно, но и ткань самого низкого качества и редкой дешевизны — коломянку, или пестрядь. Ткань эта шла на пошив вовсе плохонькой одежки, которую и стали называть затрапезной; Петр покровительствовал строительству мануфактур Затрапезного, потому что они давали много рабочих мест] и поставил к корыту — стирать.

Странно, что этот баловень судьбы не извлек из череды событий, которые вознесли его из самых низких низов на самые высокие высоты, одного простого урока: «Чему быть, того не миновать!» С тем же успехом он мог прикрыть Марту рогожкою и спрятать в погребе. Судьба ее — блестящая, сверкающая, неправдоподобная судьба! — уже направила в Марту свой указующий перст. Судьба все равно нашла бы ее!

Девка с растрепанными волосами, которые вились тугими кудрями, девка в мокром платьишке, которое липло к ее округлым бедрам, налитым грудям и стройным, великолепным ногам, девка эта, прилежно согнувшаяся над корытом, показалась Петру безмерно соблазнительной Венерой, только что рожденной из мыльной пены, в которой она стирала кружевные подштанники Алексашки и которая пузырилась на ее округлых, сильных, розовых руках с ямочками над пухлыми локотками. А когда она подняла раскрасневшееся лицо, когда бесстрашно взглянула в глаза Петра своими темно-вишневыми, яркими, живыми глазами и улыбнулась красными, не ведавшими никаких помад, сочными губами, он просто задохнулся, онемел…

И Алексашка, взглянув на ошалелое лицо мин херца, громко вздохнул. В этом вздохе превеликое сожаление смешалось с немалым облегчением, потому что Алексашка порою, даже от самого себя таясь, опасался, что однажды помрет на своей неуемной полюбовнице, если только раньше меч его не сотрется от беспрестанного употребления. Ну а мин херц — ему сносу нет и еще долго не будет. Так что — совет им да любовь! И Алексашка снова вздохнул — на сей раз прощально…

Так она попала к Петру, а вскоре из Марты превратилась в Катерину, в Катерину Алексеевну — любимую женщину, любимую жену русского императора. Это произошло на войне, и Катерина с тех пор совсем не боялась войны. Судьба ее чудесно переменилась из-за войны, поэтому бывшая солдатская подстилка видела в ней нечто вроде феи-крестной с волшебной палочкой (подобной той, которая чудесно переменила грустную участь Золушки), и Марта-Катерина готова была отблагодарить благодетельницу как могла. Отплатить войне добром за добро!

Сделать это удалось в июне 1711 года, во время войны с турками. Силы неприятеля, сомкнувшего ряды вокруг лагеря русских, превосходили втрое. Орудий тоже было больше втрое, и вот уж три дня в нашем лагере не было никакой еды. Гибель русской армии и самого государя казалась неминуемой.

Петр предложил пойти на мировую — согласился отдать туркам все взятые у них города, вернуть их союзникам — шведам Лифляндию и даже Псков! Кроме того, Петр обещал уплатить визирю Махмет-паше 150 тысяч рублей, а другим военачальникам — более 80 тысяч.

Однако это был чистый блеф: откуда взяться таким деньгам в армейской казне? И тогда Катерина отдала все свои драгоценности для подкупа турок. Они стоили десятки тысяч рублей! И фея-крестная осталась довольна самопожертвованием своей подопечной: при виде драгоценностей турки, словно зачарованные, подписали мирный договор на условиях, которые Петру даже и во сне не могли присниться. Они потребовали возвращения только Азова, Таганрога и еще двух городов. Также Петр должен был пропустить войска в Швецию, а взамен турки выпустили русскую армию из кольца. И тогда Петр поверил, что Катерина истинно приносит ему счастье. Он учредил в ее честь орден, назвал его орденом Святой Екатерины и возложил на жену. На нем значилось: «За любовь и Отечество». Потом именем Катерины был назван шестидесятипушечный корабль и ради нее выстроен Царскосельский дворец. Но главное — Петр старался брать ее на войну всегда, когда она изъявляла охоту. И вот однажды Катерина узнала, что они поедут не вдвоем, а втроем — с Марией Кантемир. Вернее, вчетвером, потому что Мария была беременна. От Петра…

Ну ладно, Машка первая понесла от царя, что ли? Почему же так стеснилось Катеринино сердце? Почему захолодели руки? Почему она не могла ни спать, ни есть? Почему спасительное спокойствие изменило ей, а ревность, прежде не знаемое чувство, грызла сердце, словно мышь, добравшаяся до лакомого кусочка?

— У меня будет сын… — медленно, протяжно выговаривала Мария, водя пальцами по своему выпуклому животу, и в глазах у нее переливалось тупое, сытое удовлетворение. — Я знаю. У меня будет сын… Мне гадалка посулила. Она ворожила и увидела в моем животе сына, а над головой у него золотое сияние. Словно корона!

У Катерины сохло во рту, потому что она тоже верила гадалке. У этой твари родится сын, и тогда ее, императрицы, жизнь кончится…

Петр любил их дочерей, Анну и Елисавету, но он мечтал о сыне! Страстно мечтал! Ведь сыновья Катерины все умерли во младенчестве: два Павла и три Петра, в числе которых был и «шишечка», особенно любимый отцом. Алексей, отпрыск ненавистной Евдокии Лопухиной, первой жены Петра, и первенец его, наследный царевич, погиб в застенке… погиб, запытанный собственным отцом.

Катерина могла сколько угодно закрывать глаза на эту правду, однако от себя таить ее не имело смысла. Евдокия уже двадцать лет коротала век в монастыре под именем старицы-царицы Елены… А не случится ли так, что в монастыре станет на одну старицу-царицу больше и она, бывшая сначала Мартой, потом перекрещенная в Катерину, обретет еще одно, третье, имя — имя во Христе? По обычаю многих государей, Петр может избавиться от жены, сослав ее в монастырь, и жениться на Марье Кантемир, потому что она родит ему сына — царевича, наследника престола!..

Катерина почувствовала, что у нее заломило руки. Ну да, она так стиснула пальцы в кулаках, что едва не сломала их. Устроилась в постели поудобнее, расцепила пальцы. Ну чего, чего она сейчас беснуется? Вот уж правда — нет ничего глупее, чем махать после драки кулаками! Не родился сын у Машки Кантемировой, выкидыш у нее сделался на шестом месяце. Не соврала гадалка: в самом деле дитя оказалось мужеского полу. Ну, теперь у него наверняка венец золотой вокруг головы: светлая душенька, ангельская, безвинная, может, даже в рай вознеслась…

Катерина перекрестилась, невинно улыбаясь. Очень кстати случился тот выкидыш. Главное дело, ни с того ни с сего. Поговаривали, что в щи Мариины или в окрошку (она была до сих яств большая охотница!) кто-то подлил отвара спорыньи. Кто? Но откуда знать Катерине? Она ни щей, ни тем паче окрошки, гадости этой прокислой, в рот никогда не возьмет. Так что… Откуда ей знать?

Так что, если пораскинуть умом, Машка Кантемирова тоже не могла принять образ змеи в ее сегодняшнем страшном сне. Что толку, что она еще долго таскалась за войском? Порожняя, никому не нужная… Вроде бы Петруша какое-то время одаривал ее своими милостями, может статься, еще и теперь при случае пасется на той лужайке, а все же Машка сделалась не более чем одной из многочисленных шлюх, которые пользовались недолгим расположением государя. Была — единственная, стала — одна из многих. Ее теперь Катерине бояться не стоит. Поверженный враг — уже не враг. К тому же кто-то говорил государыне, будто сны былого не касаются, они все устремлены в будущее. Значит, надо быть готовой к тому, что змея — это не какой-то знакомый человек, что змеи — это беды, горести, неприятности, которые еще только будут Катерине грозить. Но ежели самую страшную змею она удушила, а прочих разметала, получается, что она точно так же одолеет все грядущие беды? Ой, дал бы Бог!

Катерина зевнула. Надо попытаться снова уснуть. До утра еще далеко. Петр нынче ночью уже вряд ли появится. А вот интересно знать, приедет ли он завтра? Хорошо бы, пришла верная весточка. И хорошо бы, чтобы в этой весточке было сказано, что государь-император задерживается еще на сутки или двое. Потому что… потому что, коли он задержится, следующую ночь Катерина уж точно проведет не одна.

Она быстренько помолилась о том, чтобы приезд мужа оказался отложен еще на несколько дней, и с облегчением смежила ресницы, мечтая о грядущей ночи. При Петре надо быть осторожней. Хоть государь благоволит к нему , а все же…

Ох, каков он , ох, каков…

С этой блаженной мыслью Катерина уснула, и счастливо-похотливая улыбка блуждала по ее губам, которые иногда приоткрывались в страстном, влюбленном вздохе… И не знала она, что нынешняя ночь, которая показалась столь беспокойной и тревожной, на самом-то деле — последняя спокойная ночь в ее жизни, а страшный сон окажется вещим, потому что не далее как завтра в полночь подползет к Катерине та самая черная змея-беда, и разжать ее смертоносные кольца будет нелегко… Нелегко, трудно, почти невозможно!

* * *

— Государь, сие свершить никак нельзя, — негромко проговорил Андрей Иванович Остерман и на всякий случай сделал шаг назад, ибо ни малейшего возражения Преобразователь не терпел и порою людям, осмеливавшимся ему поперечиться, приходилось уходить с разбитыми носами или подбитыми глазами. И за это еще следовало спасибо сказать, ибо результатом могла бы стать немедленная отдача на правеж или отправка прямиком в крепость. Причем такая расправа происходила даже и по поводу самому пустяшному. А уж коли осмеливаешься останавливать государя в таком чрезвычайно важном, можно сказать — судьбоносном деле, как смертная казнь изменницы-императрицы, то вполне можно быть готовым к немедленной погибели.

И все же Остерман решился возражать. Не то чтобы ему было жалко Катерину, не то чтобы он ей так уж сильно симпатизировал… Она была солдатской шлюхой, таковой же и осталась, и сейчас пожинала лишь то, что сама же посеяла. Но Готлиб-Иоганн-Фридрих Остерман, ныне перекрещенный в Андрея Ивановича, искренне любил Петра. Он был всей удачей своей жизни обязан этому государю, который дал ему возможность из простого переводчика при посольском приказе сделаться значительным лицом в стране — вице-президентом Коллегии иностранных дел — и участвовать в решении государственных дел.

Смертная казнь в императорской семье — дело тоже государственное, а значит, решение его не могло обойтись без Остермана. Нельзя позволить Петру сделать глупость — глупость международного масштаба! Довольно уже трагических участей царицы Евдокии и царевича Алексея. Совершится казнь Катерины — и Петра начнут во всеуслышание называть каннибалом. Цивилизованные европейские государи станут от него отворачиваться, и сколько стараний Остермана по налаживанию международных отношений пойдут псу под хвост! А главное, велик ли престиж для дипломата — служить государю, который сам добровольно признал, что короне неловко теперь сидеть на его голове, обремененной рогами?

Доводы были разумными и вескими, однако Остерман все же трусил. И когда царь медленно поднял голову и в упор взглянул на него налитыми кровью, полубезумными глазами, пол под Остерманом закачался так сильно, что Андрей Иванович принужден был схватиться рукой за стену, чтобы не упасть.

Впрочем, стена тоже ходуном ходила.

— Никак нельзя прикончить ее? — сипло повторил Петр. — Это еще почему?

Остерману стало враз легче — и труднее. Легче — потому что в государевом сипе не было ничего грозного. Труднее — по той же причине. Жаль, безмерно жаль государя, который так страдает из-за недостойной женщины, пусть и коронованной на царство, пусть и названной императрицей!

Наконец Остерман почувствовал, что пол перестал качаться, и смог ответить связно и разумно:

— Великий государь, сделать сие никак нельзя из-за принцесс Анны и Елисаветы. Ведь обе принцессы рождены еще до вашего брака с императрицей. Коли вы отправите ее на плаху, обвинив в супружеской неверности, начнутся толки — принцессы-де были рождены не от вашего величества. А ведь следует думать о будущем их высочеств. Ни один европейский правитель, даже самый захудалый герцог, не женится на принцессах, матушку которых публично казнили из-за супружеской измены! И переговоры с Карлом-Фридрихом Голштинским о браке можно будет считать похороненными…

Петр опустил глаза, и Остерман перевел дух, осознав, что пудовый кулак не летит в его голову, а государь, возможно, прислушается к его словам. Видимо, он призадумался не только о будущем дочерей, но и о своем престиже. Это хорошо…

— Пусть будет так, — наконец изрек император, и Остерман вздрогнул то ли от радости, то ли от страха, услышав на сей раз не сип, а обычный голос Петра, разве что слегка охрипший. — Пусть будет так! Ее я не трону. Но он … он взойдет на эшафот! Или ты скажешь, что я должен простить и его тоже?

В последних словах Остерману послышалось сдавленное рычанье зверя перед последним, смертоносным броском, и он принужден был снова схватиться за стену, чтобы остановить дрожанье всего дворца.

— Великий государь, — с трудом разомкнул уста Остерман, и на сей раз сиплым был его голос, — великий государь, у меня и в мыслях нет отговаривать вас относительно участи сего негодяя. Он взяточник, гнусный разбойник, бесстыдно грабивший подданных вашего величества и тем самым запятнавший не только свою честь (о которой он никогда не имел понятия!), но и вашу честь, ваше имя! Такое оскорбление может быть смыто только кровью преступника.

Петр метнул на Остермана мгновенный пристальный взгляд, однако Андрей Иванович, за многие годы приучившийся разгадывать тончайшие оттенки настроения своего повелителя, успел прочесть в этом быстром взгляде благодарность. Ведь Петр мигом уловил деликатную подсказку своего советника. Он должен быть казнен отнюдь не за прелюбодеяние с императрицей! Он должен быть казнен как жадный, зарвавшийся взяточник. Смерть и позор — вот что ждет его , и имя его будет обесчещено навеки как имя жалкого, мелкого воришки.

— Пусть будет так! — снова сказал Петр, и наконец-то его усы, всегда встопорщенные, кошачьи, а ныне обвисшие, раздвинулись в победительной улыбке, при виде которой Остерман вздохнул враз с облегчением — и страхом.

Да, пусть Господь помилует того, кого русский император назовет врагом своим и на кого обрушит свое мщение… Пусть его помилует Господь!

Только на него одного, на Господа, на его неизмеримое милосердие и возлагал свои надежды человек, который в эти дни был заточен в каземате. Он не был уверен, что за ним не наблюдают через какое-нибудь потайное отверстие, и ни за что не хотел дать своим неприятелям возможности позлорадствовать, посмеяться над собой. Поэтому он не метался по каморе в отчаянии, не бился безумно головой о стену, не тряс бессмысленно прутья решетки, а просто сидел, откинувшись к каменной стене (но едва ли чувствуя ледяное, промозглое прикосновение), смежив веки, и волнение, снедавшее его, было заметно лишь по тому, что он непрестанно стискивал и разжимал пальцы. До ареста они были унизаны перстнями, но с узника сняли все золото и серебро, содрали даже оловянный и железный перстни, видимо, приняв их за серебряные. Осталось лишь медное, потемневшее от времени кольцо. А надо сказать, что каждый из носимых им перстней имел особенное значение: один привлекал к нему симпатии богатых покровителей, другой сулил неисчислимые жизненные блага, или здоровье, или мудрость, или удачу… Смешнее всего, что медный, оставшийся, привлекал к носившему любовь, женскую любовь! В гадальных книгах про него было сказано: «Кто сей перстень имеет, тот должен употреблять его мудро, понеже можно многим зла учинить: кто женский пол оным прикоснет, тая его полюбит и учинит то, что он желает». Твердые губы узника дрогнули в слабой улыбке. На невнимание женского пола ему жаловаться не приходилось. Что греха таить — хоть обвиняли его Бог весть в каких грехах, он знал, что платит совсем за другое. Все прочие обвинения он считал нестоящими, а вот за это, самое главное, готов был ответить…

Да уж, он ответит, можно не сомневаться!

Любовь, любовь меня сгубила,

Сожгла мучительным огнем.

О, страсть меня ума лишила!

Забыл об имени своем,

Забыл о чести, о стыде я —

Богиню полюбить посмел.

Теперь погибну на рассвете…

Но счастье я узнать успел!

[Стихи эти и впрямь были написаны Виллимом Монсом. Здесь и далее они даются в переложении автора книги].

Узник частенько слагал стихи. Вернее, они сами слагались без малейших на то усилий. Строчка про то, что он погибнет на рассвете, может быть, и не совсем точна. Кто знает, когда свершится его казнь: поутру, в полдень, вечером, а то и глухой полуночной порой. Зато он всей кровью своей мог бы снова и снова писать последнюю строку о счастье, которое успел узнать. Да, успел…

У него в памяти, словно адский огонь, который, можно не сомневаться, очень скоро будет сжигать его тело и душу, сверкали глаза Властелина — властелина страны, которую он, узник, якобы обирал, и властелина женщины, которую он любил. И она отвечала ему взаимностью. Неведомо, медному ли перстню он должен быть за то благодарен или другим неведомым силам, однако она истинно любила его, эта женщина! Иначе разве посмел бы он взглянуть на нее с вожделением и страстью? Разве решился бы сказать ей о своей любви и умолять разделить с ним муку этой любви? Он знал, что она не откажет, потому и просил.

Таково было свойство его загадочной натуры: он никогда не просил у тех, кто может отказать. И никогда не ошибался в своих расчетах! Он получал от людей все, что хотел: почести, деньги, высокие посты, уважение, любовь… А впрочем, ему порою даже не приходилось облекать просьбы в слова. Люди сами, с охотой предлагали ему все, чего он хотел. И он даже думал, что не иначе, как все добрые феи собрались в день рождения у его, Виллима Монса, колыбели, чтобы облагодетельствовать своего любимца!

В том, что он — избранник Фортуны, Виллим уверился в самом раннем детстве. Ведь его сестра, красавица Анна, стала фавориткой русского императора! Сам-то Виллим, честно говоря, никакой особой красоты в Анхен не видел: так себе, куколка, довольно бесцветная, сухопарая, с фарфоровыми голубыми глазками, которые иной раз, словно чашка чаем, наполнялись злобой и хитростью. Но Петр видел в них только небесный свет и влюбился в Анхен еще прежде, чем стал государем. Взойдя на престол, он не забыл первую любовь.

Все на Кукуе, в Иноземной слободе, где жила семья Монсов, знали: если бы государя не женили чуть не силком, мальчишкою, на какой-то там русской Дуньке, он взял бы в жены Анхен. И сделал бы ее царицею! Но в начале правления Петра престол под ним то и дело покачивался, сотрясаемый то стрелецкими бунтами, то недовольством бояр, то народными волнениями, поэтому все, что он мог, — это сослать свою царицу Дуньку, Евдокию Лопухину, в монастырь. А к тому времени, как Петр окончательно прижал Россию к ногтю, выяснилось, что Анхен ему изменила. Вернее, изменяла довольно давно. Вскрылось дело случайно: ее любовник, саксонский посланник Кенигсек, умудрился свалиться в воду и утонуть там, где воробью было по колено. Ну, утонул так утонул, таким Кенигсекам, по мнению Виллима, в базарный день цена пятачок за пучок. Беда состояла в том, что при Кенигсеке обнаружились любовные письма Анхен!

И кончился фавор неверной красавицы (еще следовало благодарить судьбу, что ее живою оставили или в монастырь не заточили, подобно той злосчастной царице Евдокии!), и иссяк ворох благодеяний, которые сыпались на семейство Монсов, словно пух из перины фрау Хильды, госпожи Метелицы, — пух, который обращался в золотой дождь… Было от чего приуныть! Брат и сестра Виллима, Филимон и Матрона (русские называли ее на свой лад Матреною), в самом деле приуныли, хотя их государев гнев не коснулся: Филимон получил капитанский чин, Матрона была пристроена за государева любимца Теодора Балка. И все равно: они знай сокрушались о прежних баснословных временах, когда русский царь у них во-от где сидел! При этом они показывали сжатые кулаки: Филимон — увесистый, пудовый, Матрона — сухонький, подернутый веснушками.

Виллим о былом не сокрушался. Он всю жизнь, с малолетства, был баловнем женщин, которые называли его за редкостную красоту истинным Купидоном и осыпали нежностями и подарочками (последние он предпочитал первым, однако виду такого не показывал, а в конце концов стал находить и в дамских нежностях весьма много для себя удовольствий!). Фортуна, Судьба — она тоже женщина. А какая женщина может остаться равнодушной к очаровательным глазам и надменно-чувственным губам Виллима? Таких он еще не встречал. Недаром одна из гадальных книг, к которым он столь часто обращался, пророчила: «Ты будешь отменный гений, но недолго проживешь (на эти слова Виллим тогда не обращал внимания, считая их ошибкою печатника книги); достигнешь великих почестей и богатства; будешь настоящий волокита, и успех увенчает эти волокитства…»

За Фортуной Виллим волочился изо всех сил, и она являла ему свое расположение на каждом шагу. Правда, исполнять свою волю эта властная дамочка поручала мужчинам. Генерал Кейзерлинг оказал ему протекцию при приеме на военную службу, генерал Боуэр, очарованный его красотой и умом, взял его к себе в генеральс-адъютанты, Павел Иванович Ягужинский, любимец Петра, к молодому Монсу тоже благоволил. В конце концов Виллим попался на глаза государю…

Можно было опасаться, что неприятные воспоминания Петра о его сестре сослужат дурную службу Виллиму. Однако Петр совершенно выкинул из головы и сердца неблагодарную Анхен, восхитился сметливостью, проворством и удальством ее брата и взял его к себе денщиком. Должность была почетная, но хлопотная и вовсе не денежная. Майн либер Готт, на всю оставшуюся жизнь запомнил Виллим ледяной ветер, который сквозил по его карманам и кошельку! Именно в те дни он дал себе клятву, что рано или поздно станет богатым, по-настоящему богатым человеком. И он делал для этого все, что можно… и чего нельзя. К примеру, частенько запускал руку в хранившиеся у него деньги сестрицы Анны. И это было только начало… Про себя он втихомолку решил, что никакие химеры и предрассудки, вроде совести, гордости, чести, порядочности, никогда не станут ему поперек дороги!

Между тем женщины его обожали! К примеру, герцогиня Курляндская весьма обласкала Монса, который одно время находился в Митаве по делам. Сквозить в карманах наконец-то перестало, ну а то, что скудные средства герцогини стали еще более скудными, его мало заботило. Вот еще! О себе надо было думать! К тому же, когда толстая уродина не самой первой молодости затаскивает в свою постель юного красавца, она должна за это платить. И хорошо платить!

Шло время, и Виллим Монс постепенно становился влиятельным человеком. Когда сестрица Анхен наконец-то умерла, оставив все свое немалое имущество жениху, капитану Миллеру, Монс пустил в ход все свои связи и надолго засадил наследника в тюрьму. Тут подоспел и январь 1716 года, когда Петр и его новая жена Катерина Алексеевна отправились в заграничное путешествие. Среди других был взят в поездку и адъютант Виллим Монс. Только теперь он находился не в штате государя, а в штате Катерины Алексеевны. Фортуна ворожила ему! Однако грех жаловаться: служил новый камер-юнкер исправно и скоро сделался поистине незаменимым. Легче исчислить те дела, которыми он не занимался, чем те, которыми занимался! Виллим ведал управлением селами и имениями, принадлежащими государыне; принимал к ней в службу и отстранял от оной; назначал жалованья, содержания, награды и пенсии ее служителям; заботился об устройстве праздников и гуляний, до которых Катерина была великая охотница; надзирал над работою портных и портних, которые шили наряды императрице; ведал хранением ее драгоценностей и ее денежной казной; сопровождал Катерину во время всех поездок и заботился о ее удобствах; присматривал за ее конюшнями… Представляя его к очередному званию, Петр напишет: «По нашему указу, Виллим Монс употреблен был в дворцовой нашей службе при любезнейшей нашей супруге, ее величестве Императрице Всероссийской; и служил он от того времени при дворе нашем, и был в морских и сухопутных походах при нашей любезной супруге, ее величестве Императрице Всероссийской, неотлучно; и во всех ему поверенных делах с такою верностью, радением и прилежанием поступал, что мы тем всемилостивейше довольны были».

Прилежный камер-юнкер и в самом деле был при императрице неотлучно — на балах и ассамблеях, на торжествах, маскарадах, гуляньях, охотах — всегда красивый, оживленный, блещущий остроумием, рассыпающий улыбки, словно солнце — лучи. Он был неотразим! Глаза его играли, манили каждую женщину, обещали райское блаженство, дурманили головы и разбивали сердца, глаза его ослепляли… Боже, сколько юных дев да и мужних жен он попусту истомил этими своими немыслимыми глазами! Но все это было лишь пустое сверканье бенгальского огня, фейерверк, который таял в небесах, разноцветная дымовая завеса, которая развеивалась по ветру. Это предназначалось всем вместе — и никому… Глаза Виллима становились искренними — глубокими, страдающими, страстными, влюбленными, нежными, — лишь когда встречались с глазами императрицы.

О, разумеется, Виллим не вел жизнь затворника, монаха, рыцаря печального образа, который посвятил себя служению одной лишь прекрасной даме и который будет верен ей до смерти. Такие понятия, как «верность» и «Виллим Монс», не сочетались, подобно тому как не сочетаются неподвижный камень с быстротекущею водою. Он — величайший волокита своего времени! — кружился в хороводе бесчисленных юбок, срывая цветы удовольствия везде, где только мог. В виршах, которые он к тому времени начал пописывать и которые отличались пусть неровностью строк, но все же немалою приятностию, между какими-то Амалиями, ласточками, голубушками и душеньками все чаще возникал образ таинственной, одновременно обольстительной и… пугающей женщины. Автор словно бы даже боялся о ней обмолвиться, но — не мог удержаться от новых и новых упоминаний о ней. В строках, посвященных ей, отчетливо сквозила воля неумолимого, безжалостного Рока, роптать против коего бессмысленно:

Свобода, о моя свобода, где ты?

Я сам не свой, себя я потерял!

О чем мечтаю от заката до рассвета?

Чего, безумец жалкий, я взалкал?

Зачем, зачем меня Фортуна привела

На берег сей, поставив над обрывом?

Сорвусь иль удержусь? Пока не знаю сам.

Молюсь о встрече с ней, молюсь с надрывом,

А близ светила моего в лучах его сгораю…

И сам не ведаю, от горя иль от счастия рыдаю?

Виллиму казалось, что он полюбил Катерину с первой минуты встречи. Может быть… Но это была та покорная, рабская любовь, которую испытывает подсолнух к солнцу и на которую не ждет ответа. Когда так случилось, что он увидел в ее глазах не только насмешливое, снисходительное кокетство, а отсветы того же пламени, которые горели и в его сердце? Он не мог хорошенько вспомнить. Но это произошло.

Сначала взгляды и улыбки. Потом робкие прикосновения, которые становились все смелее и откровенней. Потом лихорадочный, безумный по силе отваги и ужаса поцелуй, который Виллим однажды сорвал с уст императрицы, потому что почувствовал: она именно этого от него ждет. Потом… потом они стали любовниками. Однако для двух этих страстных натур мимолетные ласки, которые не приносили подлинного облегчения, которым приходилось предаваться поспешно, украдкой, скоро стали мукой. И тогда они оба забыли об осторожности. Теперь Монс поистине был «при нашей любезной супруге, ее величестве Императрице Всероссийской, неотлучно» — и днем и ночью. Разумеется, лишь когда Властелин находился в отъезде, а происходило сие довольно часто. Любовники береглись, они были крайне осторожны. Чтобы замаскировать опасную связь, Монс вовсю заводил роман за романом на стороне, а главное, не стеснялся выставлять свои романы напоказ. Когда-то он писал в своих стихах:

От уз любви нельзя освободиться!

Желаешь путы развязать, но все напрасно:

Лишь крепче стягиваешь мертвый узел…

Ну что ж, терпи, молчи, таись!

Зачем чужому знать, как поцелуи милой сладки?

Но теперь о том, как сладки поцелуи его многочисленных милых, знали все и всюду. Впрочем, дамы и сами не берегли своих тайн и, не стыдясь, оспаривали обольстителя друг у друга. Герцогиня Курляндская публично бранилась со своей младшей сестрой и с какой-то русской боярыней из-за бесподобного красавчика камер-юнкера. Это могло стать источником неприятностей для Виллима, однако важнее было для него то, что шумиха отвлекала внимание общества от главного: их с императрицею любви.

Впрочем, не стоит думать, будто Виллим жил одной только любовью. Он не был бы братом своей сестры и не был бы достоин носить фамилию Монс, если бы не воспользовался бесчисленным множеством тех возможностей, которые открывало перед ним неограниченное доверие императрицы. Нет, разумеется, он не таскал разбросанные там и сям драгоценные безделушки, подобно «сороке-воровке» Марии Гамильтон: Катерина сама то и дело одаривала его чем-нибудь (в числе таких подарков были, например, золотые часы с ее портретом). Но Виллим сделался по-настоящему влиятельным человеком и, при известных усилиях, а то и вовсе без оных, мог решить практически любое дело, составить какую угодно протекцию, повлиять на самое что ни на есть высокопоставленное лицо или даже заручиться поддержкой императора и императрицы.

Поэтому неудивительно, что самые разные люди, вплоть до самых именитых [Среди них были, например, царевна Прасковья Иоанновна, обер-полицмейстер Петербурга А. Девиер, посол России в Китае Л. Измайлов, А.П. Бестужев-Рюмин, впоследствии канцлер елизаветинского двора и знаменитый дипломат, астраханский губернатор А.П. Волынский, который станет кабинет-министром Анны Иоанновны, княгиня Дарья Меншикова, жена Александра Даниловича, великий канцлер граф Головкин, И. Шувалов, отец будущего фаворита Елизаветы Петровны, и даже Эрнест-Иоганн Бирон, которого Монс спас от тюрьмы еще прежде того, как он сделался фаворитом герцогини Курляндской, и мн. др.], то и дело обращались к нему за помощью — кланялись, как говорили тогда. Называли его «батюшка-свет» или «отец ты наш, батюшка Виллим Иванович», «высокографское сиятельство» или «премилосердное высочество», умоляли: «Премилостивый государь, сотвори ты над нами наиудивительную милость!» Кланяться к Монсу приходили отнюдь не с пустыми руками. Виллим брал взятки — и деньгами, которые он обожал (туго набитая мошна была в его сердце единственной соперницей Катерины!), и драгоценными вещицами, и дорогими винами, привезенными из-за границы, и редкостными тканями, и породистыми конями… Да мало ли чем! Может, только борзыми щенками он не брал, а впрочем, Бог его знает! Легче, опять же, перечислить, чего ему не несли, чем то, что несли. Именно эти дары позволяли ему жить на широкую… нет, на очень широкую ногу и выглядеть записным щеголем: одеваться в кафтан дорогого бархата с серебряными пуговицами и позументами, носить под кафтаном жилет блестящей парчи, на ноги натягивать шелковые чулки и обувать башмаки с самоцветными пряжками, а голову покрывать пуховой [Т. е. валянной из звериного пуха] шляпой с плюмажем. Вскорости он начал строить роскошный дом неподалеку от Адмиралтейства, на берегу Мойки. Убранство этого дома обещало быть совершенно фантастическим.

А между тем в те времена в России существовали довольно строгие законы против взяточников. Их обдирали кнутами, колесовали, им сносили головы… Ну что же, каждый ведь уверен, что с ним ничего дурного случиться не может, ибо, как говорят, не тот вор, кто воровал, а тот, который попался. Монсу и вообразить было невозможно, что когда-нибудь попадется и он…

Частенько посредницей Виллима в общении с просителями служила его старшая сестра Матрена Балк. Она же стала посредницей и покровительницей его тайных встреч с Катериною.

Жизнь улыбается смелым! Ничто не предвещало беды. Петербург был снедаем предпраздничной лихорадкою: двор готовился к коронации государыни императрицы.

7 мая 1724 года свершилось неописуемо пышное торжество. Священник Феофан Прокопович вещал с амвона, прославляя монархиню:

— Ты, о Россия! Зри вещь весьма дивную: силы добродетелей в сей великой душе во всесладкую гармонию согласуются; женская плоть не умаляет великодушия, высота чести не отмещет умеренности нравов, умеренность велелепию не мешает, велелепие экономии не вредит; и всяких красот, утех, сладостей изобилие… О необычная!.. великая героиня… о честный сосуд!..

В честь коронации множество служителей Катерины получило награды; Виллим Монс сделался камергером. У него кружилась голова, но далеко не от высокого назначения: законной наследницей и преемницей императора Петра стала его, Виллима, возлюбленная! Женщина, над которой он властен, как никто другой, которая не отдает приказов ему, а, наоборот, молит его о милостях любовных!..

Вспоминались пьянящие слова старинного пророчества: «Ты будешь отменный гений… достигнешь великих почестей и богатства…» Майн либер Готт! Если Петр умрет, Катерина станет самодержицей! И тогда он, Виллим Монс… тогда он… Будущее обещало быть таким блистательным, что Виллим даже опасался в него заглядывать.

А между тем близился час, когда ему предстояло узнать: слова о том, что он недолго проживет, вовсе не были ошибкою книгопечатника.

Случилось так, что секретарь Монса Егор Столетов и стряпчий Иван Балакирев, его служитель [Впоследствии, при Анне Иоанновне, известный как шут Балакирев], начали спьяну и по дурости великой болтать, будто у камергера Монса хранятся любовные письма. Любовные письма. Чьи? А вот… имя той, что их писала, и произнести страшно. А вместе с письмами хранится рецепт некоего питья, кое назначено хозяину . И не принесет сие питье хозяину пользы, наоборот… Некий Матвей Ершов услышал сию болтовню и подал донос в Тайную канцелярию. Но доброжелатели Монса имелись и там: донос исчез, Виллим был предупрежден. Он дал знать Катерине… и тогда она поняла, что тот сон ее про змею истинно был вещим. Вот она, беда! Главное дело — грянула немедля после коронации! Во дни наивысшего торжества!

С Катериной сделался сильнейший припадок, чуть ли не удар. Ей пустили кровь; пели по церквам молебны за выздоровление. Царь находился при ней в Преображенском неотлучно, но лишь только Катерине полегчало, как он отбыл в Петербург — готовиться к годовщине Полтавской виктории. Но не забывал он писать жене: «Как в палаты войдешь, так бежать хочется: все пусто без тебя…»

Наконец Катерина со своим двором тоже прибыла в Северную столицу. Она немного успокоилась и верила, что змея уничтожена. Все вокруг веселилось, тут не до грусти: церемонии, празднества, спуски на воду новых кораблей, балы, речные катания и прогулки, беспрестанные пирушки… Виллим был всегда рядом с Катериной, прислуживал ей за столом, сопровождал неотступно. Между нежными взглядами и спешными тайными поцелуями решались государственные дела: Монс протежировал Карлу-Фридриху Голштинскому, который хотел жениться на одной из царевен, на Анне или Елисавете. Петр не больно-то склонялся к этому браку, однако Катерина, побуждаемая любовником, пыталась переубедить мужа.

Как обычно, к празднествам приурочивались свадьбы. И затеялся на одной из них такой вот разговор меж досужими гостями:

— Для чего Монс так долго не женится?

— Ну, ежели он женится, то кредит потеряет!

Громче слов говорили многозначительные взгляды…

Матвей Ершов именно в это время решился написать второй донос. Не то чтобы он ненавидел Монса… Больше всего ему хотелось погубить Егора Столетова, который в незапамятные времена устроил ему какую-то пакость. Ну не чудно? ли, что Виллим Монс, считавший себя баловнем судьбы, пал жертвой разборок между какими-то незначительными людишками, о которых и знать-то никто никогда бы не узнал, кабы не взялись они свариться за счет Монса? А возможно, ревнивая Фортуна наконец-то прозрела и заметила: ее обожаемый Виллим страстно влюблен в другую! И, мстительная, как все обманутые женщины, Фортуна однажды просто-напросто отвернулась от него.

Донос Ершова попал прямиком к Петру…

Нет, император не рубил сплеча: сперва тайно допросил тех, кто был упомянут в письме. И узнал прежде всего о том, что пригретый им отпрыск семейства Монсов — ворюга из ворюг.

В тот же вечер, после веселого ужина у Катерины (на котором присутствовали и император, и камергер), Виллим, только-только добравшийся до дому, был арестован лично Андреем Ушаковым, главой Тайной канцелярии, и препровожден в узилище. В его доме немедля был учинен обыск, о результатах которого Ушаков доложил лично государю. Тут-то Петру и стало известно, что Виллим ограбил и его, государя, а сообщницей Монса была Катерина. Катеринушка…

Петр немедленно велел привести к себе преступника и встретил его взором, в котором было столько гнева, презрения и жажды мести, что Виллим лишился сознания и рухнул на пол. Ему отворили кровь и унесли назад под караул. Очнувшись, он сел, прислонившись спиной к стене, не ощущая ее холода, и долго сидел так, безотчетно сжимая и разжимая пальцы, на которых из десятка дорогих перстней осталось одно лишь медное кольцо — то самое, которое причаровывало к нему любовь.

«Любовь, любовь меня сгубила…»

* * *

— Примиритесь! Не ссорьтесь! — закричала Катерина… и проснулась.

Резко села, безотчетно водя вокруг руками. Что это такое? Скомкала то, на чем сидела, и подтянула поближе к глазам. В неверном свете ночника разглядела, что сжимает край простыни.

Что такое?! А где… где облака? Облака, к которым она вознеслась?

Снова пошарила вокруг, и на сей раз пальцы наткнулись на крепкое горячее плечо.

Петр!

Катерина рванулась к обладателю плеча, но тотчас отпрянула. Петр, да не тот! Этого красавчика звали Петр Сапега. Как, почему?..

Только что рядом был ее муж, только одет он оказался почему-то не в свой любимый голландский кафтан и треуголку, а в тогу с тяжелыми складками, подобную тем, какие носили римские императоры. Черные, подернутые сединой волосы его были увенчаны лавровым венком. Он с улыбкой взял Катерину за руку. В его улыбке была искренняя радость, нежная любовь — то, что она давным-давно не видела в этих глазах, подернутых ледком презрения, отчуждения и порою даже ненависти. А сейчас Петр смотрел с той же всепоглощающей страстью, как в первые, лучшие годы их любви. Катерина радостно протянула ему руку, почувствовала его крепкое пожатие — и вдруг ощутила, что ноги ее оторвались от земли. Она испугалась было, но Петр был рядом, он радостно улыбался, и Катерина перестала бояться.

Облака, которые клубились вокруг, были прекрасны! Катерина не могла оторвать от них глаз. Наконец она вспомнила об оставленной земле и поглядела вниз.

Внизу, в просветах между облаками, она рассмотрела двух своих дочерей, Анну и Елисавет. Сестры-принцессы были окружены огромной толпой народа. Люди бранились, ссорились, что-то выкрикивали и, такое впечатление, готовы были вот-вот схватиться врукопашную.

Катерина закричала, пытаясь остановить их, — и проснулась.

Сон! Это был сон!

Она легла поудобнее, стараясь не разбудить спящего рядом молодого любовника, и задумалась.

С некоторых пор (понятно с каких!) Катерина относилась к снам очень почтительно. По счастью, с тех приснопамятных времен вещие сны ее больше не осеняли. Но этот был именно вещим, она не сомневалась. И очень просто разгадать, что именно он предвещал — пожалуй что смерть. Ее, императрицы Екатерины Алексеевны, смерть. Муж-то ее давно уже вознесся к облакам. И вот теперь явился за женой… которая, можно сказать, приложила руку к его смерти. Нет, конечно, не прямо. Она не подлила ему злого зелья, не ударила ножом. Но он так и не оправился от того удара, который осенью 1724 года (неужели почти три года с тех пор прошло? Как время-то летит…) нанесли ему любимая жена и человек, чье имя для русского царя всегда было роковым.

Катерина помнила, как это было ужасно. Петр словно бы лишился рассудка от ярости, и Катерина понимала, что каждая минута ее жизни может стать минутою последней. Она охрипла от рыданий и ничего не видела заплывшими от слез глазами. Колени затекли, словно окаменели, вдобавок их то и дело простреливало мучительной болью. Еще бы: ведь Катерина уже три часа стояла перед мужем коленопреклоненной!

О Господи, о Господи…

Сначала, ворвавшись в ее покои, Петр сорвал со стола дорогое венецианское зеркало и швырнул на пол. Глядя на осколки, усеявшие пол, прорычал:

— Вот так же разобью и твое существование!

Катерина пожала плечами, дивясь, что вдруг произошло с мужем, и хладнокровно произнесла:

— От этого комната не станет лучше.

И тут же хладнокровие ее растаяло, словно льдинка, брошенная в раскаленную печь, и ужас, смертный ужас охватил ее. Петр бросил ей в лицо известие, что Матрена и Виллим Монс арестованы. О да, за взятки… Как бы не так! Петр страшно рассмеялся:

— Он был твоим любовником, а она — сводней меж вами! Проклятый род! Его отпрыски преследуют меня, словно посланцы дьявола!

И настало время ужаса…

Приступ гнева Петра был так силен, что дочери, Анна и Елисавет, прибежавшие на его страшный крик, едва не расстались с жизнью. Он раз двадцать выхватывал и прятал охотничий нож, который носил с собой, а потом начал снова и снова вонзать его в стену. Он хотел уничтожить все, что было связано с Катериной, даже рожденных ею детей! Бледный, словно смерть, с блуждающими глазами, метался он по комнате, круша все вокруг себя, и тело его было охвачено конвульсиями…

Глядя на ломающие его судороги, Катерина, как ни страшно ей было, вдруг вспомнила, что раньше она — она одна! — могла успокоить мужа, когда его охватывали подобные приступы. При гневе его трепетали все. Кроме нее. Катерина начинала говорить с ним, и самый звук ее голоса действовал на него успокоительно. Потом она усаживала его рядом, ласково брала за голову и принималась гладить ее, путаясь пальцами в густых черных волосах. И за несколько минут Петр засыпал, склоня голову на грудь жены, а она сидела недвижимо сколько угодно — два часа, три часа… пока он не просыпался совершенно свежим, бодрым и здоровым.

А теперь… Теперь она ни помочь ему не в силах, ни себе вымолить прощения! Он ее просто не видит, просто не слышит ее слов. И каждый взмах его руки может в любую минуту положить конец ее жизни: ведь Петр, с его силищей, да в такой ярости, ударом кулака способен быка убить! Что ему — размозжить Катеринину повинную головушку!

Нет, ее не мучило раскаяние: не до того было и слишком страшно. В мозгу билась одна только мысль: сможет она вымолить себе прощение — или все-таки нет? В голове мелькали воспоминания о той любви, которую Петр питал к ней, о его беспрестанной заботе, о бессчетных подарках «сердешнинькому другу». Неужели это все сейчас забыто?

И вдруг Катерину осенило: ей необходимо сделать выбор. Прямо сейчас! Выбор между жизнью и смертью означает — выбор между Петром и Виллимом. Спасти себя можно, только если она отречется от того, кого любила… Всей душой, всем сердцем, всем пылом существа своего любила!

Да, надо сказать мужу, что все это было пустое, что эта любовь для нее ничего не значит, что ее, не иначе, бес искусил, Монс ее взял силой… Все, что угодно, сказать. Налгать, выдумать. Лишь бы убедить Петра!

Но слова не шли с языка. Потерять Виллима…

Ну и что? Она когда-то потеряла Иоганна Крузе, потом каких-то солдат, которые доставляли ей несравненное удовольствие, потом страстного и дерзкого Алексашку Меншикова (двух не удовлетворявших ее генералов, Боуэра и Шереметева, Катерина с легкостью выпустила из списка своих потерь). Она теряла детей! Конечно, это было мучительно, но… но ведь она пережила все это! Переживет и потерю Виллима. Ну кому станет легче, если она разделит его участь? А смертный приговор преступному камергеру сейчас можно было легко прочесть в глазах Петра. Будет два трупа вместо одного. Да еще ее безумный супруг того и гляди прикончит любимых дочерей, а потом и себя!

Катерина знала, что у нее легкая натура, которая помогала находить утешение в самых простых, обыденных вещах, не страдать и не горевать, когда приходилось крутенько, верить, что все, что ни делается, — к лучшему, что пути Господни неисповедимы, а значит, не стоит искать в жизни смысла, думать над причинами и следствиями, надо принимать ее такой, какая она есть. Именно этот ее легкий нрав и привлекал Петра, который в своей безмерно трудной и сложной жизни не желал никаких сложностей еще и в постели, в собственном доме. И сейчас он ярится и бесится не только и не столько из-за измены жены, сколько из-за того, что кончилась простая и понятная жизнь с ней. Значит, Катерина ради своего спасения должна сделать все, чтобы эту простоту вернуть!

И прежде, чем трижды прокричал петух, она отреклась от любимого…

Катерина сама не знала, откуда брала слова. Они лились так же неудержимо, как слезы. Мольбы и богохульства, признания и упреки, напоминания о былом и клятвы на будущее, брань и нежности — чего только не наговорила она за эти три часа, самых долгих и страшных в ее жизни! И постепенно Петр утих. Усталость, потрясение оказались непосильны для него. Он опустился на колени рядом с женой, обнял ее и зарыдал с ней вместе. Катерина знала — он оплакивал себя… И она обнимала его, гладила его волосы, утешала, словно малое дитя. Наконец измученный Петр уснул в ее объятиях, и Катерина решила, что все позади.

Ну, можно было сказать и так… если бы не появлялось время от времени в его глазах выражение пустоты и полной отрешенности от всего земного. Первый раз она увидела это выражение, когда 16 ноября 1724 года на Троицкой площади перед зданием Сената свершилась экзекуция…

Катерина отвлеклась от воспоминаний, чуть повернула голову и в свете занимающегося утра посмотрела на темные, спутанные волосы Петра Сапеги. Некогда девчушка Марта, воспитанница пастора Глюка, принадлежала к числу крепостных графов Сапега. Петр был сыном ее господина, Яна-Казимира… Впрочем, его тогда, во времена Марты Скавронской-Крузе, и в помине не было, он родился куда позднее и, если честно, годился Катерине в сыновья. Но это не помешало ей взять его к себе в наложники… мимоходом отняв его у дочери Алексашки, Марии, женихом которой Петр был.

Катерина вздохнула. На печаль Марии Меншиковой ей наплевать, да и вряд ли эта ледышка, эта снегурка вообще способна страдать. А вот с Алексашкой ссориться не стоит. Надо дать ему что-то взамен столь выгодного жениха. Он, кажется, хочет теперь обручить дочь с подрастающим сыном покойного царевича Алексея, Петром. Мальчишке сейчас одиннадцать, Марии — шестнадцать, а то и семнадцать… Ну что же, быть по сему! И можно развлекаться с Сапегой хоть до скончания века!

Катерина хихикнула, покосившись на мирно спящего юношу, и игриво подергала его за черный локон. Ее любовник что-то прошептал, но не проснулся. Да и Бог с ним, сейчас не до игрищ. Есть о чем поразмыслить.

Например, о том, почему с некоторых пор все ее любовники — темноволосые… Даже белобрысый швед Рейнгольд Левенвольде всходил на ложе императрицы исключительно в вороном парике. Блондинов Катерина терпеть не может с тех самых пор, как увидела отсеченную голову Виллима со светлыми кудрями, которые она так часто перебирала и целовала. Как ни старалась Катерина забыть, как ни внушала себе, что все уже забыла, ей никак не удавалось изгнать из памяти то раннее утро…

Ни свет ни заря все было готово к казни: выстроен помост, по которому вокруг плахи похаживал, красуясь и играя мышцами, палач с топором в руках. Тут же торчал высокий шест.

В десять утра из Петровских ворот крепости вывели осужденного. Виллим был бледен, исхудал, но держался спокойно, лицо его хранило отрешенное выражение. Завидев за окнами двух принцесс, Анну и Елисавет, он отвесил им церемонный поклон с тем непревзойденным изяществом, которое отличало каждое его движение, а на балах делало лучшим танцором.

В толпе собралось несчетно женщин, и можно было слышать страстные, прерывистые вздохи, которые испускали они при виде этого бледного красавца, коего скоро заключит в свои объятия самая всевластная любовница — Смерть.

Виллим спокойно простился с близкими друзьями и слугами, которым дозволили подойти к эшафоту. Многие рыдали, он же не проронил ни слезинки.

Отзвучал приговор, длинный, утомительный, страшный… Виллим слушал его отрешенно, словно речь шла не о нем, но порою в его глазах появлялось усталое выражение, и он нетерпеливо поглядывал на палача.

И вот наконец приговор был прочитан. Виллим кивнул читавшему чиновнику, словно поблагодарил его, подошел под последнее благословение к протестантскому пастору, а затем передал ему золотые часы. Это были те самые часы с портретом Катерины, которые она некогда подарила своему любовнику. По какой причине оставили преступнику эти часы, хотя забрали у него все остальное, никто не знал. Может быть, так захотел Петр, чтобы лицо его жены до последней минуты напоминало Виллиму, за что на самом деле он будет казнен? И еще кольцо, то же самое роковое медное кольцо по-прежнему сжимало его палец…

Виллим скинул нагольный тулупчик, прежде наброшенный на его плечи, снял простую холщовую рубаху, в которую был одет, и положил голову на плаху, сдвинув с шеи светлые вьющиеся пряди.

— Не медли, брат, прошу тебя, — только и сказал он, обратившись к палачу…

И тот исполнил эту последнюю просьбу.

Через минуту палач поднял голову за белокурые кудри и показал содрогнувшейся толпе. Темно-голубые глаза Виллима мрачно смотрели вперед. Вслед за этим голову воздели на тот самый шест, который был загодя поставлен у эшафота, а потом дали пять ударов кнутом сводне и взяточнице Матрене Балк, которой предстояло немедля после казни отбыть в ссылку в Тобольск. Были биты кнутом Егор Столетов и палками — Иван Балакирев.

Народ разошелся, но голова Монса еще некоторое время торчала на шесте.

В то утро ни царя, ни Катерины на Троицкой площади не было. Они совещались с приближенными по поводу возможного обручения царевны Анны Петровны и герцога Голштинского. Петр никак не мог решиться на этот брак дочери, Меншиков его поддерживал, Катерина же была на стороне герцога. Она спорила, сердилась, иногда смеялась, она болтала, пила свое любимое токайское, но ей чудилось, будто во дворце сейчас находятся две Катерины. Одна оживленно участвует в общем разговоре, другая лежит, сжавшись в комок, в каком-то укромном закоулке дворца и думает… нет, не о том, чья голова сейчас расстанется с телом, а может статься, уже и рассталась… Отчего-то Катерина неотступно думала в эти минуты о женщине, которую ненавидела всю жизнь — хоть и не видела ни разу. Евдокия Лопухина — вот кто занимал ее мысли. Старица-царица Елена, первая жена Петра, инокиня-распутница! Катерина отлично знала, что многие русские, приверженцы седой, патриархальной старины, считают Евдокию воплощением всех мыслимых и немыслимых достоинств, всех наилучших, наиправеднейших женских свойств и не перестают судачить: она-де — невинная страдалица по злой воле распутного супруга, который рьяно изменял ей с этими тварями, трактирщицей Анной Монс, а потом с солдатской девкой Мартой-Катериной, которую возвел на престол, отняв его у законной царицы Евдокии.

Собственно, ничего дурного Евдокия Катерине не сделала, прежде всего потому, что сделать не могла. Однако у нее оставался сын, царевич Алексей, который хотя и считал Катерину женщиной умной, но все же чуждался образа жизни ее и отца, мечтал о возрождении России прежней… Мечтания эти дошли до того, что Алексей затеял переписку с опальной, постриженной в монахини Евдокией. После его ареста и обвинения в учинении заговора против императора произвели обыск и в келье Покровского монастыря в Суздале, где обитала Евдокия. Там нашли письма Алексея, а еще нашли в Благовещенской церкви записку, где велено было молиться за «благочестивейшую великую государыню, царицу и великую княгиню Евдокию Федоровну», а также желались «многие и несчетные лета» ей и царевичу Алексею.

Но самое главное — у Евдокии нашли письма некоего мужчины по имени Степан Глебов. И после прочтения этих писем не оставалось сомнений, что с человеком этим, бывшим стольником, затем майором-преображенцем, она, монахиня, состояла в преступной связи, ибо и у него найдены были ее письма, исполненные самой страстной любви…

«Где твой разум, тут и мой; где твое слово, тут и мое; вся я всегда в воле твоей!»

«Свет мой, душа моя, радость моя! Знать, уж злопроклятый час подходит, что мне с тобою расставаться! Лучше бы душа моя с телом рассталась! Ох, свет мой! Как мне на свете быть без тебя, как живой быть? Ох, любезный друг, за что ты мне таков мил? Уж мне не жизнь моя на свете! Любезный друг мой, лапушка моя, скажи, отпиши, не дай мне с печали умереть…»

Катерина покатывалась со смеху, читая сии амурные цидульки. Ну уж и Дунька-царица! Ну уж и воплощение праведности! Это ж надо такое учинить: с любовником в монастырской келье сношаться!

Неведомо, что более ярило тогда Петра: «сношение» бывшей жены с любовником или связь Глебова с приверженцами царевича Алексея. Степана Богдановича терзали в застенке так, что даже тюремные лекари предупреждали: он может не выдержать пыток и умереть до казни. Однако в заговоре против императора Глебов не сознался: признавал только «блудное дело» меж собой и Евдокией. Но ведь отрицать сие никак было не можно…

Подстрекаемый Алексашкою, который смертельно ненавидел Евдокию и Алексея (со всей взаимностью!), Петр обрек Глебова на мучительную, медленную смерть на колу — в тридцатиградусный мороз. Жуткое умирание длилось пятнадцать часов, и Петр все это время наблюдал за казнью из глубины теплой кареты. Потом всех сообщников преступных любовников четвертовали и колесовали. Имя Степана Глебова предали анафеме. Евдокию секли кнутом принародно и сослали в Успенский монастырь на Ладоге.

Узнав о каре и разделив торжество мужа, Катерина больше ни разу не вспомнила Евдокию. Однако сейчас, когда на Троицкой площади милосердно и быстро казнили Виллима, Катерина впервые задумалась: а что думала, что чувствовала Евдокия, узнав, что ее «свет, душа, радость, лапушка» платит страшными, бесконечными мучениями за мгновения любви?

Мысль, эта мгновенная мысль была так ужасна и беспощадна, что Катерина едва не задохнулась. Нет, не сочувствие она ощутила к несчастной монахине — ненависть за то страдание, которое причинило воспоминание о ней. И тут же Катерина овладела собой — прогнала Евдокию из памяти, вытолкала взашей!

Вновь Катерина вспомнила о ней, лишь когда умер Петр. Тогда свежеиспеченная самодержица мгновенно вернула из ссылки всех, кто пострадал при муже: в первую очередь, конечно, Матрену Балк с сыновьями. Воротились барон Шафиров, лекарь Лесток, Балакирев и Столетов. Прощены оказались еще десятки людей, в том числе — и сторонницы бывшей царицы Евдокии. И только сама она была увезена из Успенского монастыря и заточена в Шлиссельбургскую крепость. Знать, затворы монастырские казались Катерине не слишком надежными. Ей очень хотелось еще пуще досадить Евдокии — чтобы не радовалась смерти гонителя своего, бывшего супруга, Петра! Чтоб знала: для нее с его смертью все равно ничего не изменится!

Наверное, Петр оценил мужество Катерины, которая на другое утро после казни, проезжая мимо шеста, на котором торчала окровавленная голова любовника, проговорила, пожимая плечами: — Какие неблагодарные бывают придворные, которые грабят своего государя! Как хорошо, что они получают по заслугам!

Наверное, он решил вознаградить жену за это мужество, потому что спустя несколько дней голова Монса была снята со страшного насеста, погружена в спирт и привезена во дворец. Но… там Петр поставил сосуд рядом с постелью Катерины, и несколько ночей она принуждена была провести в этом страшном соседстве, под недреманным присмотром мужа, пока тому и самому не надоело снова и снова видеть Монса и он не отдал приказа поместить голову в Кунсткамеру — на пару с головой Марии Гамильтон. В те ночи Катерина поняла, что Петр утратил рассудок (он и прежде-то был, конечно, сумасшедший, а сейчас окончательно свихнулся!), и принялась истово, страстно, тайно желать ему смерти. И молилась об этом…

Похоже, Господь услышал ее молитвы, потому что любой сторонний наблюдатель мог бы сказать, глядя тогда на императора: вот человек, который решил загубить свою жизнь во что бы то ни стало.

Спустя пять дней после казни Монса Петр проехал по только что вставшей Неве, ежеминутно рискуя провалиться под лед. Однако лед даже не треснул под его санками. Начальник береговой стражи, увидев его, велел арестовать безумного ездока. Однако потом ему, когда он узнал, кто был тот ездок, пришлось кланяться и просить прощения.

Затем начались бурные, неостановимые попойки, с которых даже Петра, с его крепкой, словно дубовой, головой, уносили полумертвого. Но пока что все же «полу»: на другой день он поднимался на ноги.

И все же он добился своего: на священье иордани явился на Неву во главе Преображенского полка, стоял больше часу на льду, потом принимал крещенье в ледяной купели… На другой день он слег, испытывая страшные мучения почечной болезни. Надо было оперировать, однако придворный доктор Блюментрост [Между прочим, этот лекарь станет «врачевать» и Екатерину I, и царевну Наталью Алексеевну, и юного царя Петра II, и с тем же результатом] был против, а когда вмешался хирург Горн, уже стало поздно. По телу расползся антонов огонь, начались глубокие обмороки, бред… Он трижды причащался, велел выпустить из тюрем всех тех, кто заключен был за долги, а суммы покрыть из государевой казны, простил всех заключенных, кроме убийц и самых важных государственных преступников, велел служить молебны об умирающем царе во всех церквях, и не только православных.

Катерина находилась у постели мужа неотлучно. Или почти неотлучно… В последние сутки жизни Петра она то и дело покидала свое место у его смертного одра и запиралась в своем кабинетике, где беспрестанно вербовала себе сторонников. Ведь Петр умирал, так и не составив нового завещания взамен уничтоженного. В том завещании его наследницей звалась Катерина. Теперь имя преемника не было названо. Выбор стоял так: либо Катерина, либо царевич Петр, сын несчастного Алексея.

Приход малолетнего царевича к власти был равносилен смертному приговору для Александра Меншикова, контр-адмирала Апраксина, графа Толстого, которые принимали самое непосредственное участие в зверском уничтожении царевича Алексея. Герцогу Голштинскому, жениху Анны, тоже было бы угодно, чтобы к власти пришла теща. К тому же у нее были деньги… Однако сенаторы во главе с Дмитрием Голицыным, князем Репниным и всеми многочисленными Долгорукими настаивали на том, что наследование в России всегда происходило по мужской линии, а значит, на престол должен взойти Петр Алексеевич II.

Разгорелся спор. Тогда Иван Бутурлин, для которого приход к власти юного Петра и сторонников Алексея тоже был смерти подобен (именно он подписал царевичу приговор), вдруг подошел к окну и распахнул его.

Снизу раздался барабанный бой. Сенаторы глянули вниз и обнаружили, что внутренние дворы и входы во дворец заняты войсками. Здесь находились два гвардейских полка, полковниками которых, к слову, были… Иван Иванович Бутурлин и Александр Данилович Меншиков.

— Завещания пусть и нет, но императрица коронована на царство! — заявили сторонники Катерины и принялись изъявлять ей свои верноподданнические чувства, подавая пример колеблющимся.

Это случилось в восемь вечера 28 января 1725 года — спустя три часа после того, как император Петр Алексеевич отдал Богу душу (ежели таковая у него имелась, конечно, а не была давным-давно заложена-перезаложена врагу рода человеческого!).

Строго говоря, грядущему правлению Катерины никто особенно и не перечил. Правда, два раскольника отказались было присягать:

— Коли баба стала царем, так пусть ей крест бабы и целуют!

Однако в общем-то все прошло гладко.

Катерина отлично знала об этом протесте. Знала она, понятное дело, и забавный анекдотец, который бытовал в народе:

— Кто должен воду носить?

— Баба.

— Кому битой быть?

— Бабе.

— А почему?

— Да потому, что она — баба!

Ну уж нет, думала Катерина, «воду носить» она не намерена. На то мужики есть — которым, в случае чего, и битыми быть. А она, «баба-императрица», наконец-то поживет в свое удовольствие: без острастки взбалмошного, полусумасшедшего самодура-мужа, которого она когда-то любила, а потом стала просто бояться, без этого бессердечного злодея, который лишил ее милого друга, незабвенного Виллима… Вот теперь назло этому черту с рогами она заведет себе новых и новых любовников, назло свалит все дела на Алексашку Меншикова, которого муженек покойный порою драл как сидорову козу то за поставки в армию гнилого обмундирования и плесневелой муки, то за откровенное воровство из казны. Да мало ли за что бивал он старинного приятеля по щекам или грозил голову ему снести! И даже говорил: «Меншиков в беззаконии зачат, во грехах родила мать его, в плутовстве скончает живот свой, и если он не исправится, то быть ему без головы». Пусть этот самый Алексашка, плут бесчестный, верный и преданный друг Катерины, делает в стране то, что ему заблагорассудится. А она, Катерина, будет делать то, что заблагорассудится ей! И тратить деньги, как захочется…

Утро начиналось с того, что Алексашка свободно заходил в ее спальню, шикал на очередного Катерининого ночевальщика (не видя особенной разницы между графами, князьями, камердинерами, камер-юнкерами, лакеями, офицерами или солдатами, как не видела между ними особой разницы и сама Катерина) и сгонял его с кровати, словно кошку, а потом плюхался на кровать и принимался либо пощипывать сдобные императрицыны бока (не ради всякой пакости, а просто так, по-дружески, можно сказать, даже по-братски), либо, не теряя времени, спрашивал: — Ну, что мы сегодня будем пить?

И наливал, не дожидаясь ответа…

Как-то раз датский посол Вестфаль подсчитал количество венгерского вина и данцигской водки (любимых напитков Катерины), выпитых при дворе за два года ее царствования. И вышло, что на них было затрачено около миллиона рублей. Общие доходы России не превышали и десяти миллионов!

Ну и что? Катерине доставляло несказанное удовольствие, что она может заплатить княгине Анастасии Голицыной (кстати, одной из бывших любовниц и постоянной собутыльнице Петра) аж десять червонцев лишь за то, что та выпила на пирушке у ее величества подряд два кубка английского пива [Кубок заключал в себя около трех литров жидкости, так что доблесть княгини Голицыной очевидна!]. Через пару дней княгиня Анастасия получила двадцать червонцев за то, что выпила два кубка красного вина. Через неделю Голицына, после изрядной выпивки, осушила еще один кубок — с пятнадцатью червонцами на дне. Положили пять червонцев в другой кубок, но княгиня сказала, что «еще глоток — и у ней брюхо лопнет», поэтому денег не получила.

Эти расходы Катерина, в которой сочетались страсть к расточительству и какие-то жалкие остатки чисто немецкой бережливости, велела заносить в расходные книги и порою с удовольствием приказывала прочитывать ей записи вслух. При этом она умилялась своей педантичности — все у нее на виду, любая денежка счет знает: десять червонцев старику, который в восемьдесят четыре года оказался способным залезть на дерево, двадцать четыре червонца княжне Голицыной, чтобы плакала по поводу смерти сестры, тридцать — шуту, который ходил головой вниз… Вдобавок она еще и назначала пенсии, пособия, давала приданое, раздавала милостыню…

Катерина знала, что в своих донесениях иностранные послы называют ее «самой невероятной из императриц». Она до смерти гордилась этим званием и продолжала его оправдывать изо всех сил. И она нисколько не обиделась, когда персидский шах прислал ей такое послание ко дню ее восшествия на русский престол:

«Я надеюсь, моя благовозлюбленная сестра, что Бог не одарил тебя любовью к крепким напиткам. Я, который пишу к тебе, имею глаза, подобные рубинам, нос, похожий на карбункул, и огнем пылающие щеки. Всем этим я обязан несчастной привычке, от которой я день и ночь валяюсь в моей бедной постели».

В общем-то, ей было плевать и на то, что посланники строчили к своим дворам донесения такого рода:

«Она вечно пьяна, вечно покачивается, вечно в бессознательном состоянии».

«Здесь день превращен в ночь. Никто не хочет взять на себя никакого дела. Дворец становится недоступным: всюду интриги, сплетни, безделье, распад. Ужасные попойки. Казна пуста. Царица вовсе не помышляла о том, чтобы управлять».

«Я боюсь прослыть наглым лжецом, если расскажу хоть отчасти то, как в настоящее время здесь живет двор и что здесь при дворе делается. Это какое-то страшное, безобразное пьянство. О государственных делах и речи нет — все положительно гибнет и идет прахом».

Последнее донесение принадлежало перу датчанина Вестфаля, и Катерина на него обиделась: как это нет речи о государственных делах? Решен вопрос о помолвке и последующем браке Марии Меншиковой с царевичем Петром. Чтобы мальчишка немного пообтесался, ему даны воспитатели и определен денщик: князь Иван Долгорукий. Надзирать за образованием приставлен немец Остерман. Разве этого мало?

Опять же: старшая дочь, Аннушка, пристроена за Карла Голштинского, начаты переговоры о браке меньшой, Елисавет, с французским королем Людовиком XV. Елисаветка божественно танцует менуэт — большего, по мнению Катерины, и не требовалось, чтобы произвести благоприятное впечатление на Версаль!

А забота об армии? О флоте? Катерина даже присутствовала на учениях и руководила морскими маневрами! Правда, ходят разговоры, будто у матросов нет одежды, а суда стареют и не сменяются, что нету денег на перевооружение, но это ведь не императрицыно дело — такими мелочами заниматься! У нее есть дела поважнее, например, расправа с государственными преступниками и хулителями ее величества.

Когда Катерина захворала и проведала (Меншиков донес!), что Антон Девиер говорил, надо-де не плакать, а радоваться, если государыня Богу душу отдаст, она немедля закатала Девиера в ссылку аж в Охотск! И не поглядела, что пострадал ее бывший любовник! Разве это не государственный подход к делу? Она поступила почти как Петр, который тоже не щадил ни чужих, ни своих, ни самых дальних, ни самых ближних. И преисполнилась еще большим доверием к Алексашке, который всегда, всю жизнь был на ножах со своим зятьком.

А раздача чинов и званий? Рейнгольд-Густав Левенвольде и его брат Карл-Густав получили титулы российских графов. Петр тоже любил за ум и заслуги простолюдинов возвышать, ну а Рейнгольд был все же шведским офицером, служил Карлу XII, а на сторону русских перешел после поражения его соотечественников под Полтавой. Рейнгольд сначала был камер-юнкером Катерины, потом, за исключительные заслуги по ублажению императрицы, удостоился чина камергера. Кроме того, он получил орден Александра Невского и усыпанный бриллиантами портрет императрицы — на шее носить. Ну а Петра Сапегу, в награду за ту же самую постельную доблесть, Катерина женила на своей племяннице Софье Скавронской — правда, больше ночей он проводил с императрицею, чем со своей молодой женой. По счастью, Софья была не дура и не ревновала.

Между прочим, Катерина тоже не была ревнива. Не то что сумасшедший Петрушка! Она отлично знала, к примеру, что герцогиня Курляндская, племянница покойного мужа, Аннушка, переспала и с обоими Левенвольде, и с Петром Сапегою, и с Антоном Девиером — как переспала в свое время с незабвенным красавцем Виллимом. Ну и что? Катерине было просто смешно, что эта унылая клуша из Митавы по прозвищу Толстая Нан так старательно подражает Императрице Всероссийской, что даже любовников ее к себе в постель затаскивает. Только зря она старается! Сроду не стать ей подобием Катерины! Сроду не взойти на русский престол! Катерина готова держать пари на что угодно, что этого не будет никогда!

А вот, кстати, о престоле… Катерина нахмурилась, вспоминая нынешний сон. Если она умрет, то что же будет с престолом? Кому он достанется? И не означают ли ссоры да свары, которые приснились ей, то, что после ее смерти настанет в стране смута? Петр, Елисавет, Анна… Кто из них станет наследником трона?

А, чепуха! Стоит ли об этом думать, когда она, Катерина, еще вполне жива и здорова? Будет день, будет и пища. В ее жизни всегда все устраивалось само собой — небось устроится как-нибудь и после смерти! А сейчас… сейчас она протянет руку и обнимет сладко сопящего Петра Сапегу. Что он, спать сюда пришел, что ли?! А потом, когда она получит от молодого любовника все, что хотела, и даст знать служанкам — государыня-де проснулась, в спальню войдет любезный друг Алексашка, турнет князя Петра с кровати, плюхнется на его угретое местечко и весело спросит:

— Ну, что мы будем сегодня пить?

И Катерина прикажет принести себе токайского с баранками… Да что такое дела и заботы против любимого лакомства? Чушь, и ничего больше! Надо жить, пока живется!

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна I умерла спустя несколько дней после того, как увидела тот странный сон. Случилось это 6 мая 1727 года. В заключении главного врача Блюментроста, представленном им Верховному Тайному совету, о причинах сей отнюдь не внезапной смерти было сказано следующее: «Фебра (лихорадка) приключилась и повреждение в легком быть надлежало, и мнение дало, что в легком имеет быть фомика (нарыв, язва), которая за четыре дня до смерти ее величества явно сказалась… и от той фомики с великим покоем преставилась».

Фебра, фомика… Ну что мог понимать доктор Блюментрост, который на своем веку переморил столько бедолаг, что иному палачу не снилось? О таких случаях в народе говорят: «Пить надо меньше!» С другой стороны, можно себе представить, что сталось бы с Блюментростом, напиши он в своем медицинском заключении именно вот это. Не сносил бы головы! А с третьей стороны, сколько народу бы тогда в живых осталось…

Царствовала Екатерина Алексеевна два года. А сон ее и впрямь оказался вещим: только после долгих споров партия Меншикова одержала верх над сторонниками царевен Анны и Елисавет, и русский престол был передан внуку Петра I, царевичу Петру Алексеевичу. А еще спустя два года в России воцарилась не кто иная, как Толстая Нан, герцогиня Курляндская Анна Иоанновна. Все же правильно сделала Катерина, что не стала держать против нее пари!

Деверь и невестка

(Царица Прасковья Федоровна)

«Матушка Дева-Богородица! Вот же сила нечистая! Боженька, Господи! Святые угодники! Ах ты, ворог рода человеческого!..» Мысли сумятились в бедной головушке Прасковьи Федоровны, в стенаньях беззвучных путались черное и белое, ибо не знала она, к кому воззвать в такой бедучей беде, коя внезапно на нее обрушилась. Откуда, с чьего наущения? Или сатана подкузьмил, послал от себя подручного для погубления царицы-страдалицы, или Всевышний прогневался на нее и поганый подьячий Деревнин — орудие его?

Все мы в руце Божией, оно конечно, и пути Господни неисповедимы, однако ж не вредно было бы узнать, бес или ангел, кто именно подтолкнул под руку сердешного дружка Василия Алексеевича Юшкова, дабы тот обронил тайную, секретную, цифирную грамотку, а подьячий Деревнин взял да и поднял ее? И не просто поднял, а развернул, и не просто развернул, а вчитался, и не просто вчитался, а пришел в великое изумление, ибо исписана сия грамотка была не словами, а цифрами, перемежаемыми буквами под титлами[4]. И надо ж было так случиться, что изумленный Деревнин сразу узнал почерк, коим писана была грамотка, даром что автор старательно выводил буквы уставом[5]! Почерк сей принадлежал его госпоже и хозяйке, царице Прасковье Федоровне, Деревнин руку ее хорошо знал, ибо не раз и не два читал-считал писанные тою рукою счета и послания. Но сейчас перед ним был, конечно, не счет. Это явно было письмо, обращенное, судя по всему, к Василию Юшкову, из чьего кармана оно и выпало.

О том, что значит Василий Юшков для царицы Прасковьи Федоровны, знали все. Ближе этого человека у нее никого не было. Ему она могла доверить то, что в жизни не доверила бы даже дочкам: обожаемой Катюшке и гораздо менее любимым Анне да Прасковье. Стало быть, если даже Василию Юшкову царица отправила письмо не простое, а цифирное, значит, в письме том был заключен секрет. Величайший секрет! Он либо являет опасность для жизни самой Прасковьи, либо… либо принадлежит к числу тех, о которых каждый верноподданный государя императора Петра Алексеевича должен немедля заявлять в Тайную канцелярию, крича при этом: «Слово и дело!» Ибо сказано в государевом указе: «Того ради, кто верный христианин и слуга своему государю, отечеству, тот без всякого сумнения может доносить словесно и письменно о нужных и важных делах».

Царица Прасковья Федоровна не сомневалась, что Деревнин о том указе ведал: ведь он подьячий, стряпчий, законник. Да и какой человек упустит возможность пакость ближнему своему подстроить? Верно, верно царицын шут Тихон Архипыч говорит: «Нам, русским, хлебушка не нужно — мы друг друга едим!» Еще слава Богу, слава Всемилостивому, что Деревнин все-таки в Тайную канцелярию с доносом не ринулся! Видимо, верх взяло любопытство и… алчность: коли для царицы Прасковьи окажется важным потерянное ее письмо, она не пожалеет денег, чтобы его возвратить!

О Боже, этот поганый Деревнин угадал: царица ничего не пожалела бы ради того, чтобы вернуть свое послание. Ведь разгадай кто-нибудь тайну букв и цифр в нем, прочти кто-нибудь торопливо начертанные строки — и все, Прасковья Федоровна может заказывать заупокойную по себе молитву.

Ее мало утешало сейчас, что секрет цифрованной записи был известен только им с Василием Юшковым, ибо изобретен ими самими. Мало ли что ими, ведь то, что один человек загадал, другой завсегда разгадать может! Ее вообще ничто не утешало сейчас. Честно говоря, казалось, что в такой переплет она не попадала никогда в жизни!

Да, верно, пожалуй, никогда… если не принимать в расчет того дня, вернее, той ночи, когда новобрачный супруг, царь Иван Алексеевич, храпел рядом со своей молодой женой, Прасковьей Салтыковой, с которой он только сегодня обвенчался, — храпел, а она в это время смотрела остановившимися глазами в темноту и думала, что жизнь ее теперь кончена, спасенья нет, а ждет ее во веки вечные один только позор, заточение где-нибудь в глухом, ужасном, убогом монастыре.

Ибо она… ибо нынче первая брачная ночь боярышни Салтыковой, а она… а она-то, голубица непорочная!

…Прасковья осторожно повернула голову на подушке и поглядела на мужа. Тот спал, приоткрыв рот и сладко всхрапывая. Лицо его было безмятежным, детским, и борода чудилась не бородой, а каким-то цыплячьим пухом, облепившим пухлые щеки. Кажется, супруг так ничего и не понял… ну где ему понять, он ведь прост, словно дитятко малое! Всего лишь на два года моложе Прасковьи, а чудится, на все пять. А то и на десять!

Прасковьюшка отлично знала, что муженек ей достался не просто умом не блещущий, но даже и вовсе скорбный главою. К тому же еще косноязычный, болезный… Зато царь-государь Иван Алексеевич[6]! Не суть важно, что он делит престол со сводным братом, мальчишкой Петром, не суть важно, что вся власть в стране принадлежит старшей сестре, правительнице Софье Алексеевне. Софье на троне долго не засидеться: где это видано, чтобы верховодила державой баба, а вернее — девица незамужняя?! Хотя насчет ейного девичества — еще вилами на воде писано: ходят слухи, будто избыточно часто навещают ее светлицу то князь Василий Васильевич Голицын[7], то стрелецкий голова Федор Шакловитый, то молодые да пригожие певчие, взятые в хоромы из черкесов да поляков… А впрочем, сейчас Прасковье не до Софьиных тайн, со своими бы разобраться!

Муж ничего не сообразил… Ну, мужа ей вокруг пальца обвести — раз плюнуть. Да кабы только в нем была закавыка! Вся беда в бабах… Бабы, ближние боярыни, поведут их с мужем наутро в мыльню, станут разглядывать сорочку и простыни, придирчиво разыскивая знаки нарушенного девства молодой, и… ничего не отыщут… О, эти бабы мигом подымут тако-ой шум! И никому ведь ничего не объяснишь, не расскажешь, никто ничего и слушать не станет. Позор, Господи, какой позор свалится на ее семью, на батюшку, Федора Федоровича[8], на матушку, Катерину Федоровну, на меньшую сестрицу Натальюшку, на весь древний род Салтыковых! То-то посмеются завистники! То-то обхохочутся многочисленные девы, дочери бояр и родовитых московских людей, — девы, коих свезли недавно в царские терема и поставили пред оком царя Ивана Алексеевича, дабы он из числа этих красавиц — светленьких да темненьких, высоких да маленьких, румяных да белоликих, пухленьких да худышек, едва заневестившихся и уже малость засидевшихся в девках — избрал бы себе жену и назвал ее царицею. Долго хаживал Иван Алексеевич меж замерших, трепещущих, едва дышащих от волнения девиц, пока не остановился перед Прасковьей и не взял из ее дрожащей руки голубой платочек. Приложил платочек к щеке, восторженно глядя своими светлыми, слезящимися, неопределенного цвета глазами в ее глаза — перепуганные, большие, черные, что сбрызнутая дождем спелая смородина, а потом робко оглянулся на стоящую за его спиной сестру Софью Алексеевну, правительницу.

Царевна Софья, невысокая, полная, с мрачноватым, неулыбчивым лицом, придирчиво оглядела Прасковью — та стояла вовсе уж ни жива ни мертва, — спросила отрывисто:

— Чья?

— Салтыковых, — шепнул кто-то из подоспевших царедворцев.

Софья поджала губы и тихонько хмыкнула. У Прасковьи подкосились ноги. Может статься, хмыканье царевны к ней не имело отношения. Может статься, Софья, которая знала родословие всех своих подданных, хмыкала, вспомнив, что прадед девушки, Михаил Глебович Салтыков, в Смутное время стоял за поляков, а по воцарении Романовых переселился в Польшу, и только когда под натиском войск Алексея Михайловича пал Смоленск, Салтыковы вновь стали русскими подданными. Может быть, конечно, и так. Однако Прасковье чудилось, будто Софья весьма насмешливо оценивает возраст невесты. Что и говорить, ей уже двадцать, первая молодость прошла, можно было уже и встревожиться: не засидеться бы в девках, не остаться бы перестарком! С другой стороны, самой-то Софье сколько? Да небось за тридцать! Кто же здесь перестарок, а?

При этой мысли Прасковья малость приободрилась, тем паче что царь Иван продолжал торчать рядом и смотреть на нее восторженно, словно на икону. И когда под венцом стояли (Прасковья была в платье из белой объяри[9], красоты неописуемой, словно бы снегом искристым припорошенной!), и когда покров с невесты сняли, и когда бабьей кикой увенчали ее заплетенные по-новому косы, он все так же таращился на Прасковью, все так же блаженно улыбался. Да и потом, когда его привели в новобрачный покой, он все с той же безмятежной, влюбленной улыбкою потянулся к молодой жене — и… Господи! А теперь-то что будет?!

Прасковья всхлипнула раз, другой, но испугалась, что разбудит царя, и зажала себе рот рукой. Однако рыдания душили ее, она соскочила с высокой постели, постланной, по обычаю, в холодной подклети[10], и босиком, поджимаясь на стылом полу, побежала к двери.

Замерла, затаила дыхание, прислушалась, потом решилась — выглянула… И едва не умерла от ужаса, увидав перед собой темно мерцающие глаза какого-то высокого мужчины.

Батюшки-матушки, пресвятые угодники, гора Елеонская! Да ведь она совсем забыла, что дружки должны караулить молодых, а потом, по истечении времени, спросить, свершилось ли меж ними «доброе», то есть стала ли невеста женою, и сообщить об этом гостям, чей пьяный, бестолковый гомон доносился из пиршественной залы. И это перед ней один из дружек, который…

— Ты чего босиком бегаешь, невестушка милая? — насмешливо спросил дружка. И тут Прасковья узнала его… Узнала — и едва не грянулась без памяти. Ведь это был не кто иной, как ее новоиспеченный деверь — тринадцатилетний царь Петр Алексеевич, младший брат и соправитель Ивана. Высоченный, румяный, кудрявый — с виду не меньше шестнадцати годков ему, никогда не скажешь, что он по сравнению с Прасковьей — дитя малое! — А я, вишь ты, вас с братцем Ванюшею стерегу от злого глазу. Дружки-то не высидели — выпить побежали, ну а я остался. Ничего, успею еще напиться!

Прасковья отчего-то первым делом удивилась, что мальчишка говорит о том, что непременно напьется. Не рано ли?! Потом вспомнила, что про Петра она уже ох как много чего слышала. Ему ничто не рано: ни вино пить, ни табак курить, ни девок портить… Посмотрела в его очень темные, очень быстрые, очень веселые и очень круглые глаза, из-за которых он был похож на дерзкого кота, посмотрела — и затряслась от страха. Петр — он ведь крови Нарышкиных, буянов да наглецов, вот и сам наглец: отчих и дедних свычаев и обычаев не чтит, занятие у него одно — марсовы потехи, то есть игрища военные. Затевает потешные стрельбы, с иноземцами он водится побольше, чем со своими, русскими. Потеху огнестрельную учинил для него какой-то немец Зоммер. Он же свел Петра с другими обитателями Иноземной слободы, приучил трубку курить, носить кургузое немецкое платьишко, башмаки с пряжками и чулки до колен. Сказывали также, что главный немецкий раздорник, гуляка и пьяница Лефорт Петру наипервейший друг. Да еще сказывали, будто приближает Петр к себе кого ни попадя, не считаясь ни с чинами, ни с родословием. Самый ближний Петра человек, Алексашка Меншиков, происхождения настолько незначительного, что никто даже и не знает толком, кто его отец. Одно известно: сущее ничтожество! Не зря люди именитые Петра недолюбливают и чертушкой называют.

— Да ты чего дрожишь-то? — вдруг достиг ее слуха голос Петра. — Боишься меня? — спросил он с досадой. — Или замерзла?

Прасковья сцепила зубы, чтоб не стучали. Дрожь ее пробирала до самых костей, но холод здесь был ни при чем. Конечно, она Петра боялась! Ведь до нее дошли слухи о том, зачем Софье понадобилось столь срочно женить несмышленого Ивана: чтобы поскорей у него появился наследник. Тогда младший его брат Петр будет вовсе отодвинут от престола. Наверняка Петр тоже знал о замыслах Софьи. И не может не ненавидеть ту, которая должна будет родить Ивану этого самого наследника.

И тут Прасковья вспомнила, что приключилось с ней нынче ночью. Наследника родить? Держи карман шире! Не бывает у монахинь детей, а ее участь теперь…

И вообразив свои темно-русые, необычайно густые, вьющиеся на висках волосы грубо остриженными и накрытыми монашеским черным платом, а то и клобуком, вообразив свои тугие, румяные, с веселыми ямочками щеки исхудалыми и побледнелыми от бесконечных постов и умерщвлений плоти, коим обязаны предаваться сестры Христовы, Прасковья не выдержала. Всхлипнула раз, другой — и залилась слезами. Она забыла об осторожности и рыдала чуть ли не в голос.

Петр мгновение смотрел на нее, еще пуще расширив от изумления свои и без того большие глаза, а потом приобнял невестку за плечи и прижал к себе, уткнув лицо ее в свой шитый шелком кафтан:

— Тише! Да тише ты, говорю! Услышат, набегут — а ты в одной рубахе. Хочешь, чтобы слух дурной прошел? А ну, пошли обратно! Пошли!

И он не то втолкнул, не то внес Прасковью в опочивальню, где безмятежно спал его брат, царь Иван.

— Чего ревешь? — спросил, посадив девушку на постель рядом с мужем. — Ванечка обидел? Ни в жисть не поверю, он и мухи не обидит. Или не сладко спать с ним было? Ну так что ж, небось знала, на что шла. Ничего, главное дело — ты теперь государева жена!

В голосе его отчетливо прозвучало ехидство, и тут Прасковья не выдержала.

— Никакая я не жена! — не то простонала, не то прошептала она. — Он меня и не тронул, а ты говоришь: сладко ли с ним спать? Это ему сладко спать — как лег, так и захрапел, а… а меня…

У нее перехватило дыхание. А Петр заморгал со смешным, мальчишеским, изумленным выражением и спросил недоверчиво:

— Неужто не е…л ни разочку?

Прасковья Салтыкова была девушка скромная, изнеженная, от отца-матери отродясь словца грубого не слышала, а когда дворовые мужики начинали неприкрыто свариться, она ушки пальчиками затыкала. Но от простого, грубого вопроса Петра ей отчего-то стало легче. С другой стороны, не до стеснительности сейчас было!

Она с ожесточением кивнула:

— Говорю ж, не тронул. Чмокнул разик — и уснул. А ведь скоро бабы придут простыни да сорочку глядеть. И в мыльню поведут утром… и… а я как была девкою, так и осталась!

Может, деверь ее и был истинным чертушкой и по возрасту мальчишкою, но уж дураком он точно не был. Прасковья, глядя в его блестящие глаза своими — заплаканными, несчастными, — просто-таки видела, как у него в голове мелькают, кружатся какие-то мысли. Петр мигом все понял, мигом сообразил, в какую беду попала Прасковья: беду бедучую, беду неразрешимую!

— Вот же холера, а? — наконец пробормотал Петр. — Подумают, что ты не девка, что тебя кто-то иной распочал… Да полно, Прасковья, не врешь ли ты? Неужто и в самом деле белая голубица? Или все же согрешила, а теперь морочишь мне голову?

— Больно надо! — с досадой огрызнулась Прасковья. — Мне свою голову спасать надо, а не твою морочить!

Глаза Петра вдруг перестали блестеть и таращиться, а вместо этого напряженно сузились.

— Ну что ж, — сказал он быстро, — сейчас все и распознается, врешь ты или правду говоришь.

И вслед за этими словами он вдруг подхватил Прасковью под мышки, приподнял, так что лицо ее оказалось вровень с его лицом, легко усмехнулся и впился губами в ее губы. А потом, после поцелуя, мгновенного, но столь крепкого, что у Прасковьи дыханье занялось, швырнул ее на постель и упал сверху.

Потом все происходило так быстро и непонятно, что Прасковья запомнила только резкий удар боли в межножье и нетерпеливое содроганье Петрова тела. Высокий, худющий, он оказался неожиданно тяжелым и горячим, таким горячим, что Прасковья вся взопрела за те минуты, пока Петр вжимал ее в постель, и дышал тяжело, и впивался губами в ее шею, и колол усами грудь, и расталкивал коленями ее ноги, и наполнял все ее тело этой жгучей болью… То ли от изумления, то ли от страха, но она не противилась, не рвалась, не орала — Боже спаси! — на помощь не звала. И когда Петр вдруг перевел дыхание, довольно усмехнулся, а потом пружинисто вскочил и начал застегиваться, Прасковья так и лежала — растелешенная да врастопырку, к тому ж ошеломленная до последней степени.

Да он же мальчишка!

Ого, ничего себе мальчишка. Молодой, да ранний! О-го-го, какой ранний!

Петр поглядел на нее сверху, одобрительно похлопал по голому вспотевшему животу и сказал:

— Ишь ты, не обманула! Девица была… Была, да вся вышла! Ну, теперь тебе тревожиться не об чем. Главное, дурой не будь, брата Ванюшу не печаль — и сама в веселье век проживешь. Я об тебе позабочусь! Все будет по пословице: «Деверь невестке обычный друг»!

И, подмигнув огненным глазом, улыбнулся из-под мальчишеских усиков — ох, как они кололи Прасковье грудь да шею! — да порскнул за дверь. Словно его и не было!

Прасковья села, натягивая рубаху на дрожащие колени. Больно было чресла, а особенно — меж ними. Попыталась было встать и тут увидела…

Отцы-святители! Девы непорочны! Да простыня-то вся в алой россыпи пятен! И по сорочке пятна!

Ох, мамыньки!..

Прасковья покосилась на мужа. Иван спал как убитый, он даже и не заметил того, что только что содеял меньшой братец с его женою. А ведь Петр всего-навсего спас ее честь… а может, и жизнь!

Ой, грех-то какой! С деверем, с мальчишкою…

Грех? Но разве спасение безвинного — грех? Воистину пути Господни неисповедимы, а деверя, не иначе, послал к Прасковье ее ангел-хранитель.

«Ну да, — вдруг мелькнула скоромная мысль, — самому-то ангелу с таким делом нипочем не справиться, где ему… вот и пришлось чертушке поручить. Им, бесам, блудное дело привычное!»

Прасковья хихикнула — и тотчас же широко, сладко зевнула. Она не чувствовала теперь ни стыда, ни страха, даже боль отошла — осталась одна только огромная, блаженная усталость.

Свернулась клубочком, подкатилась под мужнин теплый бок, прижалась покрепче, чувствуя умиленную, почти материнскую жалость к Ивану. Правду сказал этот… чертушка, спаситель богоданный: ни слова мужу, ни единого! А теперь — теперь можно спокойно поспать. До утра. До тех пор, пока ее с песнями не разбудят ближние боярыни, чтобы вести в мыльню. И пусть хоть до вечера оглядывают простыни молодых — Прасковье теперь ничто не страшно! Она теперь истинная царица и… баба! Мужняя жена!

Прасковья блаженно вздохнула. Деверь невестке — обычный друг, гласит пословица? Да уж, народ зря не молвит!

И новоиспеченная мужняя жена уснула, улыбаясь от счастья.

Уж потом Прасковья затревожилась — как бы не испортил дела царь Иван. Еще выпучит свои слезящиеся глаза, станет бить себя в груди белые: я-де тут ни при чем, я-де ни сном ни духом… Однако муж Ванечка, видать, накрепко заспал, чего было и чего не было, полагал все случившееся само собой разумеющимся и искренне радовался, что все кругом хвалят его молодую жену. Короче говоря, никто ничего не заподозрил. Правда, у Софьи при встрече с Прасковьей нет-нет да и проскальзывала в очах легкая усмешка, однако молодая царица предпочитала ничего такого не замечать.

Усмехались и лукавые очи чертушки-деверя, когда ему изредка приходилось видаться с невесткою, но Прасковья держалась так степенно, что волей-неволею вынуждала к тому же и Петра. А его все вокруг так и так считали шутом гороховым, ну и мало ли чему он там усмехается…

Что Петр проболтается, Прасковья не тревожилась. Первое дело — ему и не поверит никто. Второе — такая болтовня погубит прежде всего его! А третье — у нее скоро появился новый повод для тревоги.

Иван Алексеевич молодую жену крепко полюбил, ласкал ее, не жалел подарочков. Хоть жили царь с царицею в разных покоях, все же муж частенько посылал за Прасковьей спальника, который являлся с поклоном и сообщал:

— Его царское величество велит тебе, матушка-царица, быть к себе спать.

Прасковья шла — сначала с радостным ожиданием, с надеждою, однако вскоре проблески этой надежды случались все реже, являлась она к мужу грустная, восходила к нему на ложе без радости, укладывалась рядом печальная, обреченно принимала нежные (и вправду нежные, братские!), хоть и несколько слюнявые поцелуи супруга, а уже спустя несколько мгновений привычно внимала переливам его храпа. И всё. Вот и вся любовь, коя была меж ними… Увы, каждая ночь с Иваном была совершенным подобием первой брачной ночи — за тем, конечно, исключением, что больше никто не нарушал этого унылого супружеского уединения. Оно бы и ладно, да вот беда: Прасковья не чреватела. Хотя и странно было бы, случись иначе! Ведь очреватеть ей было решительно не с чего. Вернее, не от кого…

Что и говорить, некоторые счастливицы беременеют с первого же раза. Однако, видать, ангел-хранитель Прасковьин решил, что хорошенького помаленьку. Спасла свою честь — и ладно! И молодая царица, слушая порою долетавшие до нее шепотки — муж-де ее распочал, да не наполнил, — со скрытой укоризною поглядывала на деверя: что ж ты, «обычный друг», таково оплошал? Чего ж ты меня распочал, да не наполнил? И как мне теперь быть?

Впрочем, с Петром она виделась до крайности редко, а то, может статься, он и довел бы начатое до конца…

Вот кто был недоволен тем, что Прасковья уж который год ходит порожняя, так это правительница Софья. И своего недовольства она не скрывала. Являлась в кремлевский терем, где жили молодые, да придирчиво выспрашивала, каковы обстоят дела между мужем и женою… Причем в ее расспросах чувствовала Прасковья немалый опыт, коего у нее, к примеру, не было. А у Софьи-то, у как бы девицы, откуда он взялся? Видать, правду бают люди про Федьку Шакловитого да князя Василья Голицына! Прасковья сначала отмалчивалась или отделывалась недомолвками, а потом однажды раз осерчала да и брякнула: муж-де ей достался не справный — и как единственный раз долг свой супружеский исполнил, то больше никаких ни стараний, ни усилий, ни желания к тому не прилагал.

Софья нахмурилась. Пару раз зыркнула исподлобья на невестку, дрогнула губами, словно хотела что-то сказать, но так и не изрекла ни слова. И ушла, пожимая полными, тяжелыми плечами. А Прасковья… А что Прасковья? Она вернулась к прежней жизни.

Не сказать, что жизнь эта была особенно весела или разнообразна. Царица занималась только своим женским делом: пересматривала полотна, скатерти и другие вещи, доставляемые из ее слобод, которые работали на дворец; следила за рукодельными работами своих мастериц в светлицах, где шили покровы и воздухи[11] для церкви, облачение церковное и светское — даже куклы для царских деточек! Сама Прасковья тоже любила вышивать, особенно золотом, и с удовольствием украшала платье себе и супругу-царю: ожерелья, воротники, сорочки…

Кроме шитья, она принимала родственников и именитых боярынь, у которых были просьбы до царицы. Иногда принимала и крестьянок из своих дворцовых вотчин. Впрочем, все дела решал особый приказный чин, он же разбирал и ссоры меж дворовыми служителями, чинил меж ними суд и расправу.

Да Прасковье и не слишком-то интересны были эти дрязги. Куда больше ей нравилось творить милостыню и молитву, призревать нищих и сирот, юродивых и калек. В подклетях ее дворца жили богомолицы — старухи, вдовы, девицы, которые ходили в унылых, темных платьях, то и дело осеняя себя крестным знамением и опасливо шарахаясь от других обитателей царевнина дворца, облаченных, напротив, в одежды яркие, нелепые. Это были шуты и шутихи, карлики и карлицы, арапы и арапки, калмыки и калмычки, которыми Прасковья забавлялась, как маленькая девочка со своими куклами. А еще она забавлялась птицами: заморскими попугаями да канарейками и пойманными в родимых лесах щеглами, соловками, перепелами. Дворец с утра до вечера оглашался то птичьим заливистым свистом, то хохотом и гомоном шутов и шутих, то баснями да рассказами сказительниц — пришлых и своих, дворцовых… Но Боже ж ты мой, чего бы, кажется, только не дала царица Прасковья, чтобы ко всему этому разноголосью примешался еще и хор детских голосов! Ну, хотя бы один-единственный голосишко…

Увы.

Порою снилось Прасковье, будто кто-то входит в ее опочивальню — другой, не муж… Ой, грех, грех!.. Но и не чертушка являлся ей в жарких снах. Какой-то другой, юный, худощавый… Обнимая его, она чувствовала горячее, стройное, тонкокостное тело, которое тонуло в изобилии Прасковьиных телес и причиняло ей такое счастье, такое наслаждение, какого она никогда в жизни не испытывала наяву. После таких снов что-то с нею делалось. Живот твердел, регулы прекращались, с души воротило от запаха жареного, хотелось только квашеной капусты да яблок моченых. И Прасковья с упоением предавалась самообману, от души полагая себя беременной. От кого? Да мало ли! Ветром надуло. А то, может статься, подсуетился-таки, вспомнив свою подопечную, ангел-хранитель? Но сладкий морок очень скоро развеивался, и она вновь окуналась в беспросветную обыденность, глушила ею подспудную тоску-печаль и все чаще плакала украдкой: плакала, что суждено ей избыть жизнь пустоцветом…

Но вот однажды пришла к Прасковье с Иваном, как часто водилось, правительница Софья и стала расспрашивать, доволен ли царь своими слугами. Иванушка-свет по добросердечию своему отродясь был всем доволен. Про таких говорят: плюнь ему в глаза, скажет — Божья роса. Прасковья же была не в ладном настроении и буркнула: Ивановы-де спальники, коих он за женою посылает, почтения ей должного не оказывают, глаз не потупляют, взгляды кидают непочтительные…

Софья покачала головой и сказала:

— Я словно знала сие! Вот тебе, Иванушка-брат, новый спальник, Василий Юшков. Не гляди, что молод, — дело знает исправно, приветлив да очестлив[12], сметлив да пригож.

Вошел невысокий, худощавый юноша, еще почти отрок, поклонился в пояс правительнице, потом царю с царицею. Иван Алексеевич приветливо улыбался, кивал юноше. Прасковья же сидела, словно аршин проглотив.

Не налгала правительница Софья: пригож оказался новый спальник! Лицо чистое, глаза светлые, взгляд прямой, губы вишневые, брови соболиные, на подбородке… сердце Прасковьи на мгновение приостановилось, а потом ворохнулось воровато, заполошно: на подбородке ямочка, словно след от поцелуя… И почему кажется, будто царица его уже где-то видела, сего младого юношу? Где могла? Никаких Юшковых она не знает, не ведает. Ну, слышала, есть такая фамилия, вроде бы ордынские выходцы, однако никаких доблестей-почестей за ними не водилось.

Почему Софья его выбрала? Почему определила в комнаты к брату?

Глаза Прасковьи заметались воровато: от Василия этого самого к правительнице. Смотрела Софья пристально, неотрывно, а в глубине ее темно-серых небольших, может, и некрасивых, но умных и проницательных глаз таился некий намек. Василий же… Выражения его глаз Прасковья определить не могла, как ни пыталась. А впрочем, мучиться догадками ей пришлось недолго. Всего лишь до вечера.

Лишь устроилась Прасковья почивать, в двери стукнули. Ее комнатная девка, спавшая у порога, подхватилась, высунулась. Потом вышла за дверь, не сказав госпоже ни слова. Вместо нее появился кто-то другой. Вошел, держа в руках плошку с огнем, и отсветы пламени плясали на лице, которое Прасковья сразу узнала и замерла — замерла душой, телом, сердцем. Это был новый спальник царя Ивана — тот самый Василий Юшков. Тени плясали на его точеном худощавом лице, глаз не различишь, отчетливо видны только губы и ямочка на подбородке. Подошел к постели близко, встал, наклонился:

— Царица, государь велит тебе к себе быть.

У Прасковьи сладкая тяжесть разлилась по телу — не шевельнуться. От его близости, от звука его ломкого голоса: не то низкого, мужского, не то высокого, мальчишеского, от движения его руки, взявшейся за край одеяла… Потом он это одеяло начал с Прасковьи осторожно тянуть, а она ничего не могла ни сделать, ни сказать, ни даже охнуть — только смотрела на его худые пальцы, на луночки ногтей, на мерцанье света в простом, грубой чеканки серебряном перстне с каким-то незнакомым ей камнем. Может, это мерцанье ее и зачаровало? Сделало немой, безгласной, недвижимой?

Хотя нет. Она его обнимала, она его прижимала к себе, она его нежила, и голубила, и целовала в волосы, такие густые, что в них путались пальцы, и гладила его худую содрогающуюся спину… А потом раскинула руки, заиграла бедрами все резвей, словно в пляс незнаемый пошла… В иные мгновения она казалась себе кобылицей, которую погоняет нетерпеливый наездник… Ой, да не до мыслей ей было, в беспамятстве все случилось, но уж та-ак оно случилось, что дух вон! Боли, как тогда, с Петром, не было, а была одна только невыразимая, неудержимая сласть, которая накатывала на Прасковью волна за волной, рождая в глубине ее существа счастливый крик. Она бы и впрямь кричала во всю мочь от радости, да губы Василия завладели ее губами и крик ее заглушали.

И тогда она наконец-то поняла, где прежде видела его, милого. Во сне! Да-да, в снах своих безнадежных!

Когда Василий шевельнулся и Прасковья поняла, что сейчас он покинет ее тело, она вцепилась в его волосы обеими руками и выдохнула:

— Ты кто? Ты чей?

Он правильно понял вопрос: не имя нужно было знать испуганной, переполненной восхищением и тревогой женщине. В общем-то, она и сама слабо соображала, о чем спрашивает. Но Василий ответил так, как нужно:

— Я твой, государыня царица.

Она хотела сказать: «А я — твоя», да горло перехватило счастливыми слезами.

Ну да ничего. Это она ему еще скажет — потом, и не единожды!

В ту ночь, медленно, устало бредя вслед за Василием в покои государя и потом возлегая на супружеское ложе (Иван уснул, не дождавшись жены, и ей не досталось даже братского поцелуя), Прасковья постоянно прижимала руки к животу, как если бы она вдруг сделалась сосудом, до краев наполненным драгоценной влагой, расплескать коей нельзя было ни капли. Она словно бы исполнилась божественного прозрения: отчетливо знала, что забеременела, зачреватела наконец!

То, что к этому событию ее богоданный, венчанный супруг не имел никакого отношения, казалось Прасковье вовсе несущественным. Она не упрекала себя за готовность, с которой отдалась незнакомому юноше, по сути, мальчишке… Вскоре она узнает, что Василий младше ее больше чем на десять лет, и расхохочется взахлеб, вспомнив свою первую брачную ночь, которую тоже провела с мальчишкой. Это все было по воле Божией, промыслом его, а также ангела-хранителя. Какой же смысл виноватить себя? Надо принимать произволение небес со всей покорностью… что Прасковья и продолжала делать чуть ли не каждую ночь.

Потом, уже много позже, Юшков со смущенным смешком расскажет ей, как попал во дворец…

То ли Господь, то ли вечный супротивник его — неведомо кто наделил Василия двумя странными дарами. Он очень рано, уже лет в десять-одиннадцать, ощутил в себе неодолимую тягу к женщинам. Но главное, что в этом же возрасте он сделался для них совершенно неотразим. Честно сказать, он всегда выглядел (да и чувствовал себя) гораздо старше своих лет. При виде его женщины и девицы теряли разум, а стоило ему выразить желание, как самые отъявленные недотроги были готовы немедленно, охотно, с превеликим удовольствием отдать ему свое главное сокровище[13]. Спустя самое малое время отец Василия обнаружил, что в девичьей не осталось ни единой девицы — и все благодаря его сыну, который еще не вышел из отроческих лет. Мужья дворовых женщин наперебой жаловались на барчука-охальника, вымещая злость на женках, но только после того, как один, самый отчаянный, полез с орясиной на Василия и едва не пришиб его до смерти, отец окончательно осердился и решил отдать сына в монастырь.

В это время случилось приехать в свое имение, которое граничило с землями Юшковых, Федору Леонтьевичу Шакловитому. Некогда ярыжка худородный, а ныне первый сановник в государстве, начальник Стрелецкого приказа, любимец царевны Софьи, обласканный, задаренный, он отлично знал, что не достиг бы столь высоких постов, обладай только быстрым умом и неистощимым честолюбием. Прежде всего секрет его успеха коренился в его выдающихся мужских способностях, коими Софья была совершенно заворожена.

Федор Леонтьевич с одного взгляда почуял в Василии родственную душу и немало повеселился, внимая пеням его отца. Он мигом вспомнил жалобы правительницы на бессильного брата, на дуру-невестку, которая не понимает, что надо делать в таких безвыходных случаях… Нашла же в свое время Елена Глинская средство от мужнина бесплодия в лице князя Ивана Овчины-Телепнева! Именно сей князь, может статься, и наградил ее сыном, который сделался позже великим государем Иваном Васильевичем Грозным! А Прасковья чрезмерно наивна и невинна, да глупа, аки гусыня, сердилась Софья. Федор Шакловитый понимал, что для излечения глупости, наивности и невинности молодой царицы нужно очень сильное лекарство. Именно поэтому он взял Василия в свою свиту (Юшков-старший только перекрестился с превеликим облегчением и назвал за то соседа отцом и благодетелем) и представил его Софье.

Возможно, и царевна не осталась бы равнодушной к удивительным чарам прыткого мальчонки. Однако Шакловитый оказался дальновиден и принял свои меры: сводил Василия на осмотр подвала Приказа тайных дел…

Пояснять ничего не потребовалось: голова у Юшкова на плечах была, и хорошая голова. К тому же Софья и Шакловитый доходчиво пояснили юноше, какие возможности откроются перед ним, если поведет он себя умно, если будет послушен, исполнителен — и угодит Прасковье. Юшков повиновался с охотой, тем паче что высокая, пышногрудая, дородная Прасковья — белая, что сметана, с глазами, будто спелая смородина, с нежными ямочками на румяных щеках — очень ему понравилась. А то, что она была гораздо старше, только пуще раззадорило юного спальника.

Он знал свою службу и помнил острастку Федора Леонтьевича, а потому дело делал исправно — и хранил тайну, словно лишился языка. Ну что ж, разве плохо, что среди великого множества служащих царицы (одних стольников у нее было двести шестьдесят три!) Василий Юшков все же был для нее единственным?

Прасковья, между прочим, тогда не ошиблась: она забеременела. И скоро это стало известно во дворце, в Кремле, народу. Царь Иван Алексеевич в отрешенности своей от мира, видимо, думал, что… А впрочем, Бог весть, что он там думал, блаженный! Беременность жены он принял с детской радостью. Софья… ну, Софья просто поздравила невестку с непроницаемым видом. Ей в ту пору было о чем беспокоиться и кроме Прасковьи! Стрелецкие полки смутьянились, а молодой Петр по совету матери задумал жениться. Попытка подсунуть ему родственницу Василия Голицына ни к чему хорошему не привела: словно назло здравому смыслу, царица Наталья Кирилловна, мать Петра, выбрала ему невесту из семьи Лопухиных. Про них все знали, что люди это злые, скупые, ябедники, ума самого низкого, сущие невежи и невежды. Опасались, что коли войдут Лопухины благодаря молодой царице Евдокии в силу при дворе, то всех разумных и добрых людей погубят.

Прасковья с любопытством встретила известие о грядущей женитьбе деверя-спасителя, хотя что-то, подобно тоненькой иголочке, все же кольнуло в сердце. Но она была молодушка разумная, к тому же добрая да расположенная к Петру, как никто другой, а потому от души пожелала «обычному другу» такого же счастья с молодой женой, какое она сама обрела в супружестве с Иваном… при непременном участии Василия Юшкова, само собой разумеется.

Они повидались во время свадебных торжеств. Обменялись стремительными взглядами: Петр — бледный, напряженный, злой оттого, что приходилось выдерживать утомительные, медлительные стародавние церемонии, кои ему, стремительному пожирателю времени, были нестерпимы, и Прасковья — румяная, раздавшаяся вширь, благостная, невозмутимая и сверх меры довольная жизнью. Этими взглядами было сказано многое — понятное лишь им двоим. На том и разошлись.

Сыграли-таки Петрову свадьбу, а вскоре у Прасковьи родилась дочь, которую назвали Марией. Восприемниками от купели она пригласила Петра и его тетушку, сестру Алексея Михайловича Тишайшего, царевну Татьяну Михайловну. Муж Иван желал видеть на этом месте правительницу Софью, однако Прасковья позвала именно царевну Татьяну. Сия особа умудрялась быть дружна и с племянником, который ее очень любил, и с правительницей, коя считала ее своей верной подругой. Зато Софья присутствовала на пиру в честь новорожденной… Прасковья сочла, что таким образом и волки будут сыты, и овцы целы, а потом не единожды хвалила себя за предусмотрительность.

Между тем события начали наваливаться одно на другое. Петру был подан извет на Федора Шакловитого: начальник-де Стрелецкого приказа замыслил тайное убийство молодого царя, соперника правительницы, и его матери. Петр немедленно забрал Наталью Кирилловну и молодую жену и бежал вместе с ними под защиту неприступных стен Троице-Сергиева монастыря. К нему на помощь первым подошел полк Лефорта, затем другие иностранные полки, а также стрелецкий Сухарев полк, который открыто не повиновался Шакловитому, а всегда оставался верным Петру.

Софья затревожилась. Послала патриарха Иоакима — помириться с «милым братом». Патриарх ни словечка не сказал о мировой, зато дал понять оному брату, что поддерживает его, а не Софью.

Наконец-то Петр, бежавший из Москвы чуть живым от страха, почуял, что сила на его стороне! Первым делом он потребовал у Софьи жизнь Федора Леонтьевича Шакловитого. Софья просила заступничества у брата Ивана Алексеевича. Но что он мог?..

Прасковья, у которой он спросил совета, сказала, что в такие дела мешаться — не бабье дело. На Василия Юшкова, который попытался вступиться за благодетеля, только глянула раз — и он умолк.

Потом Софья еще медлила неделю… Позднее до Прасковьи дошли слухи, что всю эту неделю она обливалась слезами и не расставалась с любовником ни днем ни ночью, сделав явным то, что ранее было прикрыто приличным покровом тайны. И отдала Федора лишь потому, что оба они надеялись: эта жертва поможет Софье выиграть время — и спасти жизнь и трон.

Не удалось… Шакловитого жестоко пытали, а потом отрубили ему голову на обочине дороги, близ монастырских ворот. Другой амант Софьи, князь Василий Голицын, сам ушел от правительницы с женой и детьми, но все равно был лишен боярского чина и сослан на север за умаление чести царей Ивана и Петра и прочие грехи, малые и великие, как, например, нерадение во время Крымского похода.

Чести своей Петр умалять никому не намеревался позволять — ни брату, ни тем паче ненавистной сестре. Иван Алексеевич получил от Петра гневное письмо: он-де не намерен более терпеть на троне некое «зазорное третье лицо». «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть помимо нас!»

Софья была отправлена Петром в Новодевичий монастырь. Иван Алексеевич не спорил — ну как бы он мог спорить? Прасковья помалкивала. Молодая мать, на руках дитя малое… Однако из-за кремлевских стен она приглядывалась и прислушивалась (в свободное от встреч с ненаглядным Васенькой время!) к тому, что начал творить Петр со страной. Нет, Россия пока даже не всколебнулась, не содрогнулась — только затаила дыхание, почуяв нечто новое, непривычное… недоброе.

Иногда Прасковье взбредало в голову: не проведать ли Софью в ее монастырском заточении? Не самой по себе, конечно, а с Иваном… Но не рискнула даже речь об этом завести: а ну как Петр прогневается? Он теперь царь. И когда Иван вдруг заикнулся о том, что сестре небось тоскливо не видеть ни одного родного лица, Прасковья сделала все, чтобы уговорить его не ездить в Новодевичий монастырь. Ни к чему ссориться с Петром!

Потом Иван, который всегда очень любил брата и мечтал сблизиться с ним, вдруг завел такие разговоры: мол, Прасковье нужно подружиться с Евдокией Федоровной, царицею, женой Петра. Но до Прасковьи давно доходили слухи: Петр-де с женой живет недружно, вернее, вовсе дурно — ссорится с ней беспрестанно, сбегает от нее на Кукуй, где завел себе зазнобу, какую-то трактирщицу. А уж до чего не люба Евдокия царице Наталье Кирилловне, это ж просто словами не передать! Так чего же ради Прасковье лезть к ней в подружки? Ведь наверняка сие будет неприятно Петру!

Уже тогда она привыкала приноравливаться к жизни и привычкам деверя, видя в нем будущего русского единовластного государя. Впрочем, только слепой не увидал бы, к чему дело идет!

Меж тем муж, Иван Алексеевич, болел да болел. Ну а Прасковья… Прасковья рожала да рожала. Каждый год она приносила по дочери: вслед за Марией Феодосия, потом Катерина, вслед за ней Анна, а за Анной — Прасковья. Каждый раз восприемниками от купели бывали Петр и Татьяна Михайловна. Правда, к тому времени отношения меж тетушкой и племянником несколько охладели (Петр никому не прощал даже попытки заступничества за Софью, а Татьяна такие попытки не раз делала), Прасковья с удовольствием сменила бы крестную мать, однако тут уперся муж. Прасковья его пожалела и не стала спорить.

Однако она была немного обижена, когда при крещении обоих сыновей Петра (Алексея и Александра) тот не позвал брата в восприемники от купели. Ими стали в первый раз патриарх Иоанн с той же Татьяной Михайловной, во второй — келарь Троице-Сергиевой лавры с царевной Натальей Алексеевной, любимой сестрой Петра.

А впрочем, ни в чем ином обид от деверя она не видала. За Иваном по-прежнему оставался его титул; имя его упоминалось во всех актах государственных; он по-прежнему имел свой двор, своих царедворцев, являлся народу в торжественных случаях в полном порфироносном облачении, участвовал в приемах послов и в церковных празднествах, как и требовал его царский чин.

Словом, все было бы хорошо, но, к несчастью, обе старшие царевны не зажились, умерли во младенчестве, опечалив родителей — Ивана, Прасковью и Василия — донельзя. Причем больше всех страдал именно человек, который не имел к рождению Марии и Феодосии никакого отношения. Иван Алексеевич был так удручен потерею доченек, что не смог сего пережить. Его разбил паралич — руки и ноги отказывали. Однако он исправно посещал богомолья, а 6 января 1696 года задумал идти с крестным ходом на иордань на Москву-реку. Прасковья словно бы чуяла недоброе — молила, отговаривала… Да где там, его разве уймешь! Он был истов в православии своем.

Ну и что? Трех недель не минуло, как царь Иван умер скоропостижно.

Прасковья Федоровна осталась вдовой: Катюшке, любимой дочери, пять лет, Анне-молчунье три, болезненной Прасковьюшке — только два годочка.

После торжественного отпевания тело царя Ивана Алексеевича было перенесено в собор Михаила Архангела. Шесть недель стоял там гроб, а потом был погребен рядом с могилою царя Федора Алексеевича.

Петр явился в Прасковьины кремлевские палаты, глаза у него были на мокром месте. Прасковья рыдала истово — она по-своему любила мужа, хоть мужем ей царь Иван, сказать по правде, так ни разу и не стал. Петр обнял ее, прижал к груди, и она долго мочила слезами его кафтан иноземного покроя.

— Не печалься, — бормотал деверь. — Говорил же — не оставлю тебя. Деверь невестке — обычный друг! Ты только, — поглядел прямо в глаза с намеком, — о нашей дружбе не забывай. Ты только, — поглядел еще пристальней, — помни о том, кто ты! Ни в чем нужды знать не будешь ни ты, ни дочки твои. Выбирай любой дворец, где похочешь жить.

Подумав, она выбрала Измайлово.

Это подмосковное село было очень любимо царем Алексеем Михайловичем, который прилагал много забот для улучшения его хозяйства. Разбиты были там огромные пашни и сенокосы, заведены обширные сады и огороды, пасеки и хмельники, посажена роща на сто пятнадцать десятин, запружены плотинами реки и ручейки ради мукомольных мельниц, выкопано двадцать прудов, поставлены льняной и стекольный заводы… Да много чего было устроено в Измайлове, отчего стало оно местом прибыльным, изобильным и очень удобным для жилья.

Впрочем, в собственность царице Прасковье перешел только измайловский дворец. Такого огромного количества прислуги, как при жизни мужа, у нее, конечно, больше не было. Не по чину честь вдовице! А для жизни она получала только оклад содержания деньгами и припасами. Впрочем, деверь для невестушки не поскупился. К тому же к ней исправно поступали доходы с псковской, ставропольской, копорской, нижегородской вотчин. Поскольку в ее владении было около двух с половиной тысяч посадских и крестьянских дворов, жизнь у Прасковьи была вполне привольная. Ее можно было бы назвать и счастливой, кабы… кабы не грянула над ней страшная беда.

Петр затеял Азовский поход и призвал в армию множество народу, в числе которого находились и бывшие служители царя Ивана Алексеевича, ныне оказавшиеся вне дворцового регламента. В числе таких «неприкаянных служителей» был и… Василий Алексеевич Юшков. Душа Васенька, свет очей Прасковьи, радость ее жизни! Радость единственная, ибо ни одну из своих дочерей, даже и милашку Катюшку, она и вполовину не любила так, как любила их отца.

Прасковья при сем известии на какое-то время лишилась не только дара речи, но и рассудка. Потом малость очнулась, перестала рыдать и призадумалась. Вспомнились намеки Петра, его пристальные взгляды. Неужто это происки его, ревнивца? Быть сего не может! Или… может? Главное дело, никак нельзя было узнать, выспросить: Петр из Москвы отбыл с войсками, к нему не пробьешься. Прасковья в своем неистовом горе готова была ринуться вслед за царем, однако брат Василий Федорович Салтыков, который исполнял в Измайлове обязанности дворецкого и руководил всем ее хозяйством, кое-как отговорил: не можно так себя позорить! К тому же потребовать царя к ответу — значит восстановить его против себя.

Юшков тоже возмутился тем, что царица намерена его защищать своей пышной грудью. Он, конечно, по чину спальник, однако не постельная игрушка, а мужчина!

Прасковья вытаращила глаза. Ему двадцать один год, он отец ее дочерей, но для нее он все тот же мальчик — с худощавым, горячим телом, порывистый, неуемный, любимый до слез и необходимый, как сама жизнь. Казалось, что умереть легче, но все же нашлись силы, хватило последнего бабьего ума — не спорить. Не спорила, не перечила, смирилась. Решилась на разлуку — обливаясь слезами, вопя, будто по мертвому, отпустила Василия в полк и принялась кое-как избывать ожидание.

К чести Василия Юшкова следует сказать, что он оказался хорошим солдатом. Он был записан в Семеновский полк сержантом и в этом чине принял участие в походах под Азов и Керчь, а в 1700 году сражался под Нарвою. Несколько раз ему приходилось близко видеть царя, и то ли казалось Юшкову, то ли в самом деле так было, но будто бы Петр к нему присматривался как-то особенно, у полковых командиров придирчиво узнавал, как сей сержант сражается, а получая весьма одобрительные отзывы, морщил свое подвижное лицо не то насмешливо, не то недовольно.

Во время баталий хранили Василия милость небес и молитвы Прасковьи: пули его не тронули, вражий штык не коснулся. А что натерпелся он солдатского лиха, так ведь война, кто от сего убережется? По счастью, он принадлежал к числу тех людей, кои довольно быстро приспосабливаются к любой обстановке — «применяются к местности», как говорят опытные вояки, — а потому служба ему не была в особенную тягость.

А вот Прасковья никак не могла «примениться» к разлуке. Она заболела — настолько тяжело, что лекари затревожились о ее жизни. О болезни той стало известно Петру, как стало известно и о причине хвори.

Что и говорить, он не привык упрекать себя за поступки, совершенные в порыве чувств, ибо почти все свои деяния свершал именно побуждаемый порывом, а не трезвым расчетом. Однако сам-то он про себя знал, что толкнула его призвать Юшкова именно неприкрытая ревность. К Прасковье он испытывал особенное чувство, в котором мешалось братское обожание с мужским желанием. Женщин в его постели перебывало несчетно, сердце его было занято другой, а все же не мог он забыть тех коротких минут, проведенных с невесткой в ее первую брачную ночь. Не потому, что такую уж особенную сласть изведал, — слишком быстро все случилось. Да и кто он был тогда? Мальчишка вовсе уж несмышленый, ничего в истинной сласти не понимавший! А прежде всего потому помнилась та ночь, что блудом с женой брата — осуждаемым, кошмарным, непристойным деянием, достойным анафемы! — он поистине сотворил благо, спас и честь, а может статься, и жизнь безвинного существа. Пути Господни неисповедимы — Петр, ни во что никогда не веривший, кроме как в слепой случай, после той ночи постигнул сие совершенно твердо. Для него встреча с Прасковьей стала странным житейским уроком, и он был благодарен невестке за сей урок, за трогательную красоту ее и за доверие, за ту нежную преданность, которую она всегда с тех пор к нему выказывала. И теперь, прознав о ее болезни, вызванной разлукой с любовником (с любимым!), Петр хмуро устыдился и пожалел бедную женщину, можно сказать, дважды овдовевшую. Ну что он, в самом деле, как собака на сене? Пускай Прасковья наслаждается с этим своим… как его там… тем паче что храбрец исправный, доказал мужество свое не токмо в постели, но и на поле брани!

Короче говоря, Петр принял решение вернуть Юшкова Прасковье — искал только случая и приличного предлога от службы его освободить.

Предлог не замедлил представиться — причем сыскался сам собой. Под Нарвой Василий Алексеевич был ранен в бедро осколком ядра и некоторое время находился между жизнью и смертью. А потом, когда стало ясно, что все же выживет, возникла опасность остаться ему безногим инвалидом.

И снова молитвы Прасковьи достигли небес! Ногу удалось спасти. Василий был отпущен из армии и выписан на поправку в имение отца под Нижним Новгородом. Алексей Александрович так обрадовался возвращению сына, что даже заболел. Собственно говоря, причиною болезни стала пышная, многодневная пирушка, устроенная в честь прибытия Василия. Алексей Александрович сделался настолько плох, что начал приуготовляться к смерти. В ожидании скорого конца он отписал на имя сына свои обширные владения, поместья и вотчины в разных уездах, почти все недвижимое имущество с обязательством «ему, Василию, его, Алексея, поить и кормить, обувать и одевать и почитать, а буде он, Алексей, те свои поместья похочет поворотить, и ему, Алексею, поворотить вольно…».

Итак, Василий Юшков сделался в одночасье богатым человеком и завидным женихом.

Прасковья, до которой дошли эти вести, обмерла от ужаса. Она привыкла смотреть на Василия не просто как на игрушку и любовника — она видела в нем и мужа, и господина. Но если он возьмет в жены другую, то будет навеки для нее потерян. Довольно того, что они пробыли в разлуке три года, — более Прасковья терпеть не намерена!

Воспользовавшись тем, что Петр как раз в это время оказался в Москве, Прасковья пала ему в ноги с мольбами и пенями.

Петр задумчиво смотрел на коленопреклоненную вдову, на милую свою невестку, к которой потаенно был неравнодушен, и чуть не впервые думал о безотрадной судьбе женщин в царских семьях. Царевны обречены на вековечное девство — либо в монастыре, либо во дворцовом затворе. Царицы-вдовицы не могут вторично выйти замуж — а ведь это дозволено самой последней крестьянке в России. Участь смиренницы Марфы Матвеевны, вдовы давно почившего недолговременного царя Федора Алексеевича, — участь унылая, безотрадная — явственно представилась Петру. Такой жизни для своей любимой невестушки он ни в коем случае не желал. Пришлось смирить подспудную ревность, которая вечно тлела в его душе. А результатом сего смирения стал именной царский указ: определить стольника Василия Алексеевича Юшкова в комнаты к царице Прасковье и ее детям — «для удовлетворения нужи». В дополнение к сей великой милости была оказана еще одна: увеличено содержание вдовы царя Ивана, ибо «у царицы трое девок, а их надобно одевать».

И вот Василий предстал пред очи царицы Прасковьи Федоровны. Она изумилась: повзрослел! Больше не скажешь, что задорный мальчик, — истинно мужчина перед ней. А потом озадачилась: неужто разлюбил? Прасковья помнила прежние встречи, когда оба не чаяли, когда в постель упадут. Что ж теперь Василий держится поодаль? Ведет приличные разговоры, а глаза потуплены, а в них — уныние?..

Но Василию Алексеевичу было с чего унывать! Рана его давно зажила, однако имела последствия необратимые. Нет, он не остался хромоногим инвалидом: ходил исправно. Однако… однако канули в далекое прошлое его неописуемые, баснословные постельные способности! Теперь он был просто мужчина… не хуже, но и не лучше иных.

Когда сие поняла Прасковья, она вздохнула с неприкрытым облегчением. Хоть Василий и заматерел, и перестал быть похожим на мальчишку-дерзеца, хоть он и повзрослел, но ведь и Прасковья… повзрослела, скажем так. Она же по-прежнему была старше его на десять с лишком лет! А в людской и в светлице не счесть молоденьких и пригоженьких девиц… Так что ангел-хранитель, выходило, распорядился весьма мудро, когда полоснул Василия по бедру тем осколком!

Конечно, она корила себя за такие мысли и жалела Василия, а потому старалась доказать ему любовь как могла. Осыпала его подарками, драгоценностями, дарила деревнями. Отношений с ним не скрывала ни перед дочками, ни перед посторонними людьми. Неведомо, когда и кем девочки оказались осведомлены о том, кто им Василий Алексеевич истинно, но с этих пор относились к нему с неподдельным почтением, хотя, по чину, именно он должен был оказывать почтение царевнам.

Скоро Прасковье представилась возможность доказать любимому Василию всю силу своего к нему расположения.

Отец его, Алексей Александрович, который после пирушки по встрече сына застариковал было и передал Василию все имущество: все равно-де помирать скоро! — вдруг помирать раздумал и приободрился. Причем настолько приободрился, что решил… жениться на молодой и пригожей соседке, вдове Вельяминовой. Однако, узнав о том, что на привольную жизнь и наследство после нового мужа ей рассчитывать не придется (оно уже все передано сыну!), вдовица склонилась в сторону другого претендента на ее руку. И Алексей Александрович потребовал у сына вернуть имущество.

Василий откровенно приуныл. Он привык считать себя богатым человеком, что помогало ему ощущать себя не жалким приживалом при бабьем дворе, а самостоятельным мужчиной. И вот теперь лишиться всего этого?!

Прасковья прекрасно понимала гордость любовника, а потому не замедлила поступиться ради него своей гордостью: кинулась в ноги царю Петру. Очередным государевым указом старший Юшков получил чин окольничего со всеми вытекающими отсюда благами… но с недвусмысленным намеком, чтоб и думать забыл о возврате утраченного добра!

Новоиспеченный окольничий Юшков пораскинул мозгами — и думать о том добре забыл.

Прасковья же, вполне счастливая, вновь окунулась в безалаберную, веселую, привольную жизнь своего Измайлова, течение которой нарушали лишь свары да раздоры с управляющими, исправно обиравшими не слишком-то грамотную и сведущую в счетоводстве хозяйку. То есть писать она умела, более того — писала письма много и охотно кому ни придется, и родне, и друзьям, но вот в хозяйственных делах не понимала ровно ничего. Увы, брат ее, Василий Салтыков, человек умный, да неразумный, был весьма занят своими тяжелыми и неприятными семейными делами, ну а Василий Юшков сам был в хозяйственных заботах не слишком силен. Впрочем, безунывный нрав Прасковьи Федоровны не позволял ей слишком долго отягощаться заботами.

Жили в Измайлове на широкую ногу. Кушанья, хоть дурно приготовленного и поданного кое-как, было в изобилии. Часто являлись гости, которые любили гостеприимную хозяйку, по старому обычаю подносившую вино и меды в золоченых рюмках и чарках, веселую хозяйку, окруженную сворой приживалок, калек, каких-то дурацких пророков, но при том пользовавшуюся неизменной любовью царя Петра, который всех этих старомодных замашек терпеть не мог. Он называл двор Прасковьи госпиталем уродов, ханжей и пустосвятов, но все же очень ценил, что при его посещениях она разгоняет и прячет в дальние чуланы своих любимых уродцев, шутов, пророков, сказителей, ворожеек и прочий старорусский, ненавидимый Петром и столь любимый ею сброд.

Прасковье все прощалось! Кого-то сие удивляло. Но только не ее, умницу…

Дело в том, что теперь не только Прасковья могла быть благодарна деверю. Он тоже был благодарен ей. Прасковья как могла доказала ему свою преданность — подружившись с царевичем Алексеем.

В это время он отшатнулся от тетки своей, любимой сестры царя, Натальи Алексеевны. Был убежден, что именно она «обнесла» его мать, Евдокию, перед царем, именно она «намутила» на нее. Прасковья знала (да это все знали!): царевна любила брата тяжкой, тайной, греховной любовью и подспудно ненавидела всех женщин, которые появлялись с ним рядом. А пуще всех ненавидела венчанную его жену Евдокию, которая вмиг разгадала тайну, но оказалась настолько неосторожной, что стала укорять мужа и его сестру за эту связь, которую они продолжали поддерживать.

Царевич Алексей был прав: каждый шаг Евдокии превратно истолковывался Натальей, она клеветала на жену брата, не зная угомону своей ревнивой мстительности, обвиняла невестку в попытке околдовать мужа, чтобы вернуть его любовь… Эти обвинения падали на благодатную почву: Петр и сам мечтал избавиться от жены. В общем, Наталья своего добилась.

Но Евдокия была хотя бы одна! И нелюбимая, нежеланная! После ее заточения в монастыре у Петра появилось несчетно временных фавориток и… фаворитов.

Теперь Наталья ничего не могла поделать — только злобствовать. Или смириться. А уж когда среди них мелькнула и задержалась надолго, навсегда веселая маркитантка, прачка, солдатская подстилка Марта Скавронская, наложница генералов Боуэра и Шереметева, любовница Меншикова… любовь Петра, ставшая его женой и императрицей, Наталья поняла: Марту ей из сердца брата не выковырнуть. И она стала причинять Петру столько боли, сколько могла, — донесла, что Алексей с опальной матерью состоял в переписке, а в 1708 году виделся с ней.

Однако на самом деле Петр все это уже знал… от Прасковьи.

Царевич многое доверял этой своей тетушке — ласковой, миролюбивой, тихой. Она помогала ему пережить тоску по матери. Странным образом она умела и злобу Петра если не смирить, то несколько утишить: убеждала его, что нет ничего зазорного в любви сына к матери. Петр зубами скрежетал, когда слышал о редкой, тайной переписке Алексея и Евдокии, но Прасковья как-то так поворачивала дело, что Петр вспоминал: все же он сам повинен в участи жены. Не Евдокия против него злоумышляла — он ее ненавидел и прочь прогнал, чтобы не мешала ему жить жизнью иной… а проще говоря — спать с женщиной иной, с Анной Монс, в которой он одно время даже видел будущую царицу. Хоть совесть Петра была закаленная, снисходительная, а все же иногда угрызала его. Именно поэтому он закрывал глаза на переписку жены и сына — делал вид, что ничего не знает.

Письма к нему Прасковьи были тайными, никто о них не ведал. Однако Наталья донесла о связи Алексея с матерью публично, громогласно, да еще, по своей обычной злоязычности, придала их переписке и встрече характер гнусный, чуть ли не постыдный, и во всяком случае — опасный для государя. Она ловко сумела выставить брата дураком, который не знает, что творят его жена и сын. Петр потерял разум, озверел… дал волю злости. Пострадали все ближние Алексею люди, все, кто состоял с ним в переписке… кроме царицы Прасковьи.

Петру отчасти неловко было перед ней. Некоторое время они не виделись, добрые отношения как бы разладились. Но Прасковья сама наладила их, когда подружилась с Мартой Скавронской, теперь окрещенной Катериною, когда стала брать к себе их малых детей на время отсутствия родителей, которым никогда не сиделось на месте, которые предпочитали проводить время в путешествиях или в войске, но не во дворце. И Прасковья отписывала деверю и его жене: «Матушка моя, государыня невестушка, царица Екатерина Алексеевна! Здравия вашего желаю и доброго счастья, и с государем нашим батюшкою царем Петром Алексеевичем, и с дорогими вашими детками, на множество лет. И доношу: дорогие ваши детки за помощью Божией в добром здравии…».

То же безошибочное чутье, которое отвратило Прасковью некогда от Евдокии, привлекало ее теперь к Екатерине. И если в душе у нее было что-то еще, кроме дружеского, сестринского расположения к мариенбургской полонянке, то она очень умело скрывала это от всех. Как всегда умела скрывать свои тайны издавна! Еще с той достопамятной брачной ночи…

Кстати сказать, повинуясь все тому же безошибочному чутью, Прасковья так и не появилась ни разу у Софьи в Новодевичьем монастыре. Сводные сестры Петра, Марфа, Мария и Катерина Алексеевны, порицали его за расправу с Софьей и стрельцами, за удаление Евдокии — Прасковья сторонилась их. И опять оказалась права: Марфу заточили в монастырь, Марию — в Шлиссельбург. Только Катерину Петр помиловал. Кажется, смягчило гнев его лишь то, что обнаружилась незаконная и тайная связь Катерины с каким-то попом Григорием. Петр никогда не был поборником строгих нравов, над тайной сестры посмеялся от души — и оставил Катерину в покое.

Между прочим, именно она, царевна Катерина Алексеевна, стала крестной матерью Марты Скавронской и передала ей свое имя. А Прасковья после этого случая глубоко обиделась. Она надеялась, что позовут ее! Уж не прогневался ли деверь на невестушку, Господи помилуй?!

Нет, оказалось, не прогневался. Просто-напросто Марте имя Прасковьи было не по нраву. Нипочем она не желала зваться Прасковьей! Ну ни за что!

Прасковья проглотила обиду. Или просто затаила ее? Это никому не было ведомо. Внешне она себя не выдавала и продолжала угождать деверю в его затеях как могла.

Понимая, что Петру очень нравится общаться с иноземцами, Прасковья переломила вековую женскую робость и тоже стала встречаться с ними. То наблюдала из Кремля въезд посольства римского императора, а то пригласила в Измайлово императорского посла со свитою. Этим она хотела и себя показать, и деверя поддержать, и — утолить свое неуемное любопытство. Она уже давным-давно усвоила, что в тридевятом царстве живут не песиглавцы какие-то, не дивьи люди об одном глазе и одной ноге, а те же человеки, что и мы… только со своими свычаями и обычаями, от которых есть что перенять, у которых есть чему поучиться. Например, какая хорошая их затея — театр… Ох, до чего ж полюбила она театр! В Измайлово то и дело приезжали актеры из московских трупп Куншта и Фюрста, привозили декорации и костюмы и устраивали перед Прасковьей Федоровной и ее гостями представления. Особенно любимы были «Эсфирь и Агасфер», «Рождество Христово», «Кающийся грешник» и «Христово воскресение».

В учителя к своим дочкам Прасковья также наняла иноземцев — учить по-немецки и по-французски, а также танцам. Не беда, что девы оказались малоподвижны умственно и телесно, главное — Петр знал, что невестка стремится ему всячески угодить.

Когда пришла пора искать жениха ее младшей сестре Наталье, Петр сам сосватал девицу за князя-кесаря Федора Ромодановского, одного из ближних, самых доверенных людей, главу Преображенского приказа, фактического управителя страной во время отъездов Петра. Ромодановского, главу всего политического сыска, боялась вся Россия — боялась чуть ли не больше, чем самого государя. Прасковья же не испугалась и не усомнилась в женихе ни на миг — и уговорила сестру выйти за Федора Юрьевича. Между прочим, этот человек, известный своей жестокостью в застенках (именно он с наслаждением пытал в свое время Федора Шакловитого), оказался нежным и покорным мужем, который требовал от жены только одного: не перечить нововведениям Петра. Наталья, впрочем, уродилась нрава живого, пуще всего на свете любила поплясать да повеселиться. Поощряемая сестрой, она была просто счастлива отрешиться от теремного старомосковского затворничества.

Петр знал, что Прасковья сама еще удерживается в границах прежнего степенства лишь потому, что положение обязывает. А то небось ринулась бы во все тяжкие, чтобы доставить ему удовольствие!

Они не упускали случая сделать друг другу приятное, эти двое: деверь и невестка.

В декабре 1702 года царь Петр праздновал в Москве победу фельдмаршала Бориса Шереметева над шведами. Войска с царем во главе, сопровождаемые шведами, церемониальным маршем вошли в Москву. Прасковья Федоровна с царевной Натальей Алексеевной в компании иноземцев и именитых русских любовались этим входом из окон особо выстроенного дома.

Пока шли праздники, царь Петр однажды повелел самым знатным господам с женами явиться в Измайлово. Приглашены были также и иностранные послы, и богатые купцы, так что всего набралось гостей до пятисот человек. Но гости явились не с пустыми руками: каждому предписано было поднести хозяйке подарок из золота или серебра. Все подарки вписали в особую книгу с обозначением имени дарившего. После обеда начались пляски, длившиеся до полуночи. Петр был необыкновенно ласков со всеми племянницами, а пуще всех — с девятилетней Катюшкой, которая оказалась превеселая девчонка — настолько, что близ нее самому унылому да скучному нельзя было не веселиться, а Петр отнюдь не был унылым да скучным.

Ну что ж, Прасковья от души отблагодарила деверя. Зная, что ему никакой подарок не будет так мил, как участие в его затеях, она стала вместе с дочерьми и царевной Натальей Алексеевной являться в Иноземную слободу. Были они приглашены и на свадьбу одного из приближенных Петра, которая праздновалась в доме Лефорта — праздновалась с той шутовской пышностью, которую так любил Петр. Свадебные торжества затянулись на два дня, и ночевать гостям пришлось в слободе. Прасковья смотрела во все глаза и слушала во все уши, и многое из того, что увидала в ведении хозяйства у немцев, она попыталась ввести потом у себя в доме. Правда, и она сама, и прислуга ее были все же слишком неряшливы и безалаберны, так что нововведения не прижились.

Сестра Прасковьи, Наталья Федоровна, тоже присутствовала на этой свадьбе. Федор Юрьевич был посаженым отцом, ему воздавались царские почести, а жена его, изображая царицу, восседала на возвышении с превеликой комической важностью. В первый день кавалеры и дамы развлекались отдельно, однако во второй была совместная пирушка и танцы. Все дамы явились в немецких платьях. Юные дочки Прасковьи, не по годам пышные и рослые, тоже впихнули свои телеса в корсеты и тяжелые юбки и неловко, хоть и старательно, кружились в танцах. Царь охотно сплясал с веселой Катюшкою.

Стоило воротиться в Измайлово, как новый сюрприз от царя: иноземный живописец де Бруин прибыл, чтобы написать портреты Прасковьи и ее дочерей. Разумеется, они снова нарядились в немецкие платья и с удовольствием позировали, причем обращались с малевальщиком с великой почтительностью: сами подавали ему вино. Портреты были заказаны Петром для нового дворца Меншикова, однако настолько удались, настолько понравились Прасковье, что она заказала для себя копии.

На дворе стоял 1708 год. Петр все реже бывал в Москве — его внимание поглощал едва отстроенный Петербург. И Прасковья Федоровна набралась-таки храбрости: со чады и домочадцы пустилась в пугающее путешествие в Северную столицу. Вместе с ней ехало довольно много народу, от царицы Марфы Матвеевны до князя Ромодановского. Радости в тяжелом путешествии и в самом Петербурге Прасковья видела очень мало: неуют и неустройство, убогие домишки (мазанки!) даже самых важных сановников, волки воют близ городских ворот, народ мрет с голоду, сыро и безотрадно, солнце какое-то бледное. Однако вела она себя так, как будто всем довольна. Небось не для развлечений ехала: намерена была вручить деверю судьбу своих дочерей, которым пришла пора выйти замуж.

Петр не оставил девиц своей отеческой заботой и довольно быстро нашел жениха для Анны, средней дочери. Женихом стал племянник короля Прусского, герцог Курляндский Фридрих-Вильгельм.

Многие дивились, что герцог выбрал мрачноватую, скучную Анну, а не веселушку Катюшку. И вообще это в обход правил: отдавать замуж среднюю сестру, когда старшая еще в девках.

Но в том-то и штука, что она уже не была девкою…

Прасковья на всех углах трещала, мол, намерена Катюшку при себе подольше подержать, чтоб утешаться ею. Но на самом деле она и тут пыталась угодить деверю.

Катюшка ему пришлась по вкусу, еще когда была незрелой девчонкой. И не исполнилось ей и тринадцати, как дядюшка сей цветочек без раздумий и колебаний сорвал. Другое дело, что Катюшка ничего не имела против. Она в дядюшку была всегда влюблена, всю жизнь! Оттого скрытно, провидчески, ревниво ненавидела царевну Наталью, а к Марте Скавронской, сиречь государыне Катерине Алексеевне, начала относиться почтительно лишь после того, как родная мать, обливаясь слезами, ее собственноручно выпорола. Однако час или два, проведенные в постели с Петром, произвели с ней волшебное превращение. От ревности она совершенно отрешилась, сделалась небывало весела, пела, как птичка, и верила, что отныне ничего в ее жизни дурного не случится, а если и случится, то явится дядюшка, задерет любимой племяннице юбки — вот тучи и развеются!

Свадьба Анны началась 30 октября 1710 года и длилась два месяца. Начиналось семейное Аннино счастье бурно, а кончилось глубоко печально: Фридрих-Вильгельм не вынес русского гостеприимства и помер в одночасье. Анна не хотела жить вдовою в унылой Митаве, хотя на этом настаивал Петр, боявшийся упустить столь необходимое ему герцогство Курляндское из-под присмотра. Мать пыталась уговорить царицу Катерину позволить Анне жить в Москве, но та или не смогла, или не захотела уговорить мужа. Более того! В сердцах бросила ему, что он чрезмерно много занимается делами Прасковьина семейства.

Вся штука в том, что Катерина Алексеевна заметила откровенные шашни мужа с Катюшкой-милушкой.

В общем-то, Марта-Катерина спокойно относилась к многочисленным любовницам Петра. Но эта связь напомнила те россказни, которые шли когда-то о слишком уж жаркой любви между Петром и его сестрой. А может статься, Катерина нечто заподозрила в привязанности Петра к Прасковье? Узрела взглядом природной потаскухи то, что было скрыто от менее искушенных глаз?

Так или иначе, Петр решил умилостивить жену и немедля сыскал Катюшке жениха. Вскорости она сделалась герцогиней Мекленбургской и отъехала в Шверин в сопровождении герцога Карла-Леопольда. И всеми было тотчас отмечено, что Петр, который придавал такое огромное значение Курляндии, никогда туда не заглядывал, а в чужой, бессмысленный Шверин знай наезжал то и дело… и немедля валился с Катюшкой на ближайшее канапе — валился буквально на глазах у всех, даже не заботясь запереть двери в ту комнату, где сие канапе стояло. Поэтому, конечно, неудивительно, что герцог Карл-Леопольд, который был мужчина бешеного темперамента и нрава скандального, с женой беспрестанно сварился, даже бивал ее, а отцовство свое по отношению к единственной дочери Анне признавал чисто условно, а чаще и вовсе никак не признавал.

Прасковья о неудачливом браке дочери весьма печалилась и наконец выхлопотала у Петра позволение Катерине оставить супруга. Катюшка поселилась в Измайлове вместе с Анной. Однако к тому времени она не в меру раздалась вширь, как-то опростилась, сделалась, словом, обычной бабой — а значит, утратила всякую привлекательность для Петра, который, при всей своей неразборчивости («В теле его величества живет легион бесов сладострастия!» — говорили о нем близко знающие его люди), любил в женщине не столько изобилие плоти, сколько изюминку, словно в сладких булочках-жаворонках, кои пекут на день Сорока Мучеников и в коих не столько сладкое тесто едят, сколько изюминки из него выбирают.

Только успела Прасковья утешиться, что любимая дочь и внучка теперь под ее крылышком, как новая новость — брату Василию Федоровичу грозит опала! А все почему? Да потому, что решился поучить жену кулаками!

Велика беда?! Небось для того бабы и замуж идут, чтобы битыми быть!

Прасковья словно забыла, что сама-то она ни разу битой мужем не была. А дочку Катюшку разлучила с мужем именно потому, что герцог Карл-Леопольд слишком часто давал волю рукам. Брат же ее не просто давал рукам своим эту самую волю — бивал жену смертным боем! Она просила развода, за нее вступался отец ее, знатный царедворец и дипломат Григорий Долгорукий, — ну а за Салтыкова горой стояла Прасковья Федоровна. Она беспрестанно просила заступничества и у Петра, и у Катерины Алексеевны. И до такой степени осточертела им, что они стали пропускать эти просьбы мимо ушей, а на письма царицы отвечать и вовсе прекратили. Тем паче что доводы Долгоруких против Салтыкова были совершенно справедливы…

Узнав о таком небрежении государя и его жены, Прасковья Федоровна пришла в ярость. И немедленно принялась изливать эту ярость в посланиях единственному человеку, который ее понимал, который ей сочувствовал, который ее любил и которому она могла довериться вполне, — в письмах к Василию Юшкову, находившемуся в это время в одной из своих вотчин. Конечно, она не обезумела настолько, чтобы открыто доверить бумаге свое недовольство царем, а пуще — «этой змеей подколодной, коя его против любимой невестки наущает». Под «змеей» разумелась та, что прежде звалась «сердешнинькая государыня-царица». Прасковья припомнила ей теперь и ревность к Катюшке, из-за которой Петру пришлось поспешить с поисками мужа для племянницы, вот и отдал ее за кого ни попадя. То есть в несчастливом браке дочери Прасковья тоже винила императрицу! Все пени Прасковьи были надежно упрятаны под причудливое сочетание букв и цифр, которые царица и ее любовник несколько лет назад сами для своей секретной переписки придумали. Ведь иногда так надоедает притворяться! Так хочется дать волю чувствам и отвести душу в откровенной ругани мнимых друзей и тайных неприятелей!.. А изругать Катерину в потайном письме для Прасковьи было как в жару холодной водицы испить.

«Цифирная азбука», придуманная любовниками, на самом деле была проста. Все буквы перенумерованы, подряд и наоборот. Буква, употребляемая первый раз, обозначалась цифрой из первого, прямого перечня нумерации, во второй — из второго, обратного, а попадаясь в третий раз, она так и писалась буквою. Титлы ставили над цифрами, как над буквами, ради путаницы постороннего глаза — буде ему письмо попадется. Количество слов в строке было не произвольное — тут имелись свои хитрости, опять же путаницы ради.

Впрочем, Прасковья Федоровна верила в свою осторожность и в осторожность Василия Алексеевича. Они и впрямь оба были бережны с подобными опасными письмами и по прочтении сразу же сжигали их. Один-единственный раз Юшков отступил от сего правила… и надо же тут было взяться подьячему Деревнину!

В это время царица и Юшков были оба в Москве. Наездами в старую столицу Прасковья останавливалась в доме брата. Юшков хватился пропавшего письма, но вскоре узнал, где оно: Деревнин о находке не молчал, он хотел отнести ее в полицию, а то и прямиком передать государю. Правильно смекнул подьячий: ну кто станет о вещах неважнецких цифирью непонятною письма писывать!

Прознав, где опасная бумага, Прасковья и Юшков немедля решили ее у Деревнина вымучить. В те времена при боярских домах имелись этакие казенки — особые помещения вроде домашних тюрем. При случае там можно было и пыточную камеру устроить… что и сделал Василий Юшков, захватив Деревнина.

Однако человеком Юшков был мягким и, по большому счету, незлобивым. У него недостало духу как подобает истерзать Деревнина. А тот не сознался, где письмо, ибо почуял: в нем и впрямь заключена большая опасность для Юшкова и царицы. Надобно сказать, что у Деревнина давно горела душа против хозяйки и ее фаворита: они то и дело цеплялись к нему, упрекали, мол, он-де их обкрадывает, доходы с имений утаивает, себе в карман кладет. Это казалось Деревнину порядочным безобразием. Нет, его оскорбляло не обвинение — обвинение-то было совершенно справедливым, он воровал у царицы почем зря. Да и разве ж такое возможно — подьячему не украсть?! Дело обыкновенное, стоит ли из-за него свариться и даже драться?

Вот за эти свары и драки он и решил отомстить Юшкову и Прасковье.

Выбравшись чудом из домашней казенки, он ударился в бега, чая добраться до Петербурга, нажаловаться царю на самоуправство его невестки да заодно подать на нее извет в написании цифирного письма. Прасковья подала на беглого подьячего в розыск, его захватили, и обер-полицмейстер Греков, перед Прасковьей заискивающий, сообщил ей, что Деревнин снова в казенке, на сей раз — в полицейской… Обер-полицмейстер вполне уверился, что арестованный действовал «злым, отчаянным, воровским замыслом на честь ее величества Прасковьи Федоровны и к поношению ее имени», а потому предоставил ей полную свободу действий.

Царица немедля собралась и ринулась в Тайную канцелярию, в подвалах которой находился узник. Ворвалась она в сии подвалы с таким напором и яростью, что полицейская стража спасовала перед ней и пропустила к арестанту. Тем паче что при ней было человек двадцать доверенных слуг — мужиков неслабеньких.

Едва завидев Деревнина, Прасковья пустила в ход трость (у нее последнее время болели ноги, она прихрамывала). Сначала она помалкивала и лишь пыхтела; потом принялась причитать:

— Куда дел? Подай письмо сюда! Письмо на меня подал, казну покрал, совсем покрал!

Покрытый синяками и кровоподтеками Деревнин валялся у нее в ногах и каялся. Но Прасковью было не остановить — как же, ведь письмо-то ее где-то у высокого начальства! Может быть, уже кто-то постигнул значение цифр? Она попала в такой жуткий переплет по вине сего недостойного подьячего — и должна его щадить?! Да ведь если до Петра и Катерины дойдет содержание письма — ей, Прасковье, не жить! Деверь, при всей его былой любви к ней, ее не помилует!

И она охаживала Деревнина тростью с новой силой и свирепостью, а затем велела обжигать его лицо головней из очага.

— Благоверная государыня, взмилуйся и помилуй! — закричал ее стременной Никита Иевлев, перекрывая безумный вой Деревнина, у которого сгорели борода и волосы. — Статно ли то, что ты делаешь, и что есть в этом хорошего?!

Но царица его не слышала и слышать не хотела, а через минуту Иевлев понял: это еще цветочки… Прасковья велела принести из кареты бутыль с водкой, облила распятого на козлах страдальца и снова поднесла к его лицу огонь…

Между тем о происходящем в Тайной канцелярии сделалось известно генерал-прокурору Павлу Ивановичу Ягужинскому, который явился в казенку и с превеликим трудом утихомирил разъяренную царицу. Унял он ее лишь тем, что обещал завтра снова отдать ей Деревнина на расправу, причем посулил прислать его домой к Прасковье.

— Пришли в Измайлово! — приказала царица — и сама отправилась в Измайлово, хоть было уже за полночь.

Однако ни завтра, ни послезавтра она Деревнина не дождалась: в Тайной канцелярии порешили ждать государя и отдать дело на его разрешение. Деревнина кое-как начали лечить. Шло время, и Прасковья ждала появления Петра все с большим страхом, ибо до нее начало доходить: она сама, своей бабьей дуростью и вспыльчивостью, придала находке Деревнина чрезмерно большое значение. И теперь Петр не успокоится, пока не узнает содержания цифирного письма…

«Боже! Где был мой разум? Где был мой ангел-хранитель? И куда же ты, Господи, смотрел?!» — думала Прасковья, не уставая трястись от ужаса.

Впервые она ждала приезда деверя не с любовью и надеждой, а с неприкрытым ужасом. Она даже заболела от страха и два месяца носа не казала в Москву. Правда, государь навестил ее сам, приехав в Измайлово, и Прасковья поняла, что он еще не знает ни о чем. Иначе не был бы он по-прежнему приветлив.

Строго говоря, у Петра было чем в ту пору заниматься. «Птенцы его гнезда» все были заядлые казнокрады. В те дни пострадали Шафиров, Скорняков-Писарев, даже сам Меншиков, а уж чинов низших и не счесть. Но вот наконец дошла очередь и до Деревнина.

Учинили следствие по делу об избиении. Виновных надобно было наказать. Вся свита Прасковьи была заключена в железы и бита батогами — в числе прочих оказался и Никита Иевлев, единственный, кто свою госпожу пытался усмирить.

А дело о цифирном письме Петр вел сам. Он позвал к себе Василия Юшкова и беседовал с ним один на один. Юшков отвирался как мог и нес такую околесицу, что Петр, который, как еще лет тридцать назад правильно заметила Прасковья, дураком отнюдь не был, сразу смекнул: тайны в том письме заключены страшные. Вопрос один: стоит ли их вскрывать?

И он повернул дело как-то так, что виноватым во всем оказался Юшков. Он носил при себе цифирное письмо, он его потерял, он не хотел открывать его содержания…

Впрочем, на дыбу и под кнут запирающегося Юшкова не повлекли. Его всего-то сослали в Нижний Новгород.

«Господин вице-губернатор! — самолично писал Петр. — По нашему указу, послан в Нижний Василий Алексеевич, сын Юшкова, с ундер-офицером от гвардии, Никитою Ржевским. И когда оный ундер-офицер с ним в Нижний приедет, тогда Юшкова от него примите и до указу нашего велите ему жить в Нижнем, не выезжая никуда».

А между тем дело битого и обожженного Деревнина передали из Тайной канцелярии в канцелярию Высшего суда, затем в Кабинет его величества, затем… затем оно осело в архивных бумагах[14]. Участь Деревнина точно так же канула в неизвестность. Дело о цифирном письме было благополучно похерено, так что зря Прасковья опасалась, что старинная пословица о девере и невестке изменила свое значение.

Так-то оно так… А все же переизбыточные волнения и разлука с «радостью и светом» Василием Юшковым не прошли для нее даром. С превеликим трудом выдержала она новое путешествие в Петербург, там стойко принимала участие в праздновании тридцатилетия своей дочери Прасковьи, а главное — во многочисленных увеселениях, устроенных по поводу годовщины Ништадтского мира, радуясь, как дитя, миру, вновь воцарившемуся у нее с деверем и его женой. Но стоило вспомнить, на каком волоске все висело, стоило представить, что она больше не увидит ненаглядного Василия, как у Прасковьи Федоровны начинались сердечные припадки. Один из них оказался для нее роковым. Его усилило еще и то, что осень 1723 года оказалась весьма непогодной. 2 октября случилось одно из сильнейших наводнений: ветер с моря нагнал воду, Нева затопила почти все улицы, поднявшись на 7 футов и 7 дюймов[15]. Жители пребывали в страхе и ожидании близкой погибели…

Несмотря на то что по улицам теперь нужно было не ездить, а плавать, Петр прибыл в дом Прасковьи Федоровны на Васильевском острове и прошел в опочивальню умирающей невестки. В передней комнате толпился все тот же «госпиталь ханжей и уродов» в сопровождении многочисленных попов. Петр только шикнул — никого не стало!

Он захотел остаться с Прасковьей Федоровной наедине. Однако она пребывала в беспамятстве и так и не увидела Петра. Царь долго стоял у одра, о чем-то размышляя. Бог весть о чем… Может быть, вспоминал, как однажды караулил дружкой под дверью опочивальни своего брата Ивана и его новобрачной жены?

Она была высокая, румяная, полногрудая, с кудряшками на висках и ямочками на румяных щеках. А на ее нежной груди потом остались красные следы от его щетинистых мальчишеских усов. И живот у нее был мягкий, влажный от пота…

А Господь его знает, о чем думал Петр! В мыслях своих царь никому так и не открылся. Зато спустя несколько дней он сам, лично, ведал каждой мельчайшей деталью торжественного погребения Прасковьи Федоровны: даже сам выбирал, какого цвета (непременно лилового, ибо это цвет королевского траура!) будет балдахин ее катафалка, как станет выглядеть сам катафалк и какую предпочесть объярь, из которой сошьют последний наряд для его невестки…

Между прочим, объярь сия выбрана была белая, как на платье новобрачной, — красоты неописуемой, словно бы снегом искристым припорошенная. А катафалк… катафалк Прасковьи напоминал парадную постель. Такую, на которую возводят молодых — первой брачной ночи ради…

Имя свое

(Правительница Софья Алексеевна)

Сильвестр Медведев, в прошлом подьячий приказа Тайных дел, а с некоторых пор — начальный человек Печатного двора и монах Заиконоспасского монастыря, приближенный к царскому двору за превеликую свою ученость, сидел, опираясь локтями и спиной на сеном набитую подушку, задрав ноги на перекладину звонницы, закинув голову, подставив голые пятки солнышку. Ряса его была поднята, поэтому солнечные лучи скользили и по телу — поджарому телу монаха… поджарому, но отнюдь не тощему, не изможденному, довольно-таки гладкому и мускулистому, не хранившему никаких следов бичеваний и прочих усмирений плоти. И что касается оной плоти, то она тоже оказалась на виду, и это была плоть как плоть — зрелая, дерзкая и вполне готовая к скорому и скоромному употреблению.

— Прикройся, нехристь! — с блудливой усмешкой, неловко выговаривая русские слова, сказал тощий рыжий монах, который, придерживаясь за нагретый бок огромного колокола, переминался на широких перилах звонницы, поглядывая то на небеса, то на растелешенного Сильвестра.

— Сам ты нехристь, Митька! — беззлобно огрызнулся тот. — Я вон лежу да лежу, наслаждаюсь благолепием Божьего дня, а ты чего делаешь, латинская твоя душа? Вместо того чтобы врачевать болезные очи царя Ивана Алексеевича, вместо того чтобы грыжи заговаривать, как подобает лекарю, ты зришь светило небесное, словно нецый-облакопрогонник[16], дабы дать ответы на вопросы, кои высокой веры Христовой никаким боком не касаемы. Да и врачевания — тож!

— С больной главы на здоровую, — хмыкнул Митька Силин, который и впрямь был лекарем, выписанным из Польши за царскою надобностью. Однако по рождению он был чистокровный русак, насилкою перекрещенный в латинскую веру, которую, впрочем, считал делом нестоящим. Именно поэтому он так легко сошелся с монахом Сильвестром Медведевым, который, в свою очередь, не был особенно истов в православии. Вообще он ни в чем не был истов, кроме книгочийства на древних языках, сплетения словес в стихи, а также болтовни с правительницей Софьей Алексеевной, с которой его связывали дружеские и доверительные отношения. Хорошо зная нового приятеля своего, Митька сказал бы, что отношения сии были не только дружескими, но он уже давно приучился говорить лишь то, чего от него ждали. На том, между прочим, и зиждился успех его как непревзойденного гадателя и знахаря.

— Ну, глаголь, сыне, глаголь! — нетерпеливо понукнул меж тем Сильвестр. — Глаголь, чего ты там, на солнце-то, зришь? Будет ли князь Василий Васильевич на Москве царем? А я — патриархом?

Митька до рези в глазах всмотрелся в огненнокипящий шар, подвешенный промыслом Божиим посреди синих-пресиних небес, и медленно выговорил:

— Зрю князя Василия Васильевича Голицына. У него на голове венца нет, а мотается сей венец то по груди, то по спине.

Сильвестр тихо хрюкнул, сдерживая непочтительный и неуместный смех, и сдавленным голосом спросил:

— А еще чего зришь? Меня? Государыню-царевну? Федора Леонтьевича?

— Ни тебя, ни государыни-царевны не вижу, — после недолгого молчания признался Митька Силин. — Зрю великих государей, Ивана да Петра. У них на головах венцы, как и положено быть. А Федор Леонтьевич повеся голову стоит, и это значит, что ждет его кручина великая, а то и погибель.

Сильвестр нахмурился. Венцы на головах великих государей Ивана да Петра неколебимы… Это плохо! Еще хуже — про кручину и погибель Федора Леонтьевича Шакловитого. Нынешний глава Стрелецкого приказа был близким другом Сильвестра Медведева. Именно Сильвестр некогда взял безродного ярыжку, дьяка площадного[17] в приказ Тайных дел, заметив в юнце быстрый ум, отличное умение читать да писать, а главное — редкостные способности к витийству и словесному крючкотворству. С тех пор Федька пошел далеко-о… В ложнице у правительницы Софьи Алексеевны Шакловитый царствует единовластно — особенно теперь, когда прежний галант, князь Василий Васильевич Голицын, отправился в Крымский поход. Ему же, Сильвестру Медведеву, который был первым возлюбленным правительницы, когда она была еще пылкой, шальной, неосторожной девятнадцатилетней царевной, и снисходительно покровительствовал худородному Федьке Шакловитому, ныне достаются лишь объедки лакомых блюд государыниных ласк и почестей… Sic transit gloria mundi, что означает: «Так проходит мирская слава». А впрочем, Сильвестру и остатков вполне довольно. Вот откроет царевна, как обещала, на Москве Славяно-греко-латинскую академию, поставит ее главой своего верного слугу и раба Божьего Медведева — и можно считать, что не зря прожит век.

Тут Сильвестр заметил, что Митька примеряется соскочить с перил звонницы, — и погрозил кулаком:

— Эй, сыне, сыне! Куда навострился? Поговори-ка еще немножечко с красным солнышком! Вопроси его, будет ли князю Василию счастье в походе против крымских татар или нет?

Силин пожал плечами:

— Да я тебе и без солнца скажу.

— Э, нет! — перебил Сильвестр. — Молись и солнышко вопрошай!

— Боже мой премилостивый, — послушно забормотал Митька Силин, — Мати Божия Богородица, и Троица Живоначальная, и Михайло Архангел, и вся сила небесная, явите мне, что я задумал: над князь Васильем Голицыным что будет — будет ли ему какое добро или нет?

Спустя минуту молчания и пристального разглядывания слепящих лучей Митька покачнулся, проворно соскочил на щелястый пол звонницы и, жмурясь (из-под усталых век текли слезы), объявил:

— В солнце значится, что князю Василию в том походе счастья никакого не будет, он только зря государскую казну истратит и людей изомнет…

Сильвестр кивнул. Да уж, Митька прав: любому здравомыслящему человеку сие ясно было еще до начала похода. Однако правительница проявила здесь чисто женское, проще сказать — совершенно бабье упрямство. Ведь Голицын еще при прежнем царе, Федоре Алексеевиче, водил войска против крымцев, но никогда не достигал успеха. Однако до сих пор, несмотря на тревожные вести из сухой, безводной степи, Софья намерена окружить своего признанного фаворита ореолом победоносца и прибегает ко всем мыслимым и немыслимым средствам, чтобы внушить ему веру в победу. Сильвестр, по старой памяти и по праву доверенного друга, не далее как вчера измышлял от Софьиного имени очередную любовную грамотку князю Голицыну. Велено было написать подушевнее, понежней, но в то же время попроще, дабы Василию Васильевичу там, в далекой крымской степи, и в голову взбрести не могло, что каждое слово сих сердечных излияний принадлежит не влюбленной царевне, а хитрющему монаху-звездовидцу (Сильвестр, в отличие от Митьки Силина, баловался исключительно общением с ночными светилами).

Ну, Сильвестр надежд царевны не обманул и постарался на славу!

«Свет мой, братец Васенька, здравствуй, батюшка мой, на многие лета, — писал он, старательно воображая себя влюбленной женщиной («братец Васенька» — это была единственная издевка, которую он себе позволил, дальше все пошло чин-чинарем!). — Мне, свет мой, веры не имеется, что ты ко мне возвратишься. Тогда веру заимею, как увижу в объятиях своих тебя, света моего. Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила пред собою. Письма твои, вручены Богу, к нам все дошли в целости. Я брела пеша из Воздвиженского, только подхожу к монастырю Сергия Чудотворца, к самым Святым воротам, а от вас отписки о боях: я не помню, как взошла, читала идучи; не ведаю, чем его, света, благодарить и Матерь его, Пресвятую Богородицу, и преподобного Сергия Чудотворца, Милостивого… Бог, свет мой, ведает, как же я желаю тебя, душа моя, видеть…»

Сильвестр едва не рыдал от умиления над сим посланием и знал, что и чувствительный князь Василий непременно рыдать станет. Особенную остроту каждому слову писульки придавало то, что он доподлинно знал: в эти минуты царевна в своей ложнице ласкается с Федором Шакловитым, без коего она последнее время уже просто-таки жить не могла — то и дело посылала за ним в Стрелецкий приказ, главою которого Федор теперь стал, и зазывала в постель, мешая день с ночью.

В свое время, впрочем, она точно так же не могла жить без князя Василия Голицына, и без него, Сильвестра, и без каждого из этих ее новиков, которых она в разное время приближала к себе, любилась с ними до взаимного умопомрачения, а затем меняла на других.

К слову сказать, новики, сыновья-недоросли родовитых бояр или дворян, велись при дворе еще при царе Алексее Михайловиче. В чужестранных землях они зовутся пажами, но слово «новик» обозначало еще и новичка — что в жизни, что в придворном обиходе. Новики (все как один молодые и пригожие юнцы) служили во внутренних покоях царских, присматривались к служению высших придворных, стряпчих, стольников или постельничих. Разумеется, в былые времена никому и в голову не всходило заманивать юнцов в царевнины ложницы: Алексей Михайлович держал семью в строгости. Это уж после его смерти смешалось что-то в королевстве Русском, подумал Сильвестр, без зазрения совести присваивая и перевирая словеса некоего англичанина, как его там… Стоило девкам-царевнам остаться без пригляду, как новики пошли в открытое употребление, а с ними — и молоденькие певчие из черкесов, малороссов либо поляков. Точно так же тешили плоть и сестры Софьи, царевны Марфа, Катерина да Мария, но все же им было далеко до правительницы…

Нет, Сильвестр никого из них не судил, Боже спаси и сохрани! Он и сам отродясь не хранил верности святым обетам — разве может требовать сего от кого-то другого, тем более — от женщин, от девиц, обреченных волею рока на медленное, унылое умирание в тоске теремной? Ох уж невеселая это участь — родиться русской царевной! Он слышал, будто царевны иноземные, зовомые королевнами, как-то умудряются свою судьбу устраивать. То есть, конечно, это отцы их, короли, заботятся, чтоб дочки не отцветали пустоцветами. Но им, чужестранцам, проще, размышлял Сильвестр. Ведь молодые королевичи в тех краях все как на подбор латинской веры, то есть религия не стоит преградою на пути бракосочетаний между правителями разноплеменных и разноязыких европейских государств. Французская королевна, к примеру, вполне может выйти за англичанина, или немца, или вовсе испанца какого-нибудь — и ничем не погрешит супротив веры своих отцов и их латинского Бога. А у нас, в России? Свята вера православная, да вот какая беда: мало стран, где ее исповедуют. Россия окружена сонмищем земель латинских либо лютерских, а правила государей суровы: нипочем не должна русская девица веру свою менять ради замужества с иноземцем! Однако для них, чужестранных царевичей и королевичей, переход в православие ставился всенепременным условием.

Сильвестру это казалось порядочной дичью и несправедливостью. Ведь сказано святыми словами Божьими: остави отца и мать своих и дом свой и прилепися к мужу своему! Именно дело жены — переходить в мужнину веру, а не наоборот. Сильвестр был сведущ в науке, называемой гиштория, а потому знал и о Елене Ивановне, дочери великого князя Ивана III, выданной за литовского короля Александра и снискавшей несчастье себе и своему мужу единственно из-за требований отца ни в коем случае не менять веру; знал он и о Ксении Годуновой, страдалице не столь уж давних времен, в женихи коей доставались лишь какие-то распущенные либо хилые отростки иноземных древ, ибо лишь они согласны были на переход в православие.

Да зачем заглядывать ради примеров в дальние времена? Все во дворце знали печальную историю царевны Ирины, сестры покойного Алексея Михайловича и тетушки нынешней правительницы Софьи. Михаил Федорович, отец ее, ради усиления связей России с иным миром решил выдать ее замуж за иностранного царевича. В это время в России оказался Вальдемар, сын датского короля Христиана IV и его морганатической супруги графини Монк. Он понравился царю, и скоро в Данию отправились послы с предложением женить Вальдемара на Ирине. Михаил Федорович обещал дать ему свободу выбора веры, но обещание это оказалось лишь приманкой. Стоило королевичу со свитой водвориться в Кремле, как патриарх Иосиф приступил к нему с требованиями перейти в православие. Вальдемар противился всеми силами, несмотря на расписываемые ему достоинства и прелести царевны Ирины. Он готов был расторгнуть соглашение и вернуться домой — его не отпускали. Только внезапная смерть Михаила Федоровича спасла его… и лишила Ирину возможности выйти замуж. Так она по сию пору и пребывает старой девой, затворницей в своем тереме (сестры Алексея Михайловича вели себя куда более строго, чем его дочери!).

Самой большой дурью во всей этой дурацкой и печальной истории казалось Сильвестру то, что Вальдемар так ни разу и не увидел своей невесты! Ну да, это ж с ума сойти: позволить чужому мужчине увидать царевну! Только после свадьбы. Только взойдя к ней на ложе! А может, там окажется чудище-каркодил, о коем повествуют книги «Изумруд» или «Пчела»[18]? Между тем царевна Ирина на чудище-каркодила нисколечко не походила — она была просто-таки красавица, и, может статься, погляди на нее королевич Вальдемар, все могло бы сложиться иначе…

Да, пытай не пытай светила небесные, днем ли, ночью ли, а все равно никогда не угадаешь, как все в жизни сложится, подумал Сильвестр, который был порядочным философом и фаталистом. Вот не помер бы в одночасье государь Алексей Михайлович, не оставил бы он после себя непутевого, нездорового, неумного сына Федора, который никоим образом не мог быть строгим оком царству своему и за коим самим был нужен глаз да глаз, — может статься, и судьба Софьи сложилась бы иначе…

Недолгое свое царствование Федор Алексеевич (только шесть лет пробыл он на престоле) почти все провел в постели. Воссевший на престол пятнадцатилетний юноша, более напоминающий слабого мальчика, беспрестанно цеплялся за руку своего воспитателя Симеона Полоцкого. Полоцкий был также и учителем Сильвестра Медведева — благодаря этому знакомству Сильвестр и попал во дворец. Могучий духом и телом наставник, чудилось, вселял в своего воспитанника новые жизненные силы, а его причудливый взгляд на мир безмерно веселил и ободрял Федора. Симеон представлял себе мир в виде книги, а составные части этого мира — как листами этой книги, строками, словами, литерами:

Мир сей преукрашенный — книга есть велика,

кою словом написал всяческих владыка.

Пять листов препространных в ней ся обретают

и чудные письмена в себе заключают.

Первый лист есть небо, на нем же — светила,

Их, словно письмена, Божия крепость положила.

Вторый лист — огнь стихийный под небом высоко,

в нем сего писания силу да зрит око.

Третий лист преширокий аер[19] мощный звати,

на нем дождь, снег, облаки и птицы читати.

Четвертый лист — сонм водный в ней ся обретает,

в том животных множество обитает.

Последний лист есть земля с древесы, с травами,

с птицами и с животными, словно с письменами…

Когда в палатах государевых гремел мощный глас Симеона Полоцкого, Федор оживал, Сильвестр трепетал от восторга, а ближние царевы бояре испуганно взирали из-под своих тафей[20] на разошедшегося архиерея, чая одного: оказаться от него как можно дальше. И только царевна Софья желала быть к Симеону как можно ближе. Она, словно растение, лишенное воды, впитывала каждое его слово, восхищалась причудливостью его словес, так отличающихся от привычных, коими изъяснялся дворец, замирала от остроты его мыслей. И ей совершенно наплевать было на то, какими глазами глядят на нее бояре, приверженцы теремных нравов. Девятнадцатилетняя девица, которой место за пяльцами, явилась в общество мужчин, среди которых есть и неженатые, сидит с ними… И ладно бы молчала — осмеливается слово поперек молвить… Да еще и не одно! Стрекочет, что сорока, — и не уймешь ее!

Между прочим, Сильвестр знал, что Софья — великая мастерица вышивать. Ковер ее работы лежал в покоях покойного царя, который восхищался искусством дочери. А что касается ее «сорочьего стрекота», то ни одного слова не было ею молвлено зря — каждое изобличало глубокий, самостоятельный ум и не просто жажду знаний — ненасытимую алчность их.

Когда Сильвестр смотрел на Софью, ему чудилось, он зрит воочию одно из величайших чудес Творца: сухое семечко падает в землю и, питаемое ее соками и живительной влагой, стекаемой с небес, превращается в росток, а затем, постепенно, — в стройное яблоневое древо, покрытое зеленой листвой и нежными бело-розовыми цветами. Но, воображая царевну цветущей яблоней, Сильвестр думал не только о пробуждении ее ума, — он думал и о расцвете ее красоты…

Бывавшие при дворе и видевшие Софью иноземцы косоротились: неуклюжа, толста — поперек себя шире, шея-де не длинна… Но так ведь только гусыне нужна длинная шея! А у девицы она должна быть бела, и нежна, и гладка, и полна. Именно такой шеей, белой и душистой, обладала Софья. У них, у иноземцев, все в башке перекорежено, глаза наперекосяк поставлены, мозги набекрень. Что и говорить — ребра у Софьи на чужестранный манер не торчали, она со всех сторон была гладка и округла, словно… словно зимородок, разноцветный, сероглазый зимородок, который сидит на веточке и вертит головой, дивясь чудесам Божьего мира. Этого зимородка хотелось взять в ладони и осторожно подышать на его теплую головушку, словно на голову ребенка. Однако Сильвестр недолго заблуждался, считая Софью ребенком. А впрочем, в ней жило детское любопытство к жизни, ей все нужно было узнать, и точно так же, как основы древних языков, она захотела узнать основы древнего искусства любви.

Софья оказалась страстной, неуемной, горячей, порывистой, ненасытной. Шальная девка, а не царевна-затворница! В общем-то, это можно было предположить, увидев, с каким выражением лица она слушала излияния Эсфири в пиесе, разыгрываемой на дворцовом театре (Алексей Михайлович театральные представления зело любил, он и приохотил дворцовое общество к сей чужой забаве). Слова любви, сказанные прежде, сказанные людьми иными, чужими и чуждыми, словно бы проникали в душу Софьи — и мгновенно становились ее собственными словами и мыслями:

Одна лежу отныне я на вдовьем одре,

И сколько б ночь ни длилась, обрести не в силах

Покоя, услаждения и счастья — без любви!

Верно говорят: клобук не делает монаха. Сильвестр монахом был только по наименованию, а в глубине души он всегда оставался тем же Семкой-Семеном, юнцом, который как первый раз отведал женской сласти, так и понял, что от этого хмеля он вовек не откажется. Он переимел великое множество баб и девок и кое-что понимал в женской природе и породе, а потому почти сразу, после двух или трех ночей, проведенных в Софьиной постели, понял: сей нежный зимородок спорхнет с его ладони в самое скорое время, и спелое яблочко ее женской красоты, ума и прелести вызреет не про него, многогрешного. Ибо Софье нужен был кто-то, кто превосходил бы ее не только числом прочитанных книг, как Сильвестр. Она ведь и сама прочла сих книг немало и даже была искусна в сложении словес, писала пиесы о святых Екатерине и Пульхерии для домашних театров… Ей нужен был не монах беспутный, с равным удовольствием готовый подобрать полы рясы, чтобы нажаривать первую попавшуюся бабу, или, приложив руку ко лбу, изречь что-нибудь по-латыни либо по-гречески, по-польски либо по-немецки. Ей нужен был человек, которым она могла бы восхищаться, — достойный ее по происхождению, по уму, схожий с ней по взглядам на мир. И могущий впоследствии разделить с нею власть над этим миром…

Сильвестр понял, что такой человек появился, лишь только из Украйны воротился князь Василий Васильевич Голицын.

Придворной жизни он не был чужд: молодые годы свои провел близ Алексея Михайловича в званиях стольника, чашника, государева возницы и главного стольника. Сделавшись боярином, Голицын по особому приказу Тишайшего отправился в Украйну, чтобы принять меры для охраны ее рубежей от набегов турок и татар. Он участвовал в Чигиринских походах, окончившихся неудачею для него как для полководца, и сумел верно разгадать главную беду русского войска: местничество. Местничество — это старинный обычай считаться заслугами предков и занимать должности исходя из них, а не по заслугам своим: чей отец либо дед занимал высшую должность, того потомок считал и себя выше родом и не подчинялся по службе тому, у кого предки занимали низшие места. Всяк воевал и сражался сообразно своей родовой спеси, ни больше ни меньше! Пережив горечь поражений, Голицын вернулся в Москву и приступил к молодому царю Федору с настоянием уничтожить местничество. Он был готов к сопротивлению бояр, ибо знал, как глубоко укоренены старинные обычаи, и немало удивился, когда хворый, вялый, слабовольный царь не оперся на мощные плечи родовитого боярства, а склонился на сторону князя с его непонятными и, очень может быть, опасными новациями. Но вскоре Голицын сообразил, что он этим всецело обязан царевне Софье.

Князь Василий Васильевич был красавец, влюбленный в свою красоту. Красоту эту он умел холить и лелеять даже в военных походах, и если не было воды напиться и умыться, то уж подбрить русую бородку, красиво обливавшую щеки, он не забывал, даже если бриться приходилось лезвием казацкой сабли. И в женщинах он превыше всего ценил красоту. Жена его, княгиня Евдокия, была хороша, словно белая лебедушка. Подобно многим мужчинам, князь Василий пребывал в приятном заблуждении, что глупость только прибавляет прелести женщине. Но вдруг оказалось, что его взяла в плен не столько красота спокойной павы, сколько острота женского ума, живость речи, насмешливый тон, спокойная мудрость и счастливое умение взглянуть на жизнь с разных сторон, подметить, что в ней есть плохого и хорошего, печального и веселого, достойного презрения и уважения. Ему почудилось, что эта маленькая, кругленькая царевна не снизу вверх на него смотрит своими яркими, живыми глазами, а держит его на ладони, словно игрушку, поворачивает так и этак — и от ее взгляда ни за что не спрячешься.

Она была умна не женским умом… А впрочем, что такое ум мужской? Чем он лучше женского? Опять же — и среди мужиков множество людей неразумных. Софья была и разумна и — умна. Она обладала редкостной способностью не только видеть каждого человека насквозь, но и каждое жизненное явление проницать — предвидеть, что из сего явления, какие последствия могут произойти. Причем последствия эти она умела высчитывать так же быстро, как делила, слагала, умножала либо вычитала — способности арифметические у нее были удивительные, куда до нее «умникам»-боярам, женский ум презирающим. А какая у нее блистательная память! Она легко запомнила и латынь, и греческий, она словно бы впивалась в тяжеловесное сплетение виршей и Симеона Полоцкого, и того же Сильвестра. Она с одного разу могла выучить любую роль для домашнего театра, и не только выучить, но и прочесть ее так, что слушателей слезой прошибало при стенаниях какой-нибудь там Эсфири:

Когда б любовь была наградой, как просто бы жилось на свете!

Она змеею незаметно вползет в нутро — и жалит сердце,

Сосет его и изгрызает, своим злодейством наслаждаясь.

Я от незримой, несказанной, необъяснимой боли корчусь,

Змею-любовь изгнать не в силах… Иль просто не хочу изгнать?..

Такой ум, такие способности, обнаружься они у мужчины, называли бы государственными. А у женщины они казались ненужными, пугающими…

По счастью, князь Василий не принадлежал к числу тех мужланов-бояр, которые при малейшем проблеске такой непривычности, как ум у женщины, готовы кричать «Караул!». Он начал присматриваться к Софье… и однажды обнаружил, что ее бдение у постели больного брата было вызвано отнюдь не заботой о нем. Она всегда заботилась только о себе одной! Да и вообще: все ее слова, поступки, а главное — ее взгляды на мужчин одушевляемы совсем иным чувством, нежели просто непривычным, неженским желанием принять участие в устройстве государственных дел. Прежде всего Софья желала устроить в этом государстве свои собственные женские дела!

Сообразил это Василий Васильевич после того, как во дворце пташкой залетной промелькнула красавица Агафья Грушецкая.

Она была дочерью небогатого московского дворянина Семена Федоровича Грушецкого. После смерти отца воспитывалась у его сестры, своей тетушки, бывшей замужем за дворянином, думным дьяком Семеном Ивановичем Заборовским. И в Грушецких, и в Заборовских текла польская кровь. Царь Федор увидел Агафью во время крестного хода и на миг остолбенел от ее тонкой, не московской красоты, а потом послал приближенных выследить, где живет эта девица. Узнав, кто она, Федор тайно приказал Заборовскому не выдавать племянницу замуж. Многочисленным сватам, обивавшим пороги их дома в поисках руки Агафьи, было немедленно отказано.

Слухи об этом дошли до Ивана Милославского. Брат покойной матери Федора, боярин Милославский был необычайно сильной фигурой при дворе. Он лелеял свои собственные планы насчет царского брака. Еще у всех на памяти была царица Ирина Годунова, при которой фактическим правителем был не царь Федор Иоаннович, слабый духом и немощный разумом (совершенно как нынешний царь Федор!), а ее брат Борис Годунов, затем вообще воссевший на престол. Именно об этом втайне мечтал Милославский, а потому намерен был подвести царю какую-нибудь из своих многочисленных свойственниц или дальних родственниц. По крайности — дочь преданного ему человека.

Узнав об Агафье, Милославский прибегнул к своему излюбленному и многажды испробованному оружию (с помощью которого ему, между прочим, удалось низвергнуть всесильного боярина Артамона Матвеева, первого друга и наставника Алексея Михайловича Тишайшего и воспитателя мачехи Федора, Натальи Кирилловны Нарышкиной) — к клевете. Он начал распускать самые низменные слухи об Агафье и ее родных, однако… рухнул в ту яму, которую рыл ближнему своему. Царь был влюблен не шутя, не хотел ничего дурного слышать о своей избраннице, а потому с гневом обрушился на Милославского. Боярин угодил в опалу.

Тем временем были устроены предусмотренные обрядом выборы невесты: только для виду, для исполнения векового обычая. Царь заранее знал, кого выберет. И Агафья Грушецкая стала московской царицей.

Многие недовольные говорили, что скоро-де на Русь вернутся обычаи первого Самозванца и Марины Мнишек! Агафья Семеновна дозволяла ношение при дворе польского костюма (между прочим, к этому же склоняла Алексея Тишайшего его вторая жена, Наталья Нарышкина, мачеха Софьи и Федора, и это Милославскими было поставлено ей в вину после смерти царя), кунтуша и польских сабель.

Агафья Семеновна была известна своей добротой, заступалась за опальных — и в первую очередь за Ивана Милославского, который был возвращен во дворец именно ее усилиями. Однако добра он не помнил и немедленно начал распространять слухи, будто царь «скоро-де примет ляшскую веру, аки самозваный Димитрий»… К слову сказать, вернувшись в Россию, этот самый Димитрий вновь обратился в православие, но Милославского такие исторические тонкости занимали мало.

Впрочем, царя Федора все подобные россказни никак не волновали. Он нежно любил жену и с восторгом ждал рождения ребенка. Однако этот день стал для него источником величайшего горя. 11 июля 1681 года Агафья Семеновна неблагополучно разрешилась от бремени, а спустя три дня скончалась вместе с новорожденным сыном, царевичем Ильей.

Софья, строго говоря, относилась к Агафье неприязненно, ибо опасалась, что та отнимет у нее власть над Федором. Опять же, Агафья своим обликом являла именно тот тип женской красоты, который был столь любезен иноземному вкусу и до которого Софье было далеко, как до луны. Ну в самом деле, не ножом же обстругивать, не топором же обтесывать крепко сбитое Софьино тело, чтоб она сделалась столь же суха плотью и тонка костью, как Агафья!

И единственное, что было для царевны в невестке привлекательно, это ее попытки ввести при дворе польскую моду не только для мужчин, но и для женщин. В сарафанах да летниках, одинаковой ширины что вверху, что внизу, Софья чудилась себе неким чурбанчиком, который именно что просится, дабы его обтесали. А вот чужестранные наряды…

Юбки в ту пору нашивали широкие, широчайшие. Да еще других юбок, нижних, для пущей ширины, надевывали вниз немало, а к тому ж бока распирали особенными распорками, именуемыми «фижмы». В поясе (иноземцы называли его изысканным словом «талья») дамы утягивались сколь могли сильно, употребляя для этого особые штуковины с железными пластинами, называемые корсеты, а груди выпячивали и оголяли. Грудь у Софьи была столь пышна и округла, что просто грех ее было бы прятать в наглухо застегнутых по русскому обычаю сорочках. А иноземная мода позволяла выставить ее напоказ… Корсажи платьев расшивали жемчугами и самоцветами, ими же унизывали высокие стоячие воротники, вырезанные зубцами. И волосы под убрусы отнюдь не прятали, а носили, по плечам раскидав, словно у архиереев. Софье всегда казалось порядочной несправедливостью, что священникам и монахам дозволено космы свои нечесаные да немытые казать всему народу, а женщинам красоту свою, чудные косы, должно прятать. Честно говоря, косица у Софьи была не Бог весть какая, Творец ее обделил и тут, однако кабы косицу сию распустить, да частым гребнем расчесать, да навить крутыми локонами, да разбросать их по нагим плечам или уложить вокруг головы, словно венок, скрепив заколками с крупными самоцветами… Чай, в царской сокровищнице самоцветов столько, что на каждый Софьин волосок нанизать хватит! Вот кабы ей этаким образом облачиться, то небось затмила бы она даже известную красавицу, княгиню Евдокию Голицыну!

По тайному приказу Софьи был сшит один наряд по картинкам, самолично нарисованным добросердечной Агафьей. Однако показать сие платье царевне удалось лишь возлюбленному своему князю Василию. Она вертелась перед ним, словно он был зеркалом, ловя в его глазах свое отражение, смеялась, веселилась, то важно выступала, то резвилась подбочась, то вытанцовывала на манер польской мазурки, которую показывала Агафья… Кончилось это тем, что Софья бросилась князю на шею, и оба они упали на ковер. Охотно отвечая на самозабвенные ласки своей шальной возлюбленной, князь Василий между делом размышлял, что иноземное платье для внезапных припадков любви плохо приспособлено. Русский женский или девичий летник да сорочицу задрал — и вот оно, нагое, до утех охочее тело. А пока продерешься сквозь ворох крахмальных, жестких юбок… да корсет этот, будь он неладен, не дозволяет любовницу обнять, как того желается: все время вместо мягкого тела ощущаешь какие-то железины… Ну, пра-слово, будто с латником тискаешься! Одно чрезвычайно понравилось князю Василию в чужестранном наряде: из сего окаянного корсета груди выскакивали весьма охотно, и можно было мять их да целовать, сколько душе угодно!

— Ну что, — наконец спросила Софья, отдышавшись и разомкнув зубы, которыми она закусила жесткий край парчового кафтана князя Василия, чтобы заглушить счастливые стоны, — краше я твоей жены? Лучше ее?

Ну что он мог сказать?..

Превзойти княгиню Евдокию во всем, во всем — это была заноза в Софьиной голове, которая лишала ее разума и рассудка. Больше Евдокии она ненавидела, пожалуй, только собственную мачеху, Наталью Кирилловну, бывшую всего лишь шестью годами старше ее. Князь Василий подозревал, что причиной этой ненависти была та же самая женская ревность: царица Наталья тоже была красавица. Но мачеха, которая отбила у Софьи отцову любовь, более никакого мужчину у нее не отобьет. Она вдова, накрыта черным платом — все равно что клобуком. А вот Евдокия…

Софья беспрестанно спрашивала любовника, кто лучше: она или его жена? Конечно, он отвечал: ты, душа моя. И это была правда, ибо Софья доводила его своими ласками до умопомрачения, коего он за все годы супружеской жизни со скромницей Евдокией и знать не знал. И она была умна, как сто чертей, и каждое слово ее играло и сияло самоцветным каменьем, и слушать ее можно было, словно сладкопевца Бояна… Однако князь Василий вполне мог бы (если бы вдруг приспела охота распроститься с головой!) сказать, что Евдокия — лучше. И это тоже была бы правда, потому что с ней было жить проще, не надо было словно бы на цыпочки тянуться во всем: в мыслях, в словах и делах, с ней можно было оставаться самим собой — чуточку усталым от жизни, довольным собой и этой самой жизнью. Князь Василий для жены был хорош всякий, даже не молодящийся и не бривший бороду, а уж в постели-то главным делом было его, лапушки-милушки, удовольствие, жена небось и знать не знала, что и баба от мужика чего-то получить может… Софья, увы, это знала слишком хорошо — и умела потребовать своего.

Да ладно, не столь уж был велик труд ее ублажить, и хитрость для человека сведущего не велика. Не это тревожило и смущало князя Голицына! Дело в том, что тщеславие и честолюбие Софьи превосходили его собственные тщеславие и честолюбие многажды. С нею он всегда ощущал себя так, словно его били горящим прутком по ногам: прыгай, прыгай, выше, еще выше! Ну, он и прыгал. Только боялся, что однажды упадет — и более не встанет. И тогда Софья потычет, потычет его носком узенького польского башмачка в бок (она носила только такие башмачки на круто выгнутых каблучках, прибавивши росту не менее четырех вершков, к изумлению недалеких русских бояр, которые понять не могли, отчего это вдруг царевна подросла?), потычет, стало быть, потычет, побуждая вскочить и ободриться, а потом, убедившись, что сие немыслимо, пожмет плечами, да и обратит свои взоры в сторону другого прыгуна, который уж не обманет ее ожиданий.

К слову сказать, князь не обманулся в своих опасливых предположениях…

Для оправдания Софьи можно сказать одно: она не только других понужала прыгать без устали — она и сама прыгала, без устали подстегивая себя тем же самым раскаленным прутком собственного неугасимого честолюбия, — прыгала выше головы своей.

Постепенно даже бояре привыкли — вернее, притерпелись — к присутствию Софьи около ложа вечно больного брата. Небось за шесть-то лет к чему только не привыкнешь!

Вторая жена Федора, Марфа Апраксина, царица Марфа Матвеевна, на которой государь женился по настоянию Ивана Милославского спустя семь месяцев после смерти прекрасной Агафьи, ровно никакого значения не имела и, по слухам, так и осталась девицею, ибо Федор даже не смог взойти к ней на брачное ложе: слег от хвори своей.

А потом дела пошли очень быстро: смерть его взяла 27 апреля 1682 года, и за гробом, оттеснив перепуганную, ничего не понимающую пятнадцатилетнюю царицу Марфу, пошли одна за другой все шесть царевен, сестер Федора: Евдокия, Марфа, Софья, Мария, Екатерина, Феодосия. Старшей тридцать два, меньшой девятнадцать… и клубились за ними черными шлейфами слухи, будто блудницы они, живут блудно с боярами, и рожают от них детей, и некоторых из этих детей душат, едва родившихся, а некоторых уносят по домам доверенных людей и там отдают на воспитание.

Среди тех, кто особенно пристально внимал этим слухам, была мачеха Софьи, вдова Алексея Михайловича, царица Наталья Кирилловна из рода Нарышкиных.

Воспитанница боярина Артамона Матвеева, она вышла замуж за царя Тишайшего по любви и была им любима до самой его смерти. Сын ее, десятилетний Петр, по годам считался младшим из отпрысков Алексея Михайловича мужеского пола, однако всякому разумному человеку было ясно, что именно он — единственный достойный наследник престола. Что Федор, что Иван, сыновья Марии Милославской, уродились слабыми, болезными, а Иван еще и малоумием страдал.

Теперь вот Федор волею Божьей помре… Неужто бояре сотворят этакое глупство, что возведут на престол Ивана? Наталья Кирилловна, подобно всякой женщине, которая была не уверена в своем будущем и будущем своих детей (у нее была еще дочка, царевна Наталья, двумя годами младше Петра), жила слухами, намеками, догадками, смутными надеждами и страхами.

Но вроде бы сейчас все сложилось хорошо… Не далее как вчера Боярская дума над гробом царя Федора провозгласила: «Да будет единый царь и самодержец Всея Великия и Малыя и Белыя Руси царевич Петр Алексеевич!» Раздавались и противные голоса — в пользу Ивана. То были в основном голоса стрелецкого начальства, однако их никто не услышал. Потом патриарх и святители отправились к Петру — нарекли его царем и благословили крестом, посадили на престол, и все бояре, дворяне, гости, торговые, тяглые и всяких чинов люди принесли ему присягу, поздравляли его с восшествием на престол и подходили приложиться к царской руке.

Софья тоже поздравляла сводного брата, однако Наталье Кирилловне было тревожно. И сегодня, увидав Софью чуть ли не во главе похоронной процессии, царица догадалась, что ее некрасивая (на женский взгляд), но хитрая и умная (этого она не могла не видеть и не могла отрицать!) падчерица не просто так вылезла на свет Божий из тиши теремной, а с какой-то подспудной, хитрой целью. Царица надеялась лишь, что те черные, пакостные слухи, которые клубились вокруг имени Софьи и прочих царевен, возмутят народ и бояр и заставят Софью впредь вести себя тише воды ниже травы.

Однако Наталья Кирилловна на похоронах сплоховала. Торжественное шествие затянулось непомерно, царица и сама устала, и почувствовала, что устал сын. Новопровозглашенный государь утомился! Тогда Наталья Кирилловна просто-напросто повернулась — и ушла во дворец, объяснив свой уход тем, что «дитя-де долго не ело». А младший брат ее, Иван Кириллович Нарышкин, лишь недавно вернувшийся из ссылки, куда был отправлен происками все того же Милославского, присовокупил:

— Кто умер, тот пусть лежит, а царь не умер.

Нарышкины удалились — и не увидели, как Софья, минуту назад строго и скорбно шедшая среди своих стреляющих по сторонам глазами глупых сестер, вдруг разительно переменилась. Она принялась так громко рыдать, что перекрыла вопли целой толпы плакальщиц-черниц, которые, по обряду, должны были голосить при погребении государя Федора. И при этом она выкликала:

— Брат наш, царь Федор, не чаял, что отойдет на тот свет, отошел он отравою от врагов. Умилосердитесь, добрые люди, над нами, сиротами! Нет у нас ни батюшки, ни матушки, ни брата царя. Иван, наш брат, не избран на царство. Видно, не нужны мы здесь, дети царя Алексея Михайловича… Если мы чем перед вами, люди добрые, или перед боярами провинились, отпустите нас живыми в чужую землю к христианским королям!

Народ остолбенел, ноги у идущих за гробом начали заплетаться.

— Государь был отравлен? — раздались выкрики. — Но мы не знали ничего такого! Кем же он был отравлен?

Не стоило особенного труда угадать, кем может быть отравлен один из Милославских. Своими извечными врагами Нарышкиными, кем же еще! Они же небось и царевен изведут, а то и царевича Ивана!

И начался шумок, потом шум, потом гроза и буйство. Пуще всех буянили стрельцы.

Прежде, при царе Алексее Михайловиче, это было особенно обласканное сословие. Они были верными телохранителями царской особы, за что имели отличия перед другими служилыми людьми. Они получали большее жалованье, не платили податей, могли свободно торговать и заниматься любыми промыслами, а уж богаче их наряда не было во всем русском войске. Впрочем, рядовым стрельцам было чем быть недовольными. Начальство стрелецкое посылало их работать на себя, нарядную одежду — золотые перевязи, цветные сафьянные сапоги, бархатные шапки с соболиными опушками и разноцветные кафтаны — заставляло покупать за свой счет, прикарманивая деньги, которые шли из казны, задерживало или вовсе не выдавало жалованье и против воли переводило стрельцов из города в город. Не раз стрельцы били челом на своих полковников, да никто на их челобитные внимания не обращал. Разносились, правда, слухи, якобы царевна Софья на стороне стрельцов, да вот беда — сам царь Федор и никто из царевичей ее не слушает. Образ Софьи-заступницы, однако, прочно запал в стрелецкое сознание.

Слухи о ее милостях в полках распускали Милославские и беззаветно верный Софье князь Иван Хованский, в народе прозванный Тараруй за свою неумеренную разговорчивость. Сейчас сия разговорчивость, впрочем, сыграла на пользу Софье, ибо Хованский был не простой болтун, а краснослов, каких мало. Введенный в покои Софьи князем Голицыным, он давно был посвящен в ее тайные (едва ли три-четыре человека были о них осведомлены) замыслы сделаться правительницей при малолетнем брате. Понятно, что при живой матери Петра это было невозможно. Софья обдумала план умерщвления ненавистной мачехи, но отвергла его: отчасти потому, что не хотела пачкать рук в крови, да и греха перед памятью отца боялась, ведь он истинно любил Наталью Кирилловну, — но прежде всего потому, что даже в случае смерти мачехи Нарышкины сами захотели бы добраться до трона, а Софью бы к нему нипочем не подпустили. Милославская, к тому ж девка?! Геть!

Таким образом, оставался один выход: сбросить с престола едва посаженного на него Петра.

Ох, какое большое спасибо сказала Софья — мысленно, конечно, — своей мачехе, когда та ушла с похорон Федора! Ох, как порадовала ее Наталья Кирилловна! Право, хотела бы нарочно порадеть нелюбимой падчерице — и то ничего лучше не придумала бы!

Куда она лезет, Наташка? Почему считает себя вправе выпихивать на престол сводного братца Петра… который, может, и вовсе Софье не брат? Чего только не наслушаешься в теремной, душной, пыльной тишине, какие только шепотки не вползут в ушки… И про Тихона Стрешнева, который был близок мачехе… очень близок… И про Симеона Полоцкого, который к царице молодой благоволил…

Это Софья и сама знала — благоволил. Видела, как посверкивали его жаркие очи в сторону Натальи Кирилловны. Батюшка-то был доверчив, будто дитя малое. Никогда не видел того, чего видеть не хотел!

Ого, как подмывало Софью еще и все это выложить народу! Но остереглась. Первое дело — за ноги ни она, ни кто другой Наташку не держали, со свечкой над ней не стояли — пакостные слухи таковыми же и оставались. А во-вторых… Софья побоялась, как бы это обличение не обернулось против нее же. Обзовет мачеху потаскухой — а ну как та в ответ вызверится: ты-де Голицына подстилка, в твоей-де ложнице Сильвестр Медведев по ночам рифмы плетет… может, скажешь, какое словцо он со «звездой» рифмует?! Словом, слишком уж сильно было рыльце у Софьи в пушку, чтобы она могла так запросто подставиться. Пришлось брести путями окольными — зато более верными.

После похорон, когда весь народ был взбудоражен словами Софьи и стрельцы волновались об участи заступницы, Хованский и его люди начали мутить полки:

— Видите, в каком вы ярме у бояр? А кого царем выбрали? Стрелецкого сына[21] по матери! Теперь уже не дают вам ни платья, ни корму, а что дальше будет? Станут отправлять вас и сынов ваших на тяжелые работы, отдадут вас в неволю постороннему государю. Москва пропадет: веру православную искоренят. С королем Польским вечный мир постановили, от Смоленска отреклись… Теперь пусть Бог благословит нас защищать Отечество наше; не то что саблями и ножами, зубами надобно кусаться…

Всем этим страстям охотно верили стрельцы, которых отвращали от Нарышкиных, навешивая на них заодно и грехи Милославских, рассудительных людей среди этого чванливого и дерзкого сословия было мало. Главное дело — ополчиться против кого-нибудь, половить рыбку в мутной водице!

В полках шатались люди Хованского и раздавали деньги от имени Софьи. Деньги охотно принимались, шум против Нарышкиных усиливался.

В это время из ссылки воротился боярин Артамон Матвеев и сразу заявил во дворце, что потачки стрельцам давать нельзя никакой:

— Они таковы, что если им хоть немного попустить узду, то они дойдут до крайнего бесчинства.

Его речи стали известны стрельцам и подлили масла в огонь — Матвеев мгновенно сделался им врагом. Но подлинный взрыв произвел ужасный слух: Иван-де Нарышкин, брат царицы, двадцатитрехлетний боярин (кстати, то, что ему дали боярское звание столь рано, Матвеев тоже осудил, чем нажил себе неприятелей заодно и среди Нарышкиных), надевал на себя царский наряд, садился на трон, мерил на свою голову государев венец и посмеивался: венец-де идет ему больше, чем кому-то другому. Царица Марфа Матвеевна, царевна Софья (заступница!) и царевич Иван Алексеевич стали-де его за такое поношение укорять, а он бросился на царевича и, верно, задушил бы его, если бы царица и царевна не подняли крик, а на тот крик не прибежали бы караульные и не отняли у Нарышкина царевича Ивана.

Однако про слово «отняли» было в стрелецких полках как бы позабыто: все кричали, что Иван Нарышкин задушил-таки царевича Ивана.

Случилось это 15 мая — словно в ознаменование того дня, когда в Угличе был убит царевич Димитрий…

Кто если и помнил дату, все равно видел в ней случайное совпадение. Впрочем, ежели бы спросили Сильвестра Медведева, или князя Василия Голицына, или Ивана Милославского, или Федора Шакловитого, который в то время уже был в числе ближних Софье людей, то они сказали бы, что судьбоносная случайность сия была устроена их руками.

Сильвестр мало что понимал в военном деле, зато князь-воевода Голицын сказал потом, когда все уже позади осталось, что задумано и осуществлено сие дело было с истинным полководческим талантом. Полководцем-стратегом была именно Софья. Ну еще бы! Не на мужчину же полагаться! Как раз отвлекутся на дрязги междоусобные да подведут. Нет, мужчинам нужна крепкая рука.

Стрельцы, побуждаемые подстрекателями, схватились за оружие, ударили в набат, бросились в Кремль, требуя крови Нарышкиных. По совету Матвеева им показали с высокого крыльца царевича Ивана и царя Петра да царицу Наталью. При виде живого и здорового Ивана возмущение начало было затихать, однако этого никак нельзя было допустить. Замешавшиеся в толпу люди Хованского, верные Софье и ею подученные, снова подняли крик:

— Пусть молодой царь отдаст венец старшему брату! Выдайте нам всех изменников! Выдайте Нарышкиных: мы весь их корень истребим! Царица Наталья пусть идет в монастырь!

Артамона Матвеева, который пытался утихомирить толпу, сбросили с крыльца на копья стрельцов, и мятежники ворвались во дворец. Та же страшная участь, что и Матвеева, ожидала и Афанасия Нарышкина, брата царицы Натальи, найденного под престолом церкви Воскресения в Сенях. Иван Нарышкин пока что оставался не найденным бунтовщиками: он спрятался в опочивальне племянницы, восьмилетней царевны Натальи.

Софья заперлась в своих покоях. Ее так и трясло — она сама испугалась той силы, которую выпустила на волю. Знать, не все она может предусмотреть, не все предвидеть! С нею рядом дрожал и Сильвестр, всегда бывший не дурак подраться, но вдруг вспомнивший, что монахи — люди мирные, то есть с него в случае чего спросу нет никакого. Князь Голицын, также отсиживавшийся в покоях царевны, размышлял, что Чигиринские походы в сравнении с этим кошмаром были детскими игрушками, и пытался вспомнить, не нажил ли он себе, часом, какого-никакого врага среди служилого сословия, который сейчас может воспользоваться случаем и свести с ним счеты — как свели счеты стрельцы с полковниками Языковым, Грибоедовым, князем Долгоруким, боярином Ромодановским и бывшим главой Стрелецкого приказа, думным дьяком Ларионовым. Как рыба в воде чувствовал себя в пожаре мятежа только Федор Шакловитый. Он то мерил презрительным взглядом князя Василия Голицына, по красивому лицу которого пробегали судороги страха и тревоги, то со страстным, яростным выражением обращался к Софье:

— Царевна… вот случай, вот удобный случай! Более такого не будет! Очисти дорогу себе!

Софья сидела молча, насупившись, лихорадочно перебирая четки. Сейчас в ней не осталось ни следа той красоты, которая когда-то волновала Сильвестра. В самом деле, довольно трудно женщине оставаться красавицей, когда она решает вопросы жизни или смерти…

Хоть лютый Федор Шакловитый никого не называл по именам и не произносил страшных слов, собравшиеся отлично знали, о чем идет речь: он намеками советовал Софье отдать во власть стрельцов всех Нарышкиных. Вообще всех, от мала до велика. Не только братьев царицы Натальи, но и ее саму, а также… Петра.

Сильвестр исподлобья поглядывал в напряженное Софьино лицо и мог бы совершенно точно сказать, о чем она сейчас думает. Он ведь сам учил ее гиштории, и они вместе рассуждали когда-то, правдивы ли были обвинения против Бориса Годунова в убийстве царевича Димитрия.

Да, верно: Софья неслучайно выбрала именно день 15 мая для мятежа! Но если еще утром она была готова отдать страшный приказ… вернее, готова была закрыть глаза на то, что свершится как бы само собой, как бы против ее воли, — допустить гибель мачехи и сводного брата, то теперь пролившаяся кровь, мученическая смерть Матвеева и Афанасия Нарышкина отрезвили ее. И она лихорадочно размышляла о том, что даже если она добьется нынче того, о чем мечтала, даже если ненавистные Нарышкины сгинут, а ее провозгласят правительницей при немощном брате Иване, то имя ее будет навечно запятнано кровью. Когда пройдет кровавый угар и народ опамятуется, он назовет Петра и царицу Наталью мучениками, а ее, Софью, — душегубицей. Сколько бы она потом ни задаривала стрельцов и прочих мятежников, толку не будет, ибо народ, как и брюхо, добра не помнит. И правление ее будет обречено на позор и проклятия: ведь если мужчину за кровопролитие еще извинили бы, как извинили Бориса Годунова, то женщину не простят никогда.

Поэтому Софья покачала головой в ответ на страстные уговоры Федора Шакловитого и, под охраной его и Сильвестра, вышла из своих покоев.

Теперь ей стал вполне ясен смысл библейского выражения о том, что посеявший ветер пожнет бурю.

Жертв мятежа трудно было счесть. Убили уже несколько человек, которых по внешнему сходству приняли за Ивана Нарышкина. Трех меньших братьев царицы Натальи и отца ее пощадили только с условием, что они немедля постригутся в монахи. Убит был даже несчастный доктор Даниэль, немец, пользовавший умершего царя Федора, и как ни уговаривала Софья вместе с прочими царевнами стрельцов, ей не удалось уверить, что он ни в чем не виновен, и выпросить ему жизнь.

Она сама теперь уже не могла утихомирить мятежников, алчущих крови, ничем иным, как уговорить Ивана Нарышкина сдаться. Видя горькие слезы царицы Натальи, Софья дала несчастному образ Богородицы:

— Быть может, стрельцы устрашатся святой иконы и отпустят тебя.

Она знала, что Ивана Кирилловича не избавить от мучительной смерти никаким средством, и все это понимали, но Наталью Кирилловну глубоко тронула наивная попытка Софьи спасти жизнь ее брата. Да и на душе у самой Софьи стало полегче.

Жертва была принесена: Ивана Нарышкина озверелые стрельцы разорвали в клочья, словно то был не живой человек из мяса и костей, а некая соломенная кукла.

И тут Софья осознала, что мятеж, несмотря на кровь, страх, убийства, продолжается, разрастается, а между тем желаемого результата она пока не добилась: Петр все еще оставался названым царем, а мать — правительницей при нем.

«Да что, в самом деле убивать всех Нарышкиных?» — обиженно подумала она.

Нет, на волю народную и, кстати сказать, Божью помощь полагаться нельзя. И хватит бояться! Пора снова брать дело в свои руки. На Бога надейся, а сам не плошай!

Она поразмыслила. Угрозами стрельцов не образумишь. Значит, надобно их задобрить.

С кремлевского крыльца стали кричать, дескать, царевна Софья желает прекратить бесчинства, а потому призывает к себе выборных и жалует на каждого стрельца по десять рублей. Кроме того, им должно быть выплачено задержанное жалованье, а имущество убитых «врагов» служилые могут продавать и распределять по своей воле. Иван Хованский кинулся в задобренные полки, «тараруйствовал» безостановочно и воротился во дворец с драгоценной челобитной, в которой была выражена воля стрельцов: на престоле должны восседать оба брата, Иван и Петр, причем Иван по старшинству лет должен первенствовать. А ежели кто тому воспротивится, то стрельцы опять придут с оружием и учинят немалый мятеж.

Собралась дума. Люди там заседали опытные, да и не дураки. Они и грамоте знали, и считать умели. Хотя бы самые простые цифры сложить, два и два, оказались вполне способны. И сложивши их, получили именно четыре: сообразили, что и начался-то мятеж после того, как Софья подняла крик на похоронах царя Федора, и пуще-то всех пострадали враги Милославских — Нарышкины да их ближайшие друзья, вроде Матвеева, и не кто другой, как Софья, сумела усмирить мятежников — хотя бы на время… Небось и впредь сумеет усмирять?

И тут — новая челобитная от стрельцов! Правительницей при царях-малолетках должна быть именно царевна Софья! Что и говорить, Тараруй перещеголял и самого Цицерона, убеждая служилых… Однако вряд ли кто, кроме Сильвестра Медведева, мог бы сделать и оценить это сравнение.

Боярская дума, раз начавши делать то, чего от нее хотели бунтовщики, уже не могла остановиться. Было решено, чтобы правительница Софья — государыня-царевна, как решено было ее именовать, — сидела бы с боярами в палате, думные люди докладывали бы ей о всяких государственных делах, а ее имя писалось бы во всяких указах с именами царей. А в ознаменование заслуг стрельцов воздвигнут был бы на Красной площади столп с написанными на нем именами «побитых злодеев», описанием их преступлений и восхвалением стрельцов — защитников престола и православной веры.

А вот, кстати, о вере, подумал тогда Сильвестр. Большинство стрельцов были раскольниками, придерживались старой веры, запрещенной царем Алексеем. Они внешне выражали приверженность общепринятым канонам, однако в душе жили надеждами на возвращение прежних обрядов. Князь Хованский, один из самых убежденных раскольников, не сомневался, что теперь-то им удастся добиться своего — ведь правительница им обязана всем на свете.

Не тут-то было!

Спор между выборными из стрельцов и знаменитым проповедником старообрядчества Никитой Пустосвятом, с одной стороны, и архиереями и царевной — с другой длился не слишком долго. Стоило Никите выкрикнуть: еретики, мол, во главе с Никоном поколебали душу царя Алексея Михайловича, как Софья подхватилась с места:

— Если Никон был еретик, значит, отец и брат наши были еретики! Значит, цари не цари, архиереи не архиереи? Мы такой хулы не хотим слышать. Мы пойдем прочь из царства!

Это была самая страшная угроза, которую Софья уже не первый раз пускала в ход, но, похоже, она уже малость поизносилась и начала утрачивать свою силу. Сильвестр, который тоже присутствовал при сем богословском споре, отчетливо услышал несколько презрительных выкриков:

— А пора, пора вам, государыня, давно в монастырь. Полно царство мутить! Нам были бы здоровы отцы наши государи, а без вас — да пусто не будет!

Софья прикусила язык… К счастью, эти дерзкие голоса были заглушены общим хором перепуганного народа:

— Как можно из царства вон идти? Мы за государей головы свои положим!

Обошлось на сей раз: Софья умела слышать то, что хотела… Спор закончился обещанием правительницы потрафить и раскольникам, и тем, кто придерживался новой веры.

А ночью в Софьиных палатах снова собрались те же лица: Сильвестр, да князь Василий, да Федор Шакловитый. И решено было на том сборе, что князь Хованский, за которым стоят все стрельцы-раскольники, стал слишком опасен, а потому государыня-царевна в услугах его более не нуждается… Ну как тут Сильвестру вновь было не вспомянуть злосчастного краснослова Цицерона, павшего жертвой Марка Антония, коего он некогда велеречиво поддерживал, считая его продолжателем дела Юлия Цезаря!

Да Бог с ним, с Цицероном, с этим язычником. А вот об участи Хованского Сильвестр вспоминать впоследствии не любил. Не потому, что настолько уж по нраву был ему хитрющий Тараруй или тошно было наблюдать, как отрекается Софья от человека, которому обязана властью. Просто падение Хованского было связано со стремительным возвышением, вернее, взлетом Федьки Шакловитого. Именно он подсказал Софье воспользоваться тем же оружием, которое уже один раз сослужило ей службу: самой устроить против себя заговор. Во дворец подбросили подметное письмо, якобы писанное стрельцами и посадскими людьми, коим стало сведомо, что Хованский собирается убить обоих царей, царицу Наталью, патриарха и архиереев, одну из царевен взять за своего сына, а остальных постричь в монастыри, а вдобавок поубивать всех думных людей, которые стоят против старой веры.

Подсказка Федькина была хороша. Сильвестр волосы готов был рвать, что не ему в голову догадка такая пришла. Эх, перещеголял его ученик, худородный ярыжка, площадной дьяк Шакловитый, по всем статьям перещеголял! Похоже, та же мысль явилась и князю Василию Васильевичу, который тоже ревниво и завистливо поглядывал на оживленно разговаривающих Федора и Софью. А вскоре Сильвестру стало ясно, что и ученица его, царевна Софья, тоже обошла своего учителя! Ибо она немедля велела царскому семейству уезжать вон из Москвы. Собралась и сама, а напоследок написала письма в стрелецкие полки, где весь майский мятеж, организованный Хованским, объявила делом воровским и разбойным. То есть она сняла с себя всякую обязанность быть благодарной Тарарую — и признала его своим давним врагом, который заслуживает теперь только смерти.

Спустя несколько дней — как раз в день именин Софьи, 17 сентября, — Хованский и сын его были казнены при Московской большой дороге. Федька Шакловитый зачитал доклад по делу Хованского перед боярской думой, созванной по такому случаю, и получил звание начальника Стрелецкого приказа. Ну а Сильвестр… Сильвестру не оставалось ничего другого, как признать себя окончательно побежденным. И в этот день, когда праздновались именины Веры, Надежды, Любови и матери их Мудрости[22], сложить таковые вирши:

Премудра ты, как истинная мудрость,

Не зря Софией названа, царевна.

Добра, прекрасна, рассудительна в словах,

Пролей же блага на народ душевно!

Вирши оказались изрядно неуклюжими, Сильвестру приходилось слагать и получше, но куда хуже, что он не смог скрыть насмешку, которая сквозила в каждой строке. Заметила ее Софья или нет, того неведомо, она и слова не сказала, однако ее отношение к Сильвестру стало весьма прохладным. Больше он не был вхож в любое время дня (не стоит говорить о ночи, ибо время их ночей давно уже иссякло!) в палаты государыни-царевны и все больше пребывал на Печатном дворе или в монастыре, то взирая на течение ночных светил, то углубляясь в высокие философствования, которые немало утешали его в разочарованиях чисто земных. Во дворце он бывал редко, лишь по вызову правительницы, — но все же достаточно часто, чтобы знать обо всех последних новостях.

Судя по всему, князь Василий Васильевич вполне примирился с тем, что благосклонность правительницы он принужден делить с Федором Шакловитым. Тем паче что Софья твердо следовала принципу того же приснопамятного Цицерона: Suum cuique, каждому свое. Федька властвовал в ее постели, потому что мужской силе этого крючконосого, невысокого, стремительного, словно хищная птица, и с хищными же зелеными глазами красавца мог бы позавидовать целый табун отборных жеребцов. Однако… однако он владел только телом царевны. Самые ближние к Софье люди знали, что она мечтает продлить срок своего регентства, женив Ивана Алексеевича и добившись рождения наследника, которого тоже могла бы опекать, а рядом с собой на престоле намерена видеть мужчину, мужа, человека, который вполне может стать достойным имени русского государя в том случае, если что-нибудь случится и с Иваном (у того, можно сказать, на лице стояла печать: «Не жилец!»), и с Петром (этот славился своим здоровьем, однако все мы под Богом ходим, не так ли?). Конечно, таким мужчиной, таким мужем мог быть только родовитый и прославленный князь Василий Васильевич Голицын.

Софья не оставляла надежд отправить княгиню Евдокию в монастырь, а пока почетные и весьма хлебные звания и должности сыпались на Голицына как из ведра. В звании наместника новгородского и ближнего боярина он ведал сношениями с иностранными державами, а также заправлял Рейтарским, Владимирским, Судным, Пушкарским, Малороссийским, Смоленским, Новгородским и Устюжским приказами. Спустя год после майского мятежа ему был пожалован титул «Царственной большой печати и государственных великих посольских дел оберегатель». Причем Голицыну на своих постах даже удалось добиться некоторых успехов. Он заключил вечный мир с Польшей, и с этих пор Киев, который раньше только считался принадлежащим России, окончательно перешел в ее власть.

И тут Софья совершила ошибку. Желая еще более возвысить имя Голицына, она снарядила его руководить русским войском, которое отправилось воевать Крым…

Да, и впрямь не требовалось услуг польского гадателя и знахаря Митьки Силина, чтобы предречь печальную участь сего похода. Удивительно, конечно, что рассудительность и умение предвидеть события на сей раз изменили Софье и она отправила своего возлюбленного князя на заведомо провальное дело. Никому не был по душе этот поход, и перед отправлением русского войска в воротах хором князя был найден гроб с надписью: это же самое ждет-де его в случае неудачи похода. А потом в сани Голицына бросился неизвестный с ножом, но слуги схватили его; преступника после пытки чуть ли не украдкой казнили на тюремном дворе, и никому не было ведомо, что он сказал, кто его прислал и кто вооружил ножом его руку.

…Сильвестр Медведев нахмурился. Ни теплое солнышко, ни пряный запах сена, ни готовность тела к чему-нибудь нескромному и скоромному его уже не радовали. А что, если Софья и впредь станет допускать больше ошибок, чем способен выдержать непрочный мосток, называемый ее правлением, впопыхах наведенный над громокипящей пропастью, имя коей — Россия? Что станется тогда с преданными ей людьми, с теми, кому она обязана престолом?

Правительница всегда выглядит такой уверенной, такой неколебимой, словно ей не ведомы никакие сомнения. Задумывается ли она хоть когда-нибудь о будущем? Тщится ли заглянуть в непроницаемую тьму грядущего?

Звездогадатель и книгочей Сильвестр Медведев был бы очень удивлен, узнав, что Софья только этим и занимается.

* * *

Ее называют самкой ненасытной, потому что ни единой ноченьки она не проводит без мужчины (чаще всего это Федор Шакловитый, но и в его отсутствие свято место не бывает пусто). Однако не только неуемная плотская алчба вынуждает ее снова и снова приводить на свое ложе мужчин. Нет лучшего средства от страхов ночных, которые одолевают от заката до рассвета, и остается только жалеть, что днем невозможно прибегнуть к тому же чудодейному средству, ведь дни состоят из сомнений… да и тех же страхов. А ведь, казалось бы, она все сделала, чтобы упрочить свое положение правительницы, не пренебрегает никакими мелочами ради этого! Она принимает иноземных послов, допускает к руке митрополитов; торжественными богослужениями знаменует день своего тезоименитства, 17 сентября; она не пропускает ни одного выхода во храм или крестного хода, дабы проявить и показать свое царское достоинство и повадку… Во храме она занимает особое место, прежде отведенное только для царей-мужчин, и кадят ей особо… а коли забудут, государыня-царевна Софья Алексеевна так гневается, что впредь забывать не осмеливаются.

Вот уж который год она повелевает чеканить лик свой на монетах и медалях, а накануне Крымского похода воздвигла новый каменный дворец, подобающий ее величию: дворец со столпами, украшенный затейной живописью… А затем, по совету верного из верных — Федора Шакловитого, издала указ с повелением величать себя самодержицей. Она даже замышляла венчаться царским венцом… но для этого нужна была опора стрельцов.

Шакловитый написал челобитную — будто бы от имени всех чинов Московского государства — и начал склонять стрельцов действовать по его замыслу. Согласно тому же замыслу, чернил он пред ними царицу Наталью и самого Петра, намекал, что вот кабы не было Нарышкиных, так державе стало б лучше, а уж стрельцам — и сказать нечего!

Увы, времена сменились. Стрельцы уже не были той охапкой соломы, которая вспыхнет, лишь только к ней поднесут спичку. Федору удалось сыскать не более пяти человек, которые оказались готовы на какое угодно смелое дело. Пришлось отодвинуть мысль о венчании на царство подальше. Так что Софья по-прежнему оставалась лишь заместительницей царей, а не полновластной царицей, помазанницей Божией.

А тут еще неудачи Василия Голицына… Неужели она ошиблась? Неужели она всегда ошибалась в нем?

И какое счастье признать, что хоть в Федоре-то она не ошиблась! Этот бывший дьяк, этот начетчик и блудослов мало что был лучшим из мужчин, о каком только может мечтать женщина, — он еще и обладал бесовским умом. Когда возлюбленная правительница испугалась, что бесславное возвращение войска из Крыма еще пуще ослабит ее позиции, Федор ринулся туда спасать положение. Своим стремительным умом он мигом оценил положение дел и понял, что Крым придется-таки оставить татарам. Однако вытащить Голицына из позорной ямы Федору все же удалось. Прознав о ненависти казацких полковников к гетману Самойловичу, который командовал походом вместе с Голицыным, Шакловитый обвинил гетмана в поджоге степи (собственноручно Федька ее поджигал или подкупил кого, Софью не интересовало, да и значения особого не имело), что якобы и сделало невозможным дальнейшее продвижение войска далее Перекопа. Самойлович отправился в ссылку, а на смену ему явился ставленник Голицына — гетман Мазепа.

Степной пожар, настолько своевременно вспыхнувший (читай устроенный усилиями хитромудрого Шакловитого), позволил Голицыну вернуться в Москву с видом победителя, которому только несчастные обстоятельства не дали совершить победу. Софья, конечно, превозносила его как могла, однако даже пышные торжества, устроенные в честь ненаглядного Васеньки (оказавшегося, так его и разэтак, сущим слабаком не только в постели, но и на поле брани, и где были ее глаза, когда она в него так пылко влюбилась, почему Бог не послал ей Федора на год-другой раньше, но лучше поздно, чем никогда!), не смогли прикрыть неудачи: ведь крымцы разоряли русские окраины и доходили даже до Полтавы. Пришлось спешно готовить второй поход, и как ни причитал Васенька в тиши царевниной опочивальни, моля избавить его от нового испытания, сколько ни лил слез, утирая их надушенным платочком, шитым, между прочим, Софьиными руками, — он принужден был вновь отправиться в степь.

И вновь встали войска у Перекопа — без воды, потрепанные стычками. Татар в бегство обратить удалось, а все же пришлось поворачивать обратно, чтобы не помереть от жажды.

Но за все за это можно было бы Господа благодарить, окажись это единственной бедой, обрушившейся на голову Софьи…

«Боже ж ты мой, да почему я должна все делать сама, сама?» — порою думала она в полном отчаянии. Да неужто нет на свете, кроме Федора Шакловитого, нормальных мужиков, на которых можно положиться?!

Этот ее замысел с рождением наследника у брата Ивана… Ничего не скажешь, выбрал он себе в жены справную девку, которая, по-хорошему, должна была безотказно рожать да рожать, но четыре года Прасковья Салтыкова не беременела, а в конце концов призналась, что невозможно забеременеть от мужа, который с тобой не спит. Вернее, только спит, а более ничего с женой не делает. Пришлось Софье и это устроить, приведя на должность государева спальника молодого дворянина Василия Юшкова, который был известен своими чрезъестественными мужскими качествами. А Софье представил Юшкова Федор Шакловитый, ибо, как говорят на Волге, рыбак рыбака далеко в плёсе видит…

И что же?! Даже от сногсшибательного Юшкова Прасковья рожала только девок! Прекрасный военный маневр Софьи пропал втуне. А между тем ненавистный Петр…

А между тем ненавистный Петр подрастал. Софья так боялась этого мальчишки, что хотела знать о каждом его шаге. И ей исправно доносили: вот Петр окружил себя потешными войсками и забавляется с ними военными игрищами — сооружает земляные крепости и разыгрывает взятие их, вот увидел старое, еще при царе Алексее Михайловиче строенное, заброшенное судно «Орел» и захотел строить еще судов…

Это все были игры — игры буйного мальчишки, которые только отвращали от него сердца степенного и медлительного русского народа. Ну можно ли всерьез почитать долговязого, буйного недоросля как царя? Нелепы его попытки появиться на заседаниях боярской думы, глупы — требовать докладов от хранителя государственной печати князя Голицына, смешно ведет он себя с иноземными послами…

Софья смеялась над Петром и вслух, и про себя. Однако она, привыкнув с полувзгляда оценивать мужчин, забыла о женщинах. Она забыла, что мачеха Наталья Кирилловна вовсе не была той глупой клушей, какой очень хотела бы ее видеть правительница.

Наталья Кирилловна прекрасно понимала, что Петруше нужно остепениться. До возраста совершеннолетия ему еще расти да расти, а то, может, он и не повзрослеет никогда, при его-то неуемной, чрезмерно любопытной натуре. Однако исстари было на Руси средство, после применения коего человек как бы само собой начинал считаться взрослым, совершеннолетним. Средство это — женитьба. И вот в январе 1689 года Наталья Кирилловна женила-таки непутевого сына на дочери окольничего Федора Лопухина, Евдокии. И Софья никак, ничем не могла запретить это роковое для нее событие! Теперь Петр считался взрослым и мог избавиться от опеки сестры.

Время Софьиной власти истекало. А для нее это значило, что истекает время ее свободы.

Свободы быть такой, какой она хотела быть. Свободы любить…

Конечно, Софья не собиралась просто так сдаться. И когда обнаглевший Петр послал сказать сестре, чтобы не ходила на крестный ход в Казанский собор (а ведь она всегда ходила в прошлые годы вместе с обоими царями!), Софья, понятно, сделала вид, что даже не слышала его посланного. Не удостоила услышать! И пошла за крестами. Тут же семенил, пошатываясь, заплетая ногу за ногу, и немощный Иван. А Петр уехал из Москвы в свое Преображенское.

Само по себе это было плохо: своей выходкой Петр ясно давал понять, что больше не считает Софью правительницей. Но еще хуже, что он даже не пустил к себе на глаза Голицына и других бояр, вернувшихся из второго Крымского похода и явившихся к царю за наградой. Он всем поведением подчеркивал, что с самого начала не одобрял этого похода и не удивлен, что тот окончился провально. Да еще при таких-то полководцах, которые годны лишь на то, чтоб бабьи подолы задирать, а не с татарами да турками воевать!

Конечно, Софья не верила, что Петр сам по себе решился вести себя столь неучтиво и дерзновенно. Его подстрекали царица Наталья, ее брат Лев Кириллович да Борис Александрович Голицын — по насмешке судьбы, двоюродный братец свет-батюшки Васеньки.

Ну что ж, Софья тоже не без советников! Федькина голова небось четырех нарышкинских стоит!

Собрался совет: правительница, Федор, князь Василий. Из своего заиконоспасского затворничества был вытребован Сильвестр Медведев. Он там пребывал в большой обиде на Софью: зачем отдала недавно учрежденную Славяно-греко-латинскую академию не под его попечение, а патриарху Иоакиму, Сильвестрову неприятелю, в богословских спорах с которым он никогда не добивался победы и поладить с патриархом никогда не мог?!

— О Господи, да мне бы ваши заботы! — раздраженно крикнула Софья. — Нашел время свариться! Лучше подумай, что с тобой станет, коли Петр на престол взойдет. Небось не только нам былое припомнит, но и тебе. Ты ведь за моей спиной стоял во время мятежа, когда Ивана Нарышкина в клочья рвали! Петр, может, и дурак, да советники его — люди злопамятные, злоумные.

Сильвестр приуныл, зато бубнить всякую ерунду перестал и принялся размышлять, что делать. Однако сколько они с Голицыным ни тужились, самая светлая мысль все же принадлежала Федору. (Софье еще только предстояло узнать, что Бог, видимо, отступился в тот день от Федора, решив погубить и его, и тех, кто с ним. В том числе и Софью…)

С того дня, следуя советам Шакловитого, правительница принимала самые чрезвычайные меры для обережения своей особы. Никогда не выходила из Кремля без стрелецкой охраны, даже на богомолье, и каждым словом, каждым шагом своим показывала, что пытается оберечь себя от могущего быть со стороны Петра насилия. Когда братец приехал из Коломенского, чтобы поздравить одну из сестер отца, тетушку-царевну Анну Михайловну, с днем ее тезоименитства, вокруг Софьи стояло пятьдесят стрельцов в полном вооружении. Обстановка во дворце была напряженная. Петр смотрел затравленным волчонком, готовым вот-вот укусить…

В Кремле начали находить подметные письма, извещавшие о готовящемся набеге потешных войск на царевну Софью ради ее низвержения, заточения в монастырь, ну а станет противиться — смертоубийства ради. Все эти письма были изготовлены самим Федором Шакловитым или его присными. И вот наконец явилось самое страшное письмо: потешные придут с 7 на 8 августа, убивать будут не только Софью, но и прочих царевен…

Софья делала вид, будто страшно напугана. Впрочем, она и так была напугана неумолимым взрослением Петра, поэтому особенно притворяться ей не приходилось. И вот она, собиравшаяся идти в Донской монастырь на богомолье, ход свой туда отменила и заперлась в Кремле под охраной четырех сотен стрельцов. Еще триста стали караулом на Лубянке. Их подуськивали: надобно-де убить старую медведицу, царицу, а буде сын станет заступаться за мать, то и ему спускать нечего.

О действиях Шакловитого стало известно в Преображенском. Оттуда мигом ринулись ночными тропами лазутчики. Один умудрился пробраться в Кремль и был схвачен чуть ли не возле Грановитой палаты. Это оказался спальник Петра по имени Плещеев.

Пока Шакловитый разбирался с ним, сотник стрелецкого Стремянного полка Ларион Елизарьев и еще семь стрельцов, которые главу Стрелецкого приказа давно ненавидели, имели к нему свои счеты и готовы были даже душу дьяволу продать (желательно подороже), только бы с Федькой сквитаться, порешили предупредить молодого царя, что против него затевается недоброе. Идти в Преображенское решились стрельцы Мельнов и Ладогин.

Понятно дело, что отправились они в путь ночью — ночью же и появились в Преображенском. Петр крепко спал. Пробудившись, охваченный неодолимым ужасом, он выскочил из дому в одной сорочке, босой, вскочил верхом и ринулся куда глаза глядят. Насилу нагнали его в лесу, заставили одеться. После этого Петр во весь дух пустился в Троицкую лавру, куда прибыл через пять часов непрерывной скачки. На другой день в Троицу прибыли Наталья Кирилловна с Евдокией, преданные Петру бояре, потешные войска и стрельцы Сухарева полка. А к вечеру туда же начали собираться иноземные полки. Первым привел своих солдат капитан Франц Лефорт. Слегка отдышавшись от первого страха, Петр начал писать грамоты во все стрелецкие полки и призывать их к Троице.

К слову — доносчики потом были щедро награждены Петром за спасение его жизни. Каждый получил по тысяче рублей — деньги совершенно невероятные! Срубить и поставить избу стоило два рубля, так что ж можно было устроить на тысячу?!

Софье чудилось, еще никогда в жизни не было у нее такого страшного утра, как утро того дня, когда она узнала о бегстве Петра! Шакловитый не верил вестям, пытался перехватывать болтунов, однако уже вся Москва знала о случившемся. Софья и Шакловитый пытались перед ближними людьми делать вид, будто чего-то в таком роде ждали, что все идет как надо, но не могли скрыть тревоги и страха. Не помогали и молебствия, которые неустанно выстаивала Софья. А главное — впервые молитва не облегчала душу.

Она думала, то пробуждение, то утро было самым страшным? Теперь у нее не будет других!

Стрельцы бежали к Петру полк за полком, а попытки Софьи примириться с братом не знали успеха. Патриарх Иоаким откровенно предал правительницу: поехал к Петру якобы за миром, да так и остался в Троице, заявив, что всегда поддерживал молодого царя, а Софье-де пора в монастырь. Да, уходили все, кто был не слишком крепкими узами связан с Софьей.

Тогда она решила сама пойти к Троице, чтобы помириться с Петром. Но и он, и его советники отлично сознавали, что ее встреча со стрельцами может все переменить. Слишком сильным было обаяние ее личности — женщины, государыни, повязанной с ними круговой порукой майского мятежа и хованщины[23]. Поэтому ей не позволили даже близко подойти к Троице. Возле Воздвиженского ее остановил князь Троекуров, верхом ожидавший ее у обочины.

Спешился неохотно.

— Воротись в Москву, царевна, — сказал угрюмо, не глядя в глаза и воротя щекастую рожу, как будто от больной немытой нищенки. Даже и слово «царевна» в его устах отчего-то звучало оскорблением — словно непотребной девкой назвал. — Не то…

— Ты не забыл ли, пес, с кем говоришь? — так и взвился стоящий на полшага позади Софьи Федор, сжимая рукоять нагайки и, по всему, испытывая сильнейшее желание пустить ее в ход. — Опамятуйся!

— Ты сам пес поганый и приблудный, — вызверился Троекуров — без особенной, впрочем, злости, словно и впрямь на ошалелую дворняжку. — А ты, царевна, меня послушай, я ж тебя еще вон с каких пор помню, — он показал рукой чуть выше земли. — Возвращайся в Москву да сиди там безвылазно. А придет царь, в ножки к нему пади и бейся лбом о землю, может, тогда он тебя простит, помилует, в монастырь с миром отпустит, а не поставит голышом посреди площади под кнут, чтоб со стыдного места лоскутами кожу драли!

— Пес! — взвыл Федор, взмахнув нагайкой, и быть бы Троекурову рассечену надвое, ибо Шакловитый был в сей забаве горазд непревзойденно, да лошадь испугалась крика — заиграла, отскочила, невольно заслонила боярина.

Тут охрана Троекурова ринулась вперед, тесня копьями Шакловитого, и он, как ни рвался, как ни ярился, принужден был сдержаться.

— Воротись в Москву, царевна, — уж в третий раз буркнул боярин, тяжело забираясь на лошадь-спасительницу. — Ежели придешь дерзновенно в Троицу, то с тобой поступлено будет нечестно.

И он уехал вместе со своей охраной, а Софья еще какое-то время оставалась при дороге, и почему-то думала она лишь о том, что именно здесь, около Воздвиженского, три года назад срубили голову Ивану Хованскому, верному ей, царевне Софье, Тарарую. А она отдала его, сама отдала на расправу…

Она тогда еще не знала, что самого верного — и самого любимого — ей тоже предстоит отдать.

И вот 1 сентября в Москву явились от Троицы стрелецкие полковники с требованием выдать Шакловитого, Медведева и других сторонников Софьи.

Она не поверила своим ушам и подняла переговорщиков на смех. Выбежала на крыльцо и принялась говорить с собравшимися внизу стрельцами о том, как верен ей Шакловитый, скольким она ему обязана. Но они ничем не были обязаны Шакловитому, а потому мертвое молчание стало ей ответом.

Слишком серьезные силы собрались в то время у Троицы, чтобы каждый из стрельцов не задумался прежде всего о своей участи. Даже судьба царевны уже никого не волновала, что ж говорить о Шакловитом… Сначала они молчали, но спустя несколько дней уже сами лезли в Кремль нахрапом, требуя выдачи Федора «как главного зачинщика бунта и смертного убийства».

Сильвестр Медведев, узнав об этом, ударился в бега. Слова-пророчество Митьки Силина: «Федор Леонтьевич повеся голову стоит, и это значит, что ждет его кручина великая, а то и погибель» — беспрестанно звучали в его ушах. То он жалел, что не спросил Митьку о своей собственной участи, то смирялся с ней, неминучей, какой бы ни была, стремясь, однако, уйти от Москвы подальше…

Ему не удалось.

Не удалось и Софье спасти Федора — прежде всего потому, что он сам не захотел спасаться. Боялся за жизнь царевны, любимой своей царевны. Надеялся купить своей жизнью ей прощение.

Ему это тоже не удалось. Но в то сентябрьское студеное утро, когда вышли они на кремлевское крыльцо — после последней своей ночи, в которой почти не было места любви, зато было много места слезам и молитвам, — Федор Леонтьевич крепко надеялся, что жертва его будет не напрасной. Его уже причастили и соборовали, словно покойника, и царевна, дав ему в руки образ Пресвятой Девы (такой же, какой она дала три года назад Ивану Нарышкину!), в последний раз поцеловала его в лоб — как целуют покойника. Да он и был уже покойником, хоть выдержал еще два дня неистовых, бессмысленных пыток, в которых участвовал и сам Петр — подрастающий орел, вернее, стервятник! — прежде чем его вывели на обочину Московской дороги да срубили ему голову топором. А спустя год на том же самом месте был казнен, после тюремного заключения и пыток, и Сильвестр Медведев: «За его воровство, и измену, и за возмущение к бунту».

Князь Василий Голицын, единственный из всех бояр, сначала не пошел на поклон к новому царю, уехал в свою подмосковную вотчину, но в конце концов отправился-таки в Троицу. Это последнее унижение было для него напрасным: с полпути его завернули в ссылку в Пустозерск. В дороге его нагнал посланник от Софьи — с последним, утешительным письмом и деньгами. Это было все, что она могла сделать в память давней любви. Позднее она узнала, что дальше Мезени Голицын не уехал за тяготами и дальностью пути. Там ее князь и остался избывать свой ссыльный век.

А сама Софья…

Софью царь Петр отправил в Новодевичий монастырь.

Убить ее было нельзя, да и наказать слишком строго невозможно: жди тогда набата и бунта стрелецкого, она все-таки правительница была, царевна. Петр это прекрасно понимал, он знал, какую буйную, неуправляемую силу пытается сдержать в своих руках. Он только и ждал случая, чтобы уничтожить стрелецкое сословие как таковое, только и ждал возможности окончательно уничтожить старшую сестру, которая так долго отстраняла его от желанной власти.

Однако повода для сего у него никак не находилось. Если бы хоть какой-нибудь заговор устроили… Но не устраивалось никакого заговора, хоть ты тресни! И даже попытку нескольких стрельцов подрыть подкоп в келью царевны раскрыли слишком рано: они только-только начали рыть, а Софья об этой попытке и вовсе не знала. Петр потом сильно гневался, что копателей переловили преждевременно, не дали им дорыться до монастыря. Слишком ретивых служивых, которые схватили стрельцов, казнили вместе с ними.

И тогда Петр, прилежный ученик — он ведь и в самом деле учился всему, чему мог, где мог и у кого мог, благодаря этому и стал великим государем! — вспомнил уроки того кровавого майского дня. Вспомнил уроки старшей сестры по устройству стрелецких бунтов…

В 1698 году Петр уехал за границу, оставив у власти князя-кесаря Федора Ромодановского. В это время четыре стрелецких полка взбунтовались тяжелыми условиями службы. Полковники связались с постельницами и другими прислужницами Софьи. После этого в полках начали читать письмо царевны с призывом ко всем стрельцам прийти в Москву, чтобы поставить ее снова на царство. Никому и в голову не всходило поразмыслить, подлинное то письмо или подложное. Всем было известно, что бывшая правительница тоскует в заточении. Уж наверное она мечтает выбраться на волю и воротиться на трон!..

Мятеж кончился полным разгромом стрельцов под Воскресенским монастырем. Боярин Шеин, победитель, подводил под пытку каждого, схваченного в плен, домогаясь свидетельств против Софьи, однако стрельцы молчали о ней. Даже о тех письмах, чтение которых сами слышали, молчали. В это время примчался из заграницы алчущий крови Петр и возобновил следствие. Ему нужно было, чтобы Софья оказалась замешана в деле! От стрельцов перешли к допросам женщин царевны, но даже вымученные пытками признания их были неубедительны.

Петр сам явился допрашивать сестру. Софья держалась с таким достоинством, каким не обладала даже во времена своего недолгого царствования. Сказала только, что письма, которое стало причиной к розыску, она никому не писала и не посылала, тем паче в стрелецкие полки. А что ее звали на престол, так разве это дивно? Она ведь была правительницей несколько лет… за малолетством своего брата Петра. Разве он забыл?

«Брат Петр» ничего не забыл и ничего не мог поделать против сестры, хотя изводил стрельцов пытками. Единодушное их молчание казалось ему сговором, запирательством… Где ему было знать, что стрельцы таким образом отдавали долг той, которую предали девять лет назад!

В последнем порыве ярости и мстительности Петр велел повесить вокруг Новодевичьего монастыря 195 стрельцов. И мертвые глаза их смотрели в окна кельи Софьи пять месяцев кряду.

По приказу Петра царевну постригли в том же монастыре под именем инокини Сусанны. На карауле возле монастыря стоял караул из сотни солдат. Посещения сестер-царевен были разрешены только дважды в год. Выходить инокине Сусанне никуда не велено, переписку ни с кем вести не велено, слушать пения певчих не велено — сестры в монастыре довольно хорошо поют!

Может быть, если бы она повинилась, если бы попросила прощения, пала бы в ноги… Гордыня, говорят, смертный грех. Но она так не думала.

Она думала о другом. О том, например, что не вправе искать добра в саду, в котором сама сеяла только зло. Она желала унижения, поражения, смерти брату — дивно ли, что он желает ей того же? Какою мерою мерите, такою и вам отмерится… Окажись Петр в ее руках, она бы его не пощадила. Еще спасибо, что он по мере сил своих щадил ее женское достоинство. В конце концов, он оказался достойным противником этой женщине, которая была сильнее всех своих мужчин, вместе взятых. Кроме одного — самого последнего, самого любимого, верного, самоотверженного…

Ах, кабы встретиться им с Федором раньше, кабы не судьба ее горькая — судьба царевны, обреченной на монастырское заточение! Ведь все, что она делала, сделала, было лишь для того, чтобы от этого заточения избавиться!

Ну справедливо ли, что мужчины сами вынудили ее бороться против себя, а теперь сами же и наказывают? Ну разве справедливо, что Петр блудодействует когда и с кем хочет, сердцем греется о кого хочет, а женщине сего не дано? Ну разве справедливо?..

Эх, уродись она нежной красавицей — глаза с поволокою, стройный стан и ни единой мысли в голове, — может, ей было бы проще жить? И счастливее? Но она уродилась такой, какая есть, — и получила то, что получила.

Разве это справедливо?!

А впрочем, Софья прекрасно понимала, что не дождется от жизни справедливости. Справедливость — это тоже для мужчин!

Ее не морили голодом — Петр отпускал на содержание достаточно денег. А впрочем, жизнь узницы-монахини была уже кончена, смерть ее оставалась лишь вопросом времени. Но она была слишком горда, чтобы дать ненавистному брату одержать над собой верх. Да, он одолел ее, да, он отнял у нее все, что было ей дорого, отнял всех, кого она любила, отнял даже имя ее, назвав Сусанной…

Однако инокиня Сусанна все же перехитрила своего гонителя. Накануне смерти она приняла схиму. Вновь нареченная схимонахиня Новодевичьего монастыря стала зваться… Софьей.

Под этим именем — своим именем! — государыня-царевна Софья и покинула сей мир.

Ночь на вспаханном поле

(Княгиня Ольга)

Олень уходил, убегал, уносил сиянье полдня на своих молодых, роскошных рогах. О, это был не простой олень — олень-кесарь, зверь-князь! Да, он бежал, он спасался от охотника, но в самом беге его — легком и стремительном — чудился Игорю вызов. Так день уходит от ночи, так лето уходит от зимы, а жизнь — от смерти. Чудилось, не страх придает великолепному зверю прыти, а желание непременно показать человеку, кто воистину властен в этом лесу.

Но Игорь никак не верил в неудачу. Да и не мог поверить! Что с того, что он еще молод? Его отец, великий Рюрик[24], был победителем, и пестун его Олег[25] — победитель, и он рожден быть победителем. Он воспитан и взращен таким, он привык брать не то, что плохо лежит, а то, ради чего надо и кровь пролить, и хрип надорвать, и плечи натрудить, размахивая обоюдоострым мечом, и принимать в лицо последнее проклятие умирающих врагов вместе с их дыханием, и видеть, как жизнь исходит из их обезглавленных тел… И если он вкупе с Вещим Олегом склонил к пятам своим соседние племена, если он топтал хазар и древлян, наводивших страх на слабосильных, так что был ему этот непокорный олень? Еще одна стрела, еще один бросок коня… и зверь будет побежден!

Но стрелы улетали впустую — толком прицелиться не удавалось. А конь засекался, ронял пену с удил, хрипел и косил на всадника красным злым глазом, словно молил о пощаде, словно пытался вразумить: остановись! Не все твое на свете! Не все можно взять силой!

Но всадник не понимал, не хотел понимать. И остановил его не разум, не осторожность. Остановила неумолимая река.

Игорь знал — среди местных жителей она звалась Великой.

Олень, ни на миг не сбавляя хода, возмутил легкими ногами спокойную воду и поплыл, грудью раздвигая плотную серую волну, — закинув горделивую голову, поплыл на другой берег.

Игорь направил коня следом, но на кромке прибрежной травы скакун его рухнул на колени — словно взмолился о пощаде.

Молодой князь скатился с седла, вскочил, ощерился зло. Заметался по берегу. Нечего и думать гнать коня в воду — не выдержит, издохнет. Но ему не жаль было доброго коня, не встревожился он и за свою судьбу: как выберется из леса пешим? Хорошо бы протрубить в рог, кликнуть отставшую свиту, но рог был потерян где-то в лесу, во время этой безумной, безумной скачки.

Да не все ли равно? Игоря все еще дурманил угар погони.

Оленья голова маячила впереди, дразнила, манила. Чудилось, она плавно перекатывается по волнам. Вот еще совсем немного — и зверь ступит на противоположный берег, стряхнет с крутых боков воду и, бросив на неудачливого преследователя последний безразличный — даже не презрительный, а именно безразличный! — взгляд, скроется в чаще.

Нет, еще есть время. Ах, кабы оказаться неведомой силой прямо посредине реки — еще можно выцелить зверя! Его еще достанет стрела! Улль, покровитель охотников, самый меткий из асов[26], поможет! Ах, кабы ему лодку сейчас!..

И тут — похоже, Улль все же услышал этот жадный призыв! — из-за поворота реки вывернулась лодка. Стоя на корме, высокий статный гребец орудовал веслом.

И снова ударило в голову Игоря ожидание удачи, опьянило.

— Сюда! Ко мне! — что было силы закричал он, и лодка повернула к нему, ткнулась в песок.

— Куда тебе? — спросил светловолосый румяный юнец, глядя исподлобья.

Не взглянув на перевозчика, молодой князь оттолкнул лодку от берега и вскочил в нее — да так стремительно, что едва не перевернул.

— Вперед! Вперед! — кричал он, перебегая на нос и снова срывая с плеча лук и колчан.

— А конь твой? — послышался сзади тихий голос. — Неужто бросишь его?

Игорь не оглянулся:

— Греби! Еще успеем!

— Пеший оленя гнать по тому берегу будешь? — промолвил перевозчик, медленно отталкиваясь веслом от близкого дна.

— Не твоя печаль! Греби, кому сказано! — огрызнулся Игорь, почуяв насмешку. — Не понимаешь? Я его стрелой достану! Мой будет, мой!

— Не твой он будет, а водяниц, что на дне реки Великой живут! Жертву им решил принести? — Теперь в голосе перевозчика явственно послышалась усмешка, и князь соблаговолил наконец обернуться.

Игорь пригляделся — да так и замер с полуоткрытым ртом: да ведь это не юнец! Девка!

— Как так? — спросил, недоумевая: надо же, не разглядел он девичьей упругой стати под простой одежонкой из дикого[27] холста?!

— Да вот так, — ответила она, и улыбка вновь приподняла румяные холмики ее щек. — Оленя убьешь — он ко дну пойдет. Кому бы ни достался, а твой не будет!

Глаза у нее были в точности как сизая вода речная. Волосы, перехваченные на лбу кожаным ремешком, сияли под солнцем, словно золото, а иные пряди серебрились, будто степная ковыль-трава.

— Ты кто? — выдохнул Игорь, вмиг забыл про оленя и про все на свете, чувствуя лишь, как блаженная истома наполняет чресла.

— Прекраса.

— Пре… прекрасная!

Истинно так. Красота ее сияла, словно луна в ночи, словно солнечный день в череде пасмурных. А умна, умна до чего! Бесстрашна — смотрит в упор на охотника.

Кто такая? Чья? Волосы распущены — не мужняя жена, юница.

Олень на другом берегу выскочил из воды и, стряхнув с крутых боков сверкающие брызги, скрылся в чаще.

Игорь и бровью не повел. Что олень? Эта добыча будет получше!

— Ты права, — кивнул покладисто. — Поворачивай обратно. Ну! Кому говорят! К берегу!

Его начала бить нетерпеливая дрожь.

Девушка гребла, а сама смотрела прямо, испытующе:

— А не замыслил ли ты недоброе, человече?

— Почему ж недоброе? — Игорь подбоченился, красуясь. — Посмотри на меня. Разве смогу я обидеть такую красавицу? Приласкай — и щедро награждена будешь! Ни одна из моих женщин от меня обиженной не уходила. И ты не уйдешь. Да и зачем уходить? Коли по нраву мне придешься, возьму с собой в Киев, будешь там при мне…

— Видела я, как ты благодаришь того, кто верно служит, — усмехнулась Прекраса, бросая взгляд на коня, который едва-едва мог подняться с колен и медленно потянулся к воде.

— А ты мне не перечь! — сердито крикнул Игорь. — Коли мне что по нраву — я из рук не выпущу! На все пойду, чтобы желание мое сбылось!

— Видела я и то, как ты настойчив! — бросила она в лицо княжичу новую усмешку, взмахом руки указав на противоположный берег, где даже и ветки, скрывшие след оленя, перестали качаться. — Что слабее тебя — силой ломишь. А упорства в тебе нет.

— Увидишь сейчас, есть во мне упорство или нет! — Игорь метнулся вперед, подхватил девушку на руки, выпрыгнул из лодки, которая уткнулась в песок. — Моя будешь — никуда не денешься!

Швырнул ее на берег, навалился было сверху. Она не билась, не противилась: только отвернула губы от его жадного рта, неподвижно смотрела в сторону. Вздохнув, пробормотала:

— Олень ушел от них — ну да ничего, будет водяницам нынче новая подруга.

— Ты о чем? — пробормотал Игорь, зарываясь горящим лицом в прохладу ее спутанных волос, дурея от их запаха и тиская нетерпеливой рукой тугое, сильное тело. Смял на груди рубаху, готовый разорвать.

— Или ты не знаешь, откуда новые водяницы прибывают? — проговорила Прекраса так спокойно, словно не возился над нею распаленный похотью мужчина. — Позора мне не пережить. Вот возьмешь меня насилкою — делать нечего будет, кроме как камень на шею привязать — да и…

Игоря словно в грудь ударили — такая спокойная печаль была в ее голосе. Печаль и обреченность.

Он брал женщин силой — в покоренных селениях. Его возбуждали содрогания беспомощного тела под натиском грубой плоти. Те женщины кричали, молили о пощаде. Боялись.

Эта не боялась ничего. Даже смерти…

Или она заранее знала, чем все кончится? Или она вещая дева? Берегиня этой реки?

Вдруг затрещали ветки, на берег вырвался конь. К гриве припал молодой воин. Асмуд, молочный брат Игоря! Ох, не вовремя явился этот пересмешник!

— Княже! — крикнул встревоженно, а приметливые серые глаза так и метались по берегу. Мигом ухватил взглядом и ошеломленное, взбудораженное лицо Игоря, и девушку, лежащую навзничь… Одетую девушку!

— Дай мне своего коня, — буркнул Игорь. — Мой засекся. Поведешь его в поводу. А ты… — повернулся к Прекрасе. — Скажи, где тебя искать?

— Выбутская весь, — ответила она, садясь и спокойно собирая рассыпавшиеся волосы. — Там я живу. Что, в гости нагрянуть надумал?

Игорь зыркнул исподлобья, сам не зная, какое чувство сейчас владеет им: ярость? Отчаянное нежелание уезжать? Страх перед ее красотой и силой духа?

— Жди меня, а коли сам не смогу приехать, пришлю родича своего, Олега-князя.

— Зачем? — снова послышался ее холодноватый голос, от которого у него кровь начинала кипеть.

Игорь повернул горячего Асмудова коня, подскакал вплотную к Прекрасе — она хоть бы вздрогнула, хоть бы посторонилась! — выкрикнул, не то ярясь, не то смеясь:

— В жены тебя возьму! Поняла? И не смей мне перечить!

Больше не мог он на нее смотреть. Хлестнул коня так, что тот взвился на дыбы и только потом полетел по едва заметной тропе в чащу. Игорь припал к его шее.

«Не оглядывайся! Не оглядывайся!» — твердил себе.

Знал: оглянется — не сможет уехать от нее.

Не выдержал, конечно, — обернулся, но уже сомкнулись за спиной ветви и закрыли от него берег.

Спустя некоторое время Олег, прозванный Вещим, и впрямь привез в дом Игоря девицу Прекрасу. И стала девушка с реки Великой любимой женой князя. Поскольку она была сиротой, Олег был на свадьбе ее посаженым отцом. Оттого и назвали ее Ольгой.

Как гласят предания, было это в лето 6411-е от сотворения мира, или в 903-м — по Рождеству Христову.

* * *

— Княгиня, к тебе этот просится… — Отрок замер у порога, переминаясь и отводя глаза.

— Кто? — не сразу отозвалась Ольга, погруженная в размышления.

— Ну этот, черноризец… — Голос отрока подрагивал от сдерживаемого страха.

Ольга с трудом сдержала улыбку. Она уже привыкла, что в Киеве побаиваются Григория — монаха, странника, приехавшего из Византии для того, чтобы устроить соборную церковь Святого Ильи. Ее прихожанами стали хазары и русы, побывавшие в разное время в Византии и принявшие там христианство. Ольга была истинной хранительницей домашнего очага — очага всего города, всего Киева. Рядом с этим очагом должно быть тепло всякому домочадцу. Именно поэтому она покровительствовала новой церкви, привечала монаха у себя, но не более того — не слишком-то вслушивалась в его обольстительные речи о распятом сыне Божием.

Не до того ей стало. В отсутствие князя-мужа всегда столько хлопот… Особенно в это лето — безумное, жаркое, засушливое лето! Измучилась земля, измучились люди. В капищах день и ночь курились священные костры, облакопрогонники[28] прилагали все силы, чтобы нагнать на небеса хоть малую тучку, но все напрасно: видно, разгневался Сварог, отец богов и людей, на своих неразумных детушек и теперь желал их смерти. Рассказывали, некогда боги подвергли людей страшному испытанию, наслав на них Всемирный Потоп, но эта медленная смерть от жары и жажды была куда хуже всякого потопа.

Ольга страдала вместе со своими людьми, но даже и теперь не покидала ее мысль о том, что засуха как-нибудь да избудется, дождь может разразиться в любой день — вдруг, как благословение небес. А вот ее небеса, видимо, прокляли. За что?!

Вот уже сколько лет она замужем, теперь и молодой ее не назовешь, а она все никак не может родить. Диво, что Игорь любит ее, словно в первый день, что до сих пор не отослал от себя. Ведь у него, кроме жены, много и других женщин — наложниц: красивых, молодых, волнующих. Нет же — постоянно навещает ложе Ольги, любит ее, силится заронить в ее лоно свое семя… но все напрасно! Воистину прокляла светлая, весенняя богиня Лада свою жрицу!

А разве Ольга не служила ей? Разве не пекла блины в дни Масляницы и не плела венки в новолунье в честь Мокоши, богини плодородия и судьбы? Когда наступало время пахать землю, а мужчины были в военном походе, именно княгиня пролагала первую борозду в честь Велеса, скотьего бога и покровителя плодородия, второго по значению бога славян после Перуна-громовержца. И ее ничуть не пугало то, что вместо лошади в плуг был впряжен медведь — воплощение Велеса…

И точно так же она первой шла опахивать город, если к нему подступала страшная моровая язва, или коровья смерть, или иная повальная болезнь, которая не щадила ни старых, ни малых.

Служению богам, людям, мужу были посвящены ее годы. Они шли и шли, а Ольга — красавица княгиня, верховная жрица, которой поклонялись, которую любили, которую почитали, — старела. Конечно, старел и ее муж, однако мужчинам года только доблести прибавляют, Ольга увядала, словно бесплодное дерево. Словно так и не расцветший цветок. Чем, чем она прогневила богов? Уж она ли не служила им? Она ли не молила их?

— Княгиня… — подал голос забытый отрок.

Ольга встрепенулась, отогнала тягостные мысли.

— Григорий пришел? Ну, пусть войдет.

Вообще-то Григорий ей очень нравился. Это был умный, образованный человек — грек, отлично знающий обычаи многих стран, ибо он всю свою жизнь только и знал, что путешествовал. А уж как он умел рассказывать! Ольга называла его своим скальдом, своим Бояном — песнопевцем, сладкоголосым соловьем, баюном. На сей раз Григорий поведал ей историю о франкском короле Хлодвиге[29] и его жене Клотильде. Он жил лет за пятьсот до княгини Ольги и был основателем Франкского королевства. Жену себе он выбрал по великой любви, а вовсе не по династическим интересам, однако эта любовь долго не была увенчана рождением детей. Хлодвиг был язычником. А Клотильда — христианкой. После смерти отца она несколько лет провела в одном из монастырей Бургундии. И задумалась: а не даруют ли небеса детей ей и Хлодвигу, если она обратит мужа в христианскую веру?

— И что же произошло? — с трепетом душевным спросила княгиня Ольга.

Григорий сурово повел бровью:

— Королева молилась… она долго молилась! Хлодвиг сначала противился ее воле, однако он очень любил жену и как-то раз решил: быть может, ее бог и впрямь могущественнее его идолов? Он принял крещение, он стал первым христианнейшим франкским королем.

Григорий помолчал, строго глядя на княгиню, а потом изрек:

— После этого у них родились три сына!

Ну да он врал, конечно. Ибо сыновья Хлодвига (Хильперик, Сигеберт и Гонтран) появились на свет еще до того, как франкский король прошел обряд крещения. И, между прочим, были у них с Клотильдой и другие дети, да только умирали они во младенчестве, сколько ни молила своего бога рыдающая королева. А крестился Хлодвиг вот почему: аллеманы[30] — дерзкие грабители и разбойники — вторглись во Франкское королевство и захватили Эльзасскую равнину. Хлодвиг и его войско пытались остановить их продвижение, но удача отвернулась от них и обратила свой благосклонный лик к врагу. Тогда король в полном отчаянии воззвал к богу Клотильды — и тотчас после этого аллеманы бежали. Франки одержали победу — и король принял решение креститься, посвятив себя Господу Богу Иисусу Христу.

Эту военную байку Григорий рассказывать Ольге не стал: знал, что не произведет нужного впечатления. Для нее сейчас имели значение только дети. Хотя бы один ребенок! Сын!

Наблюдая, как омрачилось лицо княгини, как задумалась она, Григорий уже мысленно потирал руки: кажется, дело почти слажено. И только собирался ввернуть какое-нибудь подходящее к случаю библейское изречение, к примеру, насчет того, что вера горами двигает, как вновь появился отрок-слуга и передал княгине, что ее хочет видеть Святослав, жрец из святилища Сварога.

Только в этот храм да еще в капище Перуна-громовника не имела права войти великая княгиня. Ведь то были божества мужчин! Тем более удивительным показалось Ольге, что Святослав, хранитель огня Сварога, явился к ней.

Выразительно поглядев на Григория, Святослав опустил глаза и не сказал ни слова, пока священник, поджав обиженно губы, не удалился.

— За что ты не любишь его? — спросила Ольга, оскорбившись за своего друга.

Старый, словно бывший при начале мира, жрец только блеснул на нее глазами — и заговорил о другом, как бы и не слыша пустого вопроса:

— Княгиня, господин наш в походе. Я пришел к тебе. Помоги народу своему.

Ольга напряглась. Она понимала, о какой беде говорит Святослав. Только сегодня утром ей сообщили, что ночь унесла еще несколько жизней. Сухой южный ветер высасывал здоровье из старых и малых.

— Я не спал уже несколько ночей, — сказал Святослав, не сводя с Ольги усталых глаз. — Я вглядывался в изменчивый узор светил небесных, пытаясь найти ответ на страшный вопрос: неужели нынче же и окончит свой путь по земле род людской? Наконец я уснул, сморенный духотой и усталостью, и, видно, Сварог сжалился над своим верным служителем, потому что ночью увидел я вещий сон. Теперь я знаю, как заклясть дождь! Мы сами виноваты в том, что разразилась засуха.

— В чем же мы виноваты? — нахмурилась Ольга. — Разве мы не приносим богатые жертвы в храм Сварога, отца нашего? Вспомни: как только войско князя возвращается из похода, оно щедро одаривает святилище. И когда Игорь вернется вновь, он тоже не пожалеет даров!

— И все же боги гласят, что мы сами виновны в своей беде, — твердо повторил Святослав. — Воины в далеких краях льют человеческую кровь, словно воду. Воротясь из одного похода, они сразу отправляются в другой. Все мужчины беспрестанно с кем-нибудь сражаются, а в селах остаются одни женщины, дети и немощные старцы. С утра до ночи они заняты непосильным трудом. Они пашут и сеют, они валят лес для новых домов, они собирают урожай. Ты водительствуешь ими, княгиня. Ты тоже не щадишь себя… И мужчины, и женщины слишком заняты, чтобы любить друг друга: одни поглощены войной, другие — работой. Женщины даже начали пить злые зелья, которые мешают зачатию, потому что беременные не могут работать. Вот ты, княгиня, помнишь, когда в последний раз в твоем граде родился ребенок? Нет? И я не помню. У нас осталось совсем мало детей! Если так дальше пойдет, не понадобится никакая Божья кара: люди сами себя выведут под корень.

Княгиня призадумалась. А ведь Святослав прав! Жажда славы и воинских почестей совершенно затмила взоры мужчин. Они расплескивают свое семя в побежденных городах, силою беря чужих женщин, а на своих не остается сил.

— Что надо делать? — сердито спросила Ольга.

И ей вспомнился рассказ Григория. Как странно, что именно сегодня он приходил и рассказывал про короля франков и его супругу-христианку! Не знамение ли это? Не знак ли небес?

Но эта мысль мелькнула и исчезла, потому что Святослав заговорил о том, что видел во сне. Княгиня так и ахнула от изумления, а жрец вздохнул:

— Жаль, что я немолод…

— Но я тоже немолода, — пробормотала Ольга, краснея. — Ты не можешь требовать, чтобы я участвовала в этом. Я — княгиня. Мой муж в походе. Я не могу…

— Мужья других женщин тоже в походе, — прервал Святослав. — Ты предлагаешь и им остаться дома? Кто же исполнит обряд? Неужто только незрелые девы? О нет, не это я видел во сне!

— Но кто… но с кем?.. — начала спрашивать Ольга помертвелыми губами, сама стыдясь своего смущения: казалось бы, не ей, нет, не ей, княгине-жрице, участнице самых тайных и сокровенных обрядов, стыдиться того, о чем говорит Святослав. Она знала, что княгиня-жрица стоит между своими людьми и богом, стало быть, она первой должна исполнять провозвещание небес. Откуда же в ней эта робость, эта дрожь губ, трепет пальцев, холодок, бегущий по спине?

— Не трудись вопрошать, — понял ее смущение жрец. — Пусть земля ждет. Сварог пошлет ей потоки дождя.

Ольга не посмела спрашивать. Смысл загадочного ответа был ей понятен. И хоть возроптала в ней верность любимому мужу, хоть противилась княгиня внутренне тому, что придется свершить в нарушение этой верности, она все же знала: долг правительницы и жрицы велит ей подчиниться воле Сварога.

И княгиня подчинилась: вызвала к себе трех жриц и наказала им до наступления ночи обойти все дома в городе и передать, что нынешняя ночь станет ночью жертвоприношения.

Как только знойный день сменился жарким вечером, а в немилосердно чистом небе начали неохотно зажигаться первые звезды, все женщины, не посмевшие ослушаться своей княгини, поспешили выйти за городские ворота на большое поле. Трава на нем пожухла от зноя, земля была грубой и жесткой, словно берег соляного озера. Женщины стояли и ждали.

Княгиня стояла не впереди, как обычно, а среди них, в самой простой одежде. Впрочем, лишь только сгустилась тьма, как Ольга первой медленно развязала пояс, первой спустила с плеч рубаху и позволила ей упасть на землю. Все остальные тотчас последовали ее примеру.

Тишина стояла вокруг — сухая, грозовая тишина! Но вот земля слабо вздрогнула от топота. И задрожала сильней. К полю бежали люди — много, много. Вот вдали, в сумерках показались белые тени. Это были мужчины. Много мужчин. Нагие мужчины бежали к нагим, терпеливо ждущим женщинам.

— Принесите жертвы Земле-Матери любовью и чадородием! — послышался громовой голос. Это старый жрец Святослав взывал к людям.

Жаром зажгло кровь. Сердца застучали быстрее. Мужчины смотрели на женщин, а женщины смотрели на мужчин. Губы смыкались, сплетались руки. Пары возлегали на лоно земли и предавались страсти. И казалось людям, будто они изведали вкус любви впервые в жизни.

Одна только Ольга еще не лежала на земле, раздавленная чужим жадным телом. Мужчины обегали ее, словно она была защищена незримым щитом.

Мелькнувшее было облегчение тотчас исчезло, сметенное отчаянным, только женщине понятным чувством стыда и заброшенности.

«Я стара! Я страшна! — подумала княгиня в ужасе. — Никто не хочет меня! Я никому больше не нужна!»

Слезы горькой обиды ожгли глаза, и вдруг чья-то рука легла на ее плечо.

Ольга обернулась так стремительно, что чуть не упала. Но ее поддержал мужчина, стоящий рядом.

— Свенельд? — выдохнула она. — Ты здесь?!

Это был один из лучших воевод Игоря. Возрастом несколько младше князя, он изумлял своей отвагой на поле боя и мудростью в управлении уделом. Игорь уже давно отдал ему дань с угличей и право селиться в их землях. Если бы кто-то осмелился трепать языком о причинах такой щедрости, он мог бы сказать, что Игорь удалил Свенельда потому, что красивый молодой воин слишком пристально смотрел на юную жену князя. Да и она поглядывала на него с удовольствием. Может, Игорь убил бы Свенельда, но у него были одни только подозрения, а таких храбрецов, как этот удалец, было еще поискать!

Это случилось двадцать пять лет назад. С тех пор Свенельд наведывался в Киев лишь изредка. Он сопровождал Игоря во всех походах, однако нынче оставался в своих землях. И вот он здесь!

Ольга поняла, что имел в виду Святослав, говоря о потоках дождя. Он привел в Киев дружину Свенельда!

— Это не Сварог послал засуху, — проговорил вдруг Свенельд. — Это… это моя тоска по тебе иссушила землю!

О да, земля была сухая, она царапала спину Ольги. Воспаленное дыхание княгини заглушало сладострастные стоны, раздававшиеся со всех сторон. Увлажнилась земля под телами, обильно политыми любовным потом. И вдруг стало темно. Ольга открыла глаза, затуманенные любовной истомой, — и увидела за плечом Свенельда, что лик луны скрылся за черной пеленой. Тучи заволокли небо, а в следующий миг первые капли дождя упали на обнаженные, разгоряченные тела.

Дождь превратился в ливень, но чудилось, люди этого не замечают. Никто не ушел с поля до самого утра!

Святослав стоял на краю поля, смотрел на смутное колыхание тел, слушал слитные стоны счастья, утирал с лица потоки ливня, и чудилось ему, будто сам отец Сварог-Небо не мог остаться равнодушным к буйному любодейству и явился оплодотворить Мать-Землю.

«Жаль, что я немолод», — снова вздохнул Святослав.

Когда дружина князя воротилась в Киев, о засухе уже не вспоминали. Но память о чародейной ночи сохранилась. Воины обнаружили в своих домах беременных жен. Никто не посмел их пальцем тронуть, никто не посмел недоброе слово сказать: ведь они зачали от посланцев Сварога, и каждый ребенок был теперь как бы сыном бога, сыном благодатного ливня и вспаханной земли.

Молчал и Игорь. Глаза его были устремлены на беременную жену с прежней любовью, и Ольга поняла: Игорь так же, как она, мечтал о сыне, так же боялся наступающей старости и бесплодного засыхания. И так же, как она, радовался, что небеса отозвались на его моленья…

Ольга мечтала лишь об одном: чтобы Игорь никогда не узнал, никогда не догадался, в чьем именно обличье Сварог явился к его жене!

И вот родился сын. Сын родился у великой княгини! Игорь явился к жене и, по обычаю, спросил, каким именем желает она назвать сына. Губы Ольги уже дрогнули сказать: «Свенельд!», но что-то кольнуло в сердце. Страх? Осторожность? Или жалость к мужу? Поэтому она вымолвила:

— Святослав.

Игорь кивнул: так звали жреца Сварога. Хорошее имя — Священная слава. Имя для настоящего воина.

— Святослав! — закричал Игорь, показывая новорожденного собравшейся дружине.

Ольга опустила веки. Славяне говорят, что у каждого человека должно быть еще одно имя — тайное, сокровенное, никому не ведомое, кроме бога, под покровительством которого он рожден. Пусть один лишь Сварог знает, что тайное имя Святослава — Свенельд. Пусть одному лишь Сварогу будет известно, кто истинный отец мальчика!

Но ведал сие не только Сварог…

* * *

Прошло три мирных года. Ольга чувствовала себя счастливой — как никогда раньше. Подрастал сын, пестуном его был Асмуд — молочный брат Игоря, и под водительством этого могучего воина Святослав чуть не с колыбели начал тянуться к оружию. Ольга все никак не могла поверить в чудо: у нее — сын! Она расцвела от счастья. И чудилось ей, что никогда раньше, даже в юные годы, не была она такой красавицей. Впервые за последнее время без страха, а с гордостью смотрелась Ольга в зеркало, привезенное ей мужем из греческого похода.

Но спокойные времена в ту баснословную эпоху были редкостью… И вот как-то раз вспыхнула ссора между дружинниками Игоря. Военная добыча подошла к концу, а рать богатеет не миром, но битвой. И стали дружинники смутьяниться, упрекать князя за то, что давно не платит им жалованья:

— Отроки[31] Свенельда богаты оружием и одеждой, а мы все обносились, словно нищие, а не княжьи воины. Пора, господине, идти за данью. И себе добудешь, и нам.

Ольга, которая была при сем разговоре, увидела, как лицо Игоря окаменело. На воре, всем известно, шапка горит: она не могла спокойно слышать имя Свенельда и сейчас почуяла вещим сердцем беду. Дошли до князя какие-то смутные слухи, или, может быть, он уже не мог спокойно видеть черные глаза сына. Ведь и он сам, и Ольга были светлооки, как истинные варяги-русь, а Свенельд, матерью которого была смуглая женщина из племени радимичей, зачаровывал всех своими глубокими черными глазами. Игорь потерял голову и утратил всякую осторожность. Подавленная, глубоко запрятанная ревность вырвалась из бездны души и ослепила его. С женой простился, как никогда раньше, холодно. Ну а Ольга, впервые утратив привычную сдержанность, зарыдала в голос, когда завилась пыль за последними конями двинувшейся в поход дружины. Горько было — невыносимо, томила смертная мука. А может быть, она уже чуяла, что больше никогда не увидит Игоря живым?

Так оно и вышло.

Взято было у древлян много — столько, что увезли дань с трудом. Однако Игорю показалось этого мало. И, отправив домой большую часть дружины, он с оставшимися воинами вернулся в Искоростень — главный град земли древлянской — и потребовал еще дани. Узнав о его возращении, древляне мрачно рассудили:

— Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его. Так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит!

Они убили Игоря и дружину его, так как было ее мало. И зарыли тела в лесу.

Это было самым страшным для Ольги. Не гибель мужа — вернее, не только она. Воин должен быть готов к гибели, это участь его! Она была в ужасе прежде всего от того, что князя, воина, потомка варягов зарыли в землю, словно падаль…

Викинг, варяг попадал в Валгаллу, рай для воинов, только в том случае, если тело его было сожжено в погребальной ладье. Именно этот корабль доставлял его в обитель мертвых, только огонь возрождал для новой жизни на том свете. А Игорь был лишен этой чести. Его закопали в землю, будто смерда… На тот свет он придет наг и нищ, без оружия, без боевого коня, без необходимого припаса. Бедняком придет, хотя собрал в своем доме множество драгоценностей и прекрасных, редкостных вещей. А главное — он явится на тот свет один-одинешенек, без боевого коня и раба, без наложниц своих. И — без любимой жены…

Неведомо, взошла ли бы Ольга на погребальный костер мужа в знак своей нескончаемой, непереносимой скорби. Может быть, да. А может быть, и нет: ведь у нее подрастал сын, которому необходима материнская любовь и забота. Он слишком мал был еще, чтобы остаться один! Однако то, что ее, княгиню, лишили права выбора, что не удалось решить для себя: жить или умереть, — это приводило ее в бешенство и лишь усугубляло скорбь.

Но что же было делать? Пришлось смириться с навязанным ей жребием и остаться жить — остаться правительницей, великой княгиней. Государыней.

За свои неоспоримые права владычить в Киеве Ольга могла не опасаться: она осталась, как говорили в старину, матерою вдовою: матерью при сыне-наследнике. Именно она должна была сидеть на вдовьем стольце, то есть сидеть на княженье, управлять землею, домом, владением, имуществом умершего князя. Это был старый обычай, общий для славянской земли. И она управляла землею, как подлинный князь. В самом деле — она поступила как истинный правитель и воин (неслучайно употребляются эти слова в мужском роде!). Первым делом правитель показывает врагу свою силу и мощь. Первым делом воин требует кровь за кровь.

Ольга первым делом отомстила за мужа.

В истории, которая будет рассказана дальше, поражает наглость древлян. Воистину это было дикое, безбожное племя, даром что говорило на славянском наречии. Только древляне — среди множества всех других соседних племен и народов! — усомнились в праве Ольги владеть Киевским престолом. Что за глупости?! Женщина — правительница? Не должно такого быть. Надобно выдать княгиню русов замуж за князя древлян Мала и дать ему править в Киеве и владеть всей окрестной землей! Вот как решили они.

Древлянам понадобилось усугубить свою победу над Игорем. В принципе, их можно понять — одолев князя, они сочли княгиню легкой добычей: «Вот убили князя мы русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала, и Святослава возьмем, и сделаем ему, что захотим».

И в беспримерной наглости своей они отправили двенадцать лучших мужей сватами к Ольге. Их ладья пристала под Боричевым подъемом.

Ольга в то время была в Киеве уже не одна: ее охранял, во-первых, Асмуд, пестун Святослава, а во-вторых… в Киев прибыл Свенельд. Причина приезда была приличная: он привез своего сына Мстишу, Мстислава, чтобы был друг у маленького княжича. Сам Свенельд стал вторым воспитателем Святослава. Естественно, что Ольга позвала отца для воспитания сына. Однако если и делила она украдкой ложе с храбрым воеводою, то никому в Киеве сие не было ведомо.

Итак, пришла весть о том, что чужие в городе и требуют принять их. Ольга позволила пропустить древлян к себе, на княжий двор. Великолепие города поразило этих полудиких лесных жителей. Княжий терем был каменный! Идолы богов были позолочены и посеребрены!

Но куда больше ошеломили послов красота и разумная речь княгини. Глаза у них разгорелись. Они уже воображали, как князь их Мал станет владеть этой величавой женщиной, а Киев отдаст им на разграбление. Разум у них помутился от жадности — и поэтому они слышали только то, что хотели слышать. А между тем Ольга смеялась над ними. Даже издевалась — каждым словом своим издевалась!

— Гости добрые пришли! — лукаво провозгласила Ольга, глядя на сватов, участь которых была ею определена еще до того, как они ступили на песок днепровский.

Перед ней стояли мертвецы — правда, они пока не знали этого. И, в самонадеянности своей, не разгадали первой загадки княгини. Кого называли русы добрыми гостями?

Конечно, Смерть! Ольга сообщила гостям, что они уже мертвы…

— Пришли, княгиня! — с тупой важностью ответствовали послы.

— Говорите, зачем пришли сюда? — спросила княгиня.

— Послала нас Деревская земля с такими словами, — дерзко объявили послы: — «Мужа твоего мы убили, ибо муж твой, будто волк, расхищал и грабил. А наши князья — хорошие, потому что ввели порядок в Деревской земле. Пойди замуж за князя нашего за Мала!»

Княгиня молча смотрела на послов. Свенельд, стоявший на полшага позади нее, схватился было за меч, пораженный такой беспримерной неучтивостью подданных по отношению к повелительнице. Однако Ольга лишь плечом повела, даже не оглянувшись, и воевода опустил руку.

Послы ничего неладного не заметили: сочли, что княгиня ошеломлена предложенной ей честью, оттого и молчит.

— Любезна мне речь ваша, — наконец проговорила Ольга. — И правда: мужа моего мне уже не воскресить… Но хочу вам честь завтра воздать по заслугам перед моими людьми. Идите сейчас к своей ладье, а когда утром придут за вами мои посланные и станут звать ко мне, вы им скажите: «Не поедем на конях и пеши не пойдем, но понесите нас в ладье!» И принесут вас в ладье на мое подворье, как добрых гостей!

Древляне ушли, совершенно ошеломленные оказанным приемом, вне себя от восторга. Ольга смотрела им вслед, пока не закрылись ворота. Потом обернулась — и встретила жесткую улыбку Свенельда.

— Верно ли я понял, княгиня моя? — спросил он негромко, и Ольга только кивнула в ответ, радуясь, что ничего не надо объяснять.

Асмуд был тугодум, ему потребовалось больше времени, чтобы догадаться, зачем Свенельд от имени княгини велел вдруг копать яму на теремном дворе вне града. Но в конце концов понял и он — и содрогнулся, словно приоткрылось ему печальное будущее и послов древлянских, и всей Деревской земли.

Наутро появились на берегу Ольгины посланцы, и с поклонами пригласили сватов на княжий двор:

— Зовет вас Ольга для чести великой!

Те, раздуваясь от спеси, отвечали, как было подсказано, не ведая, что сами произносят свой смертный приговор:

— Не едем ни на конях, ни на возах, ни пеши не идем! Несите нас в ладье!

Ольгины люди отвечали с притворной горестью:

— Ох, нам неволя! Господин наш убит, а княгиня хочет за вашего князя!

И склонили свои гордые головы, и водрузили на согнутые спины древлянскую ладью, а послы сидели, избочась, надутые до такой степени, что даже не сразу сообразили: а несут-то их не на княжий двор, а неведомо куда! Где им было вспомнить тот самый варяжский обычай, согласно которому умерших в последний путь несли в ладьях, на плечах друзей и сородичей… Ни за что не разгадать им было Ольгину изощренную загадку — последнюю в их жизни. Несколько мгновений — и ладью вместе с послами швырнули в глубочайшую яму.

Едва живые послы возились там — в крови, не владея переломанными членами, — а Ольга подошла к краю ямы и, чуть склонясь, спросила глумливо:

— Хороша ли вам честь?

— Пуще нам Игоревой смерти! — раздался стон снизу. А княгиня бросила в яму первую горсть земли и велела своим людям:

— Засыпайте могилу!

И древлянских послов засыпали землей — живьем.

Ольга могла быть довольна: погребальный обряд по Игорю исполнялся — постепенно, но исполнялся. Сначала ладья… Теперь черед за огнем… И огонь не заставил себя долго ждать.

Свенельд, впрочем, был обеспокоен. Он предвидел, что древляне либо придут мстить, либо зашлют новых сватов с оскорбительным для чести киевской княгини предложением.

Свенельд уговаривал Ольгу выйти замуж за него — и это, в общем-то, было разумное предложение. Родовитостью он был почти равен и Ольге, и Игорю, воинской доблестью и славою побед своих тоже мог поспорить с покойным князем. Его уважали дружинники, его почитали жрецы. А главное — он был отцом Святослава! Именно Святослав, по мысли Свенельда, и должен был стать связующим звеном между своими родителями.

Но именно сын развел их навеки…

Нет, Ольга продолжала любить Свенельда. Она пускала его на свое ложе и приходила на ложе его. Но — тайно. Ночью! Явь, свет дневной, молвь людская — это было не для них. При всей своей внезапной, запоздалой любви к этому человеку, при всей своей благодарности ему — ведь Свенельд дал ей Святослава! — она не была готова подчиниться мужчине и уступить ему власть.

Кроме того, Свенельд уже имел жену. Она была дочерью вождя угличей, и отвергнуть ее принародно означало нажить себе новых врагов. А у Ольги и без того хватало хлопот. Но главное было в том, что Свенельд уже имел сыновей от этой угличанки — Мстишу, несколькими годами старше Святослава, и второго — Свенельда, названного в честь отца, и третьего, еще маленького, — Люта. Ольга не хотела даже мысли допустить о том, что у Святослава может появиться соперник. Киевский стол может и должен принадлежать только ее сыну!

Она любила Свенельда всей душой — но… не верила ему. А потому отказала.

Ему пришлось оставаться ночным гостем княгини — и пестуном ее сына, Святослава Игоревича… Свенельд вынужден был довольствоваться тем, что ему предлагали, — чтобы не потерять всего.

Итак, немедленно после «погребения» древлянского посольства Ольга спешно послала в Искоростень своих людей с посланием.

Ольга обращалась напрямую к князю Малу: она-де с великой охотой пошла бы за него, но киевский народ мало чести для своей княгини увидел в первом посольстве. Желают киевляне, чтобы свататься к ней прибыли наилучшие, наибогатейшие, первейшие и отважнейшие мужи земли древлянской.

Ничего дурного не подозревая, древляне спешно отрядили новых сватов.

Едва те ступили на киевскую землю, как вышла к ним сама княгиня и предложила обмыться в бане — перед встречей с ней.

Послы согласились, даже не подозревая, что Ольга продолжает свою игру в загадки. Ну уж такую-то простую разгадать могли даже недалекие древляне! Ведь у всех народов существует обычай обмыться перед решающей битвой, чтобы чистому встретить смерть. Да и вообще — обмывают перед погребением покойников. А встреча с Ольгой должна была стать для древлян встречей со смертью.

Но древляне даже в голову взять не могли такую степень коварства и хитроумия! Они потащились в баню покорно и безропотно, словно жертвенные животные. И… были сожжены в ней заживо по велению княгини киевской.

Итак, один погребальный костер в честь Игоря уже был возжжен, однако Ольге этого все еще казалось мало. Мечталось, чтобы погребальным костром князю-мужу стала вся земля Деревская!

Она спешно собрала небольшое войско. Медлить нельзя было ни в коем случае: даже древляне, при всей их недалекой самонадеянности, рано или поздно должны были обеспокоиться о судьбе своих посольств, канувших в Киеве, словно камни в воде. Во главе войска пошел Свенельд — Асмуд остался в Киеве при Святославе. В Искоростень отправились послы с известием: Ольга готова выйти за Мала. Однако ей надо справить погребальную тризну по Игорю. Пусть-де древляне в знак примирения с княгиней наварят меды для поминального пира и пришлют лучших своих мужей вместе с Ольгой оплакать покойного князя. Тризна была в обычае у славян. И у русов.

— А где люди наши, те, что мы послали за тобой? — спросили встречавшие ее древляне.

— Идут следом, — ответила Ольга глумливо. — Идут с дружиною мужа моего.

Древляне удовольствовались ее ответом, даже не пожелав задуматься над заключенным в нем зловещим намеком. «Дружина мужа моего…» Ведь эта дружина была истреблена под Искоростенем вместе с Игорем! Не дивно ли, что вместе с нею идут послы древлянские?!

Ничего не заметили, ничего не поняли — в который уже раз!

Ольга лелеяла надежду, что из города выйдет сам князь Мал. Однако тот, видимо, счел, что больно много чести этой женщине окажет его присутствие на поминальном пире по ее мужу. Да и где это видано: плакать на могиле убитого тобой врага? Мал не появился на тризне — и этим на некоторое время отсрочил свой смертный час, — а послал других древлян из самого Искоростеня. И жителям ближних городов[32] приказал почтить княгиню киевскую.

Сидеть на куче земли, в которой гниют кости любимого мужа, Ольге было тошно. Еще невыносимее была мысль, что Игорь убит врагом. Она знала, что в его обычае и в обычае многих славянских воинов было, почуяв поражение, самому вонзить в сердце меч, самому пресечь жизнь, ибо, убитый врагом, он должен будет служить ему на том свете, а воины таким образом хотели сохранить свою вольность и в будущей жизни. Варяги-русы считали иначе — для них всякий убитый в бою был эйнхерием и получал право вечной жизни в Валгалле. Но ведь Игорь пал не в бою! Его казнили, как преступника, как вора!

Мысль о том, что князь ее должен будет на том свете прислуживать ничтожным древлянам, своим убийцам, заставляла сердце Ольги гореть. Она с трудом сохраняла спокойствие во время тризны, только знай приказывала своим отрокам подливать меды древлянам снова и снова. Наконец эта пытка для ее терпения закончилась. Княгиня отошла от кургана, кивнув Свенельду. Ей подвели коня. Как только всадница, сопровождаемая небольшим охранением, скрылась в лесу, Свенельд подал знак. Его воины выхватили мечи, и… началось истребление древлян! Их побили около пяти тысяч — без различия пола и возраста, мирных жителей и воинов.

А спустя малое время из Киева вышло в Деревскую землю огромное войско. Наконец-то уразумел князь Мал, что все это время хитрая княгиня водила его за нос. Ярости его не было предела. Но воспоминание о том, как легко удалось справиться с Игорем, окрыляло. А уж когда сошлись два войска в чистом поле, как водилось в те времена, тут уж князь древлянский едва со смеху не помер: вооруженных киевлян возглавлял… Святослав! Четырехлетний ребенок сидел верхом в полном воинском облачении и с крошечным копьецом в руке!

Войско древлянское разразилось смехом, когда, по знаку Свенельда, Святослав метнул свое копье — оно пролетело между ушами коня и ударило его в ногу. Древляне все еще хохотали, не могли угомониться, когда Свенельд провозгласил:

— Князь уже начал — последуем, дружина, за князем!

Ну, тут-то древлянам стало не до смеха. Которые не были побиты сразу, те обратились в бегство и полегли на пути к своим городам. Иным повезло скрыться за высокими стенами. Иным даже удалось добежать до самого Искоростеня! Потом-то они позавидуют тем, кто был убит в бою, но пока благодарили своих богов…

Ольга начала осаду Искоростеня. Длилась осада целое лето. Древляне и помыслить не могли сдаться: понимали, что неистовая княгиня не намерена их щадить за убийство Игоря. И вновь Ольга удивила врагов — послала к ним своего человека, который от имени великой княгини вопросил:

— До чего хотите досидеться за стенами этими? Все ваши города уже сдались мне и обязались выплачивать дань. Там уже возделывают свои нивы и земли, а вы, отказываясь платить дань, собираетесь, видно, с голоду умереть?

Древляне озадаченно отвечали:

— Мы бы рады платить дань, но ведь ты хочешь мстить за мужа своего!

— Я уже мстила за обиду своего мужа, когда приходили вы к Киеву в первый раз и во второй, а в третий раз мстила, когда устроила тризну по своем муже. Больше уже не хочу мстить — хочу только взять с вас дань помалу и, заключив с вами мир, уйду прочь.

Древляне не в силах были поверить в такое счастье и спросили с опаскою, ожидая неведомо чего:

— Что хочешь от нас? Мы рады тебе дать мед и меха…

Ответ Ольги был таким:

— Нет у вас ни меда, ни мехов, а припасы все приели, я знаю. Поэтому и прошу у вас мало. Дайте мне от каждого двора по три голубя и по три воробья. Я ведь не хочу возложить на вас тяжкой дани, как муж мой, поэтому и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас мало.

Древляне были слишком глупы и напуганы, чтобы услышать: Ольга просит только… Мала. Их князя!

Он должен был умереть лютой смертью, чтобы стать на том свете рабом Игоря, ибо если убитый отомщен, то он получает власть над своим убийцей.

Она вознамерилась заполучить жизнь Мала любым путем, любой ценой, любой хитростью, даже если для этого пришлось бы извести под корень весь народ древлянский! Но, верная своей привычке играть в загадки, Ольга не заявила этого прямо, а не смогла отказать себе, женщине, в удовольствии перехитрить воинственных мужчин. Сначала — перехитрить и только потом — уничтожить.

Древляне, обрадовавшись, собрали от каждого двора по три воробья и по три голубя и послали к Ольге с поклоном. Ольга сказала им:

— Вот вы и покорились уже мне и моему дитяти — идите в свой город, а я завтра отступлю от него и пойду в Киев.

Древляне с радостью вернулись в Искоростень, а Ольга, раздав воинам кому — по голубю, кому по воробью, приказала брать трут[33], завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждой птице. И, когда стало смеркаться, приказала своим воинам пустить голубей и воробьев.

Птицы полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи, и там все сразу загорелось — где голубятни, где клети, где сараи, где сеновалы. И не было двора, где бы не горело! Побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. От Искоростеня остался только пепел. Городских старейшин по приказу Ольги забрали в плен: кого-то потом убили, кого-то она отдала в рабство воинам своим, а остальных оставила платить дань.

Итак, погребальным костром по Игорю стал целый город! Вот это, по мнению Ольги, была достойная тризна по ее князю!

* * *

Княгиня вернулась в Киев победительницей. Время мести кончилось — настало время устройства собственного дома — то есть всей Русской земли.

Муж Ольги, князь Игорь, делил время между военными походами и набегами на собственные земли. Со своими подданными он обращался примерно так, как с врагами. За что, собственно, и поплатился, пожадничав с древлянами. Великая княгиня решила навести порядок в деле взимания дани. Для этого ей надо было все увидеть своими глазами, побывать во всех землях, что Ольга и делала в течение нескольких ближайших лет. Об этих ее походах жила память много веков спустя: Ольгины ловища, Ольгины становища, села Ольжичи, Ольгины погосты на столетия вперед оставались на карте Руси.

Святослав все это время жил в Киеве под присмотром Асмуда. Свенельд сопутствовал Ольге.

Почему она вынудила его сопровождать себя? Не могла расстаться с человеком, которого продолжала тайно любить? Или дело все же было в недоверии, которое она питала к отцу своего ребенка? Асмуду — о, этому старому, мудрому человеку она доверяла безоговорочно. В Свенельде же подозревала опасность. Может быть, и зря… Так или иначе, горе ее было неподдельным, когда тот погиб при переправе через разлившуюся реку Великую. Плот, на котором переплывали всадники, перевернуло волнами, Свенельд пытался спасти коня своего, но утонул вместе с ним.

Тела его так и не нашли. Могилой его стала неистовая река…

Одна утеха была Ольге — рядом со Свенельдом лежит на дне реки его боевой конь, а сам воин увешан тяжелым оружием, облачен в панцирь. Именно эта тяжесть и потянула его на дно — она же останется при нем на далеком том свете. Вот только беда: не попасть Свенельду в Валгаллу, рай для воинов! Ведь он не пал в бою, а утонул… как дитя малое, неразумное…

Ольга не подавала виду, но душа ее была отравлена страшным горем.

Как несправедливо устроен мир! Ей никогда не встретиться после смерти ни с Игорем, ни со Свенельдом. С мужем она могла бы соединиться, взойдя на его погребальный костер, но у него не было этого костра. И Свенельд был потерян теперь навеки, до скончания мира.

И тут из тени, куда он отступил на время, выглянул Григорий… Да-да, тот самый христианский священник, некогда бывший советчиком княгини, с которым Ольга старалась в эти последние годы не встречаться. Ведь каждое ее действие вызывало его суровое осуждение. Благословенная ночь на вспаханном поле — это же было прелюбодеяние с точки зрения христианина! Поход в Деревскую землю — жесточайшая месть, совершенно недопустимое, греховное действо! Походы по землям и собирание их под свою власть Григорий тоже осудил, считая делом не женским.

Ольга раздражалась: по мысли Григория, единственное, что надлежало делать великой княгине, это сооружать в Киеве новые и новые церкви Христовы, попирая прежнюю веру народную во многобожие. А ведь за этой верою — века и века! Разве можно отнять у народа сотни его богов и дать им взамен какого-то одного терпеливого страдальца?! Да и нужен ли он людям? Его учение — это одни сплошные запреты.

Так думала Ольга еще недавно. Но вот теперь она как-то внезапно осознала: ей за пятьдесят. И хоть она полна сил, а старухой ее может назвать только безумец, рискуя распроститься при этом с болтливым языком и глупой головой, а все же смерть — гостья нежданная. Она может настигнуть княгиню в любой миг. Настигла же Игоря и Свенельда! И… где окажется после кончины душа Ольги? В каком темном, мучительном, безотрадном вместилище? А ведь Григорий уверяет, что терзаний ада можно избегнуть, если принять христианство, если креститься.

Что, если он говорит правду? Может, попробовать? И тогда она не только сама обретет вечное блаженство, но и вымолит пред небесным престолом пощаду на Страшном суде для двух своих возлюбленных, двух мужей, явного и тайного: для Игоря и Свенельда…

Эта мысль завладела Ольгой. Но она пока не могла принять судьбоносного решения. Григорий не был настолько ею уважаем, чтобы довериться только его словам. Она должна узнать все о христианстве из первых рук. В столице христианского мира — в Царьграде. От самого императора Константина!

И вот в 955 году она решилась на путешествие, на которое отважился бы в ту пору далеко не каждый мужчина.

* * *

Константин Багрянородный не ждал ее с распростертыми объятиями, хорошо знакомый с хитроумием и коварством русов и славян. Он заставил суда Ольги выстаиваться на подходе к Константинополю, и только через некоторое время, убедившись в миролюбивости и чистоте намерений гостей (роль переговорщика сыграл тут все тот же Григорий), император пустил гостей в свой град. Впрочем, прием Ольге был оказан весьма роскошный и пышный. Константин даже показал ей какие-то совершенно немыслимые по тому времени технические чудеса: механических рычащих львов и искусственных птиц, которые чирикали на разные голоса. Обед в честь русской гостьи был дан настолько торжественный, что это вызвало всеобщее удивление. Ольга и вся ее свита получила великолепные подарки, а затем Константин словно бы вскользь сказал:

— Достойна ты царствовать с нами в столице нашей.

Ольга встретилась с ним глазами, вспомнила взгляды, которые Константин бросал на нее весь этот день, и мгновенно сообразила, в чем тут дело.

Она прекрасно понимала, что Константина привлекает в ней то же, что привлекало и князя Мала: не только и не столько ее собственная женская прелесть, цвести которой оставалось считаное время, сколько вечная, неувядающая красота, богатство и сила Русской земли! Если русы и славяне с давних пор мечтали не только водрузить щиты на вратах Царьграда, но и завладеть всей Византией, то почему бы Константину не лелеять подобные замыслы относительно Руси? Но, в отличие от воинственных славян, греки предпочитали действовать с поистине византийской хитростью.

Любовь, поклонение — наикратчайший путь к сердцу женщины. И какое имело значение, что Константин в то время был женат? Патриарх допустил бы расторжение брака императора, если бы взамен под его длань были приведены новые многочисленные подданные. Приведены мирным путем — обращением в истинную веру.

И что с того, что Константин был автором знаменитого трактата об управлении империей, в котором категорически протестовал против браков представителей царствующего дома с представителями варварских государств, поскольку это непоправимо вредит престижу Византии! Он, кстати, и письмо написал своим внукам, Василию и Константину, заклиная их «держать и не пущать» варваров в царствующий византийский дом.

Кстати, это письмо стоит того, чтобы его процитировать. Ведь оно всплывет и в последующие годы, когда внук княгини Ольги, великий князь киевский Владимир, начнет сватать цареградскую царевну Анну, внучку Константина.

Итак, Константин Багрянородный писал:

«Если когда-либо народ какой-нибудь из этих неверных и нечестивых северных племен попросит о родстве через брак с василевсом ромеев[34], то есть либо дочь его получить в жены, либо выдать свою дочь василевсу ли в жены или сыну василевса, должно тебе отклонить и эту их неразумную просьбу, говоря такие слова: «Об этом деле также страшное заклятие и нерушимый приказ великого и святого Константина начертаны на священном престоле вселенской церкви христиан Святой Софии: никогда василевс ромеев да не породнится через брак с народом, приверженным к особым и чуждым обычаям, по сравнению с ромейскими устроениями, особенно же с иноверными и некрещеными…»

Написать, конечно, можно все, что угодно. Особенно о роли государства. И все же государство государству рознь. Одно дело, к примеру, какая-то крошечная Кроатия[35], и совсем другое — огромная, богатейшая Русь. Ради такого пирога можно многим поступиться. И сделать тонкий намек прекрасной княгине киевской…

Да, император хитер. Но ведь и Ольге было не занимать стать хитрости! Своей собственной, женской.

— Как же мы можем царствовать вместе? — спросила она, глядя в его черные глаза своими — светлыми и переменчивыми, словно река в ветреный день. — Я — княгиня русов, и страна моя верит во многих богов. Ты — христианин и владыка земли христианской. Сначала мне нужно креститься и принять твою веру.

— Так за чем же дело стало?! — радостно вскричал Константин. — Мы устроим это немедленно!

— Немедленно? — притворно испугалась Ольга. — Но я еще не готова… А впрочем, я согласна — только при одном условии. Ты сам приведешь меня в новую веру.

Константин был вне себя от восторга. Обряд крещения провели с невероятной скоростью. Сам патриарх Константинопольский крестил новообращенную, ну а восприемником от купели, то есть крестным отцом ее, стал император. Нарекли Ольгу после крещения Еленой — в честь матери императора Константина Великого, которая была одной из первых провозвестниц христианства в Византии.

— Ну, теперь мы равны перед Богом, — сказал Багрянородный Ольге. — Хочу взять тебя в жены.

— Как же это возможно?! — отпрянула Ольга. — Не ты ли сам крестил меня и называл дочерью? Даже поганые не берут дочерей в жены — неужто христианскому императору дозволено сие?!

И проговорил обескураженно император:

— Перехитрила ты меня, Ольга!..

Где было ему знать, что он оказался лишь одним из многих, кого перехитрила эта поразительная женщина.

Однако… однако это было ее последнее лукавство!

* * *

Дальнейшие события из жизни Ольги — перечень дел великой правительницы, которая, словно по волшебству, забыла веру отцов своих и ратовала за установление христианства на Руси. Впрочем, неофиты всегда отличались почти чрезмерным усердием в насаждении нововведений. Это докажет внук Ольги — Владимир, прозванный Святым, тот самый, который силком загонит соотечественников в Днепр, Волхов и другие реки и примется крестить их огнем и мечом. Но все же первой проложила этот путь Ольга.

Она делала это и во имя державы, и во имя спасения собственной души, и во имя сына Святослава, конечно.

Того самого сына, коего она зачала без мужа на вспаханном поле.

И это осталось ее тайной, которую погребли века.

Первая и последняя

(Царица Анастасия Романовна Захарьина)

— Кто там? — Задремавшая над пяльцами боярыня Захарьина испуганно вскинулась: заскрипели половицы в сенях.

— Это я! — В двери показалось темнобровое, смуглое девичье лицо. — Я, Маша. Можно к Насте?

— Да спит она небось, — процедила боярыня неприветливо.

— Нет, не спит! — радостно заблестела зубками незваная гостья. — В ее светелке горит огонек, я видела.

— Матушка! Кто там? — раздался сверху голос дочери, и Ульяна Федоровна Захарьина обреченно вздохнула, кивнув гостье:

— Иди уж, коли пришла.

Вот уж повадилась эта Маша-Магдалена, полячка крещеная. Вроде бы они с матерью из Ливонии бежали — защиты от притеснений немецких искать, да мать и умерла. Прижилась Магдалена по соседству с Захарьиными, у добрых людей, и постепенно улица привыкла к ней, девушки даже дружились с веселой полячкой, секретничали. Вот и сейчас, конечно, в светелке с Настей трещат про любови разные, про женихов…

— Во дворец когда собираетесь? — спросила Магдалена, едва переступив порог.

— Куда-а? В какой еще дворец? — отмахнулась Анастасия.

— Ты что? Неужто не ведаешь, что всех девок во дворец собирают, на смотрины? Государь надумал жениться! Я сама слышала, как на площади кричали: у кого дома дочери-девки, те бы их, часу не мешкая, везли на смотр. А кто дочь-девку у себя утаит и на смотр не повезет, тому полагается великая опала и казнь!

Анастасия всплеснула руками. Станут выбирать невесту государю! Царицу выбирать!

Внезапно вспомнилось… Настя была еще девочка; отец, Роман Юрьевич, только что умер, в доме после похорон толпился народ, то и дело мелькали фигуры монахов и монахинь. Измучившись от горя, Ульяна Федоровна с дочерью затворились в спаленке, пали под иконы, моля Господа не оставить своим призрением сирот. Внезапно дверь распахнулась и на пороге возникла высокая мужская фигура в рубище.

— Поди, убогий, на кухню, там тебя накормят и напоят, — слабым от слез голосом проговорила вдова, ничуть не удивившись, ибо нищих нынче был полон двор. — И вот еще тебе на помин души новопреставленного раба Божия Романа. Сделай милость, возьми.

Она протянула медяк.

— Спасет Христос тебя, матушка, — густым, тяжелым басом провозгласил нищий. — Спасет и вознаградит за доброту твою. Придет час — дочка-красавица царицею станет!.. — Провозгласил и вышел вон.

Потом кто-то рассказал Ульяне Федоровне, что то был не простой нищий, а сам преподобный Геннадий, пророк-отшельник из костромских лесов.

И вот… Неужто он пришел, предсказанный им час?

Анастасия затрясла головой: о чем она только думает! Грешно этак заноситься мыслями.

Магдалена возилась около небольшого столика с точеными ножками, на котором стоял уборный ларец, — пыталась поднять тугую скобку замка. Она была любопытная, словно сорока!

— От кого заперлась накрепко? Что там у тебя? Грамотки любовные? Васькины небось?

Анастасия вскинула на нее глаза.

Однажды ее двоюродный брат Василий Захарьин оказался настолько дерзок, что передал с Магдаленой малую писулечку: ты, дескать, Настенька, краше заморской королевны, я за тебя хоть в огонь готов, а потому не выйдешь ли в сад — единого слова ради! — после того, как все огни в доме погаснут?

Анастасия была наслышана, что случается с девушками, которые вот так выходят на свидания к велеречивым мужчинам. Грех один!

— Грех, грех… — словно отзываясь на ее мысли, пробормотала Магдалена, открыв наконец ларец и заглянув в него. — Грех вам, москвитянки, такое непотребство с лицами своими творить! Страшно вообразить, какие личины ряженые соберутся на те царские смотрины!

Она с презрением оглядывала сурьмильницу, да румяльницу, да белильницу, да коробочки с волосиками для подклейки бровей и балсамами, то есть помадами, стекляницы с ароматными водками. И вдруг ахнула:

— О… о, какие серьги! Двойчатки, да с бубенчиками!

— Тетенька подарила, перед тем как к старшему сыну из Москвы отъехала. Сын ее — пронский воевода.

— Курбский? — мигом насторожилась Магдалена. — Так он твоя родня?!

— Ну да, мы с ним троюродные. И его матушка, и моя — Тучковы урожденные. А ты знаешь, что ли, князя Андрея Михайловича?

— Как же, видела. Красавец писаный! Галантен, как настоящий шляхтич, знает обхождение с дамами, по-польски говорит. Даже и по-латыни изъясняется!

— Да скажи на милость, откуда ж тебе все это ведомо?! — засмеялась Анастасия — и осеклась: кобели у ворот залились лаем. Дом наполнился вскрикиваньем, гомоном, торопливыми окликами.

Магдалена прилипла к слюдяному окошечку:

— Возок у ворот. Еще один. Боярыня какая-то выходит… Монах за ней следом… Ого, какой долговязый. Еще бородатый старик, ничего интересного. Ой! А вот и молодой какой-то. Гости к вам?

— Настька! — раздался с лестницы голос брата Данилы — такого голоса Анастасия у брата отродясь не слышала. — Царевы бояре приехали на смотрины звать! Спускайся быстро! Велено, чтоб шла в чем есть.

Анастасия, переглянувшись с Магдаленой (та лишь руками всплескивала), на непослушных ногах двинулась к двери, на ходу подбирая волосы, выпавшие из-под простенькой головной ленты. Знала бы заранее — надела бы шитую жемчугом. И рубашка с сарафаном на ней обыкновенные, домашние, и душегрея отнюдь не соболья, не парчовая. Одета не как боярышня, а как сенная девка, иного слова не подберешь.

«Вот и хорошо, — подумала испуганно. — Авось не поглянусь смотрельщикам!»

Сзади громко, взволнованно дышала Магдалена.

В нижней комнате зажгли все огни, какие только можно, — светло там было, светлее, чем днем. И душно! Анастасия почувствовала, что на носу со страху и от жары выступили бисеринки пота. Вспомнив, что девице должно дичиться, закрылась рукавом и украдкой отерла носик.

Наконец-то разошлась мгла волнения в глазах, и Анастасия смогла хоть что-то рассмотреть. Вон старший брат Данила Романович. Рядом боярин Дмитрий Иванович Курлятев-Оболенский, старинный приятель покойного отца; в красном углу властно уселась престарелая боярыня. Анастасия видела ее однажды, во время крестного хода в Кремле, — это Анна Глинская, родная бабка нынешнего великого князя, Ивана Васильевича, матушка бывшей правительницы Елены Васильевны Глинской.

Обочь стояли еще двое: красавец молодой, чернокудрый и черноглазый, про которого сказали, что это Алексей Адашев, ближний человек государя (Адашев лишь мельком взглянул на Анастасию, но с тех пор смотрел только ей за спину, где таилась Магдалена), — и еще высокий монах, закрывший лицо низко надвинутым куколем[36]. Он все время молчал.

«Кто такой?» — испуганно подумала Анастасия и тотчас забыла о нем.

— Ну, здравствуй, красавица, здравствуй, милая доченька, — ласково начал боярин Дмитрий Иванович, но его перебила сухощавая, желтолицая Анна Глинская:

— Ну, никакой красоты мы пока еще не видели, так что не спеши товар хвалить, Дмитрий Иванович! И одета, как нищая…

Матушка и брат Анастасии враз громко, обиженно ахнули:

— Вы же сами сказали, сударыня Анна Михайловна, чтоб девка шла немедля, в чем есть, красоты не наводя. Время уж позднее, ко сну готовились…

— Ну, виноваты, не предуведомили хозяев! — резко повернулась к ним Анна Глинская. — Обеспокоили вас чрезмерно? Не ко двору слуги царские? Так мы ведь можем и восвояси убраться! Как скажете!

— Да погоди, милая княгиня, — примирительно прогудел Курлятев-Оболенский. — Чего разошлась, словно буря-непогода? А ты, доченька, перестань дичиться, ручку-то опусти, позволь нам поглядеть на красоту несказанную.

Анастасия осмелилась выглянуть из-за пышных кисейных сборок рукава. Взгляды собравшихся так и прилипли к ее лицу.

Анастасии часто говорили, что она — красавица. Однако сейчас ей чудилось, будто и тонкие, легкие русые волосы, и ровные полукружья бровей, и малиновые свежие губы, и ярко-синие большие глаза, заблестевшие от внезапно подступивших слез, и длинные золотистые ресницы ее — товар второсортный, бросовый, который и хаять вроде бы неловко, но и слова доброго жаль.

Ну чего они все молчат?! Отчего-то помнилось Насте, что внимательнее всего рассматривает ее неприметный черный монашек.

— Хороша девка! — наконец воскликнул Курлятев-Оболенский. — За себя бы взял с удовольствием, да куда при живой-то жене! Так я и скажу царю, ну а что добавят прочие — им самим решать.

Анна Глинская и бровью не повела, и словца не обронила. Чернокудрый улыбнулся, но взгляд его вновь воровато шмыгнул к Магдалене. Монашек еще раз ожег Анастасию глазами и, не прощаясь, двинулся к выходу. За ним потянулись остальные.

Анастасия со всех ног бросилась вверх по лестнице, в светелку. Затворилась, пала под образа:

— Матушка Пресвятая Богородица! Что это было? Что теперь будет?!

И немалое прошло время, прежде чем она сообразила, что в светелке одна: Магдалена не поднялась за ней.

В это самое время гости Захарьиных рассаживались по возкам.

Алексею Адашеву и монаху подвели коней. Черноризец, подобрав полы, взлетел в седло с лихостью, отнюдь не свойственной его чину, однако Адашев медлил, косился на приоткрытые захарьинские ворота, на высокое крыльцо, где еще топтались почтительные хозяева. В стороне зябла, обхватив себя за плечи, тоненькая девичья фигурка…

— Дальше к кому? — спросила Анна Глинская, забираясь в возок.

Ответил ей почему-то монах:

— Возвращаемся. Хватит с меня!

Курлятев-Оболенский воззрился изумленно. Анна Михайловна высунулась из возка:

— Как так? Иванушка, дитя мое, что ты говоришь?

— Что слышали, — невозмутимо отозвался «монах», стряхивая с головы капюшон и нахлобучивая шапку, поданную стремянным. — Видали мы многих, но увидели ль лучшую, чем Захарьина дочь?

Дмитрий Иванович хлопнул в ладоши:

— Правда твоя, государь! Правда истинная!

— Помилосердствуй, — воскликнула Глинская. — А смотрины? Что же, отменять их? Как можно нарушать старые обычаи? Негоже, негоже! Девицы приехали со всей родней…

— Как приехали, так и уедут, — перебил «монах». — Пустое все это, нечего время зря терять. Невесту я себе выбрал, все вы ее только что видели. И это мое вам последнее царское слово!

Анна Михайловна фыркнула, но, хоть и не сказала ничего, ее внук отлично умел понимать невысказанное. Свесился с седла, сверкнул глазами:

— Шестнадцатого января венчаюсь на царство, третьего февраля — венчаюсь с Анастасией! Все меня слышали? А коли так — к чему воздухи сотрясать словесами?

Огрел коня витою плетью по крупу:

— Пошел, ретивый!

Следом за его конем потащился возок. Адашев отстал, но великий князь Иван Васильевич сего не заметил: перед ним сияли очи Анастасии.

* * *

Покойный Роман Юрьевич Захарьин-Кошкин, отец Анастасии, был гордец, каких мало. Он исчислял свой род от некоего Андрея Кобылы и называл его выходцем из Пруссии. Шуток на эту тему не принимал никаких. Однажды кто-то из знатоков старинного родословия обмолвился: не видано и не слыхано о пруссаках по имени Кобыла, скорее всего, тот самый предок был из Новгорода выходец, с прусского конца! За это Захарьин-Кошкин насмешника чуть с потрохами не съел и навеки с ним рассорился. И уж он-то, Роман Юрьевич, считал бы вполне заслуженным и само собой разумеющимся, что именно его дочь была избрана в жены русскому государю, который отныне звался не великим князем, а царем Всея Руси.

— Днесь таинством церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели; а добродетель ваша есть правда и милость. Государь! Люби и чти супругу, а ты, христолюбивая царица, повинуйся ему. Как святой крест — глава церкви, так муж — глава жены. Исполняя усердно все заповеди божественные, узрите благо и мир!..

После венчания Анастасию вывели в трапезную и сняли девичий убор: покрывало и венок. Она испуганно моргала: родственницы царя, убиравшие невесту, Анна Глинская и Ефросинья Старицкая, обе с поджатыми губами, смотрели недобро. Анастасия никак не могла понять: она им столь сильно не по нраву либо княгини никак не могут справиться с ненавистью друг к дружке. Во всяком случае, омоченными в меду гребнями они немилосердно рвали распущенные волосы невесты, подобно тому как нерадивые пряхи рвут драгоценную золотую нить. Анастасия едва сдерживала слезы, понимая, что стоит уронить лишь одну — и уже не остановишься, так и будешь голосить, словно крестьянская девка, которую силком отдают в другое село, за немилого, за постылого. И хотя от невесты люди вроде бы ничего другого не ждут, кроме как слез, непонятная гордыня не позволяла разрюмиться на глазах двух недобрых свах. Поэтому Анастасия молча, с высокомерным даже выражением на лице, терпела, пока ей заплели две бабьи косы, уложили вокруг головы, потом надели новый убор и подвели к новобрачному.

Проходя мимо дружки, князя Андрея Михайловича Курбского, Настя вдруг ощутила такой жар ненависти, исходящий от него, что даже покачнулась. Да что она дурного сделала Андрею Михайловичу? Конечно, он хотел заслать к ней сватов, но ведь не Анастасия выбрала в мужья другого — слыханное ли дело, чтоб девица сама мужа выбирала?! — а судьба.

Но, впрочем, не о Курбском надо было ей думать, а о том, что в летнем дворцовом покое, устланном коврами, затянутом камкою, на тридевяти снопах, ждет Анастасию брачное ложе. И вот она уже сидит на этом ложе, раздетая до рубашки… все дружки и гости вышли… Государь, супруг молодой, стоял напротив, тоже в одной рубахе, — пугающе высокий и худой, задумчиво пощипывая едва-едва закурчавившийся ус. Анастасия невольно потянула к подбородку одеяло, но он нахмурился — и руки ее упали.

Сел рядом на постель, провел рукой по лицу девушки, по дрожащим губам. Анастасия поспешно чмокнула его худые, унизанные перстнями пальцы — и тотчас застыдилась. Он слабо улыбнулся:

— Совсем позабыл спросить — люб ли я тебе?

Анастасия так и вытаращилась, не находя слов от изумления, и вдруг ощутила, как слезы подкатывают к глазам. Она боялась — до судорог боялась! — именно первых его слов. Боялась, что накричит или вдруг начнет хаять ее красоту. Мол, девка в уборе и без оного — это две разные девки! А то молча навалится, начнет шарить руками по телу. А он…

С трудом разомкнула пересохшие губы:

— Люб, государь… господин мой. Люб!

И сразу подумала: надо было назвать его по имени, хотя бы по имени-отчеству, но… язык не поворачивался.

Он вздохнул — с явным облегчением. Опять погладил по щеке, скользнул щекочуще по шее — и потянул с плеч скользкую шелковую сорочку. Руки Анастасии снова против воли вцепились в одеяло.

— Боишься меня?

— Боюсь.

— А сладко ли тебе меня бояться?

Она заморгала, думая, что ослышалась, но на всякий случай выдохнула:

— Да…

Его глаза блеснули:

— Сейчас еще слаще будет!

Он рывком перевернул Анастасию на живот и задрал рубаху до самой головы. От неожиданности девушка даже не противилась, но вдруг спину ее ожгло болью. Взвизгнула — и умолкла, словно подавившись. Да он бьет ее! Бьет плетью, которую только что, глумливо ухмыляясь, вручил ему второй дружка, Адашев! За что же так-то?!

— Кричи еще! — хрипло приказал муж. — А ну, громче кричи!

Анастасия уткнулась в подушку, глуша стоны, которые так и рвались из груди. Там, за дверью, ходит ясельничий с обнаженным мечом, для предохранения от всякого лиходейства. Там же дружки, и среди них князь Курбский. Да ей лучше умереть от боли, чем позволить, чтобы чужой человек услышал ее крики!

— Кричи! Кому говорю?!

Анастасия повозила головой по подушке: нет, мол, не стану, хоть ты меня до смерти забей!

Муж опять перевернул ее, теперь уж на спину, грубо растолкал ноги. Анастасия зажмурилась, закусила ладонь — и как раз вовремя, не то уж точно завопила бы от боли, которая пронзила нутро. Царица Небесная, да есть ли на свете что-то хуже?!

— Кричи! — хрипло потребовал муж, с силой защемляя пальцами нежную, тонкую кожу на груди.

Анастасия выгнулась дугой, но смолчала, только широко открыла слепые от боли и страха глаза.

Тяжелое мужское тело металось на ней и дергалось, словно царя била падучая. Его горячая щека была притиснута к похолодевшей от слез щеке Анастасии.

«Да у него жар! — подумала вдруг. — Говорили же: порченый царь у нас! А ну как помрет сейчас — что тогда со мной станется?!»

Судороги вдруг прекратились, муж глубоко, со всхлипом вздохнул — и затих.

«Помер! В монастырь меня сошлют? Или сразу на плаху? Да нет, лучше я сама удавлюсь от позора!»

Анастасия перестала дышать, пытаясь уловить дыхание лежащего на ней человека, но кровь так стучала в висках, что она ничего не слышала.

— А ведь тебе не сладко… — пробормотал государь, приподнимаясь и задумчиво разглядывая ее нагие окровавленные чресла. — Почему?

— Бо-ольно, — всхлипнула Анастасия, пытаясь унять рыдания, сотрясавшие тело.

— Это и сладко, что больно! — упрямо сказал муж. — Разве нет?

Анастасия опять повозила головой по подушке: нет, мол, нет!

— Как это? — Иван недоумевающе свел брови. — Почему это? Тут ко мне бабу одну приводили на днях… ну, я тебе скажу, такая блудливая стервь, что на стенку с мужиком готова лезть. А ну, говорит, вдарь мне, да покрепче! Побил для начала, коли просит, а как начал с ней еться, она опять: ожги меня кнутом! Уже на ней живого места не осталось, вся шкура полосатая сделалась, а она аж мычит: ох, мамыньки, сласть какая! Я раньше никогда баб не бил, а тут подумал: дурак, так вот же в чем для них сласть! Ну и тебя… Я ж хотел как лучше для тебя! А ты плачешь…

Анастасия охнула, схватилась за сердце — и зарыдала пуще прежнего.

— Да ты что? — В голосе мужа послышался испуг. — Ладно, больше пальцем не трону, пока не попросишь!

Анастасия все плакала.

Иван осторожно повел ладонью по ее голове, поиграл кончиком косы:

— У тебя даже волосы промокли. Гляди, все покои затопишь. Ну, об чем ты так убиваешься? Сказал же: не трону!

— Значит, — выдохнула она, давясь слезами, — значит, я у тебя не первая?

От изумления молодой царь даже не решился засмеяться — только слабо улыбнулся, глядя в обиженное лицо жены:

— Первая?! Да ты что, не знаешь, как мужи живут? Грехи наши, конечно… Это вам, девам, затворничество от веку предписано, а муж, он… Хотя я знаю, что дева деве рознь! Помнишь, у тебя в дому, когда царские смотрельщики приходили, была такая — чернобровая, верткая, все глазами играла да перед Адашевым подолом крутила?

— Магдалена? То есть Маша? — Анастасия позабыла о боли. — Я ее с тех пор и не видела, и не вспоминала. До нее ли было, тут вся жизнь так завертелась! А что с ней?

— Да ведь Алешка Адашев ее к себе забрал, ту девку, — усмехнулся Иван. — Поглянулась она ему — просто спасу нет! Отдал откупное приемным родителям — и увез на коне. Грех, конечно, а все ж поселил в Коломенском — он там дом себе выстроил. Выдаст ее замуж за какого-нибудь дворянишку приближенного… Сам Алешка женится, конечно, на той, которую отец ему высватал, а для сласти будет в Коломенское наведываться.

— Погоди-ка, — Анастасия повернулась на бок, легла поудобнее, забыв даже рубашку одернуть. — Не пойму, откуда ж ты знаешь, как у нас в доме все было? Что Магдалена с Адашева очей не сводила? Это он тебе рассказал?

— Или я слепой? — усмехнулся Иван.

Анастасия так и ахнула:

— Ты там был?!

— Ну да, был — в монашеском облачении, — Иван явно наслаждался ее растерянностью. — Кота в мешке покупать не хотел, мне самому надо было на всякую-каждую посмотреть. Тогда и выбрал тебя!

Анастасия глядела широко раскрытыми глазами, словно впервые увидев человека, которому ее отдали в жены. Он, муж ее, хорошо улыбается, глаза у него ясные, серо-зеленые. Взмокшие от пота волосы курчавятся на лбу. Анастасия вспомнила, какая жаркая была у него щека, прижатая к ее щеке, как билось-дрожало его тело, прижатое к ее телу, — и вдруг засмущалась, опустила глаза. Прислушалась к себе, ловя прежнюю боль, цепляясь за прежнюю обиду, — но не нашла ничего, кроме нетерпеливого трепета.

— Милая, — он осторожно взял ее за руку, прижал к своей щеке. — Ах ты, милая!

Анастасия вздрогнула, приоткрыла губы. Но не испугалась — словно бы ждала чего-то.

— Царица моя, приласкай меня, приголубь.

— Как? — сама себя не слыша, прошептала она. — Я ж не умею.

— Сердце научит…

* * *

После свадьбы, побывав, по обычаю, вместе в мыленке, молодые царь и царица прервали пиры двора и пешком отправились в Троице-Сергиев монастырь, где оставались до первой недели Великого поста, ежедневно молясь над гробом святого Сергия. А когда вернулись, Анастасия постепенно начала осваиваться с новой жизнью.

В Кремле пряничные разноцветные крыши, сахарные, точеные столбики на крылечках, крошечные слюдяные, леденцовые оконца, узенькие переходики, крутые лесенки, более похожие на печные лазы. И пахнет здесь печами и пылью.

Поговаривали, будто царский дворец в Коломенском куда уютнее и просторнее. Анастасия очень мечтала оказаться в Коломенском — ведь где-то там и Магдалена! До смерти хотелось увидеться с ней, поболтать, как раньше. Ведь во все время своей замужней жизни Анастасия не видела ни одной прежней подружки. Среди царицына домашнего чина — ближних боярынь и боярышень — Анастасия пока не сыскала наперсницы и начала всерьез задумываться, как бы поменять всех этих важных, надутых, неприятных особ на привычные и дружеские лица. Но с просьбой надо было сперва обратиться к мужу, а просьб к нему и так накопилось множество. Дядюшка, брат, матушка просто-таки осаждали ее настойчивыми требованиями мест при дворе, угодий и кормлений для Захарьиных.

Анастасии же хотелось от матери совсем другого — совета. Ведь она еще так мало знала о женской жизни, а пуще всего — как обращаться с этим загадочным человеком, ее супругом…

Однажды — они только вернулись из Троице-Сергиева монастыря, и высокое, благостное настроение все еще владело Анастасией — рано утром царь позвал в опочивальню одного из ближних бояр.

Анастасия вскинулась, пытаясь выскочить из постели и скрыться, но Иван, хохоча, поймал ее за косу и заставил снова лечь. Она едва успела прикрыться, как в дверь просунул голову смущенный боярин. Пряча правую руку под меховой оторочкою парчовой ферязи, он украдкой осенял себя крестом. Виданное ли дело — в чужую опочивальню сунуться, даже и боярскую, а царскую — тем паче! Он бы и не сунулся, да уже научен был горьким опытом, вошедшим в пословицу: не спорь с царями…

Пал ниц, прижал лоб к полу, изображая безмерную почтительность, а на самом деле просто не решаясь поднять голову.

— На охоту поеду! — сказал молодой царь. — Надоело пришитым к бабьему подолу сидеть — кровь потешить хочу. Скажи там, чтобы седлали. Да псари не мешкали бы!

Боярин проворно юркнул за дверь.

Анастасия наконец осмелилась высунуть нос из-под одеяла:

— Ушел?..

— Ушел, ушел! — хохотнул Иван. — Вставай, теперь некого бояться.

— Ой, негоже, государь Иванушка, — пробормотала Анастасия, подбираясь к краю широченной кровати, — негоже, чтобы мужчина — да к царице в ложницу…

— Что? — резко обернувшись, Иван свел к переносице свои густые брови. — К ца-ри-це? Да какая ты царица?! Кем была, тем и осталась. Одно мое слово — и в монастырь тебя свезут, забудут люди, что была на свете такая Настька Захарьина. Слыхала небось, как мой батюшка Василий Иванович заточил в обители порожнюю женку Соломонию, а сам на матушке женился? Гляди, станешь мне перечить…

Он не договорил и сердито сморщился: жена плакала. Тьфу ты, ну что за глупая баба!

Он бы страшно удивился, узнав, что «Настька Захарьина» надолго затаила обиду…

Впрочем, иногда Иван поражал жену добротой и сердечностью. Сутками не покидал царицыных покоев, лаская и голу?бя свою «агницу» или пытаясь научить ее играть в свои любимые шахматы, в коих фигурки были выточены из слоновой кости и имели вид казанского воинства (Анастасия многозначительного движения фигурок отчего-то ужасно боялась, а значит, в ходах путалась и норовила сдаться на первых же минутах игры, чем несказанно сердила мужа). А если даже и срывался на охоту, возвращаясь лишь в полночь — за полночь, то непременно заглядывал в опочивальню жены: не плачет ли? не тошнится?

Тошнилась Анастасия частенько — ведь зачреватела если не с первой, то со второй ночи, и выпадало время, когда свет белый делался ей не мил. Иван хоть и морщился страдальчески, глядя в ее зеленовато-бледное, потное после приступов рвоты лицо, но был безмерно рад, что вскоре сделается отцом, потому к слабости жены относился терпеливо и приказывал прихотям царицыным всячески потворствовать.

Так миновала весна, а в апреле начала гореть Москва. Кто настаивал, что царь должен немедля покинуть Кремль, кто надеялся на скорое прекращение пожара. Ради этого ходили кругом огня с иконами, неустанно служили молебны.

Однако когда высоченная пороховая башня взлетела от огня на воздух и, разрушив городскую стену, упала в реку, запрудив ее своими обломками, царь понял, что не от всякого грома открестишься, и хмуро велел собирать пожитки и перебираться на Воробьевы горы, в тамошний летний дворец.

Царицу насилу довезли (бабки уже начали бояться — скинет дорогой!). Она плакала от страха: плохо брюхатой на огонь смотреть, как бы не родилось чадо с родимым пятном на лице!

Иван метался между горящей Москвой и дворцом жены, а она сидела и ждала: молилась с утра до вечера либо мусолила страницы любимой книжки про Петра и Февронию: «…Когда же пришло время князю Петру и княгине Февронии благочестиво преставиться, умолили они Бога, чтобы в один и тот же час призвал их к себе. И порешили, что будут похоронены оба в одной могиле. Повелели вырубить им в едином камне два гроба, чтобы одну только преграду иметь между собою…»

Начитавшись про великую любовь до сладких, умиленных слез, Анастасия шила жемчугом — положила себе непременно закончить до родин покров Грузинской Божьей Матери.

А Москва все горела, горела… Иван днями стоял на горе близ дворца, смотрел на буйство пожара, против которого он был бессилен. Анастасия цеплялась за трясущуюся руку мужа, боясь посмотреть в его потное, почернелое лицо, на котором слезы прочертили среди копоти две светлые дорожки. И она осознала, что, несмотря на все обиды, жалеет своего супруга так, как никогда никого не жалела. А где безмерная жалость, там и бесконечная любовь.

Но она ничем не могла утешить его.

Утешение пришло от другого человека.

…Он появился, словно вышел из клубов черного дыма. Смоляные волосы и борода, сверкающие черные глаза и смертельно бледное лицо. Голос… таким голосом, наверное, вещали библейские пророки, стращая нечестивых царей. Незнакомец говорил, что на Иване лежит проклятие за царствование его матери, Елены Глинской, в угоду которой была удалена законная жена Василия Ивановича, Соломония, за царствование его бабки Софьи Палеолог, которая одолела законного царевича Ивана Молодого, старшего сына своего мужа… Да и он сам достоин проклятия за неразумие, за вспыльчивость, гордыню и тщеславие.

— Бог во гневе карает людей когда гладом, когда трусом[37], когда мором, когда нахождением иноплеменных. Своим буйством, детскими неистовыми нравами, по упорству твоему и нераскаянному сердцу ты сам на себя собираешь гнев на день гнева Божия. Как рыкающий лев и голодный медведь, так нечестивый властитель над бедным народом. Разве хлеб с неба давал ты в голоде их и воду из камня источал в жажде их? Разве стал ты отцом им? Нет, подавал пагубные примеры беззакония и бесчестия. А что говорится у мудрых в пословице? Куда начальники захотят, туда и толпы желанье летит или стремится. Ты, господин мой, царь, и глаза всех устремлены на тебя!

Он умолк. Мгновение Иван смотрел на него с детским слепым восторгом, потом прошелестел пересохшими губами:

— Кто ты?

— Сильвестр из Новгорода. Пришел служить тебе, государь, в трудный час, в годину испытаний.

— Служить, вразумлять, вдохновлять! — воскликнул Иван, глядя на черноризца снизу вверх, хотя они были одного роста. Впрочем, рядом со статным, широкоплечим Сильвестром молодой царь казался худощавым юнцом-переростком. — Станешь моим духовником! Будешь служить в Благовещенском соборе!

Анастасия хотела напомнить, что собор сгорел, но не решилась слово молвить, увидев лицо мужа. Тем же фанатичным огнем пылали глаза Алексея и Данилы Адашевых, Курбского, молодого царедворца Игнатия Вешнякова — да почти всех собравшихся. А может быть, подумала она робко, с этим новым советником — пророком Сильвестром — и ее муж исполнится милосердия, и она сама обретет счастье?

Надежды сии длились недолго — лишь до ноября.

Дочь Анастасии и Ивана, первенец их, родилась в середине ноября — на две недели позже срока, — а к вечеру того же дня и умерла. Окрестить ее живой не успели, однако царица велела назвать Анной — больно уж печальным и горьким казалось ей это имя.

Государь, передали Анастасии, тоже был в большой и глубокой тоске. Но поскольку в комнату, где разрешилась от бремени женщина, три дня никому, кроме мамок и нянек, не дозволялось входить, мужа она и не ждала, пока не вымыли родильную и не прочитали во всех углах очистительную молитву. Ей же самой еще шесть недель нельзя было показаться на люди.

Она беспрестанно вопрошала себя, за что ее так покарал Бог, — и не находила ответа. Разве что за пустяшное что-нибудь, вроде греха уныния или слишком крепкой любви к радостям постельным. Ну и что? Чай, с родным мужем радовалась, не с кем попало! А Господь — он иной раз бывает до того мелочен, что аж досада берет. Распутникам разным все с рук сходит, а стоит царице мысленно согрешить — тут же и грянул гром небесный. Дочка Анастасии умерла, на свет белый не полюбовавшись, а вон, по слухам, Магдалена в Коломенском родила сына… Пусть и значится он под какой-то там благопристойной фамилией, но каждому известно, что сын Адашева. Вот уж где грех так грех! Однако же Адашеву все сходит с рук. И Сильвестр его не попрекает, а царя кусательными словами просто-таки изгрыз: потому, дескать, погибло твое первое дитятко, что зачато оно было в те дни, когда зачатие запрещено и блуд греховен.

Сильвестр уверяет: по воскресеньям, в праздники Господни, и в среду, и в пятницу, и в святой пост, и в Богородицын день следует пребывать в чистоте и отказываться от блуда. Однако же свадьбу государя с Анастасией играли в субботу, и мыслимо ли было им «воздерживаться от блуда» в воскресенье — то есть на другой же день после свадьбы? Для чего тогда стелили им постель на снопах и семи перинах, как не для чадородия?

Она высказала это мужу. А тот лишь печально усмехнулся и сообщил, что Сильвестр, оказывается, уже который год пишет некую книгу под названием «Домострой» и в книге той научает людей, как жить.

Иван Васильевич рассказывал о «Домострое» с ребяческим восторгом, но Анастасия ощутила вдруг глубочайшую тоску при мысли о том, какое наставительное занудство выйдет из-под пера Сильвестрова. Уж наверняка он сурово ограничит все супружеские радости, и государь Иванушка, который плотью буен, однако пред нравственными страшилами слаб, что дитя малое, станет его беспрекословно слушаться.

Анастасия просто поражалась, какое огромное влияние имели на ее супруга трое премудрых и прехитрых мужей — Сильвестр, Андрей Курбский и Алексей Адашев. Поистине он шагу теперь не мог ступить, не посовещавшись с ними! Называл их избранными среди прочих, а совет с ними назвал Избранной Радой.

Анастасия ревновала не к женщинам — к мужчинам. Она любила мужа с каждым днем все крепче, все жаднее. Говорят, это грех — ведь более всего надобно любить Бога, а ежели так полюбишь человека, то и против Бога согрешишь. Видимо, истинно это, потому что за грех свой Анастасия теперь частенько была наказываема.

Как ни тщился государь следовать наставлениям многомудрого и сурового наставника и восходить на ложе к супруге только в разрешенные дни, брак их по-прежнему не был благословлен детьми. После бедняжки Анны за три года родились еще две дочери, Мария и Евдокия, но и они умерли во младенчестве. Царь был непрестанно занят, горе свое в трудах и заботах развеивал, отстраивая Москву после пожара, а царице только и оставалось, что сидеть, подпершись локотком, да плакать, и частенько ей казалось, что выплакала она со слезами всю свою былую красоту.

А в последнее время к ее неизбывному горю прибавились еще и новые, страшные беспокойства: задумал государь идти воевать Казанское царство!

* * *

Все русские знали: Казань — ад на земле. Не было от казанцев покою ни черемисе луговой и горной[38], ни булгарам[39], ни другим поволжским племенам — а пуще всего русским людям. Казанцы уводили с собой в рабство толпы пленников, разлучая детей с родителями, мужа с женой и убивая всех, кто осмеливался оказать им малейшее сопротивление. Старикам, которые не могли выдержать долгого пешего пути, они отрубали руки и ноги, бросая тела истекать кровью при дороге, а младенцев поднимали на копья или разбивали их головы о стены. В Казани тех пленных, которые отказывались принять басурманскую веру, жестоко убивали, а остальных продавали в рабство, как скотину.

Дважды, в 1548 и 1550 годах, ходил Иван Васильевич на Казань. Он выступал поздно осенью, и его заставала в пути зима. Войско вязло в снегу. Пушки тонули в Волге. Служилые люди спорили из-за первенства перед царем и забывали, зачем вышли в путь: не богатства нажить, а разбить поганых татар!

Анастасия, провожая его в оба похода, недоумевала: зачем идти в заведомую распутицу? Даже родня к родне в такую пору не ездит, ждет либо твердого санного пути, либо летней суши. А уж на врага и подавно нельзя трогаться по непролазной грязи!

Вообще-то сборы начинались ранним летом, когда дороги были хороши. Царские гонцы извещали бояр, чтоб выходили из вотчин с полками и двигались в Москву. Но… долго русская рать собиралася! Пока войска, заплетаясь нога за ногу, доберутся до Москвы — тут не только вязкие осенние дожди пойдут, но и белые мухи полетят!

Дважды, чуть ли не со слезами бессилия, царь приказывал своему войску отступить, а по следу его шли одерзевшие казанцы и опустошали Русскую землю.

Поговаривали в Москве, что третьего похода не будет, однако весной 1552 года начались новые сборы.

Анастасии, как всякой жене, хотелось вцепиться в мужа обеими руками и никуда не пускать. Все большие и малые обиды были забыты, и даже горе от потери дочерей не казалось страшнее разлуки с государем Иванушкой. Вдобавок она снова была беременна. По всем приметам выходило, что на сей раз родится сын. Первое дело, не тошнило ни минуточки, не то что когда дочерей носила! В те поры все нутро наизнанку выворачивало, теперь же только оттого, что месячные дни прекратились, и поняла, что снова сделалась непраздная. Ела она много и охотно. Кроме того, бабки щупали царицу и сообщили: плод лежит на правой стороне, и когда государыня сидит, она правую ножку вперед протягивает. Мальчик будет наверняка. Если бы левую протягивала, была бы девочка. И плод лежал бы на левой стороне.

— Тебе когда рожать? В октябре? — спрашивал Иван Васильевич жену. — Ну и не тревожься — вернемся мы в октябре. Ежели же я дождусь твоих родин и выйду по осени, опять в снегу и грязи завязнем. Дело Курбский говорит — надо идти на Казань посуху, в июле выступать, и не позднее.

Анастасия втихомолку злилась на князя Андрея Михайловича за его, безусловно, правильные советы. Злилась и на Сильвестра с Алексеем Федоровичем Адашевым, которые, конечно, тоже подстрекали царя к выступлению и внушали ему уверенность в удаче.

И вот Кремль опустел. Мужчины ушли с царским войском — осталась только стража. Женщин тоже почти не было видно — все следовали примеру царицы Анастасии, которая затворилась у себя. Она ждала возвращения мужа и рождения сына.

Отныне допускала Анастасия до себя лишь гонцов, которые чуть не каждый день являлись из царского войска и с поля боя, так что она была прекрасно осведомлена обо всех событиях, которые происходили во время пути и осады.

Выступив на Казань, Иван исполнил просьбу жены и остановился в Муроме, чтобы отслужить молебен по Петру и Февронии, которых всегда считал своими родственниками. Дал обет после взятия «ада на земле» поставить над их мощами каменный собор[40]. А потом войско двинулось дальше и вскоре встало под стенами Казани.

Осаждающие ежедневно видели: чуть только восходит солнце, на стенах города появляются то мурзы, то старухи казанские и выкрикивают сатанинские словеса, непристойно кружась и размахивая подолами в сторону русского войска. И хотя бы день начинался вполне ясно, немедленно поднимается ветер и припускает такой дождь, что вся земля обращается в кашу.

Царь послал в Москву за чудотворным крестом, в который вделано было малое древо от Честнаго креста Господня, на котором тот пострадал за людей. Доставили крест очень быстро: от Москвы до Нижнего Новгорода на скороходных подводах, а потом водою в Казань на вятских стремительных лодках.

После крестного хода басурманские чары тотчас исчезли — установилась хорошая погода. Артиллерия смогла выбраться из непролазной грязи, подойти на нужное расстояние и беспрепятственно обстреливать стены Казани. А взрывщики, руководимые князем Михаилом Воротынским, тайно засыпали во рвы под крепостными стенами порох.

А когда его подожгли, едва ли не весь город рухнул до основания. Пламя свилось клубом и поднялось в небеса. Казанцы падали на землю без памяти, думая, что уже настал конец света.

Теперь московские знамена и хоругви развевались над татарскими укреплениями. Шесть тысяч татар напрасно пытались спастись, бросившись вброд через речку Казанку. Все они погибли. Живыми остались только женщины и дети, но их ждал плен.

Царь жаловал отличившихся воинов дорогими, бархатными шубами на собольих мехах, золотыми ковшами да кубками, другой богатой добычей. Каждый мог выбрать себе пленных рабов, какие понравятся.

Князь Андрей Михайлович Курбский, командовавший при взятии Казани правой частью русского войска и стяжавший себе большую славу, вдобавок разогнал луговую черемису, враждебную к русским, и был назначен боярином. Его полк тоже двинулся в Москву в сопровождении заваленных добром подвод.

Позади обоза тянулась вереница пленных татар.

Некоторые русские воины, особенно те, кто в свое время пострадал от татарских набегов, потерял жен и детей, были к пленникам немилосердны: девок брали силою, а то и убивали. И вот как-то раз Курбский избавил от такого рассвирепевшего ратника девушку по имени Фатима. Она была рождена русской полонянкой от татарина и красотой отличалась необыкновенной: чернобровая, смуглая, с тонкими чертами лица, она обладала ярко-синими глазами и роскошной светло-русой косой. Ни о матери своей, ни об отце Фатима ничего не знала: подобрала ее из милости и воспитала богатая вдова.

Спасенная Фатима припала к серебряному стремени князя, покрывала его сапоги слезами и поцелуями, клялась служить ему вечно и отдать за него жизнь по первому его слову.

Курбский взял Фатиму двумя пальцами за подбородок и долго смотрел в восхищенное полудетское лицо. И князь сказал:

— Я окрещу тебя и подарю царице. Служи ей, как ты хочешь служить мне.

Фатима не понимала. Когда ей перетолмачили слова князя, она склонилась в знак того, что покоряется его воле, однако в голосе ее звучало упорство:

— Отдай меня кому хочешь, но служить я буду только тебе!

Государь спешил в Москву: Анастасия вот-вот должна была разрешиться от бремени. Во Владимире русские полки встретила радостная весть: как раз на день Дмитрия Солунского[41] царица родила сына!

Когда дозволено было посетить молодую мать и поздравить ее, все преподносили богатые подарки и Анастасии Романовне, и младенцу. Князь Курбский среди всего прочего подарил царице очаровательную синеглазую и золотоволосую смуглянку по имени Настя. Это была Фатима, окрещенная в честь самой царицы.

Анастасия Романовна пришла в восторг от ее красоты, сердечно поблагодарила князя Курбского — и отдала девушку в помощницы мамкам и нянькам маленького царевича.

* * *

Казалось бы, время после победы настало — живи да радуйся! Однако Анастасия чувствовала себя плохо. Сердце по ребеночку болело и тревожилось. Хоть мамок и нянек у царевича не счесть, но не зря говорится, что у семи нянек — дитя без глазу. Царевич рос медленно, был маленьким, болезненным, а уж до чего крикливым — просто не описать словами.

Порою Анастасия срывалась с постели среди ночи и через все покои, сопровождаемая переполохом ночных боярынь и прислужниц, а также недовольством царя, бежала посмотреть — жив ли еще сын. Его старшие сестрицы, умершие во младенчестве, снились ей по ночам и доводили до тайных, мучительных слез. Но стоило Анастасии подойти поближе к детским покоям и услышать тихое, словно бы мяуканье обиженного котенка, хныканье Мити, как от души отлегало: жив еще, слава те, Господи!

Сначала кормилицы и нянюшки на стенки лезли, когда царица отдала им Настю-Фатиму, и нипочем не подпускали ее к царевичу. Держали на грязной работе. Но вот как-то раз в тяжелую минуту, когда все уже с ног падали от усталости, а Митенька-царевич никак не унимался (Анастасия строго-настрого запрещала давать ему маковый сок для утишения крика, опасаясь, что сын слишком слаб и может не проснуться), позволили-таки басурманке взять на руки царево дитя. И в то же мгновение оно перестало плакать, словно по волшебству! Митя уснул и крепко спал до утра.

Решили, что это случайность. Однако и в другой, и в третий раз младенчик успокаивался на руках у Насти.

Вдобавок ко всему новая нянюшка рассказала старшей мамке о том, что в Казани болезненных ребятишек прикармливают козьим молоком, разведя его теплой водой. Дали такого молока Мите — и он поздоровел на глазах.

Анастасия осталась очень довольна.

Шло время. Вот и Рождество осталось позади, зима катилась к закату, хотя еще цеплялась за жизнь последними морозами и метелями. Мужа Анастасия видела теперь мало, только ночью на супружеском ложе, которое он продолжал делить с ней, почти не удаляясь в свою опочивальню.

Целые дни царь проводил в Малой приказной избе, которую отдал Алексею Адашеву и в которой тот принимал народные прошения, разбирал жалобы и давал ответы, либо в Благовещенском соборе у Сильвестра, либо в своей приемной комнате, беседуя с Курбским. Тот совсем забросил и свой старый Пронск, и Ярославль, дарованный ему в вотчину, — безвыездно жил в Москве и так же, как царь и его окружение, казался озабоченным одним вопросом: воевать Ливонию в будущем году или погодить немного, чтобы служилый народ отдохнул после казанского похода? А может, пойти на Крым?

Царице, впрочем, и в одиночестве особенно некогда было скучать. Надо было заниматься делом милосердия, помощи бедным, нуждающимся. Множество людей, особенно женщин, взывало к милости царицы и подавало ей через дьяков челобитные о своих нуждах.

«По сиротству своему чаю найти убежище в монастыре и прошу на постриганье, сколько подашь, матушка ты наша и заступница народная»[42].

«Мужа моего убили на вашей государевой службе в Казани, за вас, государей, голову он сложил и кровь свою пролил. Пожалуй меня, бедную вдову, за мужа моего и за кровь, вели меня постричь в Вознесенский монастырь; а я стара и увечна, и скитаюсь меж двор; чтоб я, бедная, волочась меж двор, не погибла, а я, государыня, нага и боса…»

Слушая монотонный голос читающего дьяка, разжалобившись, Анастасия подбирала слезы с ресниц, как вдруг дьяк начал запинаться. Прислушалась к голосу…

«…якобы государь наш Иван Васильевич за спинами прятался, а все подвиги свершал князь Курбский. Он и в бой полки вел, он и коня государева за уздцы тянул, чтоб заставить царя выехать на бранное поле…»

— Что такое? — вскинула голову царица.

Дьяк покрылся красными пятнами и комкал какое-то прошение, бессвязно бормоча:

— Прости, матушка-государыня, не пойму… Бес попутал, подсунули мне сие, подсунули! Не вели казнить…

— Дай сюда! — протянула руку Анастасия.

Дьяк не посмел ослушаться и подал скомканную грамотку. Плюхнулся в ноги. Анастасия с трудом начала разбирать корявую скоропись.

Какой-то человек, забывший назваться, убил слугу своего за то, что тот «лаял царя и называл оного трусом». Оказывается, слуга был при Казани в полку Курбского и теперь болтал языком направо и налево, царь-де при воинском деле молитвами ограничивался да поклоны бил. Курбский есть истинный герой, а вовсе не государь-полководец!

— В печку брось! — хрипло шепнула Анастасия, отшвыривая письмо. — С глаз моих!

Дьяк с готовностью повиновался.

Незнакомая прежде ярость подкатила к сердцу, мешая думать. С трудом удалось Анастасии взять себя в руки, успокоиться.

Уж наверняка не один слуга лишь этого челобитчика распространяет лживые слухи. Она не сомневалась: все наветы исходят из уст самого Андрея Михайловича, неуемное тщеславие которого не удовлетворено полученными почестями. Ему хочется больше, больше… ему хочется всего! Если дело этак дальше пойдет, он не замедлит приписать себе всю заслугу взятия Казани.

Да что ж они делают, советники государевы?! Алексей Федорович Адашев слывет в народе заступником добреньким, он всякую жалобу досконально рассматривает и примерно наказует неправедных обидчиков, помогая обиженным. Конечно, помогает как бы от себя, а наказует-то именем царя! Он даже на пиры не ходит — дескать, ни минуты лишней не может урвать у обиженных и жалобщиков. Как он еще ноги таскает в таком случае? Вранье это! Любит себя Адашев святым выставить. Ни о какой Магдалене и грехах молодости никто теперь не молвливал: якобы в доме у него жила милосердно пригретая честная вдова его верного слуги Мария с детьми, и о ней упоминали с почтением.

Мария… Это же надо! Все та же Машка-Магдалена, вот она кто!

Ишь как искусно и сложилось мнение: Адашев добр да справедлив, а царь не в меру горяч и никому спуску не дает! Так и воображает себе народ молодого царя: вздорное дитятко, способное сделать что-то толковое, лишь находясь под присмотром Адашева, князя Курбского да попа Сильвестра, который чуть что — сразу сечет царя словесными розгами.

И разве только русские люди так думают? Князь Андрей Михайлович общается с ливонскими да аглицкими заезжими людьми и купцами, с поляками да немцами — можно не сомневаться, что и перед ними он клевещет на господина своего! А Сильвестр и Адашев его медоточиво поддерживают. Эти-то, безродные, уж вовсе молчали бы! Их место — во прахе! Ох уж эта русская спесь — каждый мнит себя равным по уму государю, каждый спит и себя на престоле видит. А ведь это лишь в сказках Иван-дурак на престол садится. В сказках — не наяву!

Надо открыть мужу глаза на лживость и двоедушие его советников. Как? Да отвести глаза ложью, устроить им ловушку, подбросить приманку… Но без помощи Ивана это сделать не удастся. Как жаль, что Анастасия так необдуманно сожгла письмо… Ничего, Иванушка должен поверить ей на слово. Она сумеет его убедить!

* * *

Пронеслась весть по Москве, по всей Руси: царь-государь Иван Васильевич тяжко болен, при смерти лежит. Поранил ногу на охоте, а тут и привязался антонов огонь[43]. Уже и духовную составил, уже и бояр на присягу своему малолетнему сыну Димитрию созвал.

Он-то созвал, а вот кто пришел на сей зов?

Анастасия, которую вместе с другими Захарьиными позвали в приемную комнату перед опочивальней государя, оглядывалась и украдкой считала. Бояр собралось чрезвычайно мало. Отсутствовали, сославшись на дела, князь Курбский, Алексей и Данила Адашевы, а также поп Сильвестр. Зато из дворца не выходили князья Старицкие: Ефросинья, жена государева покойного дяди Андрея, и сын его, князь Владимир.

Чуть только известия о болезни государевой просочились из Кремля и начали еще неуверенно бродить по Москве, Ефросинья с сыном покинули свою вотчину и объявились в столице — мутить народ. И домутили: то и дело слышались шепотки о том, что присягать должно не законному престолонаследнику, а Старицкому. Каждому ясно, что Ефросинья всегда спала и видела на троне своего сына, а по сути — себя!

Князь Владимир Старицкий и его мать Ефросинья были необычайно похожи друг на друга и внешностью, и повадками, и злобным выражением глаз. Они остались на месте, даже когда все прочие бояре следом за царицей втянулись по одному в просторную государеву опочивальню.

— А ты что же сидишь, князь Владимир? — послышался новый голос.

Анастасия вздрогнула. Сильвестр появился!

Все знали о слабости, которую Сильвестр питал к князю Владимиру. Ходили слухи, что поп присягнуть-то царевичу Димитрию присягнет, однако намерен просить царя назначить опекуном сына не Захарьиных, а именно Старицкого. Но для родственников царицы это конец. И для Анастасии с сыном — тоже…

Ободренные голосом Сильвестра, Старицкие решились войти в опочивальню, хотя государь им сего не дозволял.

Ох, осмелели, черные вороны… Не рано ли? Анастасия бросила на Старицких ненавидящий взгляд, а потом приблизилась к постели мужа. Он смотрел на царицу, слабо улыбаясь, но когда перевел глаза на бояр, ставших в почтительном отдалении, лицо его посуровело:

— Что же вы, господа бояре? Такой шум учинили в покоях, что даже мне, хворому, слышно было. Царь тяжко болен, царь при конце живота своего лежит, а вы… вы отказываетесь целовать крест и присягать нашему наследнику, царевичу Димитрию? Лишь Иван Висковатов, да Воротынские оба, да Захарьины, да Иван Мстиславский с Иваном Шереметевым, да Михаил Морозов исполнили свой долг. Остальные-то чего мешкают?

Анастасия, приподнявшись, смотрела, как бояре отводят глаза и пожимаются, пятясь к дверям. Те, кто еще недавно громко кричал в приемной, сейчас боялись поглядеть в глаза царя.

Вдруг, посунув остальных широким плечом, вышел вперед окольничий Федор Адашев и, разгладив окладистую бороду, гулко, как в бочку, сказал:

— Прости, коли скажу противное! Ведает Бог да ты, государь: тебе и сыну твоему крест целовать готовы, а Захарьиным, Даниле с братией, нам не служивать! Сам знаешь: сын твой еще в пеленицах, так что владеть нами Захарьиным. А мы и прежде беды от тех бояр видали многие, так зачем же нам новые жернова на свои выи навешивать?

— Да где тебе, Федор Михайлович, было боярских жерновов навешивать? — тонко взвыл оскорбленный до глубины души Григорий Юрьевич Захарьин. — В то время тебя при дворе и знать не знали, и ведать не ведали. Сидел ты в какой-то дыре грязной со чады и домочадцы, а нынче, из милости взятый, государю прекословишь? И где сыновья твои? Они ведь тоже из грязи да в князи выбрались щедростью государевой! Был Алешка голозадый, а нынче Алексей Федорович, извольте видеть, бровки хмурит в Малой избе! Но как время присягать царевичу настало, ни Алексея, ни Алешки и помину нет?

Разъяренный Федор Адашев попер на Захарьина пузом. Вмешались прочие бояре, растолкали спорщиков по углам. Шум и крики, впрочем, никак не утихали.

— А ну, тихо! — внезапно выкрикнул Иван Васильевич — и резко откинулся на подушки, словно крик этот совершенно обессилил его.

Из-за полога вынырнул государев лекарь, архиятер-немец по имени Арнольд Линзей, осторожно провел по впалым вискам государя тряпицей, смоченной в уксусе. Острый запах поплыл по палате, и Иван Васильевич открыл глаза.

— Эх, эх, бояр-ре… — сказал с укором. — Если не целуете креста сыну моему Димитрию, стало быть, есть у вас на примете другой государь? И кто это? Может быть, ты, Курбский? — чуть приподнялся он на локте, вглядываясь в приоткрывшуюся дверь, и Анастасия увидела только что явившегося князя Андрея.

— Напраслину речешь, государь, — негромко отозвался Курбский, проходя ближе к его постели. — Хоть ты и великий царь, а все ж не Господь Бог, — почем тебе знать, что я думаю?

— Значит, не ты будущий государь? — усмехнулся Иван Васильевич. — А кто? Уж не Владимир ли Андреевич Старицкий? Не этот ли сынок мамкин?

— Пусть и мамкин, да не пеленочник! — проворчал кто-то от порога, Анастасия по голосу не распознала кто.

— Не хотите моему пеленочнику служить — значит, мне служить не хотите! — вскричал Иван.

Бояре стояли недвижно и безгласно.

— Вот как, значит, — тяжело выдохнул Иван Васильевич. — Вот как! Чужим стал я для братьев моих и посторонним для сынов матери моей… Ну, хоть смерти моей дождетесь или прямо сейчас подушками задавите? Царице моей с сыном уйти дадите, или…

Голос его снова прервался. Анастасия вцепилась в руку мужа и зажмурилась.

Молчание. Все молчат! Никто не возражает!

— А вы, Захарьины, чего воды в рот набрали? — повернулся царь к шурьям. — Испугались? Чаете, что вас бояре пощадят, коли вы теперь смолчите? Да вы от бояр первые мертвецы будете! Вы бы сейчас за мою царицу мечи обнажили, умерли бы за нее, а сына бы на поношение не дали!

— Да мы… мы тут… — бормотали Захарьины, медленно приходя в себя от страха.

Курбский вдруг громко засмеялся, но тут же оборвал смех.

— А ну, пошли все вон! — гаркнул Иван Васильевич так, что по толпе бояр пробежала дрожь. Анастасия испуганно распахнула глаза, а Линзей едва не выронил склянку с лекарственным зельем. — Смрадно мне от вас, — добавил царь, морщась с отвращением. — Подите вон! Воздуху дохнуть дайте!

После минутного промедления в дверях образовалась давка. Все спешили сбежать, но кто-то задерживал толпу. Анастасия увидела, что это Курбский — встал в дверях, раскинув руки, и не дает никому пройти.

— Что же вы, бояре? — спросил он с укоризною. — Куда спешите? Разве забыли, зачем пришли сюда? И ты, государь, погоди нас гнать. Не все еще дело слажено.

Растолкав людей, Андрей Михайлович приблизился к дьяку, который держал крест для присяги.

— Вот зачем мы сюда пришли! — склонился Курбский перед царем. — Я, князь пронский, воевода ярославский, присягаю на верность и крест целую тебе, великий государь, а буде не станет тебя, то сыну твоему Димитрию! И накажи меня Господь за клятвопреступление, как последнего отступника.

У Анастасии закружилась голова. Словно во сне увидела она только что вошедшего Алексея Адашева, как всегда с потупленными глазами и в черном кафтане, увидела брата его Данилу, одетого куда щеголеватее. С напряженными, суровыми лицами они пробивались к царскому ложу. Федор Адашев с глупым выражением толстощекого лица следил, как сыновья целуют крест и клянутся в верности царевичу.

Ждал своей очереди подойти присягнуть и Сильвестр.

В рядах бояр настало смятение.

Анастасия переводила взгляд с одного растерянного лица на другое, не в силах понять, что вдруг произошло. Она могла бы руку отдать на отсечение, что Курбский явился сюда с недобрыми намерениями, однако его поступок переломил общее настроение. Именно его — человека, в котором она видела первого предателя! Что же, выходит, письмо, из-за которого разыгралась вся эта история, было клеветой на героического и верного князя? Или… или каким-то немыслимым образом Курбский проник в истинный смысл того, что происходило в последние дни в царской опочивальне?

Она могла предположить все, что угодно. Никогда не докопаться до истины! Остается только снова поверить Курбскому, а заодно умилиться верности братьев Адашевых и Сильвестра.

Анастасия зло стиснула пальцы. Зря все было задумано ею! Царь послушался ее совета, притворился больным, чтобы испытать, кто ему друг, кто недруг… Неужели зря?!

— Великий государь! — послышался пронзительный женский голос, и в опочивальню ворвалась Ефросинья Старицкая. — Великий государь, твои верные слуги, мы, с сыном моим, князем Владимиром, готовы дать…

Курбский то ли откашлялся, то ли подавил непрошеный смешок. Этот звук несколько отрезвил княгиню, похоже, забывшую, что государева присяга — сугубо мужское дело, в которое даже матерая вдова и тетка царева не должна ни в коем случае вмешиваться.

— Сын мой, князь Старицкий… — поправилась княгиня Ефросинья и торопливо пихнула вперед ленивого отпрыска. — Иди, целуй крестик, Володенька, а потом ручку государеву… перед кончиною живота его…

Анастасия стремительно скользнула взглядом по лицам. Кто, кто еще, кроме нее самой, заметил тонкое лукавство, которым княгиня Старицкая окрасила свои последние слова? Кто уже смекнул, что болезнь царя — чистое притворство? Как могли угадать? Неужели лекарь… да, неужели лекарь проболтался Курбскому?!

— Перед кончиною живота моего? — дерзко хохотнул Иван Васильевич. — А хрен вам, бояре! Вот возьму — и ка-ак не помру!..

Анастасия перехватила насмешливый взгляд Курбского и устало опустила веки.

— Беру на себя обет, — продолжал Иван Васильевич. — Коли пошлет Бог дольшей жизни, отправлюсь паломником в монастырь Кирилла Белозерского, на поклонение мощам, с женой и сыном! Все слышали? А теперь идите. Идите все. Устал я. Иван Михайлович, — повернулся он к дьяку Висковатому, — ты в приемной держи крест за меня. Авось кто еще присягнуть надумает…

Голос царя дрожал то ли от слабости, то ли от сдерживаемого смеха.

На другой день с красного крыльца Большой палаты было объявлено, что царь, Божией милостью и молитвами, пошел на поправку.

* * *

— Нельзя, нельзя его пускать по монастырям! — воскликнул Адашев.

— Ну не стану же я его за руки, за ноги держать! — с оттенком раздражения отозвался Сильвестр. — Сами небось могли убедиться, что он ныне отнюдь не тот Ивашечка, что шесть лет назад. Лгать начал. Нам лгать!

Сильвестра до сих пор ранили напоминания о том роковом дне, когда Иван подверг верность своих советников такому изощренному испытанию. Удивительно, что никто из них не заподозрил опасности, не увидел ловушки. Отвыкли видеть в царе самостоятельное лицо, слишком крепко уверовали, что вполне властны над его душой и помыслами. И если бы не предупредил Курбского преданный ему, подкупленный им доктор Линзей, что болезнь государева лишь комедия, дело для трех советников царя могло бы кончиться очень плохо. Они ведь уже были готовы присягнуть князю Старицкому… то есть подписали бы себе смертный приговор.

Оказывается, они были обмануты. И кем?! Бабой!

То, что его, хитроумного женоненавистника, обвела вокруг пальца именно женщина, особенно бесило Сильвестра. Он скорее готов был простить лукавство своего воспитанника, чем поистине воинскую хитрость, замышленную Анастасией. Он всегда чувствовал к ней неприязнь — прежде всего потому, что слишком уж крепко был привязан к жене царь. Сильвестр делал все, что мог, чтобы держать Ивана в отдалении от его царицы, строго ограничивал время их близости, наставлял, что не годится жене так часто вмешиваться в дела своего господина, ее дело — сидеть в тиши, подобно сверчку запечному… Однако он, со всеми своими премудростями и канонами, оказался бессилен пред стихийной силой женственности, исходящей от Анастасии. От этой искусительницы!

Нет, нельзя, нельзя допустить, чтобы Иван скользким угрем вывернулся из рук советников своих. Нельзя допустить, чтобы в том паломничестве в Кирилло-Белозерский монастырь, куда он так рвется, царь обдумал случившееся как следует, чтобы по-прежнему оставался под влиянием своей лукавой жены. Понятно, на каких струнах его души играет Анастасия! Царь-де рожден поступать так, как ему хочется, а не как другие присоветуют, ныне же он делает все именно по воле других. Вот в чем главная опасность путешествия — в близости Анастасии.

— Иезавель[44] проклятущая! — угрюмо пробормотал Сильвестр. — Не нами сказано — многая помощь бесу в женских клюках! Руку бы дал себе отсечь, только бы Ивашку от нее прочь отвести!

— Руку отсечь? — усмехнулся князь Андрей Курбский. — Не понадобится, отче! Скоро он от нее сам отвернется!

— Сам отвернется? — Сильвестр оживился, его черные глаза заблестели. — Это почему?

— Скоро увидите, — загадочно ответил Курбский.

* * *

Государь не послушался своих советников и отправился-таки с женой в паломничество. Первым делом он хотел посетить Никольский монастырь на реке Песноше. Здесь уже больше десяти лет проживал Вассиан Топорков, бывший епископ Коломенский. Некогда был он доверенным лицом великого князя Василия Ивановича, отца царя Ивана, и поддерживал каждый его шаг.

Иван Васильевич очень нуждался в совете старца. Чем дальше, тем больше грызли его мысли о странной участи, которую навязала ему судьба. Конечно, он сам был виновен в том, что любимые друзья-советники приобрели в жизни страны и в его собственной жизни столь большое влияние. Иван Васильевич внезапно осознал, что исправить в прошлом уже ничего нельзя: отныне и вовеки его имя будет тесно сплетено с именами Алексея Адашева, священника Сильвестра и князя Андрея Курбского. Эти трое, бывшие не более чем советниками царскими, оплели могучий ствол государственного древа, подобно вьющимся растениям-паразитам, присосались к царю, тянут из него жизненные соки, самовластно питаясь и величаясь. Они отягощали на службе государевой не мошну свою — непомерно раздувалось их честолюбие и тщеславие!

Жена, Анастасия, убеждена, что не все так чисто в деле с присягой этой «святой троицы» царевичу. Мягко, опасаясь раздражить государя, пеняла она ему, что ни один из отступников и колеблющихся не понес примерного наказания. Но где ей было понять то, чего толком не понимал и сам Иван! Лежа на «смертном одре» и наблюдая, как один за другим отступаются самые, казалось бы, верные и преданные, он чувствовал не злобу, а бессилие и страх. Тайный, глубоко запрятанный в душу страх. Ну-ка озлись он на всех тех людей, что восшаталися, как пьяные, в трудную для царя минуту, ну-ка разгони их… и с кем он останется? Не выйдет ли так, как в старинной притче о человеке, который облачился в царские одеяния и провозгласил себя царем, а когда умные люди сорвали с него одежды, он оказался наг и глуп, ибо все его достоинство было лишь в нарядах и облачениях?

Эти мысли до такой степени измучили Ивана Васильевича, что он почти с тоской вспоминал прежнюю жизнь — до «болезни», и сам себе казался тогда доверчивым, счастливым ребенком. Теперь же он порою был несчастен. По старой привычке искать виноватых где угодно, только не в зеркале, он втихомолку затаил злобу даже на Анастасию.

А в самом деле! Она со своей бабьей подозрительностью наущала царя против верных бояр и советников, она повинна в том, что сейчас он чувствует себя как человек, которому даже присесть некуда: из всех седалищ торчат иглы да острия. Конечно, она хотела лучшего для «государя Иванушки»… Ему все лучшего хотят, что ж выходит неладно да неладно?!

Ну что ж, Вассиан Топорков его не подвел. Когда Иван спросил: «Как я должен царствовать, чтобы великих и сильных держать в послушании?» — он ответствовал так:

— Если хочешь быть самодержцем и единственным властителем в стране, не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя. Потому что ты лучше всех. Если так будешь поступать, то будешь тверд на царстве и все будешь иметь в своих руках. Если же будешь иметь людей умнее тебя, то волей-неволей будешь послушен им.

Иван осторожно взял сухую старческую руку, поднес к губам:

— Благодарю тебя. Сам отец, если бы он был жив, не сказал бы лучше и не дал бы мне такого разумного совета!

Все правильно, он так и думал. Пора перестать числить себя мальцом неразумным при старших умных братьях. Права, ах, права была Анастасия! Верно написал Сильвестр в своей, столь ненавидимой Анастасией, книжище по имени «Домострой»: «Ежели Бог дарует жену добрую, получше то камня драгоценного!»

Напутствие Вассиана окрылило Ивана, наполнило новыми силами. В состоянии этого полета он пребывал все время паломничества, и Анастасия не уставала благодарить Бога за то, что настояла на своем, не дала злосоветникам возобладать над душой ее ненаглядного супруга.

…Они уже побывали в Кирилло-Белозерской обители и возвращались обратно. Судно царское шло по Шексне, приближаясь к Волге. По течению двигаться было легко, и расшива летела, как стрела. День выдался прозрачный и солнечный, как в раю. Звенели в вышине птицы. Митя играл на руках у Насти-Фатимы (без любимой нянюшки и помыслить невозможно было отправиться в путь!), тянулся к облачкам, повисшим в небе и причудливо менявшим под ветром свои очертания. Потом пенные гребешки на волнах привлекли его, и Фатима подошла ближе к борту расшивы.

И вдруг покачнулась, поднесла ко лбу руку, словно у нее закружилась голова. Вскрикнула испуганно, наклонилась над бортом — и не успели стоящие невдалеке люди шагу шагнуть, как она перевалилась вниз и канула в воду вместе с царевичем, которого крепко прижимала к себе.

Оба сразу пошли ко дну и даже не всплыли ни разу.

* * *

— Нет, государь, нет! — наперебой твердили Сильвестр, Адашев и Курбский. — Совет, данный тебе, внушен духом лжи, а не истины. Царь должен не только властвовать, но и творить народное благо, не забывая, что и он — Божья тварь, как все его подданные. Никто не может жить только своим умом: мудрость царя, как и мудрость всякого человека, имеет нужду в помощи других умов, и она будет тем превосходнее в глазах народа, чем мудрее советники, им избираемые. Монарх, опасаясь умных, попадет в руки хитрых, которые в угодность ему притворятся даже глупцами. Потворствуя порочным страстям его, поведут его к своей низкой цели. Царь должен опасаться не мудрых, а коварных советников!

Новая победа над духом царя была полная! Смерть сына сломила его, заставила поверить, что напрасно доверялся он Анастасии. Кабы не отправился в это паломничество, Димитрий был бы жив. А теперь что? Нет у царя наследника! Он написал духовную в пользу князя Старицкого, назначив его своим преемником; дал Адашеву чин окольничего. Сильвестр от всякого внешнего возвышения отказался: ему более чем довольно было восстановления былой власти над государем — ради этого он и жил. А князь Курбский был послан с полками на взбунтовавшуюся луговую черемису и башкир…

В этом, конечно, трудно усмотреть монаршую милость. Можно не сомневаться, что Анастасия вылила на голову князя Андрея Михайловича ушаты грязи: ведь именно Фатима, некогда подаренная Курбским, сделалась причиною гибели царевича! И хоть на пробудившийся разум царя подействовал довод Алексея Федоровича: дескать, бедная нянька и сама погибла, не сбежала ведь, учинив злодейство, а стала жертвой того же несчастного случая, вернее — Божьего промысла, все же Иван Васильевич не мог смотреть равнодушно на князя Андрея.

Алексей Федорович Адашев жалел об отсутствии князя Курбского. Ночная кукушка всегда дневную перекукует, а Анастасия в тиши опочивальни по-прежнему плела свои женские сети. Как же окончательно осилить ее?

Сильвестр был на царицу озлоблен, а злость — плохой советчик, Адашев это понимал, потому что и сам с первой встречи испытывал к Анастасии Романовне глухую неприязнь (взаимную, разумеется!), зачастую мешавшую ему принимать верные решения. Да и не был он знатоком женской души. А вот Курбский, красавец и щеголь, словоблуд и блудодей, таковым знатоком был. И особенно тонко чувствовал он именно душу Анастасии, как будто его прежняя любовь, обратившаяся со временем в ненависть, пролагала между ним и Анастасией некие странные духовные тропы, протягивала некие незримые нити, благодаря которым он точно знал, когда, в какую минуту и чем можно причинить ей боль.

Впрочем… впрочем, был, оставался еще один человек, столь же хорошо знавший и понимавший Анастасию. Что удивительно, человек этот находился все время рядом с Алексеем Федоровичем. Трудно, невозможно было забыть тот зимний вечер, когда молодой царь Иван остановил свой выбор на Анастасии Захарьиной, а маленькая полька Магдалена самозабвенно отдалась черноглазому красавцу Алешке Адашеву. Теперь, по прошествии почти восьми лет, привязанность между ними значительно ослабела, и все же она существовала до сих пор! Пусть Алексей Федорович в последнее время был слишком на виду, чтобы позволить себе нечто иное, кроме снисходительной жалости к «вдове своего управляющего», живущей у него на хлебах из милости, — сегодня ничто не должно помешать ему побеседовать с благочестивой вдовой Марией!

* * *

Анастасия Романовна полулежала в кресле и смотрела на большую печь, расписанную по зеленому полю разнообразными цветами и травами. Среди их сплетения скакали белые инороги[45] и летали райские птицы. На дворе уже завихрились студеные октябрьские вихри, мимо окон порою проносились сорванные с деревьев желтые листья, скоро и белые мухи полетят, а здесь, возле теплой, всегда хорошо вытопленной печи, царило вечное лето, радовавшее глаз больной царицы.

Рана, оставленная в сердце нелепой и страшной гибелью сына, никак не заживала. Самой-то себе Анастасия могла признаться, что недавно родившийся сын Иванушка, хоть и несказанно обрадовал ее своим появлением на свет, все же не заполнил пустоты в душе, не изгнал из памяти и снов покойного Митеньку. Царь-то был доволен рождением Иванушки, да еще такого здоровяка. Няньки в один голос приговаривали: не царевич-де у них на попечении, а чистое золото!

Когда Анастасия, до неостановимых рыданий, до истерик и припадков, молилась на гробе святого Никиты Переславского, а потом в тревожном ожидании готовилась к новым родам, ей казалось, будто появление на свет этого ребенка (как и в прошлый раз, чуть ли не с первого дня она знала, что снова будет сын!) разом поставит все на место в ее жизни, наладит отношения с мужем, замостит страшную трещину, которая пролегла меж ними после того страшного случая на Шексне. Сын унес с собой весь свет их прежней жизни, всю радость и всю любовь, которая их соединяла.

Самое страшное, что муж, несомненно, считал Анастасию повинной в гибели сына. Если бы она не отговорила его слушаться увещеваний Сильвестра и Адашева, если бы они не поехали в Кирилло-Белозерский монастырь… Сначала он беспрестанно выговаривал, выкрикивал, выплакивал это вслух, потом слегка поуспокоился, однако в каждом его взгляде жили прежние попреки, каждый день ощущала Анастасия, что она — жена опальная. Может быть, даже и разлюбленная. Ведь, бывало, они теперь по нескольку дней не видались, царь спал один и отдельно трапезничал, якобы за неимением времени рассиживать с женой…

Вдруг подпрыгнуло, ожило сердце — в сенях раздались знакомые твердые шаги. Боярышня, дремавшая у двери на лавке, подскочила с вытаращенными глазами:

— Царь, матушка! Государь! — и кувыркнулась в ноги вошедшему.

Анастасия привстала, цепляясь за подлокотник кресла, тревожно ловя выражение мужнего лица: в духе ли он? Давно, давно было меж ними заведено, чтоб царица в своих покоях мужу даже в пояс не кланялась — они обменивались нежными приветствиями или лобызались при встрече. Однако Бог знает, в каком он, супруг и государь, теперь расположении…

— Ну, здравствуй, — беспечно сказал Иван Васильевич, подходя к жене и небрежно касаясь ее лба губами. — Здорова ли? Линзей на тебя жаловался — ты-де строптива и молчалива, не сказываешь ему про хвори свои.

— Да сколько можно про одно и то же сказывать? — тихо молвила Анастасия, с трудом пробиваясь через перебои сердечные. — Если кому на роду написано от лихоманки сгинуть, никакие затеи лекарские не уберегут.

— А не скажи! — хохотнул царь, небрежным взмахом изгоняя из комнаты боярышню, словно надоедливую кошку. — Я вот третьего дни уберег и тебя, и себя, и сыночка нашего от тако-ой лихоманки! Видела бы ты, как Старицкий бородой пыль с моих сапог обметал, а княгиня Ефросинья своими слезами мне руки мыла…

Анастасия невольно покосилась на руки мужа: не остались ли язвины на коже? Небось слезы Ефросиньи Алексеевны пожесточе щелочи будут! Хотя прошло ведь уже три дня — зажили язвины, даже если и были. А муж только нынче сыскал время сообщить ей о таком событии…

— Теперь я их связал! Теперь, если со мной вдруг беда, они за тебя и сына Ивана горой стоять будут. За каждую вашу волосиночку дрожать. Приключись что с вами — на них на первых вина падет, они первые облихованы останутся.

Анастасия только головой покачала. Нет, не удержит Старицких дурная слава! На самого царя они руку поднять не осмелятся, это правда. А вот останься Анастасия с сыном единственной преградой на пути княгини Ефросиньи и медоточивого Владимира Андреевича…

— Не верю я Старицким! — прижала она руки к сердцу. — Помнишь, как при твоей болезни они на трон лезли?

— Так ведь никакой болезни и не было, — отозвался Иван Васильевич беспечно. — За что ж людям вечно пенять?

— Однако моей родне ты за их слабость пенять не перестаешь, — не сдержала царица обиды. — Уж кто ближе к Иванушке и мне, кроме братьев моих? Однако их ты властью не облек, в отдалении держишь, в опале неправедной.

— Что, Захарьиных на царство? — фыркнул Иван Васильевич. — Кто же это из них спит и видит себя на троне? «Правитель Данила Романович»? Или «правитель Никита Романович»? А то, может быть… — он прищурился недобро, — может быть, «правительница Анастасия Романовна»?

Озлившись от такой явной напраслины, Анастасия только и смогла, что дерзко бросить:

— Ну и что? Была ведь правительница Елена Васильевна — так почему не быть Анастасии Романовне?

— Э-э, не-ет! — протянул муж, медленно водя из стороны в сторону своим длинным, сухим пальцем, украшенным тяжелым перстнем-печаткою. — Не-ет, душа-радость! Навидался я баб на троне. Матушку свою у власти вовек не забуду с ее лисьими хитростями. Разве она о стране, о благе государственном думала? Ей власть была нужна, чтобы на свободе блуд блудить, местечко на троне рядом с собой очищать для своего…

Он осекся, отвернулся, стиснул кулаки.

Анастасия, обмерев, смотрела на его худую сгорбленную спину. Первый раз на ее памяти муж так грубо отозвался о матери. Прежде говорил о ней, может быть, и без особой любви и даже без почтения, но хоть видимость приличий соблюдал. Ясно теперь: позорная тайна, тяготевшая над его происхождением, слухи, что он сын не князя Василия Ивановича, а любовника Елены Глинской, Ивана Овчины-Телепнева, до сих пор терзает царя.

— Христос с тобой, государь Иванушка, — пробормотала Анастасия ошеломленно. — Ты что же думаешь: если, не дай Бог… — она поспешно перекрестилась, — я сразу полюбовника к себе в ложницу покличу? Да ведь у меня никого нету в целом свете, кроме тебя, неужто ты не знаешь?

Это признание почему-то подействовало на царя, как удар плетью. Он так и передернулся, обернувшись к жене с выражением новой, незнакомой ярости на лице.

— Ну, свято место не бывает пусто, — буркнул, неприятно гримасничая в безуспешных попытках унять дрожь левого века: дергало его, стоило лишь ему взволноваться, с тех самых пор, как на глазах погиб сын. — Нету никого, говоришь? Как это — нету? А Васька, за которого ты меня слезно молила, выпрашивала местечко ему потеплее да подоходнее?

— Какой Васька? — растерянно спросила Анастасия, начисто позабывшая о своей недавней просьбе за дальнего родственника (мать беспрестанно досаждала мольбами пристроить его на теплое место).

— Васька Захарьин, — с деланой улыбкой пояснил муж. — Тот самый сударик твой прежний, что некогда тебе грамотки писывал да под кустик сманивал.

— Что-о?!

— Что слышала. Ну да ладно! Я нынче добрый. Хватит, в самом деле, на женину родню серчать. Сменю гнев на милость — дам Захарьиным при дворе новые места! Так что не печалься и не кручинься, радость, будем веселиться. Эй, дураки! — вдруг взвизгнул он. — А ну, сюда! А ну!..

Дверь распахнулась, и в опочивальню с глупым гомоном и воплями ввалились две нелепые фигуры.

Одного, согбенного от рождения и обладавшего непомерно большой головой, знали в Кремле все. Это был первый царский дурак Митроня Гвоздев.

Второй шут был не горбун и не калека — высокий, статный, молодой еще человек с правильными чертами нелепо размалеванного лица, которое вдруг показалось царице знакомым. Не веря своим глазам, она ахнула, прижала ладони к щекам…

— Как ты и просила, сыскал я твоему любимцу новую должность, — медоточивым, дрожащим от злого смеха голосом сказал Иван Васильевич. — Да какую! Самую что ни на есть очестную да хлебную! Будет при царе день и ночь, у порога царского спать, со стола государева есть… обглодыши мои догладывать. Завидная доля! Митроня не даст соврать — сладка жизнь при мне, да, Митроня? — Царь схватил уродливого шута за ухо, беспощадно вывернул.

— Сладка! — провыл тот. — Ой, не рви ухи, больно! Отпусти!

— Сейчас отпущу, — кивнул царь. — А взамен ты покажешь, каков грозен я бываю в гневе своем.

Гвоздев, отпущенный наконец на волю, ожесточенно тер разгоревшееся, вспухшее ухо и в некотором замешательстве переводил взгляд с царя на царицу.

— Прямо вот тут и показывать? — спросил, поправляя съехавший набок двурогий колпак.

— Прямо тут! — хлопнул царь себя по бокам. — Ну! Давай, давай! Какие громы я испускаю во гневе своем на недоумков-бояр?

Гвоздев зажмурился и натужился, потом вдруг, дернув за очкур, придерживающий его разноцветные порты, оголил зад и, нагнувшись, испустил непристойный трубный звук.

Анастасия прижала руки к лицу, испуганно глядела сквозь растопыренные пальцы на бесстыдного Митроню, на хохочущего царя, на страдальческое лицо Василия. Глядела — и не верила своим глазам.

Что это, Господи? Что это?! Какая злая сила в одночасье подменила ей мужа на сатану?

— Ай, молодец, Митроня! — ласково сказал между тем Иван Васильевич, поощрительно похлопывая шута по голому заду. — Порадовал ты меня. На, держи!

Он бросил на пол золотую монетку, и Митроня, забыв даже срам прикрыть, кинулся ее подбирать.

— Видишь, Васька? — обратился царь к оцепеневшему Захарьину. — Служба при мне зело доходна. Слыхал я, именьишко твое в упадке, все отцово наследство ты прожил и промотал. Ну так при моей особе живо делишки поправишь! И не благодари меня, не надо — за тебя царица просила, ей и скажи спасибо. Ну! — рявкнул он, видя, что Васька молчит по-прежнему.

Тот вздрогнул, разомкнул кроваво-красные напомаженные губы:

— Спасибо, матушка-царица…

— Век не забуду твоей милости, — громким шепотом подсказывал царь.

— Век не забуду… — выдохнул Васька, уставив на Анастасию глаза, вместо которых у него были намалеваны два пятна: одно черное, а другое — желтое.

Она тихо, жалобно вскрикнула — и умолкла, словно задохнулась. Да он что, государь, с ума сошел?! Неужто из ревности сотворил все это с Ваською? Но как он узнал о былом, если даже сама Анастасия и думать забыла про те старинные глупости?!

— Ну что, Захарьин? — хохотнул Иван Васильевич. — Покажи нашу царскую грозу — и сразу начнешь добро наживать, в мошну складывать, как Митроня. Знаешь, каков он богатей? Скоро все мое царство скупит и меня в придачу. Ну, давай, гром, греми! Спускай портки, Захарьин, да тужься крепче!

Васька не шелохнулся, только лицо его под слоем разноцветных пятен побелело.

— Ну? — круто заломил бровь Иван Васильевич. — Будешь греметь?

— Нет, — выдавил Захарьин.

— Не-ет? Это почто же?

— Я, царь-батюшка, боярский сын, а не воняло подзаборное, — вдруг громко и отчетливо выговорил Василий. — Прикажи мне жизнь свою за тебя отдать, и я отдам, глазом не моргну, а на этакое непотребство ищи других! Без чести и совести!

— Жизнь отдашь? — медленно повторил Иван Васильевич. — Хорошая мысль. А ну-ка, пошли!

Не взглянув на жену, он выметнулся из царицыной палаты, волоча за собой Захарьина. Тот упирался, однако разошедшийся Митроня прыгал рядом, осыпал его тычками да щипками, не давая вырваться.

Анастасия на какое-то время остолбенела, а потом, собравшись с силами, метнулась к окнам.

Внизу была огороженная площадка, усыпанная золотистым, чистым песком. Анастасия хотела, чтобы сюда навезли земли и насажали цветов, однако царь почему-то противился. Площадку посыпали отборным песком и тщательно мели, сюда никто, кроме подметальщиков, и не заходил. Однако сейчас площадка не пустовала. К ограде прилипли любопытные, а по песку метался человек — весь ободранный, в окровавленной одежде, — пытаясь увернуться от двух огромных бурых медведей, которые ходили за ним, неторопливо, но проворно цапая лапой жертву, стоило ей приблизиться к ограде, и забрасывая ее снова на середину площадки. Человек еле волочил ноги, одна рука его, видимо перебитая, висела как плеть, одежда болталась клочьями, открывая раны на теле.

Откуда-то сбоку послышался свист, и один из медведей, словно подстегнутый, вдруг поднялся на задние лапы и передней, когтистой, с силой сгреб с головы жертвы всю кожу вместе с волосами. За мгновение до того, как волна крови залила лицо несчастного, Анастасия успела увидеть два пятна вокруг его обесцвеченных смертью глаз. Одно пятно желтое, другое черное.

Она даже не вскрикнула — рухнула на пол.

Ближние боярыни и доктор Линзей, увидав ее лежащей замертво, подняли такой переполох, что царь бегом прибежал со двора. Однако Анастасия к тому времени уже очнулась. Но, чудилось, у нее помутился разум. Она совершенно утратила власть над собой и почти не помнила, что в сердцах выкрикивала, выплакивала ему.

Иван Васильевич тоже был вне себя. Крикнув:

— Собака умней бабы, на хозяина не лает! — так ударил жену кулаком в лицо, что она отлетела к стене.

Потом разъяренный царь подскочил к Анастасии и уже занес посох, чтобы обрушить его на ее бедную голову. Боярынь ветром вынесло из палаты. Они были убеждены, что государь сейчас убьет строптивую жену, однако никто не хотел сделаться следующей жертвой, необдуманно вступившись за нее.

Но зуботычина отнюдь не отрезвила Анастасию, а страх не заставил замолчать. Чувствуя, как сочится кровь из рассеченной щеки, а в затылке нарастает звон и гул (она сильно стукнулась головой), выкрикнула:

— Плохой ученик ты, государь, своего учителя! Даром на тебя Сильвестр время тратил! Он в своем «Домострое» учит «бить жену не палкой, не кулаком, не по уху, не по видению, чтобы она не оглохла и не ослепла, а только, за великое и страшное ослушание, соймя рубаху, вежливенько, осторожно побить, да не пред людьми — наедине поучить!» А ты что творишь? Гляди, выпорет тебя твой наставник за дурное послушание!

Царь выслушал ее слова с видом человека, который получил обухом по голове, и несколько мгновений оставался недвижим. Вдруг он отшвырнул занесенный посох и шагнул к Анастасии, протянув руки. Она решила, что тут-то и настал ее смертный час: рассвирепевший муж просто задушит! Однако вместо этого Иван Васильевич крепко обнял ее и прижал к себе так, что, сколько ни билась Анастасия, сколько ни вырывалась, не смогла его осилить и наконец притихла в его объятиях.

Долго они сидели на полу, слушая, как унимается грохот переполошенных сердец, не в силах сказать друг другу хоть слово. Оба смутно чувствовали, что им удалось замереть на краю страшной, бездонной пропасти. А еще Анастасия думала: уж, казалось бы, изучила она своего супруга всего досконально, ан нет — только теперь осознала, что чаще прочих людей слышит он смех за левым плечом… Известно ведь, что за спиной у каждого из нас незримо присутствуют два существа. Справа — ангел-хранитель (именно поэтому ни в коем случае нельзя плевать через правое плечо, чтобы не осквернить ангела!), а слева — бес. Он-то и подзуживает нас на грех: когда бес тихо смеется, человек теряет голову и свершает такие поступки, которые раньше и в страшном сне не увидал бы. Вот как государь только что…

Спустя девять месяцев после того примирения (чудилось, более не станут они ссориться во всю жизнь!) родился сын царя и царицы Федор. Это событие не только порадовало несказанно Анастасию Романовну (накануне видела она во сне незабвенного Митеньку, который ласково улыбался ей из-за белого облачка и утешал: «Не горюй по мне, матушка, скоро я к тебе вернусь!»), но и наполнило царя особенным ощущением уверенности. Как бы там ни было и что бы теперь ни случилось с одним сыном, у него останется второй. Все же мысль о том, что на русский престол может забраться с ногами князь Старицкий, немало точила Ивана Васильевича! С течением времени он все определеннее понимал, что сотворил по наущению советников немалую глупость, назначив первых врагов своими душеприказчиками и заступниками своей семьи, а потому втихомолку только и искал случая, чтобы показать Адашеву, Курбскому да и Сильвестру, кто все же хозяин в Кремле и во всей России.

В эти дни к Анастасии Романовне явилась неожиданная гостья.

* * *

В первую минуту царица приняла ее за монашенку. Однако вскоре разглядела, что незнакомка облачена не в монашеское, а во вдовье одеяние — пусть и на первый взгляд скромное, однако из лучшего и самого дорогого сукна, как у знатной боярыни. Вдобавок платье было расшито гагатом и черным бисером, среди которого скромно проблескивали серебряные нити такой тончайшей вышивки, что летник казался слегка подернутым инеем.

Залюбовавшись редким мастерством, с которым была исполнена вышивка, Анастасия не сразу взглянула в лицо гостьи. А когда поглядела, то очень удивилась: черные глаза женщины почему-то заплыли слезами. «Это просительница, — подумала царица. — Челобитчица. Наверное, у нее великое горе?»

— Не кручинься, милая сударыня, — ласково сказала Анастасия. — Скажи мне твою беду, а уж я погляжу, нельзя ли помочь.

— Матушка-царица… — пробормотала женщина, а потом, всхлипнув, вдруг оглянулась, как бы проверяя, не подслушивает ли кто, и выдохнула едва слышно: — Ты меня не узнаешь?

— Магдалена? Маша?!

У Анастасии тоже высекло на миг слезы, но она тотчас сморгнула их досадливо и уставилась на бывшую подружку. Магдалена попыталась было пасть к ногам, однако царица удержала ее, и обе так и замерли, не сводя глаз друг с друга. Анастасии почудилось, будто они с Магдаленой, как придирчивые дьяки, наводят сейчас счет урону, который причинен хозяйству и имуществу неким стихийным бедствием: вот крышу слегка потрепало, окошки повыбило да покосилась дверь, обмело замазку со стен, и пол просел… Плохи дела!

У Магдалены жгуче-черные очи окружены темнеющими, провалившимися подглазьями, что придавало ей не то весьма печальный, не то осуждающий вид. Нос на похудевшем лице казался слишком большим, щеки запали, кожа приняла желтоватый оттенок. Но по-прежнему нарядны длинные ресницы, по-прежнему свежи губы… но что такое? Анастасия не поверила своим глазам: губы-то у Магдалены напомажены! Пусть и самую чуточку, а тронуты алым! И сразу так остро вспомнилась их последняя встреча, их спор над уборным ларцом Насти Захарьиной, что царица снова вздрогнула от непрошеных слез.

Между тем черные глаза Магдалены бегали по лицу Анастасии, и та невольно вздрагивала, будто взгляды бывшей подружки были осязаемы и даже имели мохнатые щекочущие лапки, в точности как у бабочек.

Анастасия порадовалась, что убрус[46] на ней нынче из самого тонкого белого шелка и не скреплен под подбородком, а, сдерживаемый кокошником с жемчужной понизью, развевается за плечами, оставляя открытыми тяжелые драгоценные серьги и, главное, шею. Шея у нее чрезвычайно бела, нежна, без единой морщинки.

— Ах, как же прекрасна ты, государыня! — тихо, восхищенно проговорила вдруг Магдалена. — Свежа, что цветок на заре. Словно только вчера…

Она глубоко вздохнула, не договорив, и перед глазами Анастасии пронеслись в единый миг одиннадцать лет, минувшие с их последней встречи. Свадьба, рождения и смерти детей, войны, тревога за мужа, отравляющая душу ненависть к его недругам, среди которых…

Она мгновенно подобралась. Магдалена — полюбовница Адашева, выданная им за управляющего только для сокрытия греха. Дети ее — наверняка дети Адашева, все они по-прежнему живут в его доме. Зачем старинная подружка вдруг заявилась по истечении стольких лет? Неужели по наущению Алексея Федоровича? Но что ему надобно? Ведь он настолько влиятелен, что может исполнить просьбу любого человека, даже не взывая к царской власти. Тем более — к власти царицы! Или… или Адашев с Сильвестром и прочими «избранными» признали наконец силу влияния Анастасии на государя и заслали Магдалену склонить царицу на мировую?

Эта мысль враз обрадовала ее и огорчила. Приятно было бы, начни советники царя наконец-то с ней считаться. Но ведь Анастасия убеждена, что общество Адашева вредно и даже пагубно для духовного здоровья ее мужа-государя, и если враги протянули ей руку для заключения мира, она никогда не протянет в ответ свою, ибо не верит в их миролюбивые намерения.

Магдалена глубоко вздохнула, и Анастасия поняла: та угадала ее мысли, осознала свое поражение, приняла его — и решила не подвергать себя вынужденному унижению. Вскинула голову (Анастасия только сейчас обратила внимание, что Магдалена, бывшая раньше росту маленького, ощутимо подросла за эти годы, почти сравнявшись с царицей, которая всегда была высока), улыбнулась с еле заметным оттенком горечи:

— Прости, матушка-государыня, что осмелилась докучать тебе. Однако совесть покою не дает. Хочу вернуть кое-что. Ты меня небось в воровках числишь!

Анастасия нахмурилась, недоумевая, а Магдалена достала из складок своих одежд малую коробчонку, всю унизанную жемчугом и золотыми звездками. Осторожно открыла коробочку — и Анастасия ахнула, увидав лежащие на бархате простенькие серьги.

«О… о, какие серьги! Двойчатки, да с бубенчиками! Новые?» — словно бы прозвенел в ее ушах возбужденный девичий голосок, и Анастасия тихо, растроганно засмеялась:

— Неужели те самые?

— Они, они, — смущенно кивнула Магдалена. — Помнишь тот вечер? Я их как раз примеряла, когда прибежал твой брат и сообщил, что пришли царские смотрельщики. От волнения забыла я серьги снять, а потом мы с тобой больше не виделись…

«Да, ты исчезла именно в тот вечер. Адашев тебя сманил!» — вздохнула Анастасия. Затем осторожно вынула из ушей тяжелые трехъярусные серьги, на которых золотые бубенчики чередовались с изумрудными кругляшами и жемчужными низками, а вместо них вдела старые, простенькие, принесенные Магдаленой. Руки у нее дрожали от волнения, Анастасия даже слегка оцарапала мочку, но не ощутила боли под восхищенным взглядом Магдалены.

— О… — выдохнула та. — До чего же ты хороша! Ну совсем как прежде!

Взглянув в зеркало, Анастасия поразилась своей цветущей красоте. Куда пропали хвори последних месяцев? Неужто серьги вернули ей былую молодость и здоровье? Или это заморское стекло льстит ей?

Задорно тряхнула она головой и усмехнулась, благодарно глядя на Магдалену:

— Спасибо тебе.

Та улыбнулась, поклонилась в пояс:

— Дозволь мне теперь удалиться.

На миг Анастасия растерялась. Так жаль расставаться снова. Надолго ли? Наверное, навсегда! Но тут же неприятное, лживое лицо Адашева встало перед ее глазами — и бесповоротно отделило от подруги и от сочувствия к ней.

— Иди, коли так. Бог с тобою! Возьми вот это от меня — на память.

Анастасия чуть не силой всунула в руки Магдалены свои драгоценные серьги. Та попыталась спорить, но царица нахмурилась:

— Возьми, сказано! Ну, прощай.

Магдалена, подрагивая губами, вгляделась в лицо бывшей подруги, потом кивнула молча и резко повернулась к дверям. Подол ее одеяния взвился чуть не до колен, и Анастасия увидела: башмаки Магдалены подняты на высокие, не менее чем в пядь, каблуки. Так вот почему казалось, будто она подросла!

* * *

Царица больна — пополз шепоток по Кремлю. Совсем плоха! Лекаря Линзея, который отчаялся ее вылечить, царь собственноручно нанизал на острый посох и приколол к стене. Слух об этом раскатился по Москве. В Болвановке, где селились иноземцы, были, конечно, и другие лекари, но теперь все они затаились: ни один не желал для себя участи Линзея!

Тут до Москвы дошел слух о том, что на речке Малой Коряжемке близ Вологды построил храм преподобный Христофор. Близ того храма бьет ключ с водой, которая исцеляет все болезни. Все!

Сильвестр взахлеб нахваливал Христофора Коряжемского и всячески советовал везти больную царицу на богомолье в его обитель. Иван Васильевич заколебался. Еще неведомо, поможет ли вода царице, а что в такую даль везти истекающую кровью женщину — безумие, это он понимал без всяких советников. Поэтому царь послал гонцов за Христофором с наказом прибыть самому и привезти той целебной воды для облегчения царицыных страданий.

Анастасия так ослабела, что была согласна на все, лишь бы выздороветь. Горше всего для нее сейчас были, впрочем, не боли телесные и не слабость. Она опасалась, что вынужденное плотское отдаление может ослабить их с мужем духовную связь! Она прекрасно понимала, сколь много значит для такого страстного и пылкого человека, как государь, страсть. Немного утешало лишь одно: столь любимые ею Петр и Феврония, когда пожили довольно и почуяли приближение смерти, приняли иноческий чин, назвались Давидом и Ефросинией и с тех пор жили тоже как брат и сестра, хотя прежде объединяла их самая пламенная любовь.

Настала зима 1560 года. Христофор Коряжемский по санному пути явился в Москву, читал молитвы над Анастасией, отпаивал ее целебною водой, беспрестанно встречался с Сильвестром и смиренно увещевал царя, что всякая болезнь ни от чего другого насылается на человека, а от Божьего к нему нерасположения.

Ну понятно! Замыслы преподобного Христофора были шиты белыми нитками: Бог-де наказывал строптивого царя за нежелание примириться со своими мудрыми советниками!

Повинуясь просьбе жены, Иван Васильевич проводил коряжемского целителя с добром, однако держался отныне с Сильвестром еще холоднее.

И вот дошел до него слух, что в Болвановке появился-таки лекарь, немчин по имени Элоизиус Бомелиус, который чуть ли не мертвых ставит на ноги! Человек-де он непоседливый, а попросту говоря, бродяга, однако это не помешало ему получить в Англии степень доктора медицины.

Иван Васильевич велел немедля доставить во дворец сего немчина.

Явился высокий человек с черными волосами, которые падали на плечи локонами и отливали не вороненой синевой, а веселой, искрящейся рыжиной. У него была острая, веселая бородка и туго закрученные усы, кончики которых вздымались выше ушей. Ему было не более тридцати лет, он смотрелся красавцем, отважным и галантным рыцарем, отъявленным щеголем. А уж когда Бомелиус отвел в сторону шляпу и с припрыжкой раскорячился в иноземном вычурном поклоне, Иван Васильевич насмешливо прищурился.

— Кого это вы ко мне привели, братцы? — спросил негромко. — Что за ферт[47]?! Усы-то, усы… небось медом напомажены, чтоб этакой загогулиной завились? А ну, закрыть окна! Того и гляди, пчелы со всей округи к нам слетятся, чтоб этими усищами полакомиться.

Бомелиус, не дожидаясь позволения, выпрямился:

— Да, ваше величество, каждый маэстро… мейстер… о, прошу простить — каждый мастер для своей работы облачается в нужные одежды. Кузнец надевает свой кожаный передник, епископ — стихарь, а солдат — латы и шлем. Ваши люди явились внезапно и не дали мне надеть подобающее платье. Однако прошу поверить, что во всей Московии не сыщется ни лекаря, ни звездочета, равного своим искусством вашему покорному слуге!

Иван Васильевич вскочил:

— А царицу вылечить можешь, если ты такой великий лекарь? Вылечишь — проси чего хочешь, пусть даже полцарства. Я на все ради нее готов!

— Чтобы ответить, я должен взглянуть на государыню, — сказал Бомелий осторожно, прекрасно зная, что такой вопрос может вызвать приступ монаршего гнева. Он был наслышан, что его предшественнику, Линзею, ни разу не удалось осмотреть больную государыню. Он был вынужден задавать вопросы о ее состоянии через ближних боярынь и довольствоваться их, мягко говоря, неточными ответами. Удивительно ли, что царица больна?!

Однако, похоже, царь и впрямь был на все готов, чтобы вылечить любимую жену.

— Будь по-твоему! — Иван Васильевич порывисто вскочил на ноги. — Пошли, доктор Елисей.

Элоизиус Бомелиус пожал плечами при звуке этого имени, а впрочем, перечить не стал.

У двери царицыных покоев дремала сенная девушка, которая при виде государя скатилась с лавки и пала на колени.

— Спит? — сумрачно спросил Иван Васильевич, и девка кивнула, звучно стукнувшись головой об пол.

Царь слегка посунул ее ногой, как толстую кошку, развалившуюся на пути, и приотворил дверь:

— Ну, гляди.

Бомелиус, чуть нахмурясь, вглядывался поверх его руки, не дававшей двери открыться шире, пытаясь рассмотреть на широкой постели в глубине опочивальни бледное пятно царицына лица.

— Нагляделся? — ревниво обернулся к нему Иван Васильевич. Лекарь задумчиво кивнул. Сначала он намерен был настаивать на более близком осмотре государыни, но с первого взгляда понял, что сие не надобно.

— Что скажешь?

— Мои силы и знания тут бессильны, ваше царское величество, — задумчиво проговорил Бомелиус.

Иван Васильевич качнулся назад, как будто его ударили в лоб:

— Что-о? Но ведь ты великий лекарь!

— Если бы речь шла об одной только болезни, я бы попробовал побольше узнать о ней. Однако… У вас, у русских, есть замечательное высказывание: «Словом убить можно». Боюсь, что царица ранена именно словом. Злым словом!

— Порчу навели, что ли? — недоверчиво пробормотал Иван Васильевич. — Счаровали?!

— Думаю, да, — кивнул Бомелиус так резко, что его серебряный колпак покачнулся, и веселые блики заиграли на стенах палаты, в окошечко которой как раз упал солнечный луч.

— Ну так отчитай ее! — возбужденно воскликнул царь. — Отведи порчу! Разгони злые чары!

Бомелиус молчал. Лицо его было необыкновенно бледно.

— Что же ты молчишь? — с ненавистью глядя на него, спросил царь. — Говори! Не то… Слышал небось про Линзея?

— Что бы я сейчас ни сказал, ваше царское величество, это может стать причиной моей смерти, — негромко промолвил лекарь. — Если солгу вам, что берусь исцелить царицу, то через несколько месяцев ложь эта выйдет наружу и вы решите покарать меня за нее. Если скажу вам правду, что царица неисцелима…

Иван Васильевич схватился за горло и некоторое время сидел так, устремив на Бомелиуса неподвижный взгляд. Серые глаза царя сейчас казались черными от боли.

— Значит, помрет жена? — выдохнул он.

Бомелиус потупил взгляд, в котором сквозило сочувствие слишком откровенное, чтобы не оскорбить властелина.

— Ладно, — прохрипел царь, тяжело опуская голову на руку. — Иди с Богом.

— Если я понадоблюсь вашему царскому величеству, — чуть слышно проговорил Бомелиус, — вам стоит лишь послать за мной. Я обучен не только лекарскому искусству — знаю многие языки, в том числе и некоторые басурманские, могу послужить толмачом…

Иван Васильевич уже не слушал, все сильнее и сильнее вжимая лицо в прикрывавшую его ладонь.

* * *

В июле 1560 года снова загорелась Москва. Вспыхнуло, как водится, на многонаселенном Арбате, и скоро тучи дыма с «галками» — пылающими головнями — понеслись к Кремлю.

Царицу вывезли из Москвы без памяти. Думали уже, что неживую, однако в чистом, свежем воздухе Коломенского она все-таки пришла в себя и даже слабо улыбнулась, услышав звон колокола, приветствующего ее появление. Вскоре в ее истончившемся лице появились живые краски, и у государя впервые за много дней отлегло от сердца. Теперь ему казалось диким, что он так безоговорочно поверил приблудному иноземцу, нечестивому лекаришке, как его… Бомелиусу, кажись… Чертов лекарь лишил царя надежды, а теперь надежда снова ожила в его сердце, и он почувствовал, что к жизни вернулась не царица, а он сам.

В этом состоянии пробуждения деятельности сидеть сиднем в Коломенском, пусть и наслаждаясь выздоровлением любимой жены, казалось царю невыносимо. Ему требовалось какое-то дело, пусть трудное, опасное… Руки чесались! И царь почти с облегчением воспринял весть о том, что пожары не унимаются, а начальствовать над их тушением некому. Почти все молодые, крепкие мужчины в войске, народ мечется, аки стадо без пастуха. Иван Васильевич вмиг ощутил себя счастливым и сорвался в Москву, едва мазнув губами на прощанье по белому лбу жены и препоручив ее заботам ближней боярыни, которая, уже зная, что может развлечь царицу, немедля велела подать ее любимую, заново переписанную книгу (прежнюю зачитали до дыр!) с диковинно разрисованными заставками и буквицами, и нараспев принялась читать с того места, где остановилась прежде:

— Однажды преподобная и блаженная Феврония, нареченная во иночестве Ефросиния, для пречистого храма соборной церкви вышивала воздухи, на которых сияют лики святых. Преподобный же и пречистый князь Петр, нареченный Давид, прислал к ней, глаголя: «О сестра Ефросиния! Дух мой уже отходит от тела, но жду тебя, ибо решили мы вместе покинуть мир сей».

Голос чтицы звучал чуть слышно, словно дуновение свежего ветерка. Анастасия блаженно закрыла глаза.

Эту книгу ей не надоест слушать никогда. Про то, как муромский князь взял за себя простую девицу Февронию, как прожил с нею жизнь в великой любви и нерушимой верности, и даже смерть не разлучила их.

— Феврония же отвечала: «Подожди, господин, пока дошью воздухи во святую церковь». Он вновь послал к ней, глаголя: «Уже сил моих больше нет ждать». Феврония же отвечала: «Подожди еще немного, господин мой: воздухи не дошиты».

Нет, эта книга не про муромского князя! Эта книга о том, как государь Всея Руси Иван Васильевич выбрал себе в жены Анастасию Захарьину и прожил с нею жизнь в великой любви и нерушимой верности, и даже смерть…

Боярыня продолжала читать:

— И в третий раз явились посланные от князя Петра: «Прощай, умираю, не дождусь тебя, княгиня моя!» Тогда Феврония отложила недошитые воздухи, где сияло уже лицо святого, а ризы его были еще не окончены, воткнула иглу в ткань и нить на нее навертела, чтоб не распустилось вышиванье. И пошла она к блаженному Петру, который ожидал ее, сдерживая свой последний вздох. И, помолившись, отдали они свои чистые и святые души в руки Божии…

Странная тишина заставила боярыню прерваться и поднять глаза от книги. Анастасия, чудилось, спала… но это был последний сон.

* * *

Когда хоронили царицу, возле Девичьего Вознесенского монастыря яблоку негде было упасть. Не только двор, но и вся Москва провожала ее к месту последнего успокоения. Все плакали, и всех неутешнее нищие, называвшие Анастасию доброй матерью. Им раздавали милостыню на поминовение усопшей, но никто не брал, ибо горька была им отрада в этот день печали.

Государь шел за гробом и, казалось, сам был близок к смерти. Его не вели, а тащили под руки. Он стенал и рвался в ту же могилу; один только митрополит осмелился напомнить царю о христианском смирении. Порою Иван Васильевич с надеждой начинал озираться, словно среди сонма окружающих печальных лиц надеялся найти кого-то, кто помог бы ему избыть горе. Не узнавая, смотрел на ближних бояр, на какого-то иноземца в черных одеждах, который пробился близко-близко к гробу царицы и с ужасом вглядывался в ее лицо, на которое смерть уже наложила свои тени…

Это был Элоизиус Бомелиус. Он явился на погребение Анастасии, чтобы утвердиться в своих подозрениях. Ему с первого раза почудилось что-то неладное в этих странных зеленых тенях, которые окружили шею и исхудалые щеки царицы. Ему очень хотелось сказать царю, что «счаровали» царицу, возможно, не словом, а делом — вернее, ядом. Но тогда он опасался ошибиться. Теперь не боялся, ибо кое-что успел разузнать о матери нынешнего французского государя Карла IX, королеве Екатерине Медичи.

Ей верно служил некий флорентиец по имени Козимо Руджиери, который считался величайшим знатоком всех ядов, которые только существуют на свете, и обладал непревзойденным умением их приготовлять. Случалось, что какая-нибудь дама получала в подарок от королевы пару тончайших перчаток, кои составили бы предмет гордости самой привередливой щеголихи. Однако стоило их надеть хоть раз, как бедная дама чувствовала недомогание, слабость, да такую, что ложилась в постель и тихо умирала… к вящему удовольствию королевы, которая недавно позавидовала ее успеху у мужчин, или ожерелью, или прическе… Да мало ли чему завидуют женщины! Одним из любимых средств устранить неугодных с дороги и одновременно показать свою монаршую милость у королевы было пожаловать даме роскошные серьги, вдевая которые она непременно оцарапалась бы. Таким образом Екатерина Медичи переморила немало народу, но со временем стала заботиться о своей репутации. По ее повелению Козимо Руджиери изобрел такие яды, которые оказывали свое действие далеко не сразу. Случалось, проходило довольно длительное время, иной раз чуть ли не полгода, прежде чем человек сходил в могилу, ибо эти яды действовали не сами по себе, а усугубляли проявления той болезни, коей страдал назначенный к отравлению. Ведь каждый человек чем-нибудь да страдает, а женских хворей вообще не счесть! Элоизиус Бомелиус как врач знал, что почти каждая женщина, особенно — имеющая детей, хоть в малой степени, но непременно больна. То есть ее надломленный хворями организм ничего не стоит подтолкнуть в гроб. И никто при этом не заподозрит королеву и ее верного аптекаря, мэтра Козимо. Вот только…

Вот только люди сведущие могли угадать, что женщина была отравлена именно этим хитрым ядом, лишь взглянув на ее труп. Как бы ни было набелено и приукрашено ее мертвое лицо, ничто не могло скрыть зеленоватые тени, которые наползали от шеи на щеки и залегали вокруг глаз!

Именно такие тени Бомелиус увидел на лице Анастасии. Теперь ему предстояло набраться храбрости и сказать о своем открытии государю. Рискуя при этом быть убитым на месте…

Впрочем, Элоизиус Бомелиус, или Елисей Бомелий, доктор Елисей (под этим именем он будет отныне известен в России), и вправду был умелый звездочтец и обладал способностью провидеть будущее. Он знал, что храбрости наберется, все государю откроет, однако убит на месте не будет. Иван проведет тщательное дознание и узнает, что у царицы Анастасии появились вдруг какие-то серьги, которые принесла ей бывшая любовница Алексея Адашева, Магдалена… И вот тут-то разразится гроза! Адашев от страха покончит с собой, его семья и все близкие будут выведены под корень, Курбский сбежит в Литву, спасая свою жизнь, Сильвестр умрет в дальнем монастыре, подавившись ненавистью к русскому царю. А сам царь отныне станет зваться Грозным…

Бомелий провидел, каким сделается после смерти жены этот человек, в душе которого добро и зло перемешано в странных, причудливых пропорциях. Он станет и опорой, и карающим мечом, и отцом, и губителем для всех, кто будет в нему приближен, а прежде всего — для всей России. Отчасти он лишится рассудка именно потому, что был в его жизни этот день: день похорон любимой жены, отравленной его недругами.

Перед тем как закрыли крышку гроба, Иван Васильевич вдруг вырвался из рук ближних бояр и бросился вперед с криком:

— Куда ты от меня?.. Как обойму тебя отныне?..

Его унесли почти беспамятного, и, под звуки рыданий и песнопений, опустили в могилу первую русскую царицу, Анастасию Романовну Захарьину. Первую и последнюю любовь Ивана Грозного.

Толстая Нан

(Императрица Анна Иоанновна)

Сорока села на березовую ветку и с любопытством завертела маленькой головкой.

Анна Иоанновна затаила дыхание. Черно-белые, совершенно как березовая кора, сорочьи перья на солнце отливали изумрудной зеленью. Молодая, гладкая, необычайно красивая сорока! А уж стрекотала она так, что в ушах звенело. Ох и сплетница!

Анна Иоанновна рывком поднялась с кресла и на цыпочках двинулась к окну. Шаг, другой… Скрипнула паркетина под ее увесистой поступью, и придремнувшая было в кресле любимая подруга и статс-дама Анна Федоровна Юшкова вскинулась, ошалело захлопала глазами:

— Ты куда, матушка? Куда?

— На кудыкину гору! — буркнула императрица и, не оборачиваясь, погрозила статс-даме Юшковой кулаком.

Фрейлины Маргарита Монахина и Аграфена Щербатова оказались сообразительней. Повыше подобрав пышные, золотом шитые юбки над голыми ногами, сунутыми в парчовые туфельки (кое-где, правда, уже порванные, но так ведь это дело житейское, парча протирается быстро, туфелек не напасешься, сама императрица предпочитает в своих палатах в кожаных чувяках хаживать), они на цыпочках ринулись к окошку, стараясь ступать как можно тише, чтобы, не дай Бог, не спугнуть птицу. Маргарита ловко, бесшумно приотворила фортку, Аграфена же схватила стоявшее в углу подле окошка заряженное ружье и подала государыне.

Анна Иоанновна легко вскинула изукрашенный позолотою приклад к плечу и — ба-бах! — кажется, даже не целясь, спустила серебряный курок. Птичка кувыркнулась с ветки в глубокий сугроб, наметенный под березою.

Фрейлины во главе с окончательно проснувшейся статс-дамою бурно заплескали в ладоши. Анна Иоанновна довольно кивнула, словно сама себя похвалила, и, не глядя, сунула Аграфене ружье с еще дымящимся стволом. Та, сморщившись от едкого духа, поставила ружье в угол.

Из соседней комнаты уже спешил с пороховницею и шомполом лакей, нарочно назначенный, чтобы чистить и заряжать императрицыны ружья. Возле каждого окошка стояло по такому ружью, потому что Анна Иоанновна страстно любила стрельбу, и никакая случайно замеченная птаха, оказавшаяся, на беду свою, в поле ее зрения, не могла ускользнуть от меткого выстрела. А птах в парки ее дворцов завезли великое множество, от снегирей, коноплянок и голубей до канареек, и они там прижились, свили гнезда… Глупенькие птички ведь не знали, что императрица стреляет без промаха — даже нарочно устроила у себя тир, где ежедневно бьет по целям, — не то за версту облетали бы все Аннины дворцы!

Между тем в окошко было видно: молодой гвардеец, нарочно, как и лакей, приставленный быть начеку и подбирать случайные государынины трофеи, выскочил из боковой уличной дверки и неровно замаршировал по парку, то и дело оскальзываясь гладкими подошвами парадных сапог. Сорочий хвостик жалко торчал из сугроба под березою. Гвардеец схватил птицу, отсалютовал окнам, зная, что за одним из них стоит императрица, и пустился в обратный путь, однако поскользнулся и упал, нелепо задрав длинные ноги в сверкающих сапогах, назначенных для бесшумного шествования по парадным залам, но отнюдь не для торенья троп в снегу. Грохнулся он, видать, тяжело, потому что невольно испустил при этом пронзительный крик, услышанный и в палатах.

— Экая, прости Господи, квашня! — пробормотала Анна Юшкова.

Монахина и Щербатова хихикнули, но тотчас же осеклись, взглянув на внезапно помрачневшее лицо императрицы. Ходили слухи, что еще в детстве шут ее матери, царицы Прасковьи Федоровны, при виде такой вот резко нахмурившейся Анны не шутя пугался и вопил:

— Берегитесь! Берегитесь! Вот идет царь Иван Васильевич! — разумея при этом, само собой, не кого иного, как Грозного.

Да уж, подобно сему великому государю, Анна Иоанновна была нравом крутенька и на расправу быстра. Царь Иван Ваське Шибанову, слуге предателя Андрюшки Курбского, ногу осном[48] насквозь проколол, к земле пригвоздив, ну а императрица не далее как неделю назад приказала вздернуть перед окнами дворца повара, который положил в ее кушанье прогорклое масло. Что же ждет гвардейца-увальня за его неловкость? Не иначе велит государыня руки-ноги ему обрубить! Фрейлины поглядели на сурово сведенные брови Анны Иоанновны — и даже зажмурились от страха…

Да, императрица была разгневана. Однако лишь потому, что неловкость бедолаги-солдатика вдруг вызвала воспоминание, которое она считала давно уж похороненным в глубинах памяти. Неприятнейшее и даже отчасти постыдное воспоминание о тех временах, когда она звалась герцогиней Курляндской, жила в унылой, Богом позабытой Митаве и была по уши, по самые их кончики, нет, куда сильней — с головкой, ручками и ножками влюблена в графа Морица Саксонского.

Ах, Мориц, Мориц… Ах, Мориц! Самый блестящий, легкомысленный и обворожительный из всех виденных Анной мужчин! А между прочим, не так уж мало она их видела.

Конечно, с супругом ей не повезло жутко. Анне едва исполнилось семнадцать, когда ее обвенчали с таким же юным несмышленышем, герцогом Курляндским Фридрихом-Вильгельмом. Было это в октябре 1710 года. Для сего брака весьма постарался дядюшка Анны, государь Петр Алексеевич. Польское владение, Курляндия, служило театром военных действий между Россией и Швецией, так что русскому царю было весьма сподручно вступить в союз с этим крохотным и незначительным государствишком. От радости, что дело сладилось, Петр подарил жениху четыреста кавалеристов, а всесильный Меншиков, который ни в чем не желал отставать от «мин херца Питера», презентовал пятьсот телохранителей, редкостный сапфир и турецкого жеребца могучих статей и несказанной красоты.

Сладиться-то дело сладилось, но, как водится исстари, за великие замыслы царей и императоров расплачиваются мелкой разменной монетой, которой во всякой державе с избытком: девками-невестами. Однако не курам ли на смех: дочку брата российского государя отдать за какого-то там… Всех и достоинств, что титул да имя — герцог числился прямым потомком последнего магистра ордена Ливонского, Кеттлера.

Жребий старшей сестры Екатерины, к которой сватался герцог Мекленбургский Карл-Леопольд, начал казаться Анне завидным. Карл-Леопольд даром что грубиян, каких поискать, и скупец отъявленный, любой жид перед ним кажется мотом и транжирою, а все же он мужчина в полном цвете и силе. Екатерина даже побаивалась слухов, ходящих о его любвеобильности. Это казалось Анне порядочной дурью. Небось муж для того жене и даден, чтоб с ним в постели кувыркаться, и слаще этого занятия ни Богом, ни людьми до сих пор не придумано! С неоперившимся же курляндским петушком не больно-то накувыркаешься. Небось все время станешь беспокоиться, как бы не придавить его своей тяжестью (Бог не обидел Анну ни ростом, ни телесным изобилием), не заспать, подобно тому как нерадивые мамки засыпают малых детушек! Ох, чуяло Аннино сердце, не изведать ей супружеского счастья! Не ободряло даже то, что постель новобрачных стояла в опочивальне его императорского величества…

О своей унылой участи молодая жена непрестанно размышляла во время двухмесячных пиров и торжеств, которыми щедрый дядюшка отмечал столь выгодный брак племянницы. Так что старинное русское выражение «пропили девку» пришлось по отношению к Аннушке в самую пору. А еще говорят: «Что русскому здорово, то немцу смерть». Курляндский герцог — он ведь и был немчик… Не обманули Анну мрачные предчувствия: молодой муж не вынес русского хлебосольства и винопития, да вдобавок простудился на сквозняках, которые так и пронизывали красиво поставленные, но дурно, спешно сбитые петербургские дворцы, строенные нарочно ради свадебных торжеств.

Герцог занемог 3 января 1711 года, но 9-го, даром что хворый, все же пустился с Анною в Митаву. Далеко, впрочем, не уехали: в сорока верстах от Петербурга, в Дудегофе, молодая жена сделалась молодой вдовой. Так что ее супружество всего два месяца и длилось. Она даже забрюхатеть за это время не успела. Строго говоря, она едва сподобилась разобрать, чем мужчина от женщины отличается! Муж навестил ее трижды. От первого раза не осталось ничего, кроме болезненных воспоминаний и пятен крови на простыне, которые мужа обрадовали, а дядюшку Петра Алексеевича отчего-то изумили.

— Да неужто ты еще запечатанная была, Анька? — хохотнул он, сверкая своими круглыми кошачьими глазами (ежели, конечно, бывают коты черноглазые). — Ну и дура, сколько времени потеряла! Теперь давай, гони, наверстывай!

Анна и рада бы наверстать, да, как говорится, хто дасть?! После второй ночи с мужем она ощутила любопытство. После третьей — любопытство еще большее, переходящее к тому же в некую приятность, которая, впрочем, тут же и иссякла, ибо супруг Аннушке попался из тех, кто имеет орудие скорострельное, да к тому ж сталь сего орудия была закалена явно недостаточно… И вот теперь у нее не осталось даже этого! Она теперь вдова!

Может, другая женщина, оказавшись в таком положении, напялила бы на себя траур или вовсе клобуком покрылась, но Аннушка только плечами пожимала, когда окружающие намекали, что надобно бы скорбеть по усопшему поусердней. Она не была обучена и живому-то верность хранить, не то что мертвому! За примерами далеко ходить не приходилось. Матушка, царица Прасковья Федоровна Салтыкова, чуть ли не насилкою выданная за косноязычного, цинготного, главою скорбного, немощного духовно и телесно царя Ивана Алексеевича, днем хоть и хаживала с ним вместе на богослужения да на парадные выходы, ночи проводила в гораздо более приятном обществе своего спальника, Василия Алексеевича Юшкова. Анна довольно рано была осведомлена, кто истинный отец и ее, и сестер Марии, Феодосии, Екатерины и Прасковьи! И коли матушка при живом муже не терялась, Анна при мертвом решила не теряться тоже.

В неведомую Митаву ехать ей страсть как не хотелось. Она и не поехала: взяла да вернулась с дороги в Петербург — к маменьке. Впрочем, в ее доме, переполненном приживалками, богомолицами, каликами перехожими и юродивыми, Анна не больно-то засиживалась, хоть весь этот стонущий, причудливый, неряшливый, болтливый мир ей был привычен и дорог с детства. В то время в столице полным ходом шла подготовка к свадьбе императора, который надумал наконец-то сделать бывшую полковую шлюху (тс-с!) Марту Скавронскую, сиречь ныне Екатерину Алексеевну, порядочной женщиной.

Анна была дружна со старшей дочерью государя, своей кузиной и тезкой. Была еще одна кузина, Елисаветка, но ее Анна не жаловала: больно востра, заносчива, насмешлива, вдобавок рыжая, а ведь каждому известно: рыжий-красный — человек опасный! Ну и красавица, черт ее дери! Тезка-царевна тоже была красавица, однако нравилась Анне тем, что не заносилась, а еще — была притвора необыкновенная. Ее все считали этакой скромняшкой-недотрогою, а между тем она была девка-огонь! Истинная дочь своих отца-матери! Сговоренная за герцога Голштинского, царевна иной раз настолько обижалась на жениха за холодность и за то явное предпочтение, которое он оказывал Елисаветке, что готова была на все, лишь бы ему досадить. Такое положение дел маменьке Екатерине не нравилось, она попрекала дочь и называла распутницей.

— Не ей меня учить! — сердито восклицала царевна перед двоюродной сестрицей Анной. — Сама-то какова? О ней весь свет судит-рядит! А вот если я захочу запретного яблочка откушать, об сем никто знать не будет!

При этих словах огонек, тлеющий в заветном, потайном местечке у молоденькой вдовушки, герцогини Курляндской, разгорался истинным пожаром. Ее, растревоженную, но не удовлетворенную мужем, уж сколько времени мучили искусительные сновидения. И вот теперь, по милости дорогой подружки, им суждено было воплотиться в явь…

Не раз и не два ускользали кузины, царевна да герцогиня, из дворца боковыми коридорчиками, потайными дверками, переменив платья и закрыв лица, чтобы никто из стражи, сохрани Боже, их не узнал. Им везло: удавалось добираться до некоего тайного дома незамеченными, ну а там ждали кавалеры, которые отличались редкостным немногословием: исключительно жестами и телодвижениями давали дамам понять, чего от них желают. Желание сие было обоюдоострым. Впрочем, среди этих случайных кавалеров попадались и люди вполне светские. Таковыми оказались и три новых любовника вновь испеченной императрицы: красавчик-швед Рейнгольд-Густав Лёвенвольде и его брат Карл-Густав (от Екатерины они получили графские титулы, а благодаря Анне Рейнгольд сделался резидентом, сиречь посланником Курляндии в России), граф Петр Сапега — тот самый безвольный обаяшка, который был сначала женихом злосчастной Марии Меншиковой, но которого, словно куклу, отняла у нее Екатерина и заботливо уложила в свою постель. Ее, впрочем, понять можно: некогда Сапеги были теми самыми господами, у которых служила Марта Скавронская, теперь она непременно желала им показать, кто кому истинный господин и хозяин. Но Сапега не брезгал ни царицами-прачками, ни герцогинями царского рода. Доступ к нижним юбкам владычицы Курляндской получил также Антон Девиер: шурин Алексашки Меншикова, всесильного временщика и фаворита Петра и Екатерины.

Надо сказать, когда пронесся смутный слух об увлечении Анны Девиером, это сильно испортило ее отношения с Алексашкой, ибо он шурина своего всю жизнь ненавидел. Он был выдвинутый Петром и вознесенный до поста петербургского генерал-губернатора крещеный португальский еврей, попавший в родню к всемогущему Алексашке после того, как стал любовником его сестры. И ненависть Меншикова распространялась на всех, кто имел к Девиеру то или иное касательство.

Впрочем, дочь царя Ивана Алексеевича высокомерно презирала бывшего торговца пирогами с зайчатиной (или плотника, или кем он там был на самом деле, этот выскочка Алексашка?!), и на его мнение ей было на-пле-вать. И дальнейшие события покажут, что она поступала совершенно правильно, манкируя Меншиковым и уделяя посильное внимание другим фаворитам императрицы. Не раз впоследствии похвалят себя за дальновидность и они, особенно — сероглазый Рейнгольд…

Ну, короче говоря и говоря короче, когда вскоре после свадебных торжеств Анна Иоанновна по категорическому приказу императора (Петр волновался, что Курляндия столь долго остается бесхозною) окончательно и бесповоротно отбыла в свое захолустное герцогство, она была уже далеко-о не той простушкою, что прежде. Она отлично преуспела в науке получать от мужчины все, что нужно, — и платить ему той же монетой! Впрочем, каким бы двусмысленным ни было ее происхождение, как ни снедали ее тайные плотские желания, какие бы губительные примеры ни подавал ей петербургский двор, весьма напоминающий публичный дом (кстати, и английский, и французский, и саксонский, и польский, да и все прочие дворы были в ту пору отнюдь не нравственней!), какой длинный список любовников ни числился бы за нею, все же Анна по сути своей не являлась распутницей. В глубине души она была добропорядочной бабенкой. Не без стыда осознавала она свое межеумочное положение и очень хотела вновь выйти замуж. Но пока было не за кого, и ей приходилось гасить свой пожар с помощью кого ни попадя.

«Кем ни попадя» оказался прежде всего гофмейстер ее двора Петр Михайлович Бестужев-Рюмин. Да-да, у Анны в Митаве мигом образовался свой двор, и совсем даже не маленький! Даром что жила она вовсе даже не во дворце. Ей был выделен для жительства немеблированный дом и содержание в 12 680 золотых. Анна боялась роптать: а вдруг дядюшка Петр Алексеевич обидится на ее пени и не станет искать ей нового супруга, как обещал? И Анна терпела, хотя даже из этих невеликих денег ей доставалось жалких 426 монет. Остальные же 12 254 золотых шли на содержание дома, конюшен, батальона драгун и на стол. За все траты Бестужев строжайшим образом отчитывался перед Петром… до тех пор, пока Анна не привела его в свою постель.

Она была уверена, что убивает одним выстрелом двух зайцев: получает усердного любовника и освобождается от мелочной опеки. Ну что ж, в стрельбе Анна уже и тогда разбиралась куда лучше, чем в людях! Правда, оказалось, что как любовник Бестужев стоил примерно столько же, сколько покойный Фридрих-Вильгельм Курляндский. А что касается мелочной опеки… Нет, грех жаловаться: Бестужев больше не стоял над душой у Анны, контролируя каждый грош. Но он моментально свыкся с новыми возможностями и беззастенчиво запускал руку не только под юбки герцогини Курляндской, но и в ее кошелек. Петр больше не получал правдивых отчетов от Бестужева не потому, что тот прикрывал траты Анны. Этот плут прикрывал собственные траты, беззастенчиво грабя доверчивую любовницу! Его настояниями двор был еще больше расширен: гофмейстер и гофмейстерина, камергер и три камер-юнкера, шталмейстер и провиантмейстер, гоф-дама и две фрейлины, и еще какие-то придворные, переводчики, лакеи, секретари, да еще особый посланник в Москве — Корф с его содержанием в три тысячи рублей! Причем такая толпа вовсе не казалась Анне чрезмерной и никчемной. Она с детства привыкла видеть вокруг себя никчемные толпы дармоедов, призванных лизоблюдствовать перед своими благодетелями и подбирать крохи с их стола.

Увы, с ее стола и впрямь можно было подобрать только жалкие крохи…

Герцогиня Курляндская слезно молила русского государя об улучшении своего положения. Писала и новой императрице: заклинала призреть ее, вдову, сироту, помочь ей деньгами. Шли письма и к Анне, спутнице в ночных похождениях, и к Елисаветке. Но старшая дочь Петра до сих пор не знала, выйдет ли она замуж за своего голштинца: понятно, ей было не до кузины. Та и не особенно обижалась. А вот пренебрежительное, высокомерное (так ей чудилось) молчание Елисаветки показалось Анне Иоанновне смертельно оскорбительным. Отчего-то она была убеждена, что Елисаветка не отвечает нарочно, и думала с бессильной злобой: «Ну, погоди! Попросишь ты у меня когда-нибудь…»

Потом, спустя два десятка лет, она с наслаждением исполнит свои угрозы…

Но пока что на дворе стоял 1725 год. Петр Первый умер, и Анна проливала горючие слезы не только и не столько потому, что обожала дядюшку. Было б там что обожать-то! Это с сестрой Катькой у него были особенно нежные отношения, а к Анне он относился прохладно. Взаимно, кстати сказать! Однако Анна испугалась, что отныне уж точно не будет никому нужна и никто не станет заботиться об устройстве ее судьбы. Ох, как она теперь жалела, что не сладилось сватовство Иоганна-Адольфа, герцога Саксен-Вейсенфельского, и Карла, принца Прусского, и еще каких-то четырех германских принцев, отвергнутых Петром так стремительно, что невеста даже их имена не успела запомнить… Неужели так и вековать ей горькой вдовицею?!

Анна ошибалась. Именно теперь, когда тяжелая десница русского государя уже не довлела над Курляндией, герцогство вновь привлекло к себе жадное внимание что Польши, что Саксонии. Завладеть Курляндией можно было, только женившись на Анне Иоанновне, и саксонский посланник Лефорт, человек необычайного ума и пронырливости, сообразил, что наиболее подходящей кандидатурой может сделаться именно сын короля Августа. Не из-за своего высокого происхождения (Мориц Саксонский был хоть и сын короля, но все же побочный сын), а из-за его редкостного мужского обаяния, устоять перед которым не могла ни одна женщина. И красоту, и умение очаровывать он унаследовал от матери: ею была одна из знаменитейших красавиц Европы, графиня Мария-Аврора фон Кенингсмарк. Сына она назвала Морицем в память о первых, незабываемых днях их любви с курфюрстом Августом Сильным (он двумя пальцами мог поднять с земли громоздкое и тяжелое солдатское ружье и одним взмахом рубил голову быку) в его охотничьем замке Морицбург. О, любовь короля и Авроры — это была очаровательная история! Довольно сказать, что первым подарком Августа возлюбленной был букет из чистого золота, с цветами из рубинов, жемчугов, сапфиров, с изумрудными листьями…

Итак, наследственность у Морица была какая надо, и неудивительно, что любовные похождения сына оставляли далеко позади родительские. Он прожигал жизнь то в Париже, то в Дрездене, то в Варшаве, играл на деньги, которые щедро ссужали ему богатейшие красавицы (и они еще соперничали между собой, наперебой открывая перед Морицем свои кошельки!), однако — сын своего отца! — понимал, что мужчина должен уметь не только юбки задирать красоткам. Он пожелал отличиться на военном поприще. Женившись по расчету на богатой, хотя и не слишком хорошенькой, Виктории фон Лебен, Мориц купил звание полковника, получил в свое распоряжение пехотный немецкий полк, находившийся на службе во Франции, и очень скоро стало ясно, что граф Саксонский вполне может претендовать на звание одного из блистательных полководцев своего времени. Теперь даже те дамы, которые доселе держали свои крепости взаперти, наперебой отворяли ворота перед блестящим офицером и буквально из корсетов выскакивали, чтобы ему угодить. Одна из таких дам была агентом Лефорта. Проезжая через Митаву, она словно невзначай завела разговор о Морице с тоскующей вдовушкой.

Мориц к этому времени развелся с Викторией и был вновь свободен.

С первого слова Анна Иоанновна насторожилась, со второго заволновалась, с третьего влюбилась, с четвертого поняла, что вся жизнь ее была лишь подготовкой к сладостному будущему: супружеству с несусветным красавцем и храбрецом, двадцатидевятилетним Морицем Саксонским. Пятого слова «свахе» она не дала вымолвить: пятым словом было ее, герцогинино, оглушительное: «Да-а-а!!!»

Мориц получил известие, что Митава готова безоговорочно капитулировать, и только собрался учинить смотр побежденному гарнизону, как на его пути возник очередной соблазн. Лефорт пожелал войти в милость к вдовствующей императрице Екатерине Алексеевне, которая именно в это время искала подходящего мужа для своей младшей дочери Елисавет: девицы красивой, умной, обворожительной, но расцветающей чрезмерно быстро. Чтобы девка не натворила бед, ее срочно надо было пристроить замуж. Почему бы не за Морица Саксонского? Лефорт произвел крутой вольт[49] и отправил Морицу завлекательное послание насчет Елисавет, описывая ее хорошо сложенной, прекрасного среднего роста, с очень милым круглым личиком, с искрящимися глазами и нежной шейкой. К сему Лефорт присовокупил, что Елисавет уже без ума от Морица (справедливо рассудив, что иначе просто быть не может!), страстно жаждет сделаться его женой, а, как поэтично выразился саксонский резидент, «желания русской женщины достаточно, чтобы разрушить город!».

Когда Анна узнала, что Елисаветка стала ее соперницей, нелюбовь к двоюродной сестре обратилась в истинную ненависть. А как известно, всякая ненависть может быть примирима, кроме ненависти женщины безобразной — к красавице. О, еще не раз заплатит бедная Елисавет за свою редкостную красоту и прелесть завистливой и ревнивой кузине!..

Впрочем, обе дамы ошибались насчет Морица. Он вовсе не был вульгарным и глупым потаскуном. Конечно, он с благосклонной улыбкой прочел послание Лефорта. Для него женская красота имела огромное значение, и мысль заменить некрасивую герцогиню красивой царевной показалась весьма приманчивой. Но, кроме красоты, у Елисавет не было ничего. Некрасивая же Анна владела Митавой. Титул герцога Курляндского казался Морицу куда более звучным, чем собственный. Поэтому граф Саксонский послал нежный вздох в сторону Петербурга — и продолжал готовиться к поездке в Митаву.

Впрочем, это только сказать легко: продолжал готовиться. Нужны были деньги — большие деньги, чтобы покупать себе поддержку населения и сейма. Кое-что дала мать, кое-что — сестра, супруга королевского маршала Белински, кое-что — литовский главнокомандующий Поцей, жена которого была, конечно, влюблена в Морица и имела огромное влияние на мужа. Все женщины, женщины, куда ж без них?.. И решающую поддержку Мориц получил опять же от влюбленной женщины, однако ей пришлось слишком дорого заплатить за свою самозабвенную любовь.

Звали эту легендарную особу Адриенна Лекуврер, и она была самой прелестной, самой популярной и самой успешной актрисой не только театра «Комеди Франсез», но и всей Франции. Дочь полусумасшедшего, полунищего шляпника, она чуть ли не с рождения мечтала быть актрисой. Дебютировала в роли Электры, потом сыграла Беренику — и немедленно привлекла к себе внимание зрителей и поклонников. Среди них оказались президент Демезон, знаменитый архитектор Мансард (тот самый, который первый начал строить мансарды), маркиз де Сакс, маркиз де Рошмор, молодой воздыхатель Арженталь, Бернар ле Ломбер де Фонтанель и многие другие, в числе которых был и некий начинающий писатель и драматург Франсуа-Мари Аруэ, более известный под именем Вольтер. Между прочим, с Вольтером Адриенну связывала не только нежная любовь, но и самая искренняя дружба. Однажды на премьере его пьесы автора вдруг поразил приступ странной болезни. Приглашенный врач с ужасом определил черную оспу. Зрители, друзья, поклонники и почитатели наперегонки бросились бежать из дома писателя. Осталась одна Адриенна, которая терпеливо и самоотверженно выходила больного, чудом не заразившись сама… может быть, для того, чтобы через несколько лет узнать, насколько благодарен остался ей ироничный и легкомысленный Вольтер…

Адриенна была натурой страстной и ни в чем не знала полумер. Если она влюблялась — то самозабвенно, пылко, словно бы в первый раз и на всю жизнь. Именно такой любовью она полюбила Морица Саксонского. Она была готова на все ради кумира своего сердца. И когда Мориц сообщил, что у него есть шанс сделаться герцогом Курляндским, но для этого необходима огромная сумма, до которой недостает сорока тысяч ливров, Адриенна немедленно заложила свои драгоценности и серебряную посуду и раздобыла деньги.

Мориц был признателен до слез. Именно его признательность стала причиной последующей трагедии… Он не жалел слов для прославления самоотверженности и преданности Адриенны и рассказывал о ее поступке на каждом углу. На одном из таких «углов», к несчастью, ему встретилась легкомысленная и бесстыдная красавица — герцогиня де Буйон. Она была страстно влюблена в Морица (обычное дело!), но никак не могла добиться взаимности и поочередно ревновала его ко всем знакомым дамам. Услышав, в каких выражениях Мориц прославляет Адриенну Лекуврер, герцогиня де Буйон схватилась за сердце. «Вот кто мешает мне! — подумала она в ярости. — Вот кто отрывает его от меня! Наконец-то я знаю ее имя… Клянусь дьяволом, оно недолго будет звучать на этом свете!»

Ничем не выдавая своих чувств, герцогиня дождалась, пока Мориц уехал в Курляндию, и в тот же день Адриенна Лекуврер получила букет от неизвестного поклонника. Она привыкла к таким знакам внимания, однако сей букет был настолько великолепен, что она долго и с восторгом разглядывала его, наслаждаясь его ароматом, а потом поставила в своей спальне. Этой же ночью она занемогла — началось медленное умирание великой актрисы. Доктора подозревали, что причиной смертельной болезни стало отравление, в свете ходили самые разнообразные слухи, ибо де Буйон не могла скрыть своего торжества, но за руку ее никто не схватил, были только подозрения, а потом… потом стало уже поздно. Де Буйон хорошо поработала: от ее яда не было противоядия.

Адриенна мучительно угасала, и падающую звезду очень скоро все покинули и позабыли. Только Вольтер, услышав о случившемся, немедленно примчался из провинции к своей подруге — чтобы отдать ей старый долг и закрыть глаза. И он был единственным, кто присутствовал на похоронах Адриенны — страшных, унизительных, без отпевания, без свечей, без гроба: ведь актеров в те времена отлучали от церкви.

Разумеется, Мориц Саксонский горевал, узнав о смерти Адриенны Лекуврер, однако, если честно, ему было не до прежних привязанностей: он был всецело занят тем, как бы привлечь к себе максимум внимания и симпатий в Курляндии. На деньги бедной Адриенны он образовал в Митаве милицию, восхитил своей воинственностью и острым умом местное дворянство.

Анна Иоанновна сходила с ума по черным глазам Морица и грезила о том времени, когда станет его женой. Мориц обращался с нею любезно, однако не без небрежности: зачем понапрасну тратить пыл на свою, можно сказать, уже законную жену? К тому же Анна не вызывала у него нежных чувств. Втихомолку он называл ее то вестфальской колбасой, то Толстой Нан, произведя таким образом очень своеобразное уменьшительное от ее имени, хихикал над ней с любовницами и вообще был убежден, что Курляндия у него уже в кармане.

Не тут-то было! Если женщины теряли головы от любви к Морицу, то мужчины относились к нему совершенно иначе. В Польше и России при дворах назрело возмущение откровенной наглостью графа. В Петербурге больше всех негодовал Алексашка Меншиков: он сам мечтал о герцогстве Курляндском! Сам хотел сделаться герцогом! Разумеется, не ценой брака с Анной (Меншиков уже был женат, да и Анна за него не пошла бы), а с помощью давления на местное дворянство и купечество. Алексашка из кожи вон лез, чтобы добиться своего! Двенадцать тысяч русского войска вошло в Курляндию, дипломаты наперебой твердили, что какой-то незаконнорожденный граф (то есть очаровашка Мориц) не может жениться на дочери русского царя… При этом тайны рождения Анны не знали в России только глухие да слепые!

Меншиков встретился с Морицем и принялся задираться:

— Кто вы вообще такой?! Кто ваш отец?!

— А ваш? — с невинным видом спросил красавчик-граф.

Меншиков счел себя оскорбленным. Назревал международный скандал… Однако решающую роль в разрешении этого вопроса сыграли не военные действия и не усилия дипломатов — решающую роль сыграла все-таки женщина.

Анна твердо решила держаться за Морица. Она поселила его в своем дворце, проводила с ним дни напролет, а ночами жестоко ворочалась в постели, испуская нетерпеливые вздохи любовного томления.

Любовным томлением был обуреваем и ее почти жених. Правда, предметом его ветреных чувств стала вовсе не герцогиня, а одна из ее фрейлин. Это была пикантная и субтильная брюнеточка — совершенно во французском духе. Мориц обожал носить своих возлюбленных на руках и наблюдать за ними во время горячей любовной скачки, когда сидящая верхом красотка подобна амазонке и знай пришпоривает нетерпеливого жеребца. Но при всей своей буйной фантазии Мориц не в силах был вообразить Анну в роли такой амазонки. Ей нужен не проворный, легконогий жеребчик, а битюг-тяжеловоз! И хоть Мориц был сыном Августа Сильного, сам он отчетливо осознавал: на руках носить Анну он вряд ли способен! Надорвется! А куда деваться?.. Втихомолку печалясь о невеселом своем будущем, он пока что тренировался в поднимании тяжестей с миленькой фрейлиной. Каждую ночь дама прибегала в его покои, а потом Мориц относил ее до комнаты фрейлин.

Какое-то время все оставалось шито-крыто, но… повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить. Однажды грянул снегопад. Торя в снегу тропу, Мориц так заворковался со своей крошкой, что не заметил: по двору, как нарочно, тащилась в это время старуха служанка с фонарем. Ей почудилось в метельной сумятице, что она видит привидение о двух головах. Служанка завопила так, что мертвого могла бы разбудить. Да еще фонарем своим махала! Мориц сделал поистине акробатический выпад, чтобы ногой вышибить у заполошной бабки дурацкий ее фонарь. Однако поскользнулся — и рухнул наземь вместе со своей громко завизжавшей ношей…

А охрана герцогини в те дни и ночи держала ушки на макушке, ибо что в городе, что в окрестностях пошаливали дерзкие разбойничьи шайки. Спали вполглаза, не гасили факелов. Ох, неудачное время выбрал Мориц для амурных шалостей!

Итак, старуха кричала, фрейлина визжала, Мориц страшно бранился, набежавшая охрана вопила: «Лови-держи!», и двор был залит светом факелов. Анна, которой не давали уснуть мечты о Морице и о близком супружеском счастье с ним, подскочила к окну — и теперь наблюдала за всем этим Содомом и Гоморрой.

Она поняла, что обманута… что утонченный граф совершенно, ни чуточки не любит жирной вестфальской колбасы, а предпочитает ей другие лакомые кусочки.

Мориц высунул из сугроба свою занесенную снегом черноволосую голову и увидел в окне второго этажа герцогиню Курляндскую. Лицо Толстой Нан никогда не отличалось богатством мимики и выразительностью, однако сейчас каменная неподвижность ее черт была гораздо выразительней любой, самой злобной гримасы. И граф Саксонский понял, что герцогом Курляндским ему не стать никогда…

Да уж! Прежняя неуправляемая вспыльчивость ожила в душе Анны. Морицу был дан от ворот поворот, в Петербург и Дрезден полетели гневные послания с сообщением, что графу Саксонскому в Митаве делать более нечего.

Мориц не привык уступать и отступать и еще продолжал на что-то надеяться, однако в Митаву вошли четыре русских полка, командование которых имело недвусмысленные приказы насчет графа Саксонского, и означенный граф глубокой ночью бежал из Курляндии (вовремя предупрежденный очередной влюбленной красоткой), на рыбачьей лодке, рискуя жизнью, переправился через реку Лиелупе и кое-как добрался до Данцига, где смог перевести дух.

С горьким вздохом он осознал, что желания русской женщины и впрямь достаточно, чтобы разрушить… ну, если не город, то самые честолюбивые планы мужчины. Черт бы их всех побрал, этих русских женщин!

Так размышлял страдалец Мориц, ну а в Митаву, на освободившееся местечко, мигом ринулись другие претенденты на руку Толстой Нан, в их числе — старый герцог Фердинанд. Однако Анна Иоанновна была непреклонна. Прежде всего потому, что ее израненное сердце уже начал врачевать другой мужчина…

Впрочем, о нем речь впереди. А вообще-то, если сказать правду, простить Морица Анна не могла очень долго, и всякое напоминание о нем приводило ее в безудержную ярость. Поэтому беспокойство ее фрейлин Анны, Аграфены да Маргариты о судьбе неуклюжего гвардейца, который невольно вызвал у императрицы неприятные воспоминания, было вполне обоснованным.

Да… Ноздри Толстой Нан раздулись, брови сошлись к переносице, рот стиснулся в нитку. «Вот идет царь Иван Васильевич!»

Ох, не сносить головы бедолаге-гвардейцу, который даже сороку из сугроба достать не смог толком!

И вдруг… вдруг Анна вспомнила, как совсем недавно дала от ворот поворот двум настойчивым искателям ее руки. Одним был португальский инфант Эммануил, а другим — смеху подобно, до чего судьба все умеет поставить на надлежащее место! — претендентом оказался тот самый Мориц Саксонский. Неунывающий волокита по-прежнему верил в свою неотразимость!

Что и говорить, теперь он славился не только как отъявленный бабник, но и как один из лучших полководцев Франции. С тем большим удовольствием Анна ему отказала. И теперь воспоминание об афронте, который потерпел удачливый вояка от Толстой Нан, от «жирной вестфальской колбасы», пролило бальзам на ее сердце, в котором начали было саднить старые раны. Брови разошлись, глаза перестали люто сверкать, по губам скользнула улыбка.

— Скажите, чтоб расчистили дорожки в парке, — миролюбиво приказала она фрейлинам и, круто повернувшись, широко зашагала через анфиладу комнат в свою спальню, где имела обыкновение отдыхать после обеда… на одной постели с новым герцогом Курляндским, российским канцлером и своим давним фаворитом.

Это и был тот мужчина, который весьма удачно исцелил раны ее сердца, а потом и безраздельно завладел им.

А также — всей Россией.

И худо пришлось тем, кто пытался ему помешать!

* * *

— Ну, чего молчите, господа хорошие? Императора у нас более нету… и завещания нету никакого. Завещание Екатерины не имеет значения: с ним нечего считаться. Она не имела никакого права его делать. Девка, вытащенная из грязи! Другое же завещание…

Сенатор Дмитрий Голицын запнулся и посмотрел на князей Долгоруких. Ишь, мигом навострили уши! Думают, коли умер мальчик-император Петр Алексеевич, обрученный жених этой гордячки Катьки Долгорукой, то ей, невесте, теперь прямая дорога на царство. Ходят какие-то смутные слухи, якобы они измудрили что-то с духовной юного государя, надеются Бог весть на что… Ну и зря надеются!

— Другое завещание, приписываемое Петру II, — возвысил голос Голицын, — подложное!

Кто-то из Долгоруких попытался протестовать, но Голицына было не остановить.

— Вполне подложное! — с силой повторил он, пристально озирая присутствующих и радостно осознавая, что с ним все согласны: нового возвышения временщиков Долгоруких, которые из юного императора веревки вили, никто не хотел.

А кто, кто возвысится? Ну, понятное дело, тот, кто сделается ближе других новому государю либо государыне. А кто станет российским государем либо государыней?

Об том и шел 19 января 1729 года, немедля после смерти юного Петра Алексеевича и учинившегося в стране безвластия, тяжкий спор в Лефортовском дворце. Вели этот спор члены Верховного Совета: канцлер Головкин, вице-канцлер Остерман, двое князей Долгоруких, Алексей Григорьевич и Василий Лукич, сенаторы Дмитрий Голицын, Павел Ягужинский и еще двое или трое почтенных господ.

— Ублюдки Петра I не могут приниматься в расчет, — торопился Голицын, разумея под этим оскорбительным словом не только легкомысленную Елисаветку, которая умудрилась своим поведением отвадить от себя всех серьезных женихов, но и сына ее недавно умершей сестры Анны Петровны, голштинского принца Петра-Ульриха.

— Да уж, незаконнорожденных нам не надобно! — поддержали собравшиеся.

— Евдокия Федоровна имеет свои права, но права трех дочерей царя Ивана стоят выше, — продолжал Голицын.

Про первую жену Петра, Евдокию Федоровну Лопухину, отвергнутую, ошельмованную царицу, страдалицу-инокиню, в святом постриге Елену, понятно всем, помянуто было из чистой вежливости. Ну какая из нее государыня?! Пускай спокойно доживает свой век, на котором пришлось ей хлебнуть горя с избытком! А вот к словам о трех дочерях Ивана следовало прислушаться. Опять прав Голицын!

— Старшая должна быть исключена из-за своего мужа, — веско изрек Дмитрий Михайлович, и собравшиеся вновь согласно кивнули. Да уж, выдвинуть на русский престол герцогиню Мекленбургскую — это значит короновать ее придурковатого скандалиста-мужа. О младшей, царевне Прасковье Ивановне, тоже речи быть не может: она в морганатическом браке с Василием Дмитриевым-Мамоновым.

Ну, коли так, выбор невелик: все сходится на Анне, герцогине Курляндской.

— Женщина вроде бы умная, — не вполне уверенно изрек Голицын, разумея под сим словом: покладистая, сговорчивая. — Поговаривают о ее дурном характере, но курляндцы на него не жалуются…

И ни слова не было молвлено о происхождении Анны и о тех слухах, которые ходили насчет ее фактического отца! Елисаветка, родители которой обвенчались уже после ее рождения, значит, ублюдок и незаконнорожденная. А герцогиня Курляндская, прижитая царицей Прасковьей от спальника Юшкова, достойна сидеть на русском троне?..

Да на самом-то деле происхождение в расчет не шло. Дураку понятно: забитой Анной легче управлять, чем своенравной Елисаветкой, которая слишком часто вспоминает, кто ее отец!

При имени Анны Иоанновны князь Василий Лукич Долгорукий встрепенулся. Он частенько бывал в Митаве и поддерживал неплохие отношения с герцогиней Курляндской. Истинная правда, с ней вполне можно сговориться и поладить. Она уж плесенью покрылась в своей зачуханной Курляндии, и чтобы вырваться оттуда, да еще к такому славному жребию, Анна на все пойдет. На все условия и ограничения своей императорской власти!

Спустя некоторое время, после изрядных споров, эти самые условия были «верховниками» разработаны. Кто-то называл их пунктами, кто-то — «кондициями», но суть от того не менялась: конституционная монархия? la russe, доступ к государственному пирогу открыт лишь для нескольких родовитых семей, в то время как худородные и, конечно, народ остаются за пределами пиршественного стола.

Ну а сама императрица?

«Верховники» твердо придерживались распространенного в ту пору (и не только в ту!) убеждения: курица не птица, а баба не человек. Они были убеждены, что допускают до власти расфуфыренную куклу, этакую «петрушку» женского пола. Не государыню на престол возводят, а бабу на чайник сажают. Ну а коли так…

Коли так, императрица должна была: стремиться к распространению православной веры; не вступать в супружество и не назначать наследника; содержать Верховный Совет, состоящий из восьми лиц, постановления коего необходимы: для объявления войны, для заключения мира, для введения новых налогов, для назначения военных чинов выше полковника, для лишения жизни, имения или чести у представителей знати, для пожалования вотчин или деревень, для назначения на придворные должности русских или иностранцев, для расходования государственных средств на личные нужды. Вот в чем состояла суть тщательно разработанных «кондиций».

— Да, вот еще что, — ворчливо изрек Василий Лукич Долгорукий. — Там у нее в Митаве галант имеется. Силу взял большую при ее особе. Надобно Анне сказать, что нам тут никаких галантов не надобно! Небось нагляделись мы тут на Екатерину-покойницу! Налюбовались! Чтобы не вздумал этот Бюрен с ней в Москву притащиться!

— Бюрен? — удивился Голицын. — А я слышал, он Бироном прозывается.

— Да какой он, к лешему, Бирон? — отмахнулся Василий Лукич досадливо. — Примазывается к французскому герцогскому дому, вот и велит называть себя Бироном. А на самом-то деле — Бюрен, сын немчика-офицера, то ли конюх, то ли мелкий дворцовый чиновник, даже никакой не дворянин. Аннушка для него дворянское звание пыталась выхлопотать, но курляндский сейм ей отказал.

— Неужто?! — раздалось всеобщее изумленное восклицание. — И она сие безропотно снесла?!

— А куда ж ей деваться? — хмыкнул Долгорукий. — Так что — никаких тут Биронов!

За каждым словом этого диалога звучало куда больше, чем высказывалось вслух. Ежели Анну какой-то сейм курляндский к ногтю жмет, то уж Верховный Тайный Совет при ее особе власть заберет невиданную!

Было составлено послание Анне в Митаву:

«Премилостивейшая государыня! С горьким соболезнованием Верховный Тайный Совет доносит, что Вашего любезнейшего племянника, а нашего всемогущественного государя Петра II не стало, и мы заблагорассудили российский престол вручить Вашему императорскому Величеству и всепокорно просим немедля сюды, в Москву, ехать. 19 января 1730 года».

Окрыленные надеждами «верховники» объявили свое решение дворянству, самонадеянно убежденные в его поддержке. Сказано было также, что наутро три депутата выедут в Митаву, продиктовать будущей царице «общую волю».

Но «верховники» ошибались, когда чаяли всеобщей поддержки. Во-первых, вице-канцлер Остерман, скользкий, словно уж, хитрый, будто змий премудрый, по своему обыкновению незамедлительно заболел и подписи на соглашении не поставил. Во-вторых, среди дворян отыскались люди, которые желали не просто самодержавной монархии в России, но именно самодержавной власти Анны Иоанновны. Разумеется, и они преследовали свои интересы, но выглядело все так, словно они стоят на страже интересов прежде всего будущей императрицы. Среди этих людей были братья Левенвольде, жена сенатора Ягужинского Анна Гавриловна, а также бывший камердинер покойного императора Степан Лопухин и его жена Наталья Федоровна, урожденная Балк, немка и близкая приятельница Анны Иоанновны еще по старым временам.

Лишь услышав от своего мужа о заседании и выработанных «кондициях», Анна Гавриловна Ягужинская спешно написала записку, которую отправила с доверенным слугой к своей лучшей подруге — Наталье Федоровне Лопухиной. Вскоре после того некая дама, чье лицо и фигура были скрыты черным плащом, постучала в дом, где жил Карл-Густав Левенвольде. Это была сама Наталья Федоровна. Ей не привыкать было скрываться под плащом и маской, когда она бегала по своим многочисленным любовникам, но сейчас ее визит к старшему Левенвольде (который тоже числился в ее галантном списке) не имел никакого отношения к амурным делишкам.

Визит Натальи Федоровны был краток. Стоило ей удалиться, как Левенвольде торопливо написал какое-то письмо, потом вызвал к себе доверенного камердинера — и спустя несколько минут тот канул в ночь на самом быстроногом коне. Он вез за пазухой письмо Карла-Густава и держал путь в лифляндское имение Левенвольде, где скучал красавец Рейнгольд, сосланный после смерти Екатерины.

Прочитав, что написал брат, Левенвольде-младший в свою очередь оседлал коня и унесся в Митаву, словно был не знатным вельможей, а самым обычным курьером.

Впрочем, нынче было не до чинов и званий! Предстояло спешно уведомить герцогиню Курляндскую о том решении, которое было принято в Санкт-Петербурге, предупредить, чтобы она не боялась «кондиций» и не относилась слишком серьезно к тому слову, которое ей придется дать «верховникам»… Таким образом, уже за сутки до того, как к Анне Иоанновне с тем же предложением прибыли гонцы от дружественно настроенного к ней сенатора Павла Ягужинского и священника Феофана Прокоповича, сторонника неограниченной монархии, и на двое суток раньше, чем в Митаве появились официальные представители «верховников», герцогиня Курляндская знала и о «кондициях», и о том, что подпишет их, а впоследствии уничтожит, дабы сделаться всероссийской императрицей. И тогда она воздаст каждому по делам его!

Странно — узнав, что призвана на русский престол, Анна первым делом ощутила не радость, а некую растерянность. Никогда не верила она в поговорку: дескать, все, что ни делается, делается к лучшему, а сейчас вынуждена была склонить голову перед правдивостью сего старинного присловья. Как она страдала из-за измены Морица! А ведь сложись между ними все по-доброму, не видать бы ей русского престола никогда в жизни, как не видать его старшей сестре Катерине из-за ее мужа. Мориц — он ведь покруче герцога Мекленбургского будет! А еще вспомнилось Анне, как однажды явился к ней астролог Фридрих Буффер и посулил, что она станет императрицей. Герцогиня Курляндская тогда лишь хмыкнула и посоветовала ему пойти проспаться.

Ишь ты, не соврал звездочтец!

И она позволила себе робко порадоваться известию. Но недолго: душу захлестнула ярость.

Анна подошла к зеркалу и уставилась на свое отражение. Она знала, что ее прозвище — Толстая Нан, а лицо называют невыразительной, грубой маской. Она всегда страдала из-за этого и уповала лишь на то, что глаза — ее острые, карие, небольшие, но яркие глаза — придают ее тяжелым чертам живость и выразительность. Однако сейчас она смотрела в зеркало и молила Бога, чтобы тот дал ей силы пока что притушить жаркий пламень этих глаз. Она боялась, что глаза выдадут ее преждевременно. Выдадут ее ненависть…

О, с каким удовольствием она дала бы себе волю! С каким бы удовольствием добралась до Долгорукого! Ведь он посмел запретить приезд в Россию Эрнеста! Эрнеста, который вот уже сколько лет был ее жизнью и счастьем!

Он принадлежал как раз к тому типу мужчин, который заставлял сердце Анны трепетать. Смуглый, не слишком высокий — среднего роста, с резкими, недобрыми чертами лица и хищным носом, он скорее напоминал пылкого испанца, чем хладнокровного немца. Чем-то, может быть, разрезом черных глаз, которые у него и впрямь были редкостно красивы, а также сильным подбородком с трогательной ямочкой, он напоминал Анне умопомрачительного Морица.

А впрочем, что такое Мориц? Бабник, папильон, ветреник! А вот Эрнест… Он уже десять лет верен той любви, что с первого взгляда вспыхнула между герцогиней Курляндской и незначительным канцелярским чиновником, который как-то раз, во время болезни Петра Бестужева-Рюмина, принес Анне Иоанновне бумаги на подпись.

Хотя нет. Он и прежде служил при курляндском дворе. Он даже в Петербург ездил вместе со своей госпожой! Однако раньше Анна его словно бы не видела. Вот чудеса, а? Бывает же такое! Прежде не видела, а теперь… точно молнией ее ударило!

Герцогиня посмотрела в бумаги, потом в глаза молодого человека, потом, вдруг страшно засмущавшись, скользнула взглядом по ямочке на подбородке…

— Отныне будете мне бумаги каждый день приносить, — произнесла, не узнавая своего внезапно охрипшего голоса.

Он должен был что-то сказать. «Слушаюсь», или «Воля ваша», или «Как прикажете», или еще нечто в том же роде. Он ничего не сказал, только стоял и смотрел на нее. Потом сделал резкое движение вперед… то ли к руке ее припасть хотел, то ли к губам.

Анна отпрянула. А впрочем, между ними стоял большой, широкий стол.

Никакой опасности. Не о чем беспокоиться.

Какая жалость!..

— Как вас зовут? — спросила Анна тем же чужим, неузнаваемым голосом.

— Эрнест-Иоганн, — ответил он, совершенно правильно поняв вопрос: герцогине хотелось знать его имя, а не фамилию!

— Эрнест-Иоганн, — повторила Анна. — Эрнест-Иоганн… Сядьте, возьмите перо, пишите.

Он метнул на герцогиню удивленный взгляд: писать секретарю назначено, а он лишь мелкий канцелярист. Не по чину честь! Однако через минуту понял, что никакой субординации не нарушено: написать под диктовку Анны Иоанновны ему пришлось приказ о назначении его, Эрнеста-Иоганна Бирона (именно тогда он первый раз назвался этой звучной аристократической фамилией, с облегчением избавившись от бюргерского, обывательского Бюрен), секретарем герцогини Курляндской.

На другой день, вернее, за полночь, когда в замке стихла суета, дверь в приемную, где засиделся усердный новоиспеченный секретарь Бирон, медленно отворилась. Вошла герцогиня, и он впервые увидел ее глаза нежными, потом страстными, потом счастливыми.

Да, из всех мужчин, которые у Анны были, только Эрнест смог сделать ее счастливой. Более того — она впервые почувствовала себя любимой и желанной! Ну разве могла она после этого выпустить его из рук? Разве можно расстаться с ним? Их связывают объятия и поцелуи, их связывают надежды… В конце концов — дети!

Вот именно.

Курлядский двор полнился слухами и сплетнями. Герцогиня не замужем, откуда же вдруг эти странные недомогания, бледность, обмороки, тошнота, напоминающая тошноту беременной? Конечно, она вообще толста, но отчего живот у нее вдруг начинает чрезмерно выдаваться, а потом девается невесть куда?

Ах, у нее привлекательный доверенный секретарь? Или он все же конюх? Нет, не конюх, но именно он держит стремя герцогине, которая обожает верховую езду, и сопровождает ее во всех, самых дальних поездках, причем оба они такие лихие всадники, что свита не может за ними угнаться и они подолгу остаются наедине… Хи-хи-хи… И он холост, этот доверенный наездник? Так вот оно что! Тогда все понятно…

Даже в глухой, провинциальной Митаве требовалось соблюдать какие-то приличия. И Анне очень не хотелось, чтобы все эти разговоры достигли Петербурга! Поэтому она скрепя сердце приняла решение женить возлюбленного. Но, мучаясь жестокой ревностью, выбрала на роль «дамы-ширмы» — госпожи Бирон самую невзрачную из всех известных ей женщин. Впрочем, Бенигна-Готлиба фон Тротта-Трейден происходила из очень знатного и старинного рода, что должно было компенсировать в глазах мужа некоторые ее недостатки. О, совсем мелкие! Ведь Бенигна-Готлиба была всего-навсего старая дева, уродина, глухая, подслеповатая, кривобокая и болезненная. Вдобавок лицо ее до такой степени было попорчено оспой, что казалось узорчатым. Как раз то, что требовалось Анне! Правда, у фрейлейн фон Тротта-Трейден был отменной красоты бюст, но скромница Бенигна-Готлиба прятала его в корсет и прикрывала косынками. Так что о его существовании вообще можно было только догадываться.

Новая госпожа Бирон, конечно, была уродина, но уж дурой она точно не была. На людях изображала полное довольство супругом, наедине опасалась даже близко к нему подходить. Дома знай вышивала по шелку, в чем была великая искусница. Когда надо было, исправно корчила рожи и воротила нос от пищи, а потом привязывала на живот подушки, ну а вслед за тем становилась нежной матерью малышам, которые появлялись в доме Биронов. Откуда они брались? Ну, умные люди таких вопросов не задают. Разумеется, их приносил аист!

Герцогиня Курляндская к госпоже Бирон и ее детям чрезвычайно благоволила, поэтому, хоть она и принуждена была для начала выполнить некоторые условия «верховников» и прибыть в село Всесвятское под Москву без идола своего сердца, однако Бенигна-Готлиба и все дети Бирона были тут как тут. Даже недавно родившийся младенчик.

Вскоре вновь избранная государыня согласилась со всеми пунктами, предложенными «верховниками», и… не замедлила нарушить один из них. Пока только один — насчет высших военных назначений, которые она не имела права делать без санкции Верховного Совета. Вот как это произошло.

Во Всесвятское пришли часть Преображенского полка и часть полка конных гренадеров. Анна хорошо приняла их, велела всем подать водки и объявила себя полковником преображенцев и капитаном гренадеров. Она с удовольствием вообразила, как будут смотреться ее широкие плечи и могучий бюст в гвардейском мундире, и настроение у нее сделалось отменное.

Солдатики тоже пришли в восторг от радушия новой царицы. И когда до них дошли слухи, будто «верховники» намерены включить в текст присяги Анне и свои имена, дабы подчеркнуть свое равновеличие с ней, преображенцы прямо и веско посулили Василию Лукичу Долгорукому:

— Мы тебе кости переломаем, коли ты посмеешь это сделать!

Не посмел Долгорукий… Народ и армия присягнули императрице Анне.

Ну и ладно, все равно новая государыня крепко скована цепями «кондиций», утешали себя «верховники» и их сторонники. И вообще, Долгорукий держит ее мертвой хваткой. Она в императорском дворце гораздо больше оторвана от мира, чем даже в Митаве. Пусть будет довольна, что теперь имеет сто тысяч рублей в год. Каждого желающего посетить ее подвергают строгой проверке, Василий Лукич сам решает, допустить посетителя к государыне или нет…

Речь шла о посетителях-мужчинах, ну а женщины в расчет не шли. От них опасности не видели: баба, известное дело, не человек. Или дама, если вам так больше нравится. Все равно — не человек! А между тем именно дамы (женщины, бабы — как вам будет угодно!) и стали теми «почтовыми голубями», которые помогали Анне Иоанновне держать связь с миром. Сестра, герцогиня Мекленбургская, разбитная толстуха, которая в полминуты могла установить превосходные отношения с любым человеком, вербовала ей сторонников. Младшая сестра Анны, глупенькая Прасковья, для такого случая даже как бы поумнела и безошибочно исполняла приказы старших сестер. Верные Анна Ягужинская, Екатерина Головкина, записная интриганка Наталья Лопухина, которую вдобавок наставлял ее любовник, хорошо известный Анне Иоанновне Рейнгольд Левенвольде, жена Остермана, покорная каждому слову своего хитрющего супруга, — все они постоянно держали новую императрицу в курсе настроений общества, разносили ее посулы, привлекали на ее сторону новых и новых сторонников.

Конечно, даже к дамской болтовне на всякий случай прислушивался осторожный Василий Лукич, коего в этой ситуации вернее было бы перекрестить из Долгорукого в Долгоухого. Приходилось писать записочки, которые дамы прятали… в пеленках крошечного сына Бирона, — Анна потребовала, чтобы младенца приносили к ней ежедневно. Она перепеленывала его, вертела, ворковала над ним… извлекала из ленточек и кружев записочки, прятала туда новые. А письмо Феофана Прокоповича, убежденного сторонника неограниченного самодержавия, передали Анне в искусно сделанных часах, досмотреть которые у негласной охраны не хватило ума… Женщины перемудрили мужчин!

Месяц длилась подготовка к тому, чтобы поставить все на свои места в России. Анна набралась силы, уверенности. И вот настал знаменитый день 25 февраля 1730 года.

Императрица должна была в тот день подписать злополучные «кондиции» и встретиться в Кремле, в Грановитой палате, со сторонниками ограничения самодержавной власти. Долгорукий уверил ее, что несть числа таким людям. Однако их явилось — раз, два и обчелся. И когда эта горстка попыталась продиктовать Анне новые условия правления, еще сильнее ограничивающие ее власть, первой зароптала гвардия. Гвардейцы любят женщин… И, между прочим, толстушек любят куда сильнее, чем худых. Так что Толстая Нан пришлась им весьма по вкусу.

— Мы не позволим, чтобы диктовали законы нашей государыне! — кричали гвардейцы Анне. — Мы ваши рабы, мы не потерпим, чтобы вас притесняли. Скажите слово, и мы бросим их головы к вашим ногам!

В окна «верховникам» было слышно, как негодует народ, собравшийся около Кремля и подстрекаемый людьми Левенвольде. А солдат и подстрекать не надо было. Они дружно кричали:

— Смерть крамольникам! Да здравствует самодержавная царица! На куски разрежем того, кто не даст ей этого титула!

Долгорукому стало дурно. Он почуял провал и не знал, что теперь делать.

Анна внезапно сошла с трона и приблизилась к нему.

— Так, значит, ты обманул меня, Василий Лукич? — спросила печально, а потом вдруг проворно схватила знатного царедворца и знаменитого дипломата за нос. Ее пухленькие пальчики обладали силой необычайной: Анна привыкла крепко держать поводья и нажимать на тугие курки ружей, а потому Василий Лукич не рисковал вырываться — новая императрица запросто могла сломать его несчастный нос. — Обманул, обманул… — повторила Анна, а потом двинулась в обход одной из колонн, поддерживающих своды Грановитой палаты. И князь Долгорукий принужден был следовать за ней в унизительной позе.

Завершив обход столбов, императрица остановилась и наконец-то разжала свои немилосердные пальцы. Очень вовремя: еще миг, и Долгорукий задохнулся бы. Он стоял, хлюпая носом, хватая ртом воздух, хлопая слезящимися от боли и унижения глазами, а рядом, ни живы ни мертвы, толпились прочие «верховники».

— Вы, господа хорошие, намеревались за нос меня водить, но прежде я вас всех проведу! — изрекла Анна, и при взгляде на ее лицо старая шутка: «Вот идет царь Иван Васильевич!» — припомнилась многим. Однако… однако сейчас она уже не казалась шуткой.

Между тем Анна брезгливо пошевелила пальцами, которыми сжимала нос Долгорукого, и вдруг выхватила из рук Голицына листы со знаменитыми «кондициями». Помусолила их, вытирая пальцы, а потом… потом разорвала листы в клочья, словно… о Господи Боже… словно то были не прожекты ограничения самодержавия в России, а всего лишь использованная, никчемушная утирка!

Как же был ошеломлен и потрясен князь Долгорукий! Он вдруг понял в сей миг, что стиснутый, едва ли не сломанный императрицей нос — всего лишь малая малость из того, что его еще ожидает…

Народ и гвардейские офицеры поднесли Анне челобитную:

«Просим всемилостивейше принять самодержавство таково, каково Ваши славные предки достохвальные имели, а присланные к Вашему императорскому Величеству от Верховного Совета пункты уничтожить». Просьба опоздала — дело было уже сделано!

Участь «верховников» вообще и всего семейства Долгоруких, которых Анна почитала своими главными врагами, оказалась ужасна. Только вовремя принявший сторону Анны князь Черкасский, да хитрющий немец Остерман, да Ягужинский, всегда бывшие ее опорой, уцелели. Кто сгнил в тюрьме, как Дмитрий Голицын, кто угас в ссылке, подобно князю Алексею Григорьевичу Долгорукому, кто расстался с жизнью на плахе, в страшных мучениях… Среди тех страдальцев были и Иван Долгорукий, фаворит императора Петра II, и князь Василий Лукич.

Может быть, в последний миг своей жизни он все-таки догадался, за что наказуем столь жестоко. За попытку обмануть Анну? За «кондиции»? Да нет же, какие там «кондиции»! Анна мстила Долгорукому именно за то, что он пытался разлучить ее с Бироном.

Не удалось. И Анна надеялась, что это не удастся никому, что они с Эрнестом будут вместе до смертного часа.

* * *

Утро императрицы.

Анна подолгу оставалась в постели — по утрам ей вечно нездоровилось. Государыня любила плотную, обильную, жирную пищу и издавна страдала подагрой и скорбутом[50]. А еще ее донимали почечные колики. По утрам она с отвращением принимала от низенькой, горбатой, но разодетой в пух и прах Бенигны-Готлибы Бирон чашу с лекарством. При скорбуте, всем известно, надобно пить отвар сосновых игл, однако Анну от одного только запаха этого отвара начинало выворачивать наизнанку. Лук она тоже на дух не переносила, поэтому пила какие-то безвкусные травки… не приносившие ни пользы, ни вреда.

Канцлер и фаворит тоже был здесь: стоял у изголовья постели, небрежно чистя ногти, холодно смотрел то на любовницу, то на жену.

Что и говорить, Бенигна-Готлиба — умнейшая из женщин, однако всего лишь женщина. Она нестерпимо кичится положением, в которое вознесла ее судьба. В своих платьях по сто тысяч рублей каждое, в бриллиантах на два миллиона, Бенигна-Готлиба принимает посетителей, восседая на некоем, специально для нее изготовленном подобии трона, протягивает гостям обе руки и сердится, если они целуют только одну. Впрочем, насмешливо прищурился фаворит, русские обожают лизоблюдство. Ничего, они с удовольствием целуют обе ручки госпоже Бирон! И чают за это награды или хотя бы покровительства.

А вот Анне Иоанновне не токмо ручки целуют! Спальник Алексей Милютин, который ночевал у дверей опочивальни государыни, каждый раз, когда императрица через него перешагивала, отправляясь в отхожее место, почтительнейше чмокал ее ножку. Эрнесту-Иоганну, когда тот проводил ночи с дамой своего сердца, тоже доставались подобострастные поцелуи спальника, и он знал, что Анна намерена щедро наградить Милютина, возведя его в дворянское звание и даже присвоив герб, на коем будут изображены три печные вьюшки: ведь Милютин был еще и истопником императрицы.

Эрнест-Иоганн неслышно хмыкнул. Он не просто не любил русских, но считал этот народ недостойным уважения. Ради чинов и званий позволяют унижать себя — и кому? Ненавидимым, презираемым ими немцам! Дети Бирона обожают обливать чернилами платье гостей и срывать с них парики — ну и что? Кто-нибудь возмутился? Сказал хоть слово против? Нет, всего лишь подобострастно улыбаются! Может, в душе их и бушуют бури, да кто им свидетелем, тем бурям? Правда, главнокомандующий, старый князь Барятинский, выразил неудовольствие, когда младший сынишка Бирона, Карл, принялся бегать по парадным залам с хлыстом в руке и хлестать по икрам всех, кто ему не нравился. Барятинскому досталось тоже, и он вызверился на мальчишку так, что Бирон не выдержал и бросил:

— Вы можете больше не появляться при дворе. Подавайте в отставку: обещаю вам, она будет принята!

Пополз немедля привычный шепоток: немцы-де русских гнетут, а ведь он, Бирон, по сути дела, спас этого старого дурака от расправы императрицы. Узнай она, каким словом Барятинский обозвал ее любимчика Карлушу… Понятно: разве может мать позволить, чтобы оскорбляли ее ребенка, пусть и тайно рожденного, пусть и непризнанного? А так… Ну, подал главнокомандующий в отставку — и подал. Скатертью дорога, как говорят русские.

Ох уж эти русские! Они слишком часто оскорбляют его незаслуженно, думал Бирон, продолжая чистить ногти все с тем же надменным, безразличным выражением своего хищного, красивого, недоброго лица. Вот на днях карета канцлера застряла посреди моста напротив Зимнего дворца. Одно слово, что столица, а по мосту не проехать. Доски так и пляшут под колесами повозок, лошадиные копыта проваливаются! Куда только господа сенаторы смотрят?! Бирон сказал, что велит их самих класть под колеса кареты, ежели он еще по которому мосту проехать не сможет. Гром не грянет, мужик не перекрестится, в смысле — русский мужик. В два дня все отладили! Но сколько слов, сколько злобных взглядов… сколько наветов… Ну и ладно, зато мосты теперь в порядке.

Бирон мельком задержался взглядом на фигуре Андрея Ивановича Ушакова, главы тайной розыскной канцелярии. Ушаков стоял, низко склонившись к уху императрицы, и делал ей свой ежедневный секретный доклад. Но ежели кто-то мог подумать, будто хоть одно слово в том докладе останется секретным для фаворита, он глубоко ошибался.

От Бирона у Анны нет тайн, их преданность друг другу непоколебима. Во всех дворцах, которые сооружают для государыни, комнаты фаворита смежны с ее комнатами. Она не желает расставаться с возлюбленным другом ни днем ни ночью. Недавно Эрнест-Иоганн еще раз мог убедиться в крепости тех чувств, которые к нему питает Анна.

У княгини Ромодановской намечен был банкет. Разумеется, главной гостьей предстояло стать императрице, и ее согласие было получено загодя. Государыня намеревалась ехать в карете, Бирон — сопровождать ее верхом. И что же случилось? Только Анна села в карету, а фаворит вскочил в седло, как его лошадь чего-то вдруг испугалась — и сбросила его наземь. Падение было для него, обладателя самой большой конюшни в Петербурге, умелого всадника, непревзойденного вольтижера, пустяковым: он всего лишь ушиб ногу. Но надо было видеть, как разволновалась Анна! Приказала унести его во дворец на руках и последовала за ним, послав сказать княгине Ромодановской, чтобы ее не ждали.

Русские вельможи едва не умерли от оскорбления! Опять пошли бредни о том, что русские-де оттеснены немцами от управления страной. Ну конечно! Да они сами себя отстраняют от этого самого управления — все, начиная с императрицы!

Нет слов — взойдя на престол, она бывала на заседании кабинета министров довольно часто… но лишь только потому, что в то время обсуждались меры против ненавистных Долгоруких. Однако постепенно Анна Иоанновна к государственным делам остыла. Бумаги, подаваемые ей Бироном, она подписывала не читая. Министры оказались предоставлены сами себе, но и Головкин, и князь Черкасский, и Миних добровольно стушевывались и предпочитали отсиживаться дома. В сущности, страной управляли вице-канцлер Остерман — и сам Бирон. Их никто не ограничивал, никто им не мешал. Ими только яростно возмущались.

Хотя управляли они вовсе даже не без пользы. Когда в 1734 году Россию постиг жестокий голод, велено было у хлеботорговцев отбирать хлеб и продавать его народу без взыскания казенных пошлин. Когда спустя три года, после страшных пожаров, вздорожали строительные материалы, был издан указ, запрещавший дальнейшее повышение цен. Составлена была опись всем заповедным лесам в государстве, а затем даже сделано расписание заповедных лесных пород. За их порубку назначены строжайшие наказания, вплоть до битья кнутом и ссылки в Сибирь, а голые степные места предписывалось засевать лесными семенами и устраивать там лесонасаждения. Да разве только это?! Несть числа благим деяниям, свершаемым от имени императрицы Анны ее верным слугой и возлюбленным, этим немцем… Измена православию при нем сурово наказывалась: смертная казнь полагалась за богохульство; однако ж пленных персиян и турок силой обращать в православие не дозволялось.

«Бог свидетель, как я устал от жизни в самой высшей степени! — подумал Бирон. — Годы, немощи, государственные заботы, труды все увеличиваются, и я не вижу возможности иначе от них избавиться, как только смертью. Вся тяжесть дел падает на меня, так как Остерман то и дело в постели, а ведь все, однако, должно идти своим чередом. Отказаться совсем от мира и кончить жизнь в уединении — вот постоянное мое желание!»

Он любил так думать, часто думал так и сейчас вздохнул не то разочарованно, не то облегченно: именно потому, что никто не мог исполнить этого его «самого заветного желания»…

Внезапно под ноги Бирону подвалил какой-то клубок, но тотчас с разноголосым смехом откатился в сторону и рассыпался на несколько нелепо одетых, хотя и вполне взрослых людей. «Русских отчего-то не возмущает, когда представители родовитейших семейств идут в шуты к императрице», — брезгливо подумал Бирон, ледяной улыбкой отвечая на кривлянья, которыми сопровождались поклоны многочисленной шутовской братии, которую непрестанно привечала императрица. Только уродливая калмычка Анна Ивановна, прозванная Бужениновой за страсть к копченому мясу, здесь происхождения подлого, да еще арап с черным лицом, да черемиска в народном платье. Ну а их сотоварищи по шутовскому колпаку? Вот старик, князь Голицын, согнулся вдвое, чтобы на спину ему способнее было вспрыгнуть князю Волконскому. На него вскарабкался весельчак Иван Балакирев, отшвырнув в сторону графа Апраксина, да так, что тот забавно растянулся на полу и завопил, заглушая нестройные звуки скрипки. На скрипке упражнялся еще один шут, итальянец Педрилло, в то время как его собрат д’Акоста поощрял играющих в чехарду ударами кнута. Ему помогал маленький Карл Бирон, хохоча во все горло. Не отставал от шутов и почтеннейший человек, генерал-лейтенант Салтыков. Он знал, что императрице по душе его искусство делать из пальцев диковинные фигуры и вертеть правой рукой в одну сторону, а правой ногой — в другую, ну и старался выказать свои таланты изо всех сил.

Разумеется, окружающее общество, глядя на это кривлянье, веселилось от души! Особенно громко хохотали красавица Наталья Лопухина и ее любовник Рейнгольд Левенвольде.

При взгляде на Левенвольде настроение у Бирона, как всегда, немного испортилось. Некогда Анна питала слабость к этому человеку… А впрочем, что толку ревновать! Рейнгольд — далекое и мимолетное ее прошлое, он же, Бирон, — настоящее и будущее. А Рейнгольд только и годится, чтобы сверкать глазами, зубоскалить с красотками да устраивать придворные празднества и развлечения.

Но уж делает он это непревзойденно, надобно отдать ему должное. Фейерверки в воздух взлетают — вспыхивают и исчезают храмы, колесницы с лебедями и изображения самой Венеры! А как провели празднование очередной годовщины воцарения Анны! Бирону пришлось читать перлюстрированное послание жены английского резидента леди Рондо какой-то ее подруге. А как же, вся иностранная почта вскрывается и прочитывается — ради безопасности государственной! Замечательно описала англичанка устроенное Левенвольде празднество, очень похоже на то, что было наяву:

«В этот день было холодно, но печки достаточно поддерживали тепло. Зала была украшена померанцевыми и миртовыми деревьями в полном цвету. Деревья, расставленные шпалерами, образовывали с каждой стороны аллею, между тем как среди залы оставалось довольно пространства для танцев. Эти боковые аллеи доставляли гостям возможность часто отдыхать, потому что укрывали садившихся от взоров государыни…»

На этом месте Бирон не мог удержаться от смешка. Анна и впрямь не терпит, когда кто-то (к нему это, понятно, не относится!) осмеливается сидеть в ее присутствии. Одна из ее любимиц, Чернышева, не могла долго стоять, так сильно отекали у нее ноги. И вот на одном из празднеств Анна ее «пожалела».

— Облокотись на стол, Авдотья Ивановна, — милостиво говорила ей государыня, — служанка тебя закроет вместо ширм, и я ничего не увижу.

Бирон спрятал улыбку, зная, что она не идет к его чеканному, ледяному лицу, и продолжал вспоминать письмо леди Рондо:

«Красота, благоухание и тепло в этой своего рода роще — тогда как из окон видны только лед и снег — казались чем-то волшебным и наполняли мою душу приятными мечтами. В смежных комнатах гостям подавали чай, кофе и разные прохладительные напитки; в зале гремела музыка и происходили танцы; аллеи были наполнены изящными кавалерами и очаровательными дамами в праздничных платьях, в замене костюмов аркадских пастушков и нимф. Все это заставляло меня думать, что я нахожусь в стране фей, и в моих мыслях в течение целого вечера была «Сон в летнюю ночь» Шекспира».

Бирону нравилось читать письма леди Рондо. У нее был хороший слог, к тому же эта чопорная англичанка была далеко не дура. Конечно, она предполагала, что письма иностранцев вскрываются Тайной канцелярией и лично фаворитом, и поэтому писала своей подруге только самые лестные отзывы об императрице. Правда, о фаворите иной раз она позволяла себе отозваться не без колкости… Впрочем, Бирон не обижался, ибо и сам знал, что и впрямь держится с редкостной надменностью, которая многих отталкивает, а взор его, когда направлен на русских, суров и неприязнен. Это все чепуха. Главное, чтобы в письмах леди Рондо было отдано должное Анне!

Да уж, празднества, пиры, великолепие русского двора заставляли замирать от восхищения самых пресыщенных, самых искушенных иностранцев. Порою затеи Анны Иоанновны затмевали даже изыски французов и англичан, а ведь Версаль и Сент-Джеймс считались законодателями мод и роскошных выдумок. Никто — вот уж точно никто, кроме русской женщины! — не додумался бы построить Ледяной дом!

Нет, строго говоря, додумался до сего Василий Татищев, любитель исторических изысканий, землемер, устроитель заводов и… отъявленный взяточник.

Бирон мысленно усмехнулся. Ему-то, если быть до конца честным, эта затея казалась весьма варварской, да и Татищева он не терпел. Но исполнено дело было с блеском!

Здание из ледяных глыб, поливаемых горячей водой, было поставлено на Неве, между Зимним дворцом и Адмиралтейством. Длина его равнялась десяти саженям, ширина — трем и высота — пяти саженям. На вершине его находилась сквозная галерея, украшенная колоннами и статуями. Крыльцо с перилами, вырезанными изо льда, вело в залу, освещенную тремя окнами, которая разделяла дом на две части: с одной стороны — спальня с огромной кроватью, на которой занавески, перина, одеяло и подушки также были изо льда. В камине пылали глыбы льда, облитые керосином[51]. Напротив спальни находилась уборная. А еще в ледяном дворце имелась гостиная — мебель, вырезанная изо льда, выглядела необыкновенно роскошно, а часы с механизмом, просвечивающим сквозь прозрачные ледяные стенки, игральный столик с картами и статуи поражали воображение. Была здесь также столовая: посуда, чайный сервиз, набор всевозможных блюд также ледяные, раскрашенные в разнообразные цвета. Перед дворцом стояли шесть ледяных пушек и две мортиры на ледяных лафетах. Они стреляли ледяными бомбами и деревянными ядрами. Два дельфина извергали из своих ледяных глоток потоки горевшей нефти, а ледяной слон выбрасывал из хобота струю воды и страшно рычал (для этого внутри его сидел человек). Напротив ледяного дома стояла ледяная же… баня.

Над сооружением диковинки трудилась специальная комиссия под председательством строптивца Волынского…

При воспоминании этого имени Бирон нахмурился. Вот уж воистину — в каждой, даже самой большой бочке меду непременно размешана ложка дегтя! Образ кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, выходца из древнейшего рода Боброк-Волынских, породнившихся с Рюриковичами, помешанного на знатности своего происхождения (оно совершенно затмевало ордынских выскочек Нарышкиных, да и Романовых, если на то пошло!) и закончившего жизнь на плахе, с вырванным языком, — этот образ не то чтобы тревожил совесть фаворита, однако был неприятным воспоминанием. А впрочем, философски пожал плечами Бирон, вольно же было Волынскому, обласканному властью, имевшему неограниченное влияние на государственную политику, получавшему карт-бланш на все свои начинания, этак-то занестись, чтобы самому срубить сук, на котором он сидел! Он непомерно гордился и своим родословием, и мечом, который будто бы служил на Куликовом поле, и герб свой украсил… императорскими эмблемами. Без шуток — он именно в себе видел следующего русского государя…

Когда встал вопрос, за кого выдать замуж Анну Леопольдовну, племянницу императрицы, дочь герцогини Мекленбургской и будущую мать будущего наследника русского престола (Анна заставила народ и армию присягнуть младенцу Иоанну Антоновичу, когда его, как говорят русские, еще и в заводе не было), сыскалась среди европейских дворов только одна кандидатура: анемичный, невзрачный Антон-Ульрих Брауншвейгский. Зная, насколько он неприятен Анне Леопольдовне, Бирон предложил в женихи своего старшего сына Петра. Племянница императрицы возмутилась. Она — принцесса, а ей в женихи — кого?!. Русское дворянство полезло вон из кожи, когда прознало о самонадеянности Бирона. Анна Иоанновна тоже сочла сие неудобным, несмотря на то что очень любила Петра. Еще бы ей не любить его!.. Но для всех он был всего лишь сыном мелкого курляндского дворянина, вознесенного судьбой, а матерью его официально считалась молчаливая Бенигна-Готлиба. Недопустимо видеть сына Биронов почти на престоле!

Поддержка императрицы вскружила голову Волынскому, и он начал принимать желаемое за действительное. Он уже видел Бирона отвергнутым, свергнутым, сосланным или даже казненным, уже видел себя на его должности канцлера, а может быть, и… При этом он делал заметки на страницах Тацита и проводил параллели между Мессалиной и государыней Анной. Как раз в это время зашло дело о выплате компенсации полякам за пребывание русских войск на их территории. Бирон находил требование поляков основательным. Волынский во всеуслышание упрекал Бирона в ничтожестве и пособничестве врагам империи… Цеплялось одно за одно, казалось, Анна прислушивается к кабинет-министру. Бирон не находил себе места от беспокойства, ибо здоровье императрицы уже тогда внушало серьезные опасения. Что будет с ним, с семьей, если Анна вдруг умрет? Он поставил вопрос ребром: «Волынский или я!» В результате выбора любящей императрицы кабинет-министр оказался в застенке, где очень скоро признал обвинения во взяточничестве и мошенничестве. Впрочем, поговаривали, будто он злоумышлял и против жизни государыни — посланники иноземных государств в своих депешах наперебой доносили по своим дворам о «сонном снадобье, которое обвиняемый приготовил для императрицы, чтобы погрузить ее в вечный сон, дабы ничто не мешало ему взойти на престол»… Это Волынский всячески отрицал, и доказательств, кроме предположений и опасных слухов, не сыскалось никаких. Поэтому мучительная смерть на колу была заменена милосердным отсечением головы.

А может быть, дело вовсе не в милосердии. Танцевать на балах менуэт, слушать итальянские арии — и сажать на кол бывших министров… воля ваша, оно как-то не стыкуется. Не клеится. Не смотрится рядом. Не сочетается. Шибко варварством отдает!

Потрясение, вызванное смертью Волынского, утихло в обществе на диво быстро. А Бирон вспомнил, что громко негодовал князь Шаховской. Однако после того как фаворит императрицы назначил его полицмейстером, любезно принял и напоил кофеем, бывшим еще редкостью, благородное негодование Шаховского исчезло, словно его корова языком слизнула, как любят говорить русские.

А еще они любят говорить о том, что цыплят по осени считают…

Бирон угрюмо подумал, что Клио, эта несправедливая, легкомысленная и довольно-таки продажная девица[52], в будущем непременно станет возвеличивать «невинную жертву иноземцев». А между тем следственная комиссия, которая вела дело Волынского, состояла исключительно из русских, ее членами стали даже два зятя кабинет-министра. Да и не было, не было голимой неправды в обвинениях, возведенных против «страдальца» Артемия Петровича! Еще в бытность его в Казани против него было назначено судебное следствие по обвинению в краже церковных драгоценностей. Вдобавок он засек до смерти множество людей безо всякой причины и убил пятнадцать человек выстрелами из пушки со своей канонерки. Следствие еще тогда требовало для него самой строгой кары, так как всплыл случай с одним купцом, с которого Волынский требовал взятку, а когда тот отказался, то повелел его раздеть, обернуть сырым мясом и отдать на растерзание собакам. А жестоко избитый — в приемной императрицы! — за пустяшный стишок поэт Тредиаковский? Волынский бил его «по обеим щекам, всячески браня, правое ухо оглушил, а левый глаз подбил, и чинил это в три или четыре приема»… В Петербурге после его ареста выяснилась растрата в семьсот тысяч рублей в конюшенном ведомстве, которым он заведовал. Среди его многочисленных дворовых находились два его незаконных сына, записанных им крепостными и несших общую участь…

Вот-вот, к вопросу о сыновьях! Уж лучше самонадеянно, как он, Бирон, требовать брака своего сына с наследницей русского трона, чем записывать его крепостным крестьянином и обрекать на неисчислимые страдания, которое терпит в России это сословие!

Ну а что касаемо Ледяного дома… В ледяную спальню после пышного пира с шутовскими почестями привели князя-шута Михаила Голицына по прозвищу Квасник и уродливую калмычку Буженинову. Дом был выстроен в честь их свадьбы, молодым предстояло провести ночь в ледяной постели, и нарочно поставленная стража стерегла, чтоб не вздумали уйти до рассвета.

Ничего, насмешливо скривил губы Бирон, они пережили эту ночь! Судя по тому, что Буженинова вскоре забеременела, для согреву был избран самый надежный и действенный способ. А чудеса Ледяного дома вскоре поблекли перед новыми развлечениями пышного двора императрицы Анны.

Кстати, до нее русского двора в буквальном смысле этого слова, со сложной организацией и декоративной пышностью, как такового не существовало. Ни при Петре I, ни при Екатерине, ни, само собой, при взбалмошном мальчишке Петре II не существовало. Анна назначила множество придворных чинов и приемы на определенные дни, она давала балы и устроила театр. На празднества по случаю ее коронации король Август II (да-да, тот самый папенька приснопамятного красавца Морица Саксонского!) прислал из Дрездена нескольких итальянских актеров, и Анне Иоанновне захотелось иметь постоянную итальянскую труппу.

Желания русской женщины достаточно, чтобы… Бирон помнил эту фразу Лефорта, ставшую афоризмом. Театр появился, и отныне дважды в неделю «интермедии» чередовались с балетами. В балетах выступали воспитанники кадетского корпуса, обучавшиеся у француза, учителя танцев по имени Ланде. Вслед за итальянской драмой появилась итальянская опера с семьюдесятью певцами и певицами под управлением французского композитора Араглиа. Поскольку Анна знала только по-немецки, придворный поэт Тредиаковский переводил для нее французские тексты, и государыня следила за спектаклем с книжкой в руках. А впрочем… Впрочем, Бирон знал свою подругу и повелительницу до кончиков ногтей, а потому понимал: увлечение театром — всего лишь дань моде. Поистине радовали и веселили Анну забавы совершенно другого рода. И если кому-то (в том числе и самому Бирону) они казались низменными, то этому «кому-то» (в том числе и самому Бирону!) рекомендовалось заткнуться и не болтать языком попусту. Исключительно ради сбережения языка. Потому что Анна была на расправу по-прежнему быстра.

Пуще итальянских арий нравились ей русские песни, певшиеся беспрерывно и во весь голос, и голосистых девок во дворец было набрано без счету. И она приближала к себе не только утонченных франтов и франтих вроде Левенвольде или Лопухиной, но и бывших кухонных девок (одна из них теперь зовется статс-дамой Анной Федоровной Юшковой) или судомоек (фрейлина Маргарита Монахова). От Юшковой была особенная польза: она стригла ногти императрице, а также фавориту и его семье.

Анна предпочитала фейерверкам медвежьи бои, страстно любила верховую езду и стрельбу (был устроен тир, где она тренировалась в меткости, паля по черной доске), а также пение птиц, которыми были населены все ее дворцы. За ними надзирал немец Варленд, а за таксами, купленными в Париже, за любимой сукой Цитринкой, еда для которой готовилась на царской кухне особо, а также за охотничьей сворой надзирал не кто иной, как высокомерный, гордящийся своим происхождением и легендарным мечом Волынский. До того, как лишился головы, понятное дело. И ничего, не возражал — кланялся и благодарил, когда Анна Иоанновна хвалила за хорошее состояние ее собак!

Лай Цитринки и пение любимого скворца тешили слух императрицы куда сладостнее, чем грохот оркестров. В Петергофе построен был зверинец, населенный множеством зайцев и оленей, доставленных из Германии и Сибири, а также пойманных в собственноручно раскинутые императрицей силки и капканы.

Не понимая пристрастия фаворита к книгам (в Петербурге у него имелась богатейшая библиотека, в которой тот частенько запирался, предаваясь любимому занятию — чтению), больше всего на свете императрица обожала слухи и сплетни… Бирону как-то попалось на глаза ее письмо губернатору московскому Салтыкову.

«Напишите-ка мне, женился ли камергер Юсупов. Здесь говорят, что они разводятся и он видает много женщин… Когда получишь это письмо, извести меня по секрету, когда была свадьба Белосельского, где и как. Как встретила их княжна Мария Федоровна Куракина? Была ли она весела? Все мне расскажи… Узнай секретным образом про жену князя Алексея Петровича Апраксина. Прилично ли она себя ведет? Здесь говорят, что она пьет и с ней всегда Долгорукий». А еще императрица приписывала: «У вдовы Загряжской, Авдотьи Ивановны, живет одна княжна Вяземская, девка, и ты ее сыщи и отправь сюда, только чтоб она не испужалась; ты объяви ей, что я беру ее из милости, да дорогой вели ее беречь. Я беру ее для своей забавы — как сказывают, она много говорит!»

Болтушки и рассказчицы обожаемы императрицей, про то Бирон знал хорошо. По сути дела, его Анна — не государыня, правительница огромной, неустроенной страны, а барыня, хозяйка большого имения, и интересы этого имения, а также ее семьи для нее превыше всего. Она донимает того же Салтыкова требованиями прислать портреты всей ее родни. Ко всем своим приближенным она относится как к ближайшим родственникам и страшно гневается, когда они ведут себя иначе.

Бирон отлично помнил, какой скандал разгорелся, когда главный шталмейстер Куракин, прежний посланник в Париже, которому Анна дала попробовать вино из своего стакана, осмелился отереть его салфеткой, прежде чем поднести к губам:

— Негодяй! Ты мною брезгаешь?! А ведь я мать ваша! Позовите Ушакова!

Именно Бирон спас чрезмерно чистоплотного князя от расправы, но кто про это вспомнит? Никто!

Эрнест-Иоганн так глубоко задумался о несправедливости отношения к нему русских, что не заметил, как императрица принялась совершать свой туалет. Для умывания она никогда не употребляла воды, а протирала лицо растопленным маслом. Кожа у нее была гладкая, нежная, мягкая… Ни единой морщинки! Бирон знал, что многие дамы и даже мужчины завидуют гладкости императрицына лица. С некоторых пор она начала также и румяниться, но это лишь потому, что порою болезнь отражалась на ее лице.

Бирону не то чтобы нравились накрашенные женщины (все русские любили сильно краситься, от простолюдинок до самых утонченных красавиц), но он смиренно склонялся пред богиней Модой. С воцарением Анны эта капризная богиня воцарилась и в России. Не без помощи самого Бирона и Левенвольде, между прочим. Первый любил только светлую одежду, второй обожал золотые вышивки. Им стремились подражать при дворе. Любимые обоими светлые шелка и вышивки заказывали в Лионе за бешеные деньги. Было запрещено дважды появляться пред императрицей в одном и том же платье. Многие вспомнили тут времена, когда роскошный боярский наряд служил нескольким поколениям царедворцев… Люди почтенные, вроде вице-канцлера Остермана, являлись на придворных куртагах[53] в розовых камзолах. Тратя три тысячи в год на наряды, человек выглядел убогим, а иные платья кривобокой Бенигны-Готлибы Бирон оценивались в пятьсот тысяч рублей…

«Одна только царевна Елисавет зимой и летом, будто елка, про которую сложена такая смешная русская загадка, — подумал Бирон со вздохом, идущим из самой глубины сердца, — появляется при дворе в одном и том же белом тафтяном платье, подбитом черной материей — из экономии, чтобы не пачкалось».

И немедленно, словно призрак, вызванный напряжением его мысли, она показалась в дверях: рыжеволосая, синеглазая, с роскошным телом, которому тесно было в простеньком платьице.

«Какая женщина! — словно бы простонало все существо Эрнеста-Иоганна. — Майн либер Готт! Какая женщина!»

И он поспешно отвернулся от Елисавет, чтобы даже промельк тайных помыслов и желаний не отразился в его чертах и глазах. Помилуй Бог! Этого Анна не простит даже при всей ее неутихающей любви к своему фавориту. Пара-тройка незначительных интрижек сошли ему с рук и словно бы даже прибавили Бирону доблести в глазах влюбленной государыни, но догадайся она о его чувствах к Елисавет… А ведь между прочими его любовницами была и Мавра Шепелева, лучшая подруга рыжей царевны. Держа в объятиях эту сухоребрую и довольно-таки ехидную особу, Бирон мечтал о другой, о другой!

Нет, лучше императрице об этом даже не подозревать. Ведь младшая дочь Петра Великого в глазах многих русских — единственная законная наследница русского престола, несправедливо оттесненная. Анна прекрасно знает о подобных настроениях и следит за каждым шагом племянницы, аки коршуница за курочкой-пестряночкой. Ну что ж, курочка, по счастью, ведет себя тише воды ниже травы, занята всецело только танцами, в которых превосходит всех, да верховой ездой… с самыми разнообразными жеребцами, преимущественно принадлежащими к роду человеческому.

Бирон прикусил губу. Не про него сей цветочек выращен, как опять же говаривают насмешники русские. А все ж интересно бы знать: ведомо ли Елисавет, что вспышки гнева против нее императрицы и фаворита вызваны прежде всего обыкновенной ревностью? У императрицы — чисто женской: к молодости и красоте. У фаворита — чисто мужской: к тем многочисленным жеребцам, в табуне которых ему никогда не пастись…

Никогда? Но, может быть, это кажется только сейчас? Ведь цыплят по осени считают, как уже было сказано…

Цыплят по осени считают!

Ведь государыня уже разочаровалась в том, что выбрала себе в преемницы глупышку-племянницу Анну Леопольдовну, которая занята только двумя вещами: тесной дружбой со своей фрейлиной Юлианой Менгден (столь тесной, что императрица даже собственноручно обследовала ту Юлиану, дабы убедиться: истинно ли она особа женского пола, без малейших признаков чего-то иного) и страстной любовью к саксонскому посланнику Морису Линару. Императрица понимает: случись с нею беда (она ведь тяжко больна, почечные колики становятся все чаще, переносятся все тяжелее, одна, глядишь, и сведет ее в могилу!) — и государство попадет к девчонке, неразумной девчонке! А тут притаилась в ожидании своего часа тихоня Елисавет, а ведь в тихом омуте черти водятся… Да и там, за границей, в Голштинии, подрастает еще один «чертушка» — Петр-Ульрих, сын Анны Петровны, покойницы… Императрица убеждена: они только и ждут случая кинуться на трон!

Бирон не успокаивает ее подозрений. Он согласен: разве способна Анна Леопольдовна быть регентшей при младенце-сыне? Способна держать Россию в кулаке? Этой стране нужна твердая мужская рука… как строптивой женщине, как норовистой лошади!

Эрнест-Иоганн незаметно стиснул кулаки, прикрытые пышными кружевами манжет. Чудилось, он схватил кого-то за горло: то ли строптивую Елисавет, то ли норовистую Россию…

Пальцы свело судорогой, он с усилием разжал их, пытаясь успокоиться. Такие дела в горячке не делаются. Надобно поговорить с Анной. Может быть, даже сегодня. Пора заставить ее подумать о будущем! Да, сегодня. Но не сейчас. Потому что с минуты на минуту Анна облачится в свой обычный наряд: длинный зеленый турецкий халат да красный повойник — и, словно полководец, который делает смотр своим войскам, отправится делать смотр своим сокровищам. Каждый день она по нескольку часов разглядывает редкостные ткани, которые ей порою доставляют из запредельных стран, даже из Китая, а более всего внимания уделяет своим драгоценностям. Ювелир Позье, которого она поселила вместе с подмастерьями-граверами поближе к себе, во дворце, и не единожды в день их навещает, закатывает почтительно глаза, когда говорит об Анне. Императрица — истинный знаток бриллиантов, ее страсть к драгоценным камням сравнима с любовной страстностью, а работой ювелиров по огранке или шлифовке каменьев она готова любоваться часами напролет! И здесь замкнутое, мрачноватое лицо Толстой Нан смягчается, разглаживаются напряженные складки, ласково светятся глаза, и даже вообразить невозможно, что при взгляде на эту женщину кто-то мог ляпнуть: «Вот идет царь Иван Васильевич!»

Бирон вдруг нахмурился. Что-то промелькнуло в голове, какая-то мысль неприятная, какое-то гнетущее воспоминание… Царь Иван Васильевич?.. Да! Он тоже отличался страстью к драгоценностям, в сокровищнице Анны Иоанновны многие камни принадлежали еще этому великому государю. Говорят, накануне смерти он зачастил в свою кладовую, снова и снова без устали перебирал сверкающие каменья, а вскоре…

Бирон качнул головой, отгоняя неприятные мысли, и подал руку императрице, которая уже бросала на него недоумевающие взгляды. И они отправились в ювелирные мастерские, где снова и снова зачарованно следили за игрой света в причудливо ограненных бриллиантах и сапфирах. Однако злые мысли — не стая крикливого воронья, их так просто не разгонишь. И воспоминания о последних удовольствиях царя Ивана Васильевича снова и снова посещали Бирона, заставляли его мрачнеть. А стоило вспомнить, что и первый Самозванец, по слухам, накануне своей страшной погибели весь вечер играл каменьями, словно дитя — игрушками, как Бирону хотелось схватить Анну за руку и выдернуть ее вон из сокровищницы, отвлечь от чарующей и, быть может, губительной игры алмазных граней.

Разумеется, вскоре немецкая рассудительность взяла верх над русскими суевериями, которые задурили ему голову. С кем поведешься, от того и наберешься, еще одно замечательное выражение.

Увы… эти русские суеверия вспомнились ему очень скоро. Не далее как нынче же вечером.

Дворец уже затих, все удалились на покой. Настало время спать, и бодрствовал лишь только караул.

Пробило полночь. Дежурный офицер прошелся по постам, скомандовал «вольно» и присел в кресло, чтобы вздремнуть. Вдруг часовой, стоящий у открытых дверей тронной залы, крикнул:

— На караул!

Солдаты вытянулись, офицер вскочил и выхватил шпагу, готовый отдать честь. Он увидел, что императрица Анна Иоанновна ходит по тронной зале взад и вперед, склоня задумчиво голову, не обращая внимания ни на кого. Часовой стоял как вкопанный, держа руку на прикладе, весь взвод замер в ожидании, но что-то необычное чудилось в лице императрицы… Эта странность ночной прогулки по тронной зале начинала смущать гвардейцев. И тут послышались шаги в коридоре. Офицер обернулся и увидел Бирона в ночном одеянии.

— Не знаете ли вы, сударь, долго ли намерены ее величество оставаться в тронной зале? — шепотом осведомился офицер, отсалютовав фавориту. — Время столь позднее…

— В тронной зале? — вскинул брови тот. — Я сейчас от императрицы, она ушла в спальню ложиться.

— Взгляните сами — она в тронной зале, — твердо сказал офицер.

Бирон приблизился к дверям — и замер.

— Это какая-нибудь интрига, обман, какой-нибудь заговор, чтобы подействовать на солдат! — вскричал он, наконец-то выйдя из оцепенения, а потом бегом устремился в покои государыни и через миг вернулся, ведя ее за руку: с распущенными волосами, в пудермантеле[54], в котором он ее застал.

Анна Иоанновна изумленно уставилась на женщину, стоявшую посреди тронной залы. Ей почудилось, будто она видит свое отражение в зеркале. Та же внушительная фигура (незнакомку тоже можно называть Толстой Нан!), то же хмурое лицо (и ее можно сравнивать с царем Иваном Васильевичем!). Разница лишь в одежде да в том, что Анна Иоанновна сама про себя знала, что она — настоящая, а эта — самозванка!

— Кто ты, зачем пришла?! — крикнула Анна.

Незнакомка, не молвив ни слова и не сводя глаз с императрицы, попятилась к трону, а потом начала подниматься на ступеньки под балдахином.

У Анны перехватило дыхание от возмущения, она слова не могла сказать.

Ее трон! Ее власть! А вдруг… вдруг кто-то решит, что настоящая — та, другая?!

— Это дерзкая обманщица! — не выдержал Бирон. — Вот императрица!

Анна с облегчением поняла, что Эрнест-Иоганн указывает именно на нее. О любимый, верный друг… Он не предал, он никогда не предаст!

— Императрица приказывает вам: стреляйте в эту женщину!

Изумленный, растерянный офицер скомандовал, солдаты прицелились.

Но в то же мгновение женщина, стоявшая на ступеньках трона, еще раз обратила глаза на императрицу… и исчезла.

Анна покачнулась. Бирон протянул руку, чтобы ее поддержать, но она устояла. Медленно повернулась к Эрнесту, прошептала:

— Это моя смерть была.

Затем она поклонилась остолбеневшим солдатам и ушла к себе.

* * *

Анна умерла через несколько дней (как она и предвидела, почечные колики довели ее до мучительного конца), успев назначить своего возлюбленного регентом при императоре-младенце. Бирон за себя не просил — за него просили другие, чая сыскать от него потом милостей. Но Анна все же задала вопрос напоследок:

— Тебе это надо?

Эрнест-Иоганн промолчал, решив сделать чисто русский жест: положиться на судьбу.

Анна со вздохом подписала указ. Она не могла отказать этому человеку ни в чем!

Но милость Толстой Нан станет причиной скорого падения и ссылки ее возлюбленного, а также всей его семьи, ибо благими намерениями частенько бывает вымощена дорога в ад.

И так говорят не только русские!

Французский поцелуй

(Императрица Елизавета Петровна)

Париж, Версаль, апартаменты маркизы де Помпадур, 1755 год.

— Не хмурьтесь, м… мадемуазель. Что такое? Вам неудобно?

— Я ненавижу корсеты!

— О, понимаю. При вашем сложении корсета вроде бы и не надобно, талия ваша удивительно тонка, однако что поделаешь: таковы узаконения моды! Совершенно немыслимо даме вашего положения показаться в обществе без корсета.

— Я не могу дышать. Ох, я сейчас в обморок упаду!

— Кстати, хорошая мысль! Имейте в виду: слезы и обморок — очень сильное оружие. Не стоит применять его часто, чтобы у мужчин не выработалась привычка, но изредка пользоваться этими маленькими дамскими слабостями очень полезно.

— Благодарю за совет, мадам. Следует ли понимать его так, что вы сами порою используете сии маленькие слабости в отношениях с его величеством?

Дама, которой адресовалась реплика, подняла тщательно подчерненные брови. Вообще-то она родилась светлой блондинкой (совершенно белобрысой!) и брови имела белесые, да и вообще была довольно бесцветна, однако об этом никто не догадывался, ибо все ухищрения косметики были к услугам самой могущественной особы во Франции — мадам Помпадур, фаворитки его величества короля Людовика XV. Что и говорить, особа, ненавидевшая корсеты, шутила с этой дамой весьма неосторожно…

Впрочем, мадам Помпадур находилась нынче в отличном расположении духа. Кроме того, она, бывшая некогда пылкой любовницей короля, из-за болезни превратилась теперь в его ближайшего друга и самого надежного советника. И когда речь шла о государственных делах (а сейчас в ее присутствии как раз происходила подготовка к одному из серьезнейших, какие ей только приходилось решать!), она снисходительно пропускала мимо ушей всякую ерунду вроде подобных рискованных намеков.

— Мне, пожалуй, следовало бы рассердиться, но разве это возможно, когда глядишь на такую милашку? — нежно усмехнулась она, лаская двумя пальцами шелковистый, нервно вздрагивающий подбородок «милашки». — К тому же вы правы, дитя мое. Я такая притворщица, такая притворщица… Но вы, пожалуй, дадите мне фору, как говорят наши враги англичане, не так ли? А теперь прошу вас, наденьте нашей куколке юбки, — кивнула она в сторону.

— Пресвятая Дева! — пробормотала вышеназванная «куколка», с непритворным ужасом глядя на громоздкое куполообразное сооружение из пяти рядов закругленных тростниковых прутьев, которое выставил на середину комнаты портной. Внизу сооружение было непомерно широким, а вверху сужалось до размеров затянутой в корсет талии. Обручи скреплялись меж собой клеенкой. — А вот интересно, как в этом reifrock[55] прикажете падать в обморок?! Обручи-то сломаются!

— Вы предпочитаете немецкое название? — удивилась мадам Помпадур. — Мне больше по душе наше французское слово «кринолин». И не пугайтесь, тростник достаточно гибкий, и сломать его очень непросто. Разве вы не убедились в этом на балу у герцога де Ниверне, когда некая высокая особа повалила вас на оттоманку и задрала вам юбки? А, моя прелесть?

«Моя прелесть» мысленно сказала: «Туше!»[56] — и сделала мадам Помпадур самую бесхитростную и чуточку виноватую улыбку, ибо упомянутой высокой особой был сам король…

После чего надевание кринолина и натягивание на него двух юбок, нижней — с легкими, воздушными оборками, и верхней, с разрезом спереди, дабы были видны эти самые оборки, она перенесла в смиренном молчании, изредка перемежаемом страдальческими вздохами.

— Ну вот, — довольно сказала мадам Помпадур, когда последние булавки были прилажены, а последние шнурки завязаны. — С одеждой покончено, теперь кутюрье может уйти, а мы пригласим куафера. Ну, полно кланяться, мсье, у нас мало времени. Прошу вас, угомонитесь! А вы, — дама вновь кивнула в сторону, — лучше займитесь прической этого очаровательного создания.

— Рад служить, мадам! Счастлив служить… — засуетился куафер.

— О-о! Ради всего святого, осторожней! — завопило вдруг «создание». — Вы обожгли мне лоб! Разве не лучше было бы надеть парик, чем навивать эти дурацкие бараньи кудряшки?!

— О Боже, вы рассуждаете, словно какая-нибудь прусская графиня, которая живет допотопными представлениями о красоте! — возмутилась мадам Помпадур, в душе которой ненависть к пруссакам равнялась только ненависти к англичанам. — Парики уже отошли в прошлое, их носят только крестьяне, а что касается дамы, доверие которой вы должны завоевать, то она их никогда не любила. Она гордится своими рыжими волосами и лишь слегка припудривает их, а причесывает гладко или немного взбивая. Ну, гладкая прическа вам едва ли пойдет, поэтому здесь надо будет поднять, и еще вот здесь, а тут мы опустим локон. — И мадам Помпадур, делая вокруг своей бесподобно причесанной и, к слову сказать, весьма разумной головы причудливые жесты, дала понять куаферу, что именно от него требуется.

Куафер оказался мастером своего дела, и спустя какое-то время мадам восторженно вздохнула:

— Ах, это истинное произведение искусства! Вам нравится?

— Неужели вы думаете, что я смогу сделать это самостоятельно?! — ответило вопросом на вопрос «произведение искусства», взирая в зеркало со странным выражением, в котором тоска мешалась с восхищением. — Никогда в жизни! Или вы намерены пришпилить платье булавками к моему телу, а голову облить растопленным бараньим жиром, чтобы сия прическа закрепилась на несколько месяцев кряду? А?

Мадам Помпадур побледнела и так закатила глаза, словно намеревалась немедленно упасть в обморок и доказать объекту своих забот гибкость тростниковых обручей на своем кринолине.

— С вами поедет куафер и лучшая из моих камеристок, — наконец выговорила она слабым голосом, доставая из рукава надушенный платочек и нюхая его, как если бы одно лишь только упоминание о растопленном бараньем сале сделало окружающую атмосферу зловонной. — И все, довольно болтовни. Нам пора идти. Нас ждут принц де Конти[57] и… и его величество король!

Санкт-Петербург, Зимний дворец, будуар императрицы Елизаветы, 1755 год.

— Туже затяни! — сердито сказала Елизавета. — Слышишь, Маврушка?! Еще туже!

Маврушка, вернее, графиня Мавра Егоровна Шувалова, в девичестве Шевелева, была лучшей подругой государыни Елизаветы Петровны еще в ту пору, когда императрица была всего лишь рыжей царевной Елисаветкой, без всякой надежды взиравшей в будущее. Мавра оставалась в числе ближайших к ней дам и ныне, спустя четырнадцать лет после того судьбоносного ноябрьского дня, когда оная Елисаветка на плечах гвардейцев, ошалелых, как и царевна, от собственной смелости, ворвалась в Зимний дворец и свалила с престола императора-младенца Иоанна Антоновича VI, а также его мать-регентшу Анну Леопольдовну вкупе с супругом, Антоном-Ульрихом Брауншвейгским[58]. Выбора тогда у Елисаветки не было: несмотря на леность и скудоумие правительницы, до нее начала доходить мысль об опасности иметь у себя под боком дочь Петра, которую поддерживает гвардия, и царевну со дня на день мог ожидать монастырь либо вовсе плаха. Теперь Анны Леопольдовны уже в живых нет — после холмогорской-то ссылки! — а Иоанн гниет в Шлиссельбурге. Впрочем, при дворе о нем не говорят, его как бы и вовсе нет на свете.

Ну что же, царствование, начавшееся после этаких-то страстей Господних, оказалось совсем даже неплохим. А уж какие страшные приметы громоздились одна на другую во время коронации! И триумфальная арка, под которой должна была проехать Елизавета, вдруг оказалась повреждена, и во время пира у нее с шеи неприметно соскользнуло и невесть куда задевалось жемчужное ожерелье баснословной цены (ой, на том пиру вино такой рекой лилось, что себя потерять недолго было, а уж каким-то там жемчугам исчезнуть сам Бог велел!), и иллюминация не удалась (задумано-то было широко и пышно, а получился всего лишь жалкий пшик), и Преображенский дворец, любимый Елизаветой, потому что она в нем родилась, сгорел в одночасье… Эти приметы пророчили России весьма печальную судьбу, однако она в руке Елизаветы (в нежной ручке, подумала императрица, руки которой и впрямь были необычайно хороши, белы и мягки, однако в то же время весьма тяжелы, в чем вполне могли убедиться ее приближенные, ибо она с чисто русской щедростью и чисто петровской вспыльчивостью раздавала оплеухи направо и налево) и с помощью Божией неприятелями не стеснена, границ своих, установленных Петром I, не потеряла, а кое-какие вспыхнувшие войнушки оканчивает победоносно… Правда, на самых дальних границах, на реке Амуре, под стенами какого-то Богом забытого Албазина, зашевелились китайцы, желающие отнять у русских то, что некогда русские отняли у них, однако Господь не попустит ущемления великой России, Бог не оставит верную, богобоязненную дочь свою, российскую государыню! Так подумала Елизавета и размашисто перекрестилась.

От этого неосторожного движения Мавра Егоровна нечаянно выпустила шнурки уже совсем было затянутого корсета, и весь ее получасовой труд по превращению обширной талии императрицы в осиную пропал втуне.

— А, за-ра-за! — пробормотала Елизавета, ловя свалившийся корсет и с некоторым недоумением озирая свои выпущенные на волю более чем пышные формы. — С чего это я так раздалась?

— Небось раздашься, ежели станешь на Масленой неделе по две дюжины блинков в один присест лопать! — буркнула Марья Богдановна Головина, вдова адмирала Ивана Михайловича Головина, по прозвищу Хлоп-баба. Марья Богдановна была столь зла, что, совершенно как змея, яду своего сдержать не могла. Добросердечная Елизавета ее за это жалела и не слишком-то обижалась — тем паче что насчет блинков сказана была чистая правда.

— Да будет тебе, — беззлобно усмехнулась императрица. — Не все коту Масленица, придет и Великий пост, а там ни щей мясных, ни буженины, ни кулебяки, ни каши гречневой с топленым маслом… Стану один квас пить да варенье есть, ну и опять отощаю, что весенняя волчица.

Графиня Анна Карловна Воронцова, урожденная Скавронская, двоюродная сестра Елизаветы по матери, подавила горестный вздох. Она знала истовость императрицы в исполнении церковных обрядов. Стороннему наблюдателю во время Великого поста могло показаться, что Елизавета всерьез решилась уморить себя голодом: ей даже случалось падать в обморок во время богослужений (скоромного-то нельзя, а рыбы она не любила). Приближенные наперебой подражали ей, и Анна Карловна заранее страдала от предстоящих голодовок.

Приотворилась дверь, и графиня увидела мелькнувшее в щелке встревоженное лицо мужа, вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова. Перехватив его напряженный взгляд, Анна Карловна чуть заметно пожала плечами и воздела глаза к небу. Это означало: надо ждать.

Впрочем, Воронцов и сам знал, что к императрице можно прорваться для серьезного разговора не прежде, чем она посоветуется о прошлом и о будущем с окружающими ее образами святых, а это может длиться часами. И уж конечно, не прежде, чем ее зеркало удостоверит, что нет никого прекраснее в мире, нежели императрица Елизавета Петровна.

Это была отчасти правда… Французский посланник маркиз Брейтейль доносил своему двору: «Нельзя лучше чувствовать себя и соединять в ее возрасте более свежий цвет с жизнью, созданной для того, чтобы его лишиться; обыкновенно она ужинает в два-три часа ночи и ложится спать в семь часов утра. Впрочем, эта свежесть достигается с каждым днем все с большим трудом. Четырех, пяти часов времени и всего русского искусства едва достаточно ежедневно для того, чтобы придать ее лицу желаемую обольстительность!»

Страсть к нарядам и к уходу за своей красотой у русской императрицы граничила с безумием. Как говорится, всяким модам свойственно подвергаться преувеличению. У Елизаветы в 1753 году, при пожаре одного из ее московских дворцов, сгорело четыре тысячи платьев. Впрочем, их еще оставалось десятка полтора тысяч, да плюс полные сундуки туфель, шелковых чулок, сотни кусков французских тканей. Многие платья она не надела ни разу в жизни, потому что более всего любила светлые или белые материи, затканные золотыми или серебряными цветами, а темные так и оставались в шкафах. Впрочем, чтобы, Господи помилуй, мимо нее не прошло ничто новое, прибывшее из королевства мод, она приказывала своим поверенным немедленно посещать все прибывающие в Санкт-Петербург корабли и покупать все новинки, привозимые ими. Прежде чем кто другой их увидит! — говорила Елизавета Петровна…

Между тем время утреннего туалета императрицы шло да шло. Сражение с корсетом было наконец выиграно; настал черед прически. Прекрасные рыжие волосы государыни уже отросли — так же, как волосы всех ее придворных дам. Анна Карловна с некоторой дрожью вспомнила недавнюю жуткую затею государыни: как-то раз, не в силах смыть дурную краску со своих волос, придавшую им неприятный белесый оттенок, она просто-напросто велела обрить себе голову. Елизавета пожалела об этом через минуту — когда нацепила вороной парик и в очередной раз убедилась, что носить это ей противопоказано. Вообразив изящно причесанные головки ее придворных дам и среди них свою, напоминающую воронье гнездо, Елизавета вскипела — и мигом отдала приказ всем — всем до единой! — дамам, являвшимся во дворец, в первую очередь своим фрейлинам и ближним дамам, называемым чесальщицами, также обриться и нацепить черные парики. Боже мой, какой это был ужас, сколько слез пролилось тогда, сколько проклятий вырвалось сквозь стиснутые зубы! Хотя, казалось бы, уже пора было бы дамам привыкнуть к чудачествам Елизаветы Петровны! Она никому не дозволяла делать новую прическу прежде, чем вволю не наносится ее сама. Ослушавшихся ждала самая строгая кара. Анна Васильевна Салтыкова получила увесистую пощечину на балу (а ведь отец ее принимал самое деятельное участие в перевороте 1741 года!) за прическу a la coque. Да и участь Натальи Федоровны Лопухиной, чья жизнь и судьба рухнули после того, как она решилась завить локоны и украсить их розою (в нарушение императрицына запрета!), еще не забылась, хоть с той поры прошло более десяти лет[59].

Впрочем, дураков вокруг Елизаветы было гораздо меньше, чем она полагала, и люди прекрасно понимали, что роза в прическе имеет к причинам ссылки Лопухиной такое же отношение, как куверт Елисаветки, поставленный на ненадлежащее место Рейнгольдом Левенвольде, обер-гофмаршалом и распорядителем стола императрицы Анны Иоанновны. Высокомерный русофоб Рейнгольд некогда отверг авансы Елисаветки, а Лопухина, бывшая старше императрицы на десять лет, имела наглость считаться первой красавицей при дворе…

Словом, пример Натальи Федоровны научил смирению даже самых строптивых, и более в модницы никто не лез. Впрочем, оттого, что государыня меняла платья ежедневно, а иногда и ежечасно (например, на балах, когда, вволю наплясавшись, соизволяла взопреть), дамы хотя бы по части нарядов не слишком отставали от моды.

Так вот насчет бритья головы. Анна Карловна, едва попавшая (благодаря замужеству с Михаилом Воронцовым, близким другом императрицы и участником достопамятного переворота) в почетное и труднодостижимое число чесальщиц императрицыных пяток, рвала бы на себе волосы, ежели, после вмешательства цирюльника, осталось бы, что рвать. Главное дело, она так гордилась, что окажется в числе этих дам, которые составляли особенный штат государыни и чьи обязанности состояли в том, чтобы почесывать ей пятки (Елизавета обожала это!) и вести приятную беседу во время ночных бдений императрицы — до самого утра. Попав в чесальщицы, Анна Карловна вмиг стала в разряд таких влиятельных особ, как Мавра Шувалова, Марья Головина, Екатерина Шувалова, родная сестра фаворита Ивана Ивановича, и страшно этим кичилась. Ведь все понимали силу словца, вовремя нашептанного среди ночи в ушко императрицы, и даже дипломатический корпус заискивал перед чесальщицами государыни. Но когда пришел приказ от императрицы незамедлительно облысеть, графиня Воронцова сначала сочла, что это чрезмерно дорогая цена за высокое положение. Но тотчас образумилась: уж лучше расстаться с волосами, чем с головой: волосы-то вырастут, а голова — навряд ли. К тому же очень кстати стали носить маленькие, едва взбитые прически, да еще прикрывали их нарядными сетками, усыпанными драгоценными камнями, поэтому разрушения, причиненные злобной волей взбалмошной повелительницы, удавалось легко замаскировать.

Однако с тех пор Анна Карловна не без страха наблюдала за туалетом императрицы: а ну как той вновь вдарит моча в голову? Вон, углядит на своей лилейной щеке малый прыщ — и постановит всем придворным дамам себе рожи до крови уязвить на том же самом месте! Звучит нелепо, а ведь с нее станется, с императрицы-то! К примеру говоря, на маскарадах, которые соперничают в Елизаветином сердце с богомольями и следуют один за другим (Елизавета унаследовала от отца страсть к переодеваниям), всем мужчинам велено являться в женских платьях (в юбках с широченными фижмами, с которыми кавалеры не знали, как управиться!), а женщины должны надевать камзолы французского покроя, короткие штаны и обтягивающие чулки. Делалось сие исключительно ради того, чтобы Елизавета могла выставить напоказ свои очень стройные и красивые ножки и лишний раз убедиться в том, что никто из дам не может соперничать с нею и в этой области!

Позади Анны Карловны вновь ворохнулась дверь, и она едва успела оглянуться и послать мужу предостерегающий взгляд, как Елизавета тоже поглядела на дверь.

— Что это сквозит? — спросила недовольно. — Кто там рвется, кому так не терпится? Почудилось мне, иль вице-канцлер за дверью мелькает?

— Правда твоя, матушка, — отозвалась Мавра Егоровна, — и вице-канцлер, и самый канцлер тоже — оба-два там.

Анна Карловна чуть не ахнула от изумления: как это удалось Мавре Егоровне, ни разу не оглянувшись, не только различить Михаила Илларионовича, чуть видного в щелочку, но и усмотреть вовсе не видного отсюда Алексея Петровича Бестужева-Рюмина? Елизавета усмехнулась:

— Ишь ты! И не перегрызли же глотку друг другу, а?

Чесальщицы захохотали. Анне Карловне тоже пришлось состроить на лице улыбку. О взаимной и очень острой неприязненности вышеназванных господ было известно всем. Суть состояла не в том, что они соперничали за благосклонность императрицы. Воронцов, ее стариннейший друг, некогда камер-юнкер при дворе царевны Елисаветки, снабжал ее деньгами, которые черпал из кармана своего брата Романа, женатого на баснословно богатой купчихе, а в ночь переворота шел в Зимний с нею рядом. То есть Елизавета была к Воронцову благосклонна всегда, хотя и не находила в нем того блеска ума и тех дипломатических талантов, которыми обладал Бестужев-Рюмин. Елизавета охотно поверила в его невиновность во время заговора маркиза Ботта, подвергнув экзекуции и сослав ненавистных Лопухиных и расставшись со своим верным сторонником и прежним другом Лестоком (к слову, тоже участником и где-то даже вдохновителем того приснопамятного переворота). То есть, ежели будет позволено так выразиться, Воронцов и Бестужев оба владели переменчивым сердцем императрицы (в чисто деловом смысле, разумеется!). Однако в ту пору два направления внешней политики разделяли государственных людей в России. Одни желали союза России с Пруссией и Англией, другие склонны были к союзу с Францией и Австрией против Пруссии. Бестужев придерживался первого направления, Воронцов горой стоял за второе. И каждый беспрестанно пытался перетянуть императрицу на свою сторону. И степень старания каждого зависела от количества уплаченных им денег…

Елизавета любила говорить, что русский чиновник для нее куда любезнее немца. Однако те наивные люди, которые думали, что Россией после низложения немцев Бирона, Миниха, Остермана и Левенвольде будут управлять исключительно русские министры, ошибались. То есть русскими-то они были русскими, и фамилии носили звучные, древние, прославленные: Бестужев-Рюмин, Воронцов, Олсуфьев, Волков, — однако все эти министры фактически были на содержании иностранных дворов или по крайности получали разнообразные подношения — не в меньших размерах, чем свергнутые ими немцы.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин кичился своей неподкупностью и умел заставить поверить в нее, сваливая грехи с больной головы на здоровую (к примеру, он убедил императрицу, что Лесток получает пенсион и от Франции, что было чистой правдой, и от Пруссии, что не имело под собой никаких оснований). Однако за активную поддержку Англии (Россия пообещала предоставить в ее распоряжение армию в 55 тысяч человек) и подписание союзного договора с этой страной он получил десять тысяч фунтов стерлингов, Олсуфьев — полторы тысячи дукатов, и еще ему был обещан пенсион. Это — поверх той сотни тысяч фунтов стерлингов, которую ежегодно обещала Англия платить России. Подчеркнем — обещала… К тому же Бестужев клянчил у английского короля еще и годичный пенсион в две с половиной тысячи фунтов, обязуясь работать в пользу «владычицы морей». Посол Англии в России сэр Уильямс Гембори писал в Сент-Джеймсский дворец: «Надобно дать ему, так как он чистосердечно служит в пользу нашего короля». Впрочем, глядя на замкнутого, надменного Бестужева, никто ничего такого и заподозрить не мог!

В отличие от Бестужева, Воронцов не делал вида, будто он святее папы римского. С чуточку смущенным выражением своего красивого смуглого лица он смирялся перед слабостями своей натуры. Еще в 1746 году, когда Бестужев прибрал к рукам всю политику России, свалив и Лестока, и Шетарди и на время отставив Воронцова, оный взял отпуск и объехал всю Европу. Побывал Михаил Илларионович и в Париже, удивив сей город халатом, подбитым пухом из сибирских гусей, а заодно сведя знакомство с некоторыми министрами французского двора, а также принцем де Конти. Когда мадам Помпадур великодушно взяла на себя управление владениями Людовика XV, она разузнала о профранцузских настроениях русского вице-канцлера и прониклась к нему симпатией. Задумав меблировать заново свой дом, она продала старую мебель королю — с немалой для себя выгодой, а Людовик, по наущению фаворитки, отправил сию обстановку в Петербург — графу Воронцову. Обставлено сие было как дар от мадам Помпадур, и Воронцов теперь чувствовал себя весьма обязанным бывшей мадемуазель Жанне-Антуанетте Пуассон[60] и всячески стремился обратить взоры Елизаветы в сторону Франции. Однако Бестужев постоянно стоял на его пути! Как правило, Воронцов, столкнувшись в приемной императрицы со своим недругом (и недругом Франции), надувался как мышь на крупу и уходил пожаловаться фавориту Елизаветы, камергеру Ивану Шувалову, который тоже обожал все французское.

Однако если тот обладал достаточной властью над сердцем (а еще большей — над телом!) государыни, то никак не был властен над ее легкомысленной головой. Бестужев же достиг полной власти в России вовсе не потому, что императрица его любила или находила удовольствие в беседах с ним, нет! — а потому, что в одночасье снимал с Елизаветы все бремя государственных забот, давая возможность не касаться никаких дел. Поэтому внушить Елизавете мысль о том, что надобно принимать сторону Франции, Иван Шувалов никак не мог. Как, впрочем, и его брат Петр Шувалов, тоже стремившийся к русско-французскому альянсу. Дело в том, что Петр Иванович именно в это время добивался откупа на табачную монополию и рассчитывал, что именно Франция станет его рынком сбыта.

Между тем граф Воронцов, понукаемый французским посланником и собственным чувством долга (у него были свои понятия о чести!), чуть не рыдал, пытаясь добиться серьезного разговора с подругой юношеских лет. Однако понимал, что необходимы какие-то весьма серьезные доводы в пользу русско-французского союза: более серьезные, чем даже государственная необходимость!

И вот сегодня этот довод у Воронцова появился. Появился и человек, который этот довод представит. Именно поэтому граф Михаил Илларионович выплясывал у Елизаветиной двери, дрожа от нетерпения, и едва сдерживался, чтобы не поглядывать на настороженного Бестужева покровительственно и даже с насмешкой. Прежние приезжие из Франции задерживались по приказу канцлера еще на границе, а единственный прорвавшийся в Петербург агент по имени Мейссонье де Валькруассан был отправлен в Шлиссельбург. Но агенту, который прибыл нынче… этому, вернее, этой должно повезти! Вице-канцлер чуял победу!

И, забегая вперед, можно сказать, что чуй его не обманул.

В пути от Парижа до Санкт-Петербурга, 1755 год.

— Знаете, что мне сказали на рудниках, м… э-э, мадемуазель? — спросил Макензи Дуглас.

— Даже не представляю, милорд! — ответила дама, сидевшая рядом с ним в карете.

— Они не ожидали от вас такого интереса к рудничному делу, — усмехнулся Дуглас. — А также нашли, что вы удивительно выносливы, ловки и мужественны для столь нежного и субтильного создания.

Дама — это была та самая особа, которая не столь давно встречалась в приватной обстановке с мадам Помпадур, — нахмурилась.

— Это плохо… — пробормотала она. — Меня назвали мужественной — это никуда не годится!

И, выхватив из дорожной сумочки ручное зеркальце, она принялась разглядывать свое лицо так пристально, словно выискивала на нем признаки пробивающихся гвардейских усов или — Господи, помилуй! — даже бороды. Однако из зеркальца смотрело то же лилейное личико, которое не далее как несколько месяцев назад произвело совершенно неизгладимое впечатление на первого дворянина Французского государства.

О Боже, ну и история тогда приключилась!..

Это случилось на балу у герцога де Ниверне. Король явился, как обычно, вместе с маркизой де Помпадур, однако это ничуть не мешало ему, опершись о колонну, наблюдать за более молодыми и заманчивыми красавицами. Красавицы бросали на пресыщенного монарха откровенные, вызывающие взгляды, и, чувствовалось, вздумай он увлечь одну из них в уединенный уголок, та ринется туда, опережая кавалера! Собственно говоря, каждая из этих красоток, узнав, что на том или ином балу будет его величество, моментально преисполнялась надежд, что счастливый случай внезапно вознесет ее так же высоко, как некогда вознес мадам Пуассон д’Этиоль, ныне звавшуюся маркизой де Помпадур. Однако пока что им не везло: выражение королевского лица было пресыщенным, скучающим и откровенно пренебрежительным. Эту он уже видел, и эту тоже, и вон тех встречал, а в этих нет ровно ничего особенного, и вот та совершенно ничего собой не представляет… Ого! А это еще кто?!

Король впился взглядом в изящную блондинку с умопомрачительно тонкой талией и пикантным личиком. Плечики ее, глубоко обнаженные, были не слишком-то округлы, а грудь — откровенно костлява, однако короля порою тянуло на кости, и не только рыбьи[61]… Людовик подозвал своего камердинера Ле Беля и приказал устроить встречу с очаровательной худышкой.

Ле Бель наудачу подошел к группе молодых людей и спросил, не знают ли они имени во-он той особы.

Один из кавалеров, по имени Сен-Фуа, принял позу оскорбленного достоинства:

— Это никакая не особа, а моя кузина!

— Очень хорошо, — покладисто кивнул Ле Бель. — Его величество желает познакомиться с ней поближе.

На миг Сен-Фуа и прочие кавалеры онемели. Видимо, от восторга…

Ле Бель не стал ждать, пока к ним вернется дар речи, а сообщил, что кузина Сен-Фуа должна через четверть часа сидеть на оттоманке в такой-то гостиной и ждать свершения своего счастья. Можно заранее лечь — инициатива приветствуется.

Ровно спустя четверть часа король, которому от нетерпения сделались тесноваты панталоны, заметил, что новая владычица его сердца исчезла из залы. Он тотчас ринулся в гостиную и рванул дверь…

Худышка не лежала и даже не сидела, а стояла посреди комнаты. Она уставилась на короля изумленно, а вовсе не с радостной готовностью немедленно ему отдаться. Дело в том, что кавалер Сен-Фуа сказал, что с ней желает познакомиться некая весьма высокопоставленная дама, она умоляет оказать ей услугу… Худышка имела доброе и отважное сердце и не смогла отказать в помощи неизвестной даме.

И вот — нате вам! Никакой дамы нет и в помине, а вместо нее в гостиную вваливается распаленный похотью мужчина. И не просто мужчина, а король Франции!

— Не пугайтесь, моя прелесть, — проворковал его величество. — Умоляю вас, не пугайтесь!

Худышка, однако, испугалась до дрожи и принялась лепетать что-то вроде:

— Сир, вас обманули, а я жертва злой шутки!

Людовик не слушал. Худышка очень неосторожно отступила к краю оттоманки — и была повержена на нее сильной рукой короля. Рука эта, надобно сказать, оказалась не только сильной, но и опытной, потому что в одно мгновение проникла под юбку жертвы — и…

И конечным результатом этого происшествия явилось то, что худышка (затянутая в ненавистный корсет!), в элегантном дорожном платье и в шляпе с необычайно красивыми перьями, вот уже который день трясется в карете рядом с милордом Дугласом, заезжая по пути на все рудники Швабии и Богемии, Саксонии и Пруссии, а затем Курляндии и России. Официальной целью путешествия шотландца, который ненавидел англичан, притеснителей его родины, и являлся приверженцем Стюартов, этих отвергнутых претендентов на английскую корону, было минералогическое исследование, именно поэтому он и таскался по рудникам. Истинной же целью был сбор самых разнообразных сведений, совершенно не имеющих отношения к минералогии. Ведь Макензи Дуглас был шпионом французского короля, а сопровождающая его прелестная нежная мадемуазель (кстати, имя ее было Лия де Бомон) соответственно шпионкой, и эта парочка держала путь не куда-нибудь, а в Россию.

В описываемое нами время Европа была просто-таки наводнена французскими шпионами! В Версале[62] было как бы два различных министерства иностранных дел. Оба находились под управлением короля, но одним ведали официальные представители правительства, а другим — принц де Конти. При том, что этот потомок Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер был отличным воином, он еще и славился как отъявленный интриган. Его отец был искателем польского престола, ну и принцу де Конти тоже хотелось воссесть на какой-нибудь трон. То есть его самозабвенное участие в шпионских делах имело и конкретную, практическую цель. Создав так называемую «тайную дипломатию», Людовик XV пытался хоть что-то противопоставить ошибкам своих министров и собственной уступчивости в отношениях с ними, овладеть той информацией, которую чрезмерно заботливые соратники просто не доводили до его сведения. Частенько с помощью своих агентов он обманывал даже всеведущую мадам де Помпадур…

Представители двух дипломатий Людовика игнорировали друг друга и частенько враждовали. Так, например, об отправке мадемуазель де Бомон в Россию знали граф де Брольи — посланник Франции при польском дворе, принц де Конти и Терсье, управляющий иностранными делами, однако министр иностранных дел Рулье оставался в убеждении, что в Россию едет один Макензи Дуглас. Вся эта путаница, разумеется, объяснялась интересами douce France[63].

А douce France в эту пору приходилось нелегко. Англия, вековой враг, нападала на отдаленные колонии в Новом Свете и отняла Канаду. К тому же англичане захватили почти все французские корабли. Франция как никогда раньше нуждалась в сильных союзниках! В Версале намеревались обратиться к Фридриху Прусскому, однако тот тоже норовил оттяпать у французов парочку богатых провинций. К тому же насмешник Фридрих страшно обидел мадам де Помпадур, назвав ее Юбкой II, разумея, что Юбка I — сам Людовик. После этого ни о каком союзе, понятное дело, и речи идти не могло. С Австрией французы враждовали чуть не двести лет, со времен кардинала Ришелье, то ли любившего, то ли ненавидевшего королеву Анну Австрийскую. Испания не хотела терять свой нейтралитет. Польшу нельзя было принимать всерьез: ее раздирали собственные проблемы. Тогда Франция решила обратиться к России, отношения с которой были прерваны уже более десяти лет. Как-то так получалось, что Россия воспринимала Францию как враждебную державу, готовую ей всегда и везде подставить ножку и подстроить те или иные козни.

При этом в Париже было известно, что Елизавета, несмотря на те пакости, которые умудрился подстроить ей прежний друг, любовник и помощник Шетарди[64], по-прежнему относилась к Франции хорошо — в душе, вернее, в сердце своем. Ведь ее матушка некогда лелеяла намерения выдать Елисаветку за Людовика XV, и хоть эти прожекты были заведомо обречены на провал, романтические чувства к Франции и ее королю у Елизаветы сохранились. Англию она не любила (может быть, отчасти этой нелюбовью и объясняется упорное нежелание русской императрицы усвоить, что Англия — остров: она до конца жизни пребывала в уверенности, что до сей страны можно доехать сушею), а злобный насмешник Фридрих II оскорблял ее чувства, намекая на ее происхождение и многочисленные романы. Кроме того, он втихомолку поддерживал русских раскольников, ненавидимых Елизаветой, и не скрывал, что считает несправедливым низвержение брауншвейгской фамилии. Это было куда хуже в глазах Елизаветы, чем все и всяческие насмешки, и, конечно, не могло быть прощено.

Итак, Елизавета была расположена к франко-русскому альянсу. Но, как уже было сказано, все попытки французов установить связь с русским двором проваливались из-за бдительности Бестужева. Однако надежда умирает последней в душе не только обычного человека, но и короля.

Что надлежало узнать мистеру Макензи Дугласу и мадемуазель Лии де Бомон, дабы оправдать надежды своего короля? Число русских войск, состояние флота, положение финансов и торговли; степень влияния, которым пользуются Бестужев-Рюмин, Воронцов, фавориты и министры; следовало также собрать сведения о судьбе малолетнего свергнутого императора Иоанна Брауншвейгского и его ссыльного отца: имеют ли они сторонников в России или между иностранными державами; как расположен народ к великому князю Петру Федоровичу и великой княгине Екатерине Алексеевне, а также их сыну Павлу; какие виды имеет Россия на Польшу, Швецию и Турцию; готовится ли Россия к войне; как расположены к ней дерзкие казаки… et cetera, et cetera![65] Отдельным пунктом стоял курляндский вопрос. В Курляндии парочке следовало особо остановиться для отдыха и разведать, что думает местное дворянство о ссылке своего герцога[66] и кем думает его заменить русское правительство.

И еще по одному вопросу принц де Конти инструктировал Лию де Бомон:

— Вы знаете, что мой отец после смерти гетмана Собесского был избран на польский престол. Но узурпатор Август II Саксонский захватил трон, прежде чем законный монарх успел выехать из Франции. Это стало большим несчастьем и оскорблением и для моей семьи, и для всей нашей страны. С вашей помощью мы можем уничтожить наконец последствия этого несчастья и смыть следы оскорбления. Вы скажете Елизавете, что я влюблен в нее, и постараетесь внушить ей мысль вступить со мной в брак. Если она откажется, постарайтесь убедить ее сделать меня герцогом Курляндским и главнокомандующим русской армией…

Договорились, что с пути следования шпионы его величества Людовика XV будут постоянно отправлять донесения своему королю и принцу де Конти. Разумеется, об открытой переписке и речи идти не могло, и нашим путешественникам вручили шифр. Учитывая особенности страны, в которую они направлялись, сочли, что наиболее естественно будут выглядеть сообщения о мехах. Так, английский посланник сэр Уильямс Гембори, человек очень опасный, будет называться черной лисицей, а сообщения, падает ли он в цене или поднимается, будут означать степень его влияния при русском дворе. Бестужев был соболем. Беличьи шкурки — английские войска. Вообще число войск в тысячах следовало обозначать мехами в единицах. Выражение «горностай падает в цене» значило, что русская партия преобладает, иностранцы утрачивают влияние; если австрийская партия, к которой принадлежал Бестужев (он ведь служил не только англичанам!), возьмет верх, следовало сообщить, что «рысь также в цене». Если посланнику необходимо будет вернуться, он известит, что все меха уже закуплены. И только для сообщения о полном провале миссии было избрано вполне «человечное» выражение: «Здоровье мое плохо…»

Увы! Именно это выражение вскоре пришлось использовать Макензи Дугласу, присовокупив, что он закупил уже все меха, какие только мог. На черную лисицу в России оказался чрезвычайно большой спрос, соболь был по-прежнему в моде, ну а рысь, хоть и употребляемая исключительно для дорожных шуб, стояла все-таки в цене. В дальнейшем мехами предстояло заниматься исключительно мадемуазель Лии де Бомон.

Виною этому оказалась «черная лисица» — сэр Уильямс Гембори. Подозрительный в высшей степени даже к своим соотечественникам, он воспользовался своим влиянием на Бестужева, чтобы добиться узаконения: ни один англичанин не должен являться ко двору Елизаветы иначе, как представленный самим сэром Уильямсом. Дугласу пришлось прийти к посланнику за рекомендацией, но высокомерный англичанин принял шотландца, прибывшего из Парижа, не просто сухо, но даже оскорбительно. Дуглас понял, что путь во дворец ему закрыт, за каждым шагом его будет установлена слежка, а идя напролом, он рискует провалить все дело. Поэтому он счел за благо демонстративно уехать, однако перед отъездом ухитрился представить свою прелестную спутницу графу Михаилу Воронцову.

Едва оказавшись наедине с графом, Лия де Бомон расстегнула корсет и… вынула из-под его пластин грамоту Людовика XV, подтверждающую ее полномочия. Некоторое время Михаил Илларионович не в силах был взглянуть на этот документ, а, словно обуреваемый желаниями мальчишка, впервые увидевший обнаженную женщину, таращился на девственную грудь Лии. А между тем смотреть там было совершенно не на что: грудь сия оказалась редкостно плоской. Потом Воронцов внимательней вгляделся в прелестное лицо младенца…

Заметив в его глазах растерянность, Лия поощрительно улыбнулась:

— Я вижу, ваша светлость, вы хотите меня о чем-то спросить? И, кажется, я даже догадываюсь, о чем именно. Спрашивайте и не бойтесь обидеть меня вашим вопросом! Вы не представляете, насколько мне осточертели легковерные идиоты, и хотя успех моего дела зиждется именно на легковерии рода людского, все же я в восторге встретить наконец проницательного человека. Ну же, смелее, граф! Спрашивайте!

Но, несмотря на разрешение, граф еще долго бекал и мекал, прежде чем решился задать Лии де Бомон свой вопрос. Получив ответ, которого ждал, он все же долго не мог прийти в себя от удивления, а потом несколько раз хлопнул Лию по плечу с истинно братским расположением, получив взамен такой же братский и весьма увесистый хлопок. А вслед за этим он прочел верительные грамоты Лии де Бомон — и ринулся в приемную Елизаветы: просить императрицу, а если понадобится, и требовать, чтобы она незамедлительно приняла тайную посланницу Франции.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, будуар, потом кабинет императрицы Елизаветы, 1755 год.

Иногда так ей хотелось чего-нибудь новенького! Чего-нибудь необыкновенного! Наскучавшись во время своего затянувшегося ожидания престола, настрадавшись в безденежье, Елизавета теперь не уставала развлекать себя и пребывала в убеждении, что между ее желанием и его исполнением должно пройти минимальное количество времени.

Она самозабвенно любила скорость! Лошадей, назначенных для ее экипажа, особым образом готовили. Потом в ее линейку или возок (зимой — с печью внутри) впрягали двенадцать лошадей и пускали их в карьер. Если одна лошадь падала, ее немедленно заменяли другой — за экипажем скакала полная смена запряжки. Таким образом пробегали до сотен верст в сутки. Приближенные завербовали четыре тысячи лошадей и страшно возгордились. А фаворит, Алексей Разумовский, узнав об этом количестве, снисходительно засмеялся:

— Да их нужно в пять раз больше!

Да, к хорошему быстро привыкаешь, и ничто так легко не усваивается, как роскошь. Пресловутое окно, прорубленное Петром в Европу для выхода в нее, его дочь превратила во вход, сквозь который из Европы мало сказать ринулось огромное количество всяческого народу, от артистов до шпионов, но и в страшном количестве ввозились предметы роскоши — в первую очередь для Елизаветы. И заниматься этим приходилось всем подряд. Тайный советник Черкасов пекся о снабжении императорского стола провизией и сластями: выписывались персики, апельсины, устрицы из-за границы, раки из Украйны, причем для скорейшей доставки их организовывались смены лошадей от Батурина до Петербурга. Коллегия иностранных дел занималась покупкой бриллиантов для государыни, а канцелярия Сената заботилась о воспитании двух медвежат, назначенных для развлечения ее величества. Они должны были научиться ходить на задних лапах и прыгать через палку. Посланный во Францию для переговоров господин Бехтеев добросовестно тратил свое время на покупку новомодных чулок.

Императрица страшно удивилась бы, скажи ей кто-нибудь, что она может обидеть человека приказом добывать для нее раков или покупать чулки. Она искренне считала, что в России значительным лицом является только тот, с кем говорит она, Елизавета, и до тех пор, пока говорит. Она любила повторять: «В моей империи только и есть великого, что я и великий князь[67], да и то величие последнего не более чем призрак». Но уж если ей взбредала охота возвысить человека до себя, это было нечто баснословное! Сидючи в бедных царевнах, она только и могла, что радовать любовников своим роскошным телом. Александр Бутурлин, Семен Нарышкин, Василий Чулков, Петр Шувалов, Михаил и Роман Воронцовы, Карл Сиверс, Лялин, Войчинский, Мусин-Пушкин, Ивинский, Панин, Алексей Шубин, Алексей Разумовский… Ой, да разве только эти? Со счету небось собьешься! Все они воистину по-царски были вознаграждены потом, когда Елисавета стала Елизаветой Петровной. Шубин более других пострадал за свою верность возлюбленной и расплачивался за нее в страшной земле Камчатке[68], но потом, возвращенный из ссылки, зажил богатым помещиком и генерал-майором. Истопник Василий Чулков всегда, всю жизнь был при Елизавете, спал у порога ее опочивальни, охраняя от могущей быть беды, а заодно утешал в ночных страхах, которые ее частенько терзали. Самый любимый из всех, Алексей Григорьевич Разумовский, пастух из украинского села Лемеши, потом певчий императорской капеллы, попал в поле зрения Елисаветки благодаря удивительному голосу, а в постель — благодаря редкостной красоте и баснословным слухам, ходившим о его мужской доблести. Слухи оправдались с лихвой, и Разумовский уже не покидал постели царевны, а потом и императрицы. Более того — в 1742 году в церкви подмосковного села Перово он стал тайным супругом Елизаветы, и потом, в ознаменование этого события, она частенько жертвовала в ту церковку ризы и воздухи, вышитые ею самой жемчугом и драгоценными камнями.

Впрочем, морганатическому супругу государыни частенько приходилось отодвигаться на самый краешек ее постели, чтобы освободить нагретое местечко для другого человека, которого Елизавете приходило желание возвысить до себя. На счастье, при своей могучей внешности Алексей Григорьевич был редкостно добродушен и уживчив, умел снисходительно относиться к человеческим слабостям. Например, любя карточную игру и равнодушно относясь к выигрышам и проигрышам (это вполне объяснимо, ибо при желании он мог бы иметь в своем распоряжении государственную казну), он дома частенько затевал игру и держал банк, чтобы доставить удовольствие гостям. При этом он позволял беззастенчиво грабить себя, ибо гости открыто мошенничали, играя с ним, либо просто набивали карманы золотом, валявшимся на столах.

Если человек столь широкой души мог прощать посторонним, то, разумеется, он смирялся с кратковременными афронтами, которые устраивала ему Елизавета, — понимая, что надо уметь жертвовать малым, чтобы не потерять всего. Он довольно спокойно перенес появление в вышеупомянутой постели своего младшего брата Кирилла, а затем Ивана Шувалова, которого Елизавета истинно полюбила. Отличаясь от Разумовского образованностью и изысканностью, он был столь же добродушен и широк душой. Ну а постель императрицы тоже была достаточно широка, и в ней вполне хватало места и для Разумовского с Шуваловым, и для новых игрушек, которыми частенько развлекала себя Елизавета.

Когда начинала одолевать скука, она по опыту знала: лучшее средство от нее не богомолье, не бал-маскарад и, уж конечно, не новое платье (эка невидаль!), а новое театральное представление или новый любовник. Желательно — то и другое одновременно.

Именно на театральном представлении Елизавета заполучила в свое безраздельное пользование Никиту Бекетова.

В 1751 году необыкновенной популярностью пользовалась труппа кадетского корпуса. Восхитив Петербург трагедией Сумарокова «Хорев», о судьбе одного из легендарных основателей Киева, кадеты вскоре поставили еще одну трагедию: «Синеус и Трувор», также из русской истории, которую обожала императрица. Трагедия ей нравилась тем паче, что рассказывала она о несчастной любви. Слишком часто в молодые годы Елизавете приходилось терять возлюбленных (Бутурлин, Нарышкин, Шубин) по чужой недоброй воле, поэтому чужие сердечные мучения всегда воспринимались ею как свои. Явившись на премьеру раньше времени, Елизавета Петровна затеяла помогать актерам одеваться. Больше всего внимания она уделила кадету Бекетову, которому предстояло играть роль несчастного влюбленного Трувора. Елизавета оглаживала складки его костюма там и сям, исподтишка поглядывая на прекрасное, необычайно свежее юношеское лицо. Воодушевленный актер приступил к роли весьма пламенно, однако, видимо от волнения, вдруг ослабел — и заснул прямо на сцене!

Перепуганные постановщики затеяли опускать занавес, чтобы скрыть его от взоров публики. Они уже видели себя простившимися с чинами, званиями, а может, даже и с головами, однако Елизавета сделала знак вновь поднять занавес.

— Не будите его, — шепнула она, и понятливый дирижер приказал оркестру играть едва слышно.

Императрица поднялась на сцену. Глаза ее были влажны и блестели. С томным, нежным выражением любовалась она спящим Адонисом…

На другой день стало известно, что «Трувору» присвоено звание сержанта. Почему-то сие никого особенно не удивило. Пронырливый, как бес, Бестужев решил снискать расположение восходящей звезды и принял на себя хлопоты по его гардеробу. Спустя несколько дней Бекетов был взят из кадетского корпуса и уже в чине майора поступил в адъютанты к Алексею Разумовскому — по протекции императрицы.

Алексей Григорьевич с обычной снисходительностью отнесся к причуде венценосной подруги заиметь новую игрушку — на двадцать лет младше себя самой. Любовь, ну что ты с ней поделаешь! Тем более — любовь с первого взгляда… Однако не столь миролюбивы оказались Шуваловы, из семейства которых совсем недавно был избран очередной фаворит. Нет, камер-юнкер Иванушка (бывший моложе императрицы всего лишь на каких-то восемнадцать лет) отнесся как раз вполне терпимо к случившемуся, ибо вырос и повзрослел во дворце в должности камер-пажа — всякого, чай, нагляделся, — поэтому он тихо отбыл из Петербурга, готовый ожидать новой улыбки Фортуны. Но он вообще отличался редкостной терпимостью и, даже узнав, что его именем дамы называли своих болонок и левреток, не обижался, а только хохотал. А вот брат его Петр такие шутки почитал оскорбительными. И он счел явление хорошенького кадета покушением на свои владения. Тем паче что в мае сего же года Никита Афанасьевич Бекетов уже сделался полковником и жил вместе с императрицей в Зимнем дворце, а потом и в Петергофе.

Петр Шувалов решил восстановить брата в утраченных правах (а заодно поставить на место Бестужева, который так и вился вокруг нового фаворита и уже позволял себе смотреть на Шуваловых сверху вниз). Петр, может быть, в жизни не слыхивал о Макиавелли, однако свято исповедовал его принцип: «Цель оправдывает средства».

Все знали, что Никитушку очень тревожит появление веснушек на его пригожей мордашке. А Петр Иванович был сведущ в химии, вот он и сварганил какое-то средство — якобы белила для выведения веснушек.

Конечно, Шувалов был достаточно хитер, чтобы не вручить свое снадобье Бекетову самолично, а использовал какую-то доверенную особу дамского пола. Дама с видом знатока сообщила, что надобно сии белила нанести на лицо и улечься почивать, задрав нос к потолку, дабы не испачкать подушку.

Ну, дамы в таких делах знают толк, поэтому Никита поверил каждому ее слову и все советы исполнил в точности. Уснул он полным надежд, спал сладко… и тем более ужасным было его пробуждение!

Веснушки остались на своих местах, но зато лицо покрылось гнойными прыщами, имевшими жуткий вид. Елизавета взирала на своего любимца с брезгливой жалостью, которая, впрочем, очень скоро сменилась яростью. Ей нашептали (не без помощи Петра Шувалова, конечно!), будто Никита болен дурной болезнью… очень заразной и неизлечимой!

В ужасе Венера (между прочим, Елизавету частенько называли рыжей Венерой!) отъехала от изуродованного Адониса, который с горя свалился в лихорадке. В бреду он молол языком всякий вздор, который, сделавшись общеизвестен, окончательно отвратил от него сердце императрицы. Стоило Бекетову подняться на ноги, как он принужден был — марш-марш! — отправиться в некий гарнизон на задворках империи (правда, сохранив полковничий чин).

Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и Елизавете в конце концов стало ведомо, какую роль в разыгранном перед ней спектакле «Несчастный любовник Бекетов» сыграл злодей Петр Шувалов. Она, конечно, немножко рассердилась, но своевременно вернувшийся в Петербург брат его Иванушка успел совершенно приковать к себе Елизаветино сердце и занять ее постель, а потому Петр был всего лишь пожурен и прощен. Простить Никиту или хотя бы самой искать у него прощения Елизавете в голову, конечно, не пришло. Как же иначе: «в моей империи только и есть великого, что я…» К тому же с тех пор минуло уже почти пять лет, а это много для женщины, которой за сорок! Никита был забыт. Но скоро и на Иванушке изрядно поблекла позолота новизны. Самое время было завести новую игрушку… Только где ж ее взять?

Елизавета отлично знала, что порою в иноземных газетах появляются пасквили, касаемые образа ее жизни. Стоило обостриться отношениям России с каким-нибудь государством, как писаки той или иной страны принимались изощряться насчет русской императрицы:

«То нечестивая, то страстная, на редкость недоверчивая, суеверная, к тому же святоша, она часы напролет проводит на коленях перед образом Девы Марии, говорит с ней, страстно вопрошает ее, в каком гвардейском полку взять ей любовника на этот день: в Преображенском, Измайловском, Семеновском? А быть может, калмыка, казака? Но не всегда Елизавета прибегает к совету с небес для выбора любовников. Иной раз пленит ее марсова стать, а то высокий рост… Вчера ей приглянулись широкие плечи, сегодня — нежная рука, завтра — лихие русые или черные усы… Все зависит лишь от ее капризов и фантазий».

Елизавета злилась, обижалась на пасквили, да что проку, ежели в глубине души она прекрасно понимала: все сказанное — правда. Вот и сейчас она находилась в таком состоянии, что вполне созрела воззвать… — нет, не к Пречистой Деве, конечно, это уж сущее кощунство! — но ко всем грецким и римским богам с просьбой оказать протекцию и послать ей какого ни есть новенького кавалера.

Отворилась дверь, и на пороге вырос Ванечка Шувалов, друг любезный.

— Матушка, свет мой, — сказал с нежной укоризною. — Окажи милосердие, прими Михайлу Илларионовича! Он уж штаны протер, по диванчикам в приемной елозючи, твоего приглашения ждучи! С ним и девка французская по имени Лия де Бомон, якобы прямиком из Версаля…

Голос Ивана Ивановича мечтательно дрогнул, однако Елизавета слишком хорошо знала своего молодого любовника и прекрасно понимала: ревновать нечего, он вострепетал вовсе не из-за прелестей неизвестной француженки, а просто потому, что она прибыла из обожаемой Франции.

Это обожание русская императрица вполне с ним разделяла.

Нет, все-таки Франция — великая страна! Весь мир ей невероятно обязан! «Без французов, — писал журнал «Кошелек», писал позднее, в 1774 году, но Елизавета присоединилась бы к каждому слову, — не знали бы мы, что такое танцование, как войти, поклониться, напрыскаться духами, взять шляпу и одною ею разные изъявлять страсти и показывать состояние души и сердца нашего… Что ж бы мы сошедшим в женское собрание говорить стали? Разве о курах да цыплятах разговаривать бы стали?.. Без французов разве могли бы мы называться людьми?»

А потому она наконец-то склонила голову к оголенному пухленькому плечику и сказала:

— Ох, как вы все мне надоели! Ну, так и быть. Проси в кабинет эту, как ее там…

— Ее зовут Лия де Бомон, — подсказал просиявший Иванушка и проворно ринулся в приемную.

Стоило ему сделать приглашающий знак, как посланница Людовика с удовольствием оторвала усталое седалище от роскошного кресла и последовала вслед за пригожим фаворитом и графом Воронцовым в кабинет императрицы. А впрочем, она была загодя предупреждена вице-канцлером, что ждать придется долго, даже очень долго, ибо большей копуши в решении государственных дел, чем Елизавета, просто невозможно себе вообразить.

— Вы не поверите, сколько хлопот доставляет мне нерешительность и медлительность ее величества! — чуть слышно, дабы избежать недобрых ушей, лепетал Воронцов. — Хотя бы я думал, что какое-нибудь дело окончательно слажено вечером, я все же не смею это утверждать, зная по опыту, что на следующий уже день все может измениться. Императрица хочет быть в курсе всех дел, она настаивает, чтобы ничего — слышите, ни-че-го! — не решалось помимо нее. Однако как ей найти время для управления государством?! Времени такого решительно нет. Балы, охота, нужно одеваться, нужно идти в церковь, опять одеваться, и опять, нужно успеть туда и сюда… Помнится мне, шведский резидент[69] интересовался судьбой документа, который касался личной безопасности государыни. Она обещала подписать его и собственноручно отправить в Швецию. «Вам уже ответили из Стокгольма?» — спросили мы с ним спустя немалое время. «Боже! Я забыла подписать бумагу!» — всплеснула она руками. Если мы пытаемся открыть ей глаза на беспорядок, царящий вследствие ее беспечности во всех отраслях управления, она вздыхает: «Боже, как меня обманывают!» — и возвращается в прежнее состояние.

Лия де Бомон сосредоточенно кивала. Она тоже кое-что слышала о нелюбви, вернее, ненависти Елизаветы вплотную заниматься делами. По Европе ходил анекдот про осу, севшую на перо императрицы в ту минуту, когда она подписывала первые буквы своего имени под трактатом 1746 года, заключаемым с Австрией. Оса отсрочила подписание трактата на шесть недель. Может статься, посланнице французского короля придется провести в приемной тоже шесть недель?

Повезло: дело обошлось всего лишь несколькими часами ожидания, и вот уже Лия де Бомон делает реверанс перед русской государыней, а граф Михаил Илларионович, запинаясь от волнения, рекомендует:

— Ваше величество, позвольте представить вам кавалера д’Эона, посланника его величества короля Франции!

Франция, Тоннер — Париж, 1728–1755 годы

5 октября 1738 года в маленьком городке Лионского департамента, Тоннере, известном первоклассным бургонским вином, у Луи д’Эона, адвоката парламента и управляющего королевскими имуществами, и супруги его, Франсуазы, в девичестве де Шавонсон, родился сын. Само рождение его не заключало в себе ничего таинственного: по меньшей мере двадцать человек видели новорожденного, который спустя два дня был окрещен в приходской церкви и записан в церковных книгах под именем Шарль-Женевьева-Луи-Огюст-Андре-Тимоти. Из всех этих имен одно, женское, было дано мальчику в честь его крестной матери. Свидетелями крестин подписались три лица, известные всему городу. Как было принято, Шарль был отдан на воспитание кормилице, жившей в самом многолюдном квартале. Ребенок рос и воспитывался на глазах у всех, и это был самый обыкновенный мальчишка. Правда, он очень любил наряжаться в платье старшей сестры, но это всех только забавляло, потому что переодетого Шарля совершенно невозможно было отличить от девчонки.

По достижении возраста Шарль был отдан учиться в городскую коллегию, однако его неуемный и озорной нрав частенько мешал ему и становился причиной публичных наказаний: священник сек его розгами по голой спине на глазах у всех — в назидание прочим шалунам.

Из местной школы Шарля привезли в Париж, в коллегию Мазарини, где дети дворян, готовившиеся на судебные должности, довершали свое образование и воспитание. Несмотря на склонность к озорству, д’Эон оказался толковым малым. Он очень скоро получил место секретаря по судебному ведомству, потом — адвоката при парламенте, потом доктора гражданского и канонического права. А впрочем, юриспруденция казалась ему невероятно скучной. И он разнообразил свой досуг как только мог: великолепно фехтовал (массу времени проводил в фехтовальном зале) и занимался, так сказать, литературной деятельностью. Д’Эон написал две надгробные речи, статьи для различных журналов, издал брошюру «Исторический опыт о финансах» и двухтомник «Политические рассуждения об администрации у древних и новых народов». Труды эти были в должной мере наукообразны, однако более всего были занимательны живостью мысли и стиля. Это привлекло к ним снисходительное внимание знаменитых литераторов того времени, и д’Эон умудрился познакомиться и даже сделаться «на дружеской ноге» с Вольтером, Лагарпом, Берни, Пироном, Кребильоном и др. В то же время он свел знакомство с вельможами, любителями изящной словесности: это были герцог де Ниверне, литератор и дипломат, Лозен, Сен-Фуа, Базанваль и даже сам принц де Конти.

Все эти представители интеллигенции и золотой молодежи имели весьма приблизительное представление о нравах и были весьма распущенны. Провинциал д’Эон играл между ними весьма странную роль. Он был очень скромен, и его дразнили то «красотка», то просто «барышня». Белокурый, голубоглазый, с нежной, прозрачной кожей и полным отсутствием даже признаков бороды и усов, с тонкой талией и маленькими руками и ногами, этот двадцатилетний адвокат и впрямь походил на юную девушку, зачем-то напялившую мужской костюм. Темперамент его был самый флегматический, и даже насмешки и поддразнивания приятелей не могли пробудить в нем желания броситься в водоворот тех сатурналий, которым охотно предавались его развращенные и циничные друзья. А между тем он очень нравился женщинам. Например, графиня де Рошфор готова была дать ему самые веские доказательства своего расположения, однако юноша нипочем не хотел их брать. Впрочем, ей хотя бы удалось добиться известного трепета д’Эона, когда она касалась его головы. Но на большее он никак не шел. Такова уж была его натура!

И вот однажды герцог де Ниверне пригласил приятеля на маскарад, который давал в своем дворце. Д’Эону не надо было ломать голову, как одеться. Конечно, в женское платье! Участие в затее приняла графиня де Рошфор, которая взялась сама одевать неприступного кавалера, надеясь, что ее прикосновения возбудят его.

Ничего подобного! Д’Эон настолько вошел в роль, что и впрямь держался барышней-недотрогой.

Поглядев на переодетого д’Эона, Сен-Фуа немедленно предрек «красотке» грандиозный успех на балу. Он как в воду глядел, потому что сам король обратил на неизвестную особу внимание и…

Против ожидания, его величество не пришел в бешенство, когда нашарил под дамскими юбками то, чего там, по всем законам природы, никак не могло быть.

Несколько придя в себя, король сообразил, что из случившегося следует извлечь пользу.

— Любой бы обманулся на моем месте… — пробормотал он, оправдывая себя, и с надеждой спросил: — Друг мой, быть может, вы так же умны и немногословны, как и прекрасны?

— Испытайте меня, ваше величество! — пылко воскликнул д’Эон, колыхая своим кринолином. — Назначьте мне любое испытание, и я обещаю его выдержать!

— Хорошо, я согласен. Сохраним в тайне все, что здесь произошло, — ответил Людовик. — Будьте готовы выполнить приказ. Вскоре вы мне понадобитесь.

Король ушел. Д’Эон остался воодушевлен, а вернее, возбужден этой встречей сверх всякой меры. Он вернулся к графине де Рошфор, весь снедаемый непонятными желаниями. И когда прекрасная дама подступила к нему с намерением помочь раздеться и поощрительно провела рукой по его голове, д’Эон наконец-то понял, чего ему так страстно захотелось!

Кончилось тем, что именно он раздел графиню де Рошфор, а не она его.

«Барышня» наконец-то стала мужчиной!

Спустя три недели д’Эон был вызван в Версаль, где маркиза де Помпадур и принц де Конти от имени короля сделали ему предложение поступить на службу в тайную полицию и посвятить себя шпионажу во имя отечества и короля. Д’Эон пришел в восторг! Он внезапно понял, что нашел свое призвание. Оказывается, он принадлежит к числу тех людей, которые, как говорят французы, обожают «совать палец между деревом и корою», то есть вмешиваться в чужие дела. Желательно — в дела государственные. Благодаря случайной интрижке с королем д’Эон ощутил себя настоящим авантюристом. И радостно кинулся навстречу новым интригам — в Россию.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, опочивальня императрицы Елизаветы, 1755 год.

— Не обманул! — разнеженно усмехнулась Елизавета, проводя ноготками по гладкой, словно бы мраморной груди своего нового любовника. — И в самом деле кавалер. Да еще какой гала-антный!

Шарль-Женевьева-Луи-Огюст-Андре-Тимоти д’Эон натянуто улыбнулся: он не понял ни слова, ведь императрица говорила по-русски. Впрочем, она тут же повторила свои слова на французском языке, которым владела весьма изрядно, и Шарль улыбнулся снова: на сей раз довольно.

О да, он имел все основания быть довольным собой, потому что, кажется, вполне удовлетворил эту русскую вакханку. Честно говоря, в первую минуту, когда д’Эон сообразил, зачем императрица решила назначить только что представленного ей французского посланца (или посланницу?) своей ночной лектрисой, он откровенно струсил. Вдобавок всем было известно, что Елизавета ничего и никогда не читала, кроме Священного Писания.

Заметив нерешительность кавалера-мадемуазель, Елизавета сочла нужным набросить легкий флер приличия на свои откровенные намерения.

— Видите ли, шер ами, — сказала она с мягкой, интимной ноткой в своем хрипловатом, волнующем голосе, — один из моих царедворцев, Шаховской, рассказывал мне, как проснулся одним ноябрьским утром… четырнадцать лет назад! — Елизавета чуточку усмехнулась, и д’Эон, который уехал из Парижа должным образом подготовленным по новейшей русской истории, сообразил, на какое именно утро она намекает. — Вернувшись с бала в час ночи, наш сенатор уснул глубоким сном, и его разбудили удары в ставни. Сенатский пристав явился с призывом: присягать цесаревне Елисавете, только что вступившей на престол. Шаховской немедля ринулся во дворец и встретил там множество народу, которые задавали друг другу один и тот же вопрос: «Как это сделалось?» — «Не знаю!» — звучал один и тот же ответ… — Императрица лукаво взглянула на д’Эона: — Понимаете, я совсем не хочу, чтобы моим царедворцам снова пришлось внезапно, ранним утром, присягать кому-то другому, а не мне. Именно поэтому я страшно боюсь ночи. Увы, именно по ночам беда имеет обыкновение являться к людям! Предыдущее царствование было прервано в ночи, да и регент Бирон был арестован среди ночи. И я стараюсь не спать до утра, заполняя ночи самым разнообразным досугом. Мои доверенные дамы — их называют чесальщицами — болтают и сплетничают. А иногда мне приходит в голову охота, — взгляд Елизаветы стал уж вовсе откровенным, — охота… почитать…

Конечно, конечно: трудно было бы придумать более подходящую декорацию для того, чтобы склонить Елизавету подписать договор с Францией, чем постель. Или д’Эон ошибся относительно намерений императрицы? Нет: румянец на скулах, приоткрытые губы, блестящие глаза и часто вздымающаяся грудь весьма недвусмысленно заявляли об этих намерениях! Но… как же наказ принца де Конти — поговорить с Елизаветой о возможном браке?..

Однако то был последний проблеск трезвомыслия. И д’Эон, постоянно прилежно повторявший себе: «Я девушка! Я девушка!», мысленно провозгласил: «Я ведь мужчина!» — и склонился перед желанием русской императрицы.

Чесальщицы на эту ночь остались без работы, а истопник и верный страж Василий Чулков провел ночь не у порога царицыной опочивальни, а за этим самым порогом.

И все же д’Эон чуть было не оскандалился в ту минуту, когда должен был состояться первый франко-русский альянс. Он вдруг подумал: «Эта лежащая передо мною женщина обнимала бесчисленное множество мужчин, встреченных ею случайно, иной раз прямо на улице. Сколько раз ее уста, грудь, шея обесчещены поцелуями солдат!» Мысль была крайне несвоевременна, и чистоплотное естество д’Эона, во время пути в Россию никем не востребованное и потому несколько обленившееся, отказалось встать во фрунт. «Я оказался в самом затруднительном для мужчины положении, — откровенно напишет потом кавалер в своих мемуарах, — особенно если учесть, что рядом была абсолютная правительница. Я был ни жив ни мертв… Но, к великому моему удовлетворению, царица не рассердилась на меня, чего я так опасался, а расхохоталась, не сочтя меня виноватым в том, в чем я действительно виноват не был и что сам впоследствии исправил».

Итак, все кончилось к общему удовольствию.

— А скажи, милый, кто тебя научил так целоваться? — спросила императрица, не переставая гладить гладкую грудь и шелковистые плечи любовника.

«Герцогиня де Рошфор!» — чуть было не брякнул д’Эон, однако вовремя спохватился и принял непонимающий вид:

— Как — так?

— Да так, чтобы кавалер ласкал даму своим язычком, когда целует ее, да мало того — чтоб оным языком ее языка касался?! Экое нахальство! — произнесла Елизавета с видом оскорбленной невинности.

Д’Эон подивился было ее ханжеству, вспомнив громкую славу императрицы и, к слову сказать, ее маменьки (да и папенька был хор-рош!), но потом вспомнил еще кое-что. И в Париже, и здесь, в Петербурге, его уже предупреждали о загадочной, двойственной природе императрицы. Это была и распутница, и монахиня. По неутомимости в постели она могла дать фору любой полковой шлюхе, однако… однако в какой-то церкви она вдруг заметила, что ангелы, окружающие образ святого Сергия, слишком напоминают купидонов, — и тотчас приказала прокурору Священного Синода исправить этот недосмотр. Фрески церкви были переписаны.

Одним словом, подумав, д’Эон отнесся к вопросу более снисходительно и пояснил, что это никакое не нахальство, а французский поцелуй. Во Франции все целуются так и только так!

— Разве ваше величество не согласны, что целоваться по-французски гораздо слаще, чем просто ласкаться губами, и любовники становятся друг другу очень близки, так близки, что ближе некуда?

Елизавета задумчиво кивнула:

— Французский поцелуй, говоришь?..

И она приникла к губам кавалера, как бы стремясь доказать ему, что вполне усвоила иноземную манеру целоваться, это во-первых, а во-вторых, что хочет стать ему очень близка… Д’Эон отвечал со всей возможной пылкостью, втихомолку мечтая о такой же близости между Россией и Францией, douce France. И ему казалось, что он держит в объятиях не русскую императрицу, а саму эту страну, такую загадочную, такую непостижимую, такую податливую… и такую недоступную!

Эпилог

Мечты д’Эона не остались бесплодными. Правда, их исполнение длилось почти два года: только в апреле 1757 года кавалер-мадемуазель, еще два-три раза побывавший в России — уже в мужском платье (он выдавал себя за сестру-близнеца Лии де Бомон), привез Людовику подписанный Елизаветой договор и план военных действий русской армии. Это означало нарушение союзного договора России с Англией и полный триумф Франции! Не менее счастливым он чувствовал себя оттого, что Елизавета приказала канцлеру Бестужеву щедро наградить кавалера — «за оказанные мне услуги».

В Версале его тоже долго поздравляли. Потом король подарил д’Эону золотую табакерку, украшенную жемчугом, значительную денежную сумму и звание лейтенанта драгун.

Де Конти был настолько доволен успехом основной миссии нашего героя, что даже не вспоминал о провалившемся сватовстве.

— Я слышал, русская Елизавета решила остаться незамужней, подобно Елизавете Английской, — изрек он.

Про Курляндию и речи не шло. Сам ли Конти догадался, что Елизавета не намерена выпускать из рук землю, из-за коей когда-то тягались Бирон и Меншиков, или его кто-то просветил на сей счет — неведомо, но от Курляндии принц отвязался.

Тем временем друзья д’Эона распространяли слухи о его сверхъестественной доблести, покорившей русскую императрицу, а графиня де Рошфор не уставала проверять эту самую доблесть в собственной постели. Д’Эон описал случившееся в Санкт-Петербурге в мемуарах, изрядно преувеличив свое умение убеждать императриц коренным образом менять внешнюю политику государства. Бог с ним, конечно, бумага все стерпит, однако… однако он был бы страшно изумлен, кабы узнал, какие резоны на самом деле двигали Елизаветой при подписании союзного договора с Францией.

Конечно, и речи не шло о том, чтобы всего лишь сделать приятное милому молодому человеку. Вдобавок у него оказалась настолько гладкая грудь, что Елизавету, любительницу ярко выраженных признаков мужественности, иногда смех разбирал: словно и впрямь с девицей лежишь в постели!

Ошибался и Бестужев-Рюмин, который с горечью признавался сэру Уильямсу — «черной лисице», которая наконец-то окончательно обесценилась:

— Наше несчастье состоит в том, что он говорит по-французски и любит французские моды. Ему страх как хочется иметь при дворе француза-посланника. Власть его так велика, что нам тут уже ничего невозможно поделать.

Бестужев имел в виду Ивана Шувалова и силу его влияния на Елизавету. Однако причины, подтолкнувшие ее к русско-французскому альянсу, состояли все же в ином.

Отчасти виной стал, как это ни странно, тот самый союзный договор с Англией, о подписании которого так пекся Бестужев — в пику французам.

Англичане, лишь только подписав его, сообщили о нем Фридриху II, который мигом понял, какая опасность угрожала ему от этого, и поспешил, со своей стороны, заключить с англичанами союз, гарантировавший обеим державам неприкосновенность их владений в Европе в случае войны. Но это нарушало планы России, претендовавшей на прусские владения! Елизавета пришла в ярость от такого двуличного поступка англичан, и хотя трактат ратифицировала, но прибавила к нему (по совету, между прочим, Ивана Шувалова) одно условие, уничтожающее всю сущность договора, который должен был иметь силу только в случае, если прусский король нападет на владение короля английского или его союзников — что, по смыслу конвенции между Пруссией и Англией, было невозможно.

Получалось, что Бестужев сам себе навредил, ибо англичане, со свойственным этой нации снобизмом, винили в ухудшении русско-английских отношений не себя, а кого-то другого. В данном случае — русского канцлера. Ну как тут не сказать: за что боролся, на то и напоролся!

Вскоре после англо-прусского пассажа произошло сближение двух вековых врагов: Франции и Австрии. Когда-то насмешка Фридриха сделала маркизу де Помпадур и Францию врагами Пруссии. Теперь три слова в письме императрицы Марии-Терезии к оной маркизе помирили Францию и Австрию. Написать это письмо убедил Марию-Терезию ее министр Кауниц. Рассказывают, гордая дочь Габсбургов[70] трижды опускала перо, и Кауниц сам водил рукой австрийской императрицы по бумаге, чтобы написать обращение к маркизе де Помпадур: «Ma chere amie!» Моя дорогая подруга… Боже ты мой!

И только теперь, узнав о заключении трактата между Австрией и Францией, Елизавета, все еще негодуя на Англию, решилась присоединиться к союзу двух примирившихся держав. И присоединилась. Только потому, что не сомневалась: этого требуют интересы ее страны!

По выражению одного из иностранных резидентов, у нее был, конечно, так называемый женский ум, но его у нее было много. Иностранцы ошибались, уверяя, что Елизавета не умеет согласовать свою страсть к удовольствиям с обязанностями царицы. Она все же была дочерью своего отца и дорожила его памятью настолько, что даже подписывалась иногда «Михайлова» — той фамилией, которую принял Петр, когда обучался морскому делу в Голландии.

Как дочь своего отца, Елизавета — и это признавали все иностранные резиденты, как один! — исключительно, до фанатизма, любила Россию.

Конечно, любовь отца и дочери к России была совершенно различной. Петр, по меткому выражению историков, устроил в родной державе некий смирительный дом, в котором засадил весь народ за работу. Можно также сказать, что его любовь к своей стране была любовью портного к куску материи, из которой он с нетерпением хочет сшить наряд, виденный им на чужеземце. Елизавета о русском народе имела самое высокое мнение и полагала его достойным собственного величия. Она стала России снисходительной матерью, которая позволяла всем веселиться и радоваться жизни так же, как веселилась и радовалась она сама. Ее царствование не зря называли праздничным, весенним днем — таким же беспечным, как она сама.

Может быть, Елизавета и в самом деле родилась беспечной, ленивой, нерешительной и неспособной на ведение больших дел, однако в ее душе и душах тех, кто служил ей, таилась огромная сила. То была сила, излучаемая самой страной, которую никому и в голову не пришло бы назвать douce Russie — только grande Russie, великой Россией: настолько она была огромна и величественна, такие таились в ней невероятные возможности. Да, сами ее просторы невольно придавали величавое направление мыслей правителю, любящему ее.

Вот уж с Россией-то Елизавета в самом деле была близка — так близка, что ближе некуда. И какие-то поцелуи, пусть даже и французские, тут были совершенно ни при чем!

Примечания

1

Настоящее имя Малюты Скуратова — Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский.

2

Кравчий, крайчий — придворный чин. Должность считалась очень почетной: к царевой трапезе допускались только самые доверенные люди.

3

Посланца с радостной вестью.

4

Титл, или титло, — надстрочный знак в старославянском и древнерусском языке, указывающий на сокращение слова, над которым стоит. Например, слово «Господь» писалось под титлом как «Гдь», «человекъ» — «члкъ» и т. п.

5

Устав — тип почерка древних славянских рукописей, с четким начертанием каждой буквы.

6

Иван V Алексеевич (1666–1696) — царь и великий князь, старший сводный брат Петра Великого; в 1682 г. вместе с Петром объявлен на царство, но правила их сестра Софья. Как при ней, так и при Петре Иван никогда не касался дел управления по причине нездоровья и слабоумия.

7

Голицын Василий Васильевич (1643–1717) — боярин, князь, известный государственный деятель России конца XVII в., военачальник, дипломат, один из образованнейших людей того времени. Известен как фаворит царевны Софьи в период ее регентства при малолетних братьях-царях Петре I и Иване V. Окончил жизнь в ссылке в Архангельском крае.

8

Следует отметить, что настоящее имя отца царицы Прасковьи было Александр, однако незадолго до свадьбы дочери с царем Иваном Алексеевичем он не только получил боярский чин, но и был переименован в Федора — в память недавно умершего царя Федора Алексеевича, сына Алексея Михайловича Тишайшего.

9

Объярь — драгоценная иранская ткань сложного переплетения, с золотой и серебряной нитью, напоминающая парчу.

10

Подклеть — нижняя часть избы или терема, рубленого дома, людская комната или рабочее помещение.

11

В церкви так называют покровы на сосуды со святыми дарами.

12

Вежлив.

13

Видимо, это не столь уж редкое явление. Петр I в 11–13 лет выглядел на все 16 и ни одной юбки мимо себя не пропускал; неотразимой мужской привлекательностью и силой обладал юный император Петр II, который, судя по отзывам современников, с 10–11 лет славился неутомимыми победами над прекрасным полом. Теми же качествами обладал и король-солнце Людовик XIV. Нельзя не вспомнить и Казанову, который отнюдь не ждал совершеннолетия, чтобы начать свои победы в любовных баталиях. Вообще этим молодым да ранним имя — легион!

14

Письмо Прасковьи хранится там по сию пору — так и не разгаданное, за исключением первой фразы: «Радость мой свет!» По ней Петр мог догадаться только о том, что и так знал: о неизбывной любви невестки к Юшкову. Может, именно поэтому он и отправил Василия Алексеевича в Нижний?

15

То есть около двух с половиной метров.

16

Нецый — язычник, суевер; Сильвестр имеет в виду языческих древнеславянских волхвов, которые растолковывали ход светил и погодные явления.

17

Низший разряд дьяческого сословия: ярыжки на площадях за самую незначительную плату писали прошения и челобитные, а также частные письма бедному безграмотному люду.

18

Образцы византийской литературы, переводившейся на Руси.

19

То есть воздух.

20

Тафья — высокая боярская шапка из дорогого меха.

21

Намек на низкое происхождение Нарышкиных, дворянство которых насчитывало к тому времени всего двести лет, что считалось очень недолгим, а боярство им вообще было пожаловано лишь царем Алексеем.

22

Имя София по-гречески означает мудрость.

23

Это название в истории получило время, когда стрельцы беспрекословно подчинялись Ивану Хованскому.

24

Рюрик (?-879) — первый русский князь, призванный «чюдью, весью, словенами и кривичами», «из варяг» (из племени Русь), «княжить и володеть ими»; в 862 г. занял Ладогу, а через два года, по смерти своих братьев Синеуса и Трувора, присоединил к ней их владения — Белоозеро и Изборск; перенес столицу в Новгород и срубил город над Волховом (ныне Городище), где впоследствии жили новгородские князья. Перед смертью он вручил правление и заботу о малолетнем сыне своем Игоре своему родственнику Олегу.

25

Олег Вещий (?-912) — русский князь из рода варягов, воевода Рюрика. В 907 г. дошел до Царьграда и вынудил греков сдаться.

26

Асы — собирательное название всех варяжских богов.

27

То есть не беленого, а серого — дикого — цвета.

28

В древности славяне называли так волхвов, которые имели особую власть над погодой и особенно над тучами.

29

Хлодвиг I (466–511) — король франков из рода Меровингов. Завоевал почти всю Галлию, что положило начало Франкскому государству.

30

Германцы.

31

В ту пору это было не только обозначением возраста, но и названием молодого воина.

32

В те времена слово «город» имело несколько иное значение, чем теперь, и означало прежде всего любое огороженное стеной пространство.

33

Тлеющий уголек.

34

То есть с царем греческим.

35

То есть Хорватия.

36

Головной монашеский убор в виде капюшона.

37

Землетрясением.

38

Черемисы — устаревшее название марийцев.

39

Булгары волжско-камские — тюркоязычные племена, предки современных чувашей.

40

Он был построен в 1563 году.

41

8 ноября (26 октября по старому стилю).

42

Тексты подлинные. — Прим. авт.

43

Воспаление, гангрена.

44

Библейский персонаж, воплощение всех женских пороков.

45

Так в старину называли сказочных единорогов.

46

Платок.

47

Так называлась буква Ф старославянской и древнерусской азбуки, напоминавшая фигуру подбоченившегося человека, в отличие от фиты. Отсюда выражение: «Стоять фертом».

48

Острием посоха.

49

Поворот.

50

То есть цингой.

51

Керосин как горючее вещество был известен уже в то время, но в широкий обиход он вошел лишь в середине XIX в.

52

Имеется в виду древнегреческая муза истории.

53

Приемах.

54

Вид неглиже, пеньюара, который надевали, когда совершали утренний или вечерний туалет.

55

Юбка с обручами (нем.).

56

«Укол» — фехтовальный термин, означающий, что противник коснулся вас своей шпагой.

57

Людовик-Франсуа де Конти (1717–1777) — французский дипломат и военачальник, доверенное лицо Людовика XV, участник Семилетней войны.

58

Эта история рассказана в книге Е. Арсеньевой «Прекрасные авантюристки».

59

Эта история описана в книге Е. Арсеньевой «Прекрасные авантюристки».

60

Это настоящая фамилия мадам Помпадур.

61

Пуассон по-французски «рыба».

62

Это слово в данном случае должно восприниматься шире, чем просто название знаменитого дворца, — это обозначение всего французского правительства, так же как Сент-Джеймс — английского, а Кремль — русского, и т. п.

63

Милой Франции.

64

Шетарди Иоахим-Жак Тротти (1705–1758) — маркиз, французский посланник при дворе Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, участник дворцовых интриг, приведших к дворцовому перевороту 1741 г. Впоследствии выслан Елизаветой из России за шпионаж.

65

И так далее, и так далее (франц.).

66

Имеется в виду Эрнест-Иоганн Бирон, сосланный в 1740 году Анной Леопольдовной в Пелым и возвращенный оттуда Елизаветой, но поселенный в Ярославле.

67

То есть ее племянник, будущий Петр III.

68

Эта история описана в книге Е. Арсеньевой «Любовь у подножия трона».

69

В описываемое время это слово употреблялось в значении «посланник».

70

Династия австрийских и австро-венгерских императоров.

Content

Елена Арсеньева
Царица любит не шутя (новеллы)

Белая голубка и каменная баба (Ирина и Марья Годуновы)

Вещие сны (Императрица Екатерина I)

Деверь и невестка (Царица Прасковья Федоровна)

Имя свое (Правительница Софья Алексеевна)

Ночь на вспаханном поле (Княгиня Ольга)

Первая и последняя (Царица Анастасия Романовна Захарьина)

Толстая Нан (Императрица Анна Иоанновна)

Французский поцелуй (Императрица Елизавета Петровна)

Примечания