Дин Кунц

«Франкенштейн: Мертвый город»

DEAN KOONTZ’S FRANKENSTEIN

THE DEAD TOWN

Перевод: Валерий Ледовской

Редактор: Анна Михайлова

Памяти Гилберта К. Честертона,

который представлял мудрость и тяжелые истины

в наиболее привлекательной упаковке, изменяя

бесчисленные жизни с добротой и улыбкой

Люди могут никогда и не заметить что-то достаточно большое. Так сложно увидеть мир, в котором мы живем.

Г.К. Честертон

Глава 1

С осоловелыми глазами, запуганный, Уоррен Снайдер занимал кресло в своей гостиной. Он сидел устойчиво, прямо, руки лежали на коленях. Временами правая его рука тряслась. Рот был слегка приоткрыт, а нижняя губа дрожала почти постоянно.

На левом его виске виднелся серебристый шарик. Такой же сферический и такой же гладкий, похожий на головку от английской булавки, он выглядел как серьга, находящаяся в неправильном месте.

Шарик был на самом деле напичкан электроникой, наносхемами, и был, скорее, похож на головку гвоздя, видимой частью зонда толщиной с иголку, которым выстрелили в его мозг из устройства, похожего на пистолет. Мгновенное химическое прижигание и предотвращение кровотечения.

Уоррен ничего не сказал. Ему приказали сохранять тишину, и он утратил энергию для неповиновения. За исключением непроизвольно подергивающихся пальцев и дрожи, он не двигался, даже не менял позу в кресле, потому что ему сказали не шевелиться.

Он переводил пристальный взгляд налево и направо, между двумя точками интереса: его женами.

С серебряным шариком на левом виске и глазами, стеклянными, как у накурившегося метом наркомана, Джуди Снайдер сидела на диване, сдвинув колени, на которых спокойно лежали руки. Она не дергалась и не дрожала, как ее муж. Казалось, она не ощущала страха, возможно, потому что зонд повредил ее мозг не так, как было запланировано.

Другая Джуди стояла у одного из окон гостиной с видом на улицу, то изучая снежную ночь, то рассматривая с презрением своих двух пленников. Такие, как они, были лишними в этом мире. Скоро этих двоих уведут как пару овец для того, чтобы сдать на переработку. Однажды, когда последний человек будет истреблен, мир будет настолько близок к тому, чтобы называться раем, как никогда раньше не был и не мог быть.

Эта Джуди не была клоном сидевшей на диване, она не была ничем иным, как всего лишь отвратительной машиной, сделанная из мяса, чем и являлись все эти люди. Она была сконструирована для того, чтобы заменить настоящую Джуди, но эта иллюзия распадется, если ее внутреннее устройство и природа тела будут исследованы врачом. Она была создана за пару месяцев, запрограммирована и «извлечена на свет» во взрослом виде, в Улье, глубоко под землей, и в ней не было другого дао[1], кроме ее программы, не было иллюзии свободы воли, не было обязательств перед какой-либо высшей силой, кроме как Виктор Лебен, настоящая фамилия которого была Франкенштейн, и у нее не было другой жизни после этой, к которой она должна была стремиться.

Через разведенные занавески она наблюдала за высоким мужчиной, который шел по снегу, покрывшему улицу, его руки были в карманах куртки, лицо обращено в небо, как будто он наслаждался погодой. Он подошел к дому по пешеходной дорожке, игриво подкидывая ногами небольшие облака снега. Джуди не видела его лица, но предполагала, что это Эндрю Снайдер, девятнадцатилетний сын из этой семьи. Родители ждали его возвращения с работы к этому времени.

Она отпустила занавески, которые вернулись на место, и вышла из гостиной в прихожую. Услышав шаги Эндрю на крыльце, она открыла дверь.

— Энди, — сказала она. — Я так волновалась.

Скинув свои ботинки, чтобы оставить их на крыльце, Эндрю улыбнулся и покачал головой.

— Ты слишком сильно беспокоишься, мам. Я не поздно.

— Да, не поздно, но ночью в городе происходят ужасные вещи.

— Какие ужасные вещи?

Когда Эндрю зашел в прихожую в носках, репликант[2] Джуди закрыла дверь, повернулась к нему и начала расстегивать его куртку. В лучшей имитации материнской заботы, которую могла сыграть, она сказала:

— В такую погоду ты поймаешь свою смерть.

Разматывая шарф с шеи, он снова спросил:

— Какие ужасные вещи? — Он нахмурился в смятении и раздражении, так как эта суета с его курткой была не в ее характере.

Расстегнув пуговицы, она провела его до дверного проема, закрывая от него происходящее даже в области периферийного зрения.

— Все эти убийства, — сказала она. — Это ужасно.

До сих пор не подозревая о ее намерениях, Эндрю сказал:

— Убийства? Какие убийства?

Пока он говорил, его репликант незаметно выскользнул из комнаты, прямо перед ним, и сразу же нажал на спусковой крючок, прижав дуло мозго-зондирующего пистолета к левому виску Эндрю.

Лицо молодого человека исказилось от боли, но всего на мгновение. Затем его глаза раскрылись в ужасе, несмотря на то, что лицо расслабилось в выражении, которое лучше описать как лицо человека, находящегося в коме.

— Пошли со мной, — сказал репликант Эндрю и повел своего тезку в гостиную. — Садись на диван.

Серебристый шарик переливался на виске как капля ртути, Эндрю Снайдер сделал все, как ему было сказано.

Если бы репликант Эндрю решил сесть напротив настоящего и нажать на спусковой крючок снова, пистолет бы не выстрелил еще один дротик для черепного пирсинга. Второй спуск стартовал телеметрическую команду, инициализирующую перенос данных из внедренной иглы в модуль хранения данных в неорганическом мозге репликанта. Через девяносто минут или меньше того эссенция знаний, полученных молодым человеком опытным путем на протяжении всей жизни, а также воспоминания, лица, потоки образов и звуков будут загружены в персонатор[3].

Репликанту не нужно было при этом подражать Эндрю Снайдеру больше, чем только внешне. К послезавтрашней ночи все граждане Рэйнбоу Фоллс будут убиты и сданы на переработку; никого из тех, кто знал настоящего Эндрю, не останется в живых, чтобы быть обманутыми его порожденным в лаборатории дубликатом.

На этом этапе требовалось девяносто минут на загрузку памяти — уйма потраченного впустую времени. Репликанты презирали расточительство и беспорядок. Важными принципами были сосредоточенность и эффективность. Единственной моралью была эффективность, единственной аморальностью — неэффективность.

Коммуна — так создания, рожденные в Улье, называли свою новую цивилизацию — скоро захватит секретную базу, из которой безжалостно двинется наружу — по континенту и затем, без промедления, по всему миру. Члены коммуны были олицетворением прогресса, концом истории, концом всего омерзительного беспорядка человеческих заблуждений и случайных событий, началом планируемого будущего, которое, следуя точному расписанию, в один из дней приведет к абсолютной совершенности всего сущего.

Член коммуны Эндрю Снайдер, уже одетый для зимней ночи, покинул гостиную, чтобы объединиться с Членом коммуны Уорреном Снайдером, ждавшем его в «Форде Эксплорере», припаркованном в гараже. Настоящий Уоррен, парализованный в кресле в гостиной, был генеральным управляющим KBOW[4], единственной радиостанции в городе.

В начале любой насильственной революции те, кто хочет свергнуть существующий порядок, должен взять под контроль все способы коммуникации, чтобы лишить врага командной структуры, которая может способствовать сопротивлению. Все, кто работает на KBOW в вечернюю смену, должны быть взяты под контроль и затем перевезены в один из центров, где население Рэйнбоу Фоллс беспощадно перерабатывалось.

Репликант Джуди осталась с Джуди, которую она заменила и с которой в гостиной покорно сидели двое мужчин. Ее заданием было ждать здесь до прибытия транспорта, который прибудет для сбора трио с пронизанными мозгами и заберет их для уничтожения.

Даже если контроль над свободами членов семьи Снайдеров был достигнут, они были недопустимы для нахождения в обществе. Человеческие существа были, все же, не просто одним из основных видов животных, как какие-либо твари, живущие в полях и лесах; они обладали, определенно, наименьшей ценностью во всем мире — не стоило им давать особый статус среди всей живности, и было бы полным сумасшествием поверить, что они были рождены с душами и были предназначены для того, чтобы жить и осуществить грандиозное предназначение, когда на самом деле они были раком в лоне Природы.

Несмотря на их притязания, они были мясом. Просто мясом. Кровью, костями и мясом. И безрассудством. Сумасшедшие. Они были сумасшедшим мясом и ничего больше.

Член коммуны Джуди презирала их. Ее также выворачивало от их уклада жизни, без всяческого интереса к многочисленным недостаткам их окружения.

Ковер в гостиной был лишь одним из подходящих примеров их ущербности в этом отношении. Пух. Она насчитала шесть комков пуха только в пространстве, ограниченном двумя креслами и кофейным столиком перед диваном. И не только комки пуха. Еще и Кошачья шерсть. Кошка пробегала через окошко в двери на кухне, но ее шерсть была повсюду.

Порядок был важным принципом, не менее важным, чем сосредоточенность и эффективность. В самом деле, эффективности невозможно достичь в состоянии беспорядка. Перед достижением безупречной эффективности должен быть достигнут порядок. Это было запрограммировано в ней на глубоком уровне.

Ожидание транспорта, который вывезет Снайдеров, не было эффективным использованием времени. В то время, пока Джуди расхаживала взад и вперед по мерзкому ковру, а затем остановилась и раздвинула несовершенно висящие занавески и искала на улице признаки запланированного грузовика, она по-настоящему осознавала, что прогресс ждет своего свершения на бесчисленных фронтах, что мир ждет того, чтобы быть завоеванным и измененным, и что она сейчас абсолютно ничего не делает для героических достижений Коммуны.

Она почувствовала себя несколько лучше, когда достала из кладовки пылесос и очистила всю доступную часть ковра так, что не могла больше заметить ни пуха, ни единой нитки, ни единого кошачьего волоска. Но потом, через стеклянную поверхность кофейного столика ее взгляд зацепило нечто, что могло быть арахисом, оброненным одним из Снайдеров и закатившимся под мебель.

Возбудившись, она оттащила кофейный столик от дивана, где послушно ждали два пленника, и исследовала ковер под ним в целях более тщательной инспекции. В дополнение к арахису она нашла мертвую муху. Насекомое казалось высохшим, хрупким, как если бы оно пролежало под столом не один день, и было бы растерто на кусочки и в пыль в конечном итоге.

Арахис и муха — это было еще не все. Там была также кошачья шерсть и крошка чего-то, что она не могла распознать.

— Поднимите свои ноги! Поднимите их! — приказала она Эндрю и его матери, и, без изменения выражений на бездвижных лицах, они подчинились, поднимая колени и отрывая ноги от пола.

С рвением Члена коммуны Джуди пропылесосила ковер перед диваном. Когда она увидела, что Уоррен в своем кресле тоже поднял ноги с ковра, то также очистила и то место.

Неизбежно она начала размышлять над тем, какая пыль и мусор были на плинтусе за диваном и на ковре под ним. Она предвидела крайний беспорядок.

Она подошла к окну и раздвинула занавески, складки которых не были проутюжены с достаточной тщательностью, чтобы гарантировать, что они будут висеть единообразно. Она посмотрела влево и вправо вдоль зимней улицы. Вдоль дома медленно проезжала патрульная машина. Все полицейские в городе были уже Членами коммуны, что было неплохим достижением дня, но этот факт нисколько не успокоил Джуди. Только один факт мог гарантировать ей, что запланированный захват города протекает эффективно: прибытие транспорта и бригада, которая заберет семью Снайдеров.

Отойдя от окна, она осмотрела комнату и оценила состояние внутреннего пространства как катастрофическое.

Глава 2

Безмолвные легионы снега маршировали неторопливо в ночи, ложась осадой на Рэйнбоу Фоллс, штат Монтана, покоряя черные улицы. Как облака дыма с поля битвы, снежная буря обесцвечивала здания из красного кирпича и возвышающиеся вечнозеленые растения. Скоро городские пейзажи и виды станут призрачными и унылыми — апокалиптические виды мертвого будущего.

Не замечающий холода Девкалион бродил по покрытому снегом городу, как будто только он во всем мире мог странствовать. Ужасная молния, которая своим ударом втолкнула в него жизнь в первой лаборатории Виктора более двухсот лет назад, также дала ему другие подарки, включая абсолютное понимание квантовой структуры действительности, интуитивное осознание переплетения нитей ткани, являющейся основой всех вещей. Он знал, что мироздание неизмеримо громадное и пока еще удивительно сокровенное место, что расстояние — одновременно и факт, и иллюзия, что на самом деле в каждой точке Вселенной находится очередная дверь в любую другую точку. Тибетский монастырь на обратной стороне Земли относительно Рэйнбоу Фоллс находился в другом направлении всего в шаге, если ты знал, как сделать этот шаг.

Девкалион знал, как, и в одно мгновение совершил переход с переулка позади «Пекарни Джима Джеймса» на крышу Театра Рэйнбоу. В этом городе пятнадцати тысяч душ витал дух Старого Запада, так как многие его здания датировались концом девятнадцатого и началом двадцатого веков; у них были плоские крыши с парапетами такого типа, за которыми в старых фильмах плохие парни и шерифы прятались во время перестрелок.

В городе не было зданий выше четырех этажей, и театр входил в число самых высоких сооружений. С этого места обзора, расположенного высоко в падающем снегу, Девкалион мог смотреть на восток и на запад вдоль Коди-стрит. Большинство предприятий закрылись пораньше из-за бури, но рестораны и бары оставались ярко освещенными. Всего несколько автомобилей стояли припаркованными вдоль тротуаров; и движение на дороге уменьшилось вполовину от того, каким оно было всего получасом ранее.

Большой грузовой автофургон с темно-синей кабиной и белым грузовым отделением был одним из всего лишь четырех транспортных средств, перемещающихся вдоль Карго-стрит. Другие такие же грузовики работали по всему городу. Ранее Девкалион изучил суть заданий, которые выполняли бригады из двух людей с холодными глазами: транспортировка угнетенных граждан Рэйнбоу Фоллс на заводы, где они будут убиты.

Жертвы были заменены двойниками, созданными на заводе Виктора где-то на 311-ой дороге штата, которую местные называли Шоссе Конца Времен, петля широкой двухполосной дороги длиной в двадцать четыре мили, дата создания которой относилась к холодной войне. Эта дорога, по всей видимости, ничего не обслуживала вдоль своего удаленного лесного маршрута, кроме набора ракетных шахт, которые списали после распада Советского Союза, и часть из которых была заброшена, а часть продана корпорациям для использования в качестве хорошо защищенных подземных складов с низкой влажностью для важных документов. Многие местные жители были уверены, что ракетные шахты были малой частью того, что было скрыто на Шоссе Конца Времен, что в глубине были построены другие секретные подземные здания для противостояния множественным ядерным ударам. На этот раз непросто будет найти убежище Виктора.

Конечно, первыми замененными репликантами и убитыми людьми были сотрудники полицейского управления и те, кто занимал выборные должности. Виктор собирается взять город под контроль сверху и затем спуститься до последних обычных граждан. Девкалион уже видел взятых в плен сотрудников телефонной компании, сопровождаемых в один из сине-белых автофургонов, после чего они были доставлены на товарный склад для устранения.

Когда грузовик, передвигающийся по Коди, повернул на север, на Расселл-стрит, Девкалион с крыши театра сразу, смело, магическим образом шагнул на гофрированную стальную подножку рядом с пассажирской дверью автомобиля. Удивленный, мужчина, держащий дробовик, повернул голову. Крепко схватившись за вспомогательный поручень на стенке кабины, Девкалион распахнул дверь, которая чуть не отскочила под его огромной массой, запустил руку внутрь, схватил пассажира за горло, сдавив, вырвал его с сидения и выбросил на заснеженную улицу, как будто тот весил не больше полого пластикового манекена из универмага.

— Всегда пристегивайся ремнем, — пробормотал он.

Ранее этим вечером он обнаружил, что создания Виктора текущего поколения не такие крепкие, как образцы Новой Расы, которые претендент на звание бога производил до этого в Новом Орлеане. Тех особей было трудно повергнуть даже с помощью «Эрбен Снайпер» — дробовика, предназначенного для использования исключительно полицией, стреляющего пулями вместо картечи. Тем не менее, эти монтанские репликанты были более крепкими, чем люди, хотя при этом были легкой добычей для Девкалиона, чья сила значительно превышала их.

Движение грузовика вперед толкнуло дверь обратно на Девкалиона, но у него была великолепная способность терпеть боль. Он дернул дверь, открыв снова, и шлепнулся на пассажирское сидение, захлопнув ее за собой.

Избавление от одного из членов бригады и проникновение в автомобиль заняло считанные секунды, и озадаченный водитель только наполовину замедлился, когда увидел своего партнера, выкинутого из кабины. Девкалион дотянулся до ключа, заглушил двигатель. Удивленный, но не испуганный — эти новые репликанты казались бесстрашными — рычащий водитель замахнулся правым кулаком, но Девкалион перехватил его на середине пути, скрутил и сломал запястье.

Водитель захрипел, но не закричал от боли. Пока грузовик спускался вдоль улицы, Девкалион зажал левой рукой затылок противника, ударив лицо репликанта о руль. Он бил его снова и снова, и еще раз, всего лишь дважды вызвав гудок.

Едущий юзом грузовик быстро потерял движущую силу, переднее колесо по левому борту встретилось с бордюром, чуть не наехав на него, а водитель перестал сопротивляться. Когда автомобиль полностью остановился, передний бампер слегка ударился о фонарный столб. Девкалион был уверен, что репликант мертв, но для уверенности взял его в удушающий захват и сломал шею.

Эти два убийства нельзя было назвать убийствами. Настоящее убийство — строго преступление против человечества. Исключая внешние проявления, эти образцы из нынешней лаборатории Виктора не были людьми в любом смысле. Мерзость. Монстры. Лабораторные крысы.

Девкалион не чувствовал вины за их уничтожение, потому что был, помимо прочего, еще одним монстром, самой ранней моделью в линейке продуктов Виктора. Возможно, он отчасти очистился от греха раскаянием за свои давние преступления и столетиями страданий. Он мог быть чудовищем на священной миссии, хотя, все еще был, по сути, монстром, продуктом высокомерия Виктора, созданным из тел повешенных преступников в качестве оскорбления Бога.

Он мог быть таким же бесчеловечным и беспощадным, как любое из более новых созданий. Если война против естественного мира началась, человечеству понадобится собственный монстр, чтобы обрести надежду на спасение.

Оставив тело за рулем, Девкалион вышел из грузовика. Даже в безветренную ночь эти осадки можно было назвать снежной бурей, так плотно падал снег.

Ему вдруг показалось, что хлопья падающего снега не забирали свет у уличного освещения, а вместо этого светились изнутри их кристаллических структур, как будто были стружкой от потерянной луны, каждая пушинка наполнена собственной мерой лунного света. Чем дольше жил Девкалион, тем более магическим он находил этот совершенный мир.

Расселл-стрит, второстепенная дорога, была пуста, не было ни другого движения, ни пешеходов. В этом квартале не было открытых магазинов. Но свидетель мог появиться в любой момент.

Девкалион прошел назад вдоль тормозного пути и остановился у той особи, которую выкинул из грузовика. Несмотря на поврежденное горло, лабораторная крыса все еще пыталась дышать и хвататься за придавленный шинами снег в слабых попытках подняться на колени. Сильным ударом ботинка по затылку он положил конец страданиям создания.

Он отнес труп к грузовику и открыл заднюю дверь. Грузовое отделение было пустым; очередная группа несчастных людей, назначенных к уничтожению, еще не была собрана. Кинул тело в грузовик.

Достал водителя из кабины, оттащил к задней части автомобиля, бросил в кузов к другому трупу и закрыл дверь.

Сев за руль, он завел двигатель. Отъехал от фонарного столба и от бордюра на дорогу.

Экран дисплея на приборной панели светился картой небольшой части Рэйнбоу Фоллс.

Моргающий красный джи-пи-эс-индикатор показывал текущую позицию грузовика. Зеленая линия отслеживала маршрут, который водитель, очевидно, намеревался проехать. В верхней части экрана находились слова «ГРАФИК ПЕРЕВОЗЧИКА № 3». Рядом с этими словами находились прямоугольники, предлагающие различные возможности, на одном было написано «СПИСОК», на другом — «КАРТА». Второй прямоугольник в тот момент был подсвечен.

Девкалион нажал указательным пальцем на «СПИСОК». Карта пропала с экрана, и на ее месте отобразился список из 20 позиций. Третий адрес был подсвечен — ГОСТИНИЦА ФОЛЛС — угол Биэтуз-авеню и Фоллс-Роуд. Очевидно, эта остановка должна была стать следующей для грузовика.

Вдоль правой стороны сенсорного экрана в виде вертикальной линии располагались пять прямоугольников, на каждом отображалась цифра. Цифра «3» подсвечивалась.

Когда Девкалион нажал указательным пальцем «1», список на экране сменился серией других адресов. Теперь вверху отображалась надпись «ГРАФИК ПЕРЕВОЗЧИКА № 1».

Здесь тоже подсвечивалась третья линия. Бригада из двух человек, находящаяся в перевозчике № 1, очевидно, успешно собрала людей по первым двум адресам и, возможно, передала их для уничтожения. Их следующей остановкой оказалась KBOW, радиостанция, обслуживающая не только Рэйнбоу Фоллс, но также и весь округ.

Заменив сотрудников телефонной компании на идентичных репликантов ранее этим вечером, таким образом захватив контроль над всеми проводными телефонами и вышками сотовой связи, армия Виктора собиралась далее взять контроль над KBOW, предотвращая передачу предупреждения либо жителям города, либо людям более мелких населенных пунктов вокруг.

Девкалион переключился на карту и увидел, что радиостанция находилась на Ривер-Роуд, по пути к северо-восточной окраине города, примерно в двух милях от его текущего положения. Перевозчик № 1 по плану должен был прибыть туда меньше, чем через четыре минуты, чтобы забрать вечернюю смену KBOW. Это говорило о том, что нападение на радиостанцию могло уже начаться. Если маршрут, которым он следовал до KBOW, был единственным, который могла порекомендовать навигационная система грузовика, представление уже закончится к тому времени, когда он там появится.

Он открыл водительскую дверь, вылетел из грузовика — и шагнул с Расселл-стрит на парковку радиостанции.

Глава 3

Мистер Лисс вел машину по снегу в никуда и пытался думать, что делать дальше. Намми О’Бэннон ехал с ним, в то же никуда, потому что Намми не водил, но ездить мог.

Намми чувствовал себя не в своей тарелке, находясь в этой машине, потому что мистер Лисс ее украл, а кража никогда не была хорошим делом. Мистер Лисс сказал, что ключи были в замке зажигания, так что владелец хотел, чтобы кто-нибудь, кому она может потребоваться, воспользовался ей. Но едва ли они проехали милю, когда Намми понял, что это была ложь.

— Бабушка, она говорила, что если ты не можешь купить то, что есть у кого-то другого, или сделать это сам, то не должен продолжать всегда этого хотеть. Такое хотение называется завистью, и зависть может превратить тебя в вора быстрее, чем масло тает на раскаленной сковороде.

— Ну, прости меня за то, что я был настолько чертовски туп, чтобы раздобыть для нас машину, когда у нас не было ничего, — сказал мистер Лисс.

— Я не говорил, что ты был тупым. Я не называл ничьих имен. Это нехорошо. Я больше имел в виду себя.

— Я люблю называть имена людей, — сказал мистер Лисс. — Я испытываю от этого трепет. Я получаю удовольствие, называя имена людей. Я раньше заставлял маленьких детей плакать из-за имен, которые я им называл. Никто не решится мне сказать, что я не могу делать что-то, что приносит мне так много невинного удовольствия.

Мистер Лисс не выглядел таким же ужасным, как в этот день раньше. Его коротко стриженные серые волосы еще торчали во все стороны, как будто были шокированы всеми этими нездоровыми мыслями в его голове. Лицо его было сморщенным, словно он глубоко вгрызся в лимон, глаза — опасно-голубыми, как язычки газового пламени, клочки сухой кожи свисали с его надтреснутых губ, а зубы были серыми. Он выглядел так, как будто мог прекрасно обходиться без еды и воды, и именно поэтому у него появилось раздражение к процессу еды. Но какая-то часть ужасного его покинула. Иногда он мог почти нравиться.

Намми никогда не злился. Он был слишком туп, чтобы злиться. Это одна из самых лучших вещей, когда ты по-настоящему туп, настолько туп, что тебя даже не могут заставить ходить в школу: ты просто не мог думать о чем-либо настолько сильно, чтобы на это злиться.

Они с мистером Лиссом были странной парой, как странные пары в некоторых фильмах, которые смотрел Намми. В тех фильмах парни из странных пар всегда были полицейскими, один из них спокойный и хороший, другой — ненормальный и смешной. Намми и мистер Лисс никоим образом не были полицейскими, они и правда сильно отличались друг от друга. Мистер Лисс был ненормальным и смешным, исключая только то, что он не был таким уж смешным.

Намми было тридцать, а мистер Лисс, должно быть, был старше, чем кто-либо из еще живых. Намми был коротеньким и толстым, круглолицым и веснушчатым, а мистер Лисс, казалось, состоял большей частью из костей, хрящей и толстой кожи с миллионом складок на ней, как какая-нибудь видавшая виды старая кожаная куртка.

Иногда мистер Лисс был настолько интересным, что невозможно было перестать на него смотреть, как в кино, когда маленькие красные цифры ведут обратный отсчет на часах, прикрепленных к бомбе. Но иногда пристальный взгляд на него в течение длительного времени мог утомить, и ты вынужден был отвернуться, чтобы дать глазам отдых. Снег был мягким и холодным на вид, плывущим вниз через темноту, словно крошечные ангелы в белом.

— Снег по-настоящему прелестный, — сказал Намми. — Прелестная ночь.

— О, да, — ответил мистер Лисс, — это волшебная ночь, захватывающая красота, куда ни глянь, прелестнее, чем все самые прелестные из прелестных когда-либо бывших рождественских ночей — за исключением ненасытных извергов-марсиан, заполонивших город, которые едят людей быстрее, чем дробилка перемалывает чертов картофель!

— Я не забыл про них, марсиан, — возразил Намми, — если они это они. Но ночь прелестна все равно. Так что ты хочешь делать, ты хочешь выехать за город, может, увидеть полицейских и блокпост там?

— Они не полицейские, мальчик. Они монстры, притворяющиеся полицейскими, и они будут там до тех пор, пока не съедят всех в городе.

Несмотря на то, что мистер Лисс вел медленно, иногда задняя часть машины юлила или ее заносило к одному из бордюров. Он всегда возвращал контроль до того, как они во что-нибудь врежутся, но им уже нужна была цепь на колеса или зимние шины.

Если мистер Лисс украдет другую машину, с цепями на колесах, и если Намми пойдет с ним, зная с самого начала, что она была украдена, он, возможно, сам превратится в вора. Бабушка воспитала его так, что плохие вещи, которые он сделал, пристыдят ее перед лицом Господа, где она находилась сейчас.

Намми сказал:

— Ты на самом деле не узнаешь, что монстры-полицейские все еще там, пока не посмотришь.

— Я знаю, будь уверен.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я гребаный гений, — сказал мистер Лисс, брызгая слюной, сдавливая руль так сильно, что суставы пальцев выглядели острыми, как ножи. — Я просто знаю вещи, мой мозг такой чертовски большой. До этого в тюрьме этим утром мы не были знакомы даже пары минут, а я уже знал, что ты тупой, так ведь?

— Это правда, — согласился Намми.

По поперечной улице перед ними с юга на север проехала полицейская машина, и мистер Лисс сказал:

— Это нехорошо. Мы никогда не выберемся из города на машине. Нам нужно найти другой способ.

— Возможно, мы сможем выбраться тем же способом, каким попали внутрь. Я всегда хотел прокатиться на поезде.

— Холодный пустой товарный вагон — не такое уж шикарное развлечение, как звучит. В любом случае, они захватят железнодорожное депо.

— Ну, летать мы не можем.

— Ох, я не знаю, — сказал мистер Лисс. — Если твой череп такой пустой, каким кажется, я мог бы привязать к твоим ногам корзину, подуть горячим воздухом в твой нос и отправить отсюда, как если бы ты был большим старым воздушным шаром.

С квартал или около того Намми думал об этом, пока старик включал стеклообогреватель и пока лобовое стекло, начавшее затуманиваться по краям, снова становилось чистым. Затем сказал:

— Это не имеет смысла, если это не просто твоя подлость.

— Возможно, ты прав.

— Я не понимаю, почему ты должен быть таким подлым.

— У меня это хорошо получается. Человеку нравится делать что-то, в чем он хорош.

— Сейчас ты для меня не такой подлый, каким был поначалу, когда мы только встретились.

Помолчав, мистер Лисс сказал:

— Ну, Пичез, во мне есть хорошее и плохое. Никто не может быть на сто процентов хорошим круглые сутки.

Мистер Лисс иногда называл его Пичез[5]. Намми не знал, почему.

— Пару раз, — заметил Намми, — у меня даже проскакивала мысль, что мы, возможно, станем друзьями.

— Мне не нужны никакие друзья, — сказал мистер Лисс. — Ты возьмешь «клинекс»[6] и выпустишь эту мысль из своей головы прямо сейчас. Высморкаешь, как сопли. Я одиночка и отшельник. Друзья только отягощают человека. Друзья — это люди, которые обязательно станут врагами. В этом мире нет ничего хуже, чем дружба.

— Бабушка, она всегда говорила, что дружба и любовь — это все, что есть в жизни.

— Ты только что мне напомнил одну вещь, которая хуже, чем дружба. Любовь. Ничего не сломает тебя быстрее, чем любовь. Это яд. Любовь убивает.

— Я не понимаю, каким образом это может быть правдой, — сказал Намми.

— Но это правда.

— Нет, не правда.

— Не называй меня лжецом, мальчик. Я вырывал горло у людей, которые называли меня лжецом. Я отрезал им языки и жарил с луком на завтрак. Я опасный сукин сын, если меня рассердить.

— Я не сказал, лжец. Ты просто неправ в отношении любви, просто не прав, и все. Бабушка любила меня, и любовь меня никогда не убивала.

— Она умерла, не так ли?

— Ее убила не любовь, это была болезнь. Если бы я мог забрать ее рак в себя и затем умереть за нее, я бы умер сейчас, и она была бы живой сейчас с тобой.

Они ехали минуту в тишине, а затем мистер Лисс сказал:

— Ты не должен всегда меня слушать, мальчик, или воспринимать то, что я говорю, серьезно. Не все, что я говорю, гениально.

— Возможно, большинство, но не то, что ты сказал прямо сейчас. Знаешь, что? Возможно, мы можем поехать на мотосанях.

— Можем что?

— Знаешь, как бы снегоход.

Мистер Лисс аккуратно подрулил к бордюру и остановился.

— Мы можем отправиться по бездорожью. Но достаточно ли для этого снега? Где-то дюйм толщиной.

— Глубже, чем дюйм, — сказал Намми, — и еще быстро прибавляется.

— Где мы можем взять снегоход?

— Люди, у людей они есть по всему городу. И еще есть место со снегоходами, где они продают их на Беатрэк, 25.

— Очередная чертова улица с медведем в названии. Кто бы ни называл улицы в этом захолустном городишке, у него такое же богатое воображение, как у пня.

— Как я уже сказал, там стадо медведей в основной части территории. У нас нет ни тигров, ни зебр, чтобы назвать ими наши улицы.

Старик сидел тихо около двух минут, просто наблюдая за снегопадом, как будто бы решил, в конце концов, что он прелестный. Это молчание для мистера Лисса было долгим, он всегда имел что сказать по любому поводу. Намми обычно хорошо чувствовал себя с людьми, которые молчали между собой, но это долгое молчание мистера Лисса было немного беспокойным, потому что заставляло Намми интересоваться, что он задумывает.

Наконец, мистер Лисс сказал:

— Пичез, ты действительно знаешь кого-нибудь, у кого есть снегоход?

— Знаю парочку.

— Например?

— Например, Боз.

— Боз?

— Офицер Барри Бозмен. Люди зовут его Бозом. Он гоняет по бездорожью круглый год на одной штуке или на другой.

— Офицер?

— Он полицейский. Он много смеется. Он заставляет тебя чувствовать, что ты хорош, как никто другой.

— Он мертв, — сказал мистер Лисс резко. — Если он полицейский, они убили его и заменили одним из своих двойников.

Намми должен бы знать, что Боз мертв, потому что даже шеф полиции Рафаэль Джармилло был одним из пришельцев, так что каждый полицейский был непременно тоже одним из них. Вся настоящая полиция была мертва и съедена, как случилось этим утром со всеми людьми в тюремных камерах рядом с той, из которой Намми и мистер Лисс бежали.

Бабушка всегда говорила, что не имеет значения, насколько что-либо печально, все равно нужно держать в голове мысль, что ты будешь снова когда-то счастлив, и ты должен идти дальше. Идти дальше важно, говорила она, идти дальше и быть счастливым, делать правильные вещи, потому что если ты продолжал достаточно долго и был достаточно счастливым, делал достаточно часто правильные вещи, то будешь жить вместе с Богом. Но бог очень не любит лодырей.

— Он женат? — спросил мистер Лисс.

— Кто?

— Проклятие, мальчик, в твоей голове столько незаполненного места, ты должен сдавать его в прокат, между твоих ушей целый чертовый склад, полный пустых полок. Боз! О ком я еще бы тебя спрашивал? Боз женат?

— Кику, ее голова раздулась, она ушла в тишину, и она просто ужужжала, так что ты никогда не узнаешь.

Мистер Лисс сложил большой костлявый кулак, и Намми вздрогнул, потому что думал, что мистер Лисс собирался его ударить. Но потом старик глубоко вздохнул, раскрыл кулак, похлопал Намми по плечу и сказал:

— Возможно, ты мог бы сказать это снова, но на этот раз на английском.

Озадаченный, Намми сказал:

— Это был английский.

— Скажи это мне на другом английском.

— Я знаю только один вид английского.

Бугристая рука мистера Лисса снова сжалась в кулак, но он все еще не ударил Намми. Он поднес кулак ко рту и некоторое время его грыз, а затем сказал:

— Что за Кику?

— Это миссис Бозмен, как я и сказал. Она была милой японской леди.

— Что ты имел в виду под «ее голова раздулась»?

— От укуса пчелы в ее шею. У нее была аллергия, но это не было известно до укуса. Ее лицо, говорят они, оно раздулось как воздушный шар.

— Что ты имеешь в виду под «она ушла в тишину»?

— «Тихие Луга». Кладбище вверх по Браун Беа Роуд. Пчела, она укусила и просто ужужжала прочь, но Кику, она умерла, так что ты никогда не узнаешь.

— У них есть дети?

— У Боза и Кику? Нет. Это хорошо, потому что теперь Боз тоже мертв, дети остались бы сиротами, все грустные и все.

— Нет, они стали бы едой для монстров, прямо как Боз. И так как он полицейский, теперь монстр-полицейский, — продолжил мистер Лисс, — мы будем иметь возможность взять его снегоход, потому что его не будет дома, чтобы нас остановить. Там не будет ни одного полицейского, они все будут заняты, будут убивать людей и делать те коконы, какие мы видели, и делать другие мерзкие дела, которые делают вонючие пришельцы.

— Я не заметил, что они воняют, — сказал Намми.

— О, они воняют. Они сильно воняют.

— Должно быть, что-то не так с моим носом.

Глава 4

За рулем «Джипа Гранд Чероки», щурясь от снега, Карсон О’Коннор-Мэддисон — с Майклом Мэддисоном — курсировали по Рэйнбоу Фоллс, охотясь на монстров.

Девкалион ранее рассказал им о больших грузовых автофургонах без опознавательных знаков с темно-синими кабинами и белыми грузовыми секциями, которые, по сути, выполняли миссию Аушвица, собирая граждан, которые насильственно покорялись, и доставляли их к уничтожающему оборудованию на товарном складе. Они нашли один из грузовиков и попытались захватить бригаду из двух человек в плен для допроса, притворившись, что также являются созданиями Виктора. Но водитель быстро распознал обман и сказал: «Вы не Члены коммуны», — и дальше оставалось только убить или быть убитыми.

Из предыдущего столкновения Карсон узнала, что этих самых новых големов Виктора победить сложнее, чем обычного мужчину или женщину, но намного легче, чем его предыдущие создания в Новом Орлеане. Она не знала, почему он прекратил производство практически непобедимых образцов, которых называл Новой Расой, разве что, может быть, неудачи с полным и постоянным контролем над ними вселили в него некоторый страх перед его собственными созданиями.

Так как они не могли думать о том, чтобы делать что-то еще, они теперь искали другой сине-белый грузовик в надежде, что смогут ранить бригаду вместо того, чтобы убить. При использовании правильного метода усовершенствованного допроса, возможно, раненых удастся заставить раскрыть текущий центр операций Виктора.

Снег осложнял поиски, уменьшая видимость и препятствуя мобильности даже для полноприводного автомобиля. Карсон любила ездить быстро, но это состояние дорог сдерживало ее.

Снег выводил из себя.

Карсон родилась в Байю[8]. Она была луизианской девочкой, которая любила каджунскую[9] еду и танцевала зидеко[10]. В качестве детектива отдела убийств в Новом Орлеане она поймала Виктора Гелиоса, также известного как Франкенштейн, и однажды он и все его создания в Большом Легком[11] умерли, она могла оглянуться назад на это дело как на волнительное приключение. На самом деле, даже на пике страха, они с ее партнером, Майклом, теперь ее мужем, получали удовольствие. Работа в полиции всегда была удовольствием. Поимка плохих парней была лучшим удовольствием из возможных. Оружие было удовольствием. Даже находиться под обстрелом было удовольствием, если стрелки терпели неудачу.

Они больше не были полицейскими, они были частными сыщиками и жили в Сан-Франциско. Здесь, в Монтане, они были не на своей территории и без полномочий, однако не без больших пушек, включая дробовик «Эрбен Снайпер», который стрелял пулями, способными завалить медведя гризли. Оружие такой силы было их собственным видом полномочий. Несмотря на пушки и даже на то, что они были экипированы штормовыми костюмами «Гор-Текс/Термолайт», ситуация в Рэйнбоу Фоллс была настолько безнадежной, что они не могли смеяться с заката, и шансы на веселье казались незначительными.

— Снег выводит из себя, — сказала Карсон.

— По-моему, ты уже десятый раз это говоришь, — заметил Майкл.

— Я скучна для тебя? Нашему браку конец? Тебе нужна женщина, которая будет говорить о снеге только хорошее?

— На самом деле скука меня заводит. У меня было достаточно волнений за всю жизнь. Чем ты скучнее, тем я становлюсь горячее.

— Ты практически перешел черту, Джонни Кэш[12]. Лучше следи за своей задницей.

В этом жилом районе в южной части города участки были площадью в половину акра и больше. Вечнозеленые растения поднимались так высоко, что их верхние ветки, казалось, сливались с небом, а дома под ними казались, по контрасту, меньшими, чем были на самом деле. Здесь была атмосфера Черного Леса, атмосфера волшебной сказки, но той, в которой тролль со страшными аппетитами мог появиться в любой момент. Видимые через дрожащую занавеску плотно падающего снега, огни каждого дома, казалось, мерцали, обещая загадку и магию.

Один из домов, расположенных дальше от улицы, чем многие другие, на участке площадью, по меньшей мере, акр, был точкой высокой активности. Несколько пикапов и внедорожников стояли на подъездной дорожке, находившейся возле дома, припаркованные под разными углами друг относительно друга, двигатели работали, а фары работали в режиме дальнего света. Выхлопной газ струился сквозь снег, и яркие парные лучи пробивали темноту, пронзая бурю, и выхватывали на различных расстояниях покрытые трещинами стволы деревьев.

Так как в этом районе не было тротуаров или уличных фонарей, Карсон подъехала к съезду с шоссе и остановилась, чтобы лучше оценить обстановку. Несколько человек стояли около машин, а еще один — всего лишь силуэт с этого расстояния — стоял наверху на переднем крыльце, как будто бы охраняя вход в дом. Комнаты за всеми окнами были освещены, и за их стеклами сновали суетящиеся фигуры.

— Наши или их? — поинтересовался Майкл.

Наблюдая рядом с ним за домом, Карсон сказала:

— Трудно сказать.

Отчетливый стук по окну водительской двери отвлек ее внимание. Мужчина с длинной толстой бородой в ковбойской шляпе и в теплом пальто стучал по стеклу дулом дробовика, который был нацелен на лицо Карсон.

Глава 5

Перевозчик № 1 еще не приехал, когда Девкалион вышел с отдаленной Расселл-стрит на автостоянку KBOW. Четыре автомобиля стояли в ряд слева от здания, а «Форд Эксплорер» стоял вне парковочной зоны, возле парадной двери. Судя по пару, который поднимался от падающего снега, таящего на капоте «Форда», двигатель внедорожника был заглушен только что.

Одноэтажное кирпичное здание занимала радиостанция. За ним высилась башня связи, здание с открытыми балками, покрытое рядом красных огней, мерцающих высоко в снежной ночи.

Двое мужчин, очевидно, из «Эксплорера», подошли к парадной двери. Они были повернуты к Девкалиону спинами, и поэтому не знали о его появлении. Скорее всего, они были людьми Виктора, наступательная команда, возглавляющая нападение на ночную смену станции. Но он не мог атаковать без какого-либо видимого подтверждения их намерений.

Одним шагом Девкалион перешел с парковки в приемную за парадной дверью. Свет был приглушен, а за стойкой никого не было.

Услышав, что в парадную дверь вставляется ключ, Девкалион развернулся на пятках и в тот же момент вывернулся из приемной в коридор по ту сторону закрытой двери. Он следовал за мужчинами на расстоянии, что требовало, чтобы он правильно предугадывал, куда они двинутся дальше.

На низкой громкости динамики, вмонтированные в потолок, передавали голос ведущих из прямого эфира. Судя по их словам, и легкому монтанскому акценту, это было местное ток-шоу, идущее в эти низкорейтинговые часы, когда пускать программу национального информационного агентства не было смысла.

На первой двери слева была пометка «МУЖСКОЙ». Девкалион перешел в небольшую уборную, в которой пахло дезинфицирующими средствами для унитазов с запахом сосны. Он не включил свет, но оставил дверь на дюйм приоткрытой для того, чтобы наблюдать за коридором.

Он услышал, как они вошли через приемную, а мгновениями позже прошли мимо него, не взглянув в его сторону. Они выглядели серьезно и решительно.

Углубившись внутрь здания, они открыли дверь, и кто-то в той другой комнате сказал:

— Уоррен? Ты разве не пошел домой?

Когда он вошел, дверь туалета работала беззвучно, и теперь Девкалион смело открыл ее и перешел в коридор позади Уоррена и другого мужчины. Они уже скрылись дальше по коридору в комнате с распахнутой дверью.

Тот же голос, приветствовавший Уоррена, стал вдруг встревоженным: «Эй, эй, что за черт?» — и донеслись звуки борьбы.

Девкалион пересек порог и увидел двух мужчин в заснеженной одежде — ту пару из «Эксплорера» — и третьего, в джинсах и толстовке. Парень в джинсах сидел на стуле у L-образного пульта управления, покрытого лампочками индикаторов, рычажками и переключателями. Один из противников наклонил его вниз, сильно прижав правую сторону лица к панели, когда другой мужчина вытащил из кармана лыжной куртки небольшой инструмент, похожий на пистолет. Это устройство, без сомнений, стреляло теми серебряными иголками с шариком на конце, лишающими людей свободы воли и которые, вероятно, имели и другую функциональность, не менее ужасную.

Тихий, как тень, Девкалион переместился, застав врасплох этого трутня из улья Виктора. Он схватил его за запястье, в котором находился мозговой зонд, сломал пальцы, как если бы это были хлебные палочки, выдавил оружие из захвата другого, прижал дуло к виску репликанта и нажал на спусковой крючок.

Девкалион, стоя вплотную к трутню, увидел, как его зрачки быстро расширяются, затем сокращаются до острия булавки, как будто бы освещение в комнате сначала приглушилось, а затем вспыхнуло с яркостью солнца. Он свалился на пол не менее стремительно, чем если бы блестящая бусинка в его виске обладала массой глыбы, унесшей его вниз.

Среагировав, возможно, быстрее, чем мог бы средний человек — но с черепашьей скоростью, если сравнивать с Девкалионом, — второй трутень отпустил инженера, лицо которого припечатывал к пульту управления. Он потянул руку в карман своей лыжной куртки. Его самоуверенность происходила из запрограммированной личности, которая декларировалась членами новейшей расы Виктора как высшая по отношению ко всем, кого они когда-либо встретят. Но как любая идеология, основанная на лжи, она не сможет быть опорой из-за противоречия с жестокой действительностью. Самой жестокой действительностью, с которой эти создания могли когда-либо столкнуться, были скорость и сила, которые Девкалион получил от необыкновенного удара молнии, вдохнувшей в него жизнь — и много больше, чем жизнь — пришедшую из бури.

Кулаки Девкалиона были размером с кувалду. Снесенный жестким ударом, пораженный трутень повернулся назад. Шквал ударов по горлу порвал трахею. Он ловил воздух ртом, но ничего не поступало. Лишенный дыхания, он не мог найти силы сбежать из удушающего захвата. Шейные позвонки раскрошились в этих тисках, и он свалился в объятия своего палача, а затем из них на пол, такой же несопротивляющийся, безвольный и безжизненный, как тряпки, стянутые в узел.

Первый трутень подвергся мозговому зондированию не так, как настоящие люди. Он оставался живым, дергался на полу как жук со сломанным панцирем, царапая ковер руками. Толчки вызывали щелчки зубами. Глаза бешено вращались в глазницах. Из носа извергался бледно-голубой пар, не ритмическими выдохами, а непрерывными струйками.

Девкалион нажал одним ботинком на шею создания, зафиксировав на месте. Он нажал сильнее, всем своим весом, пока треск и хруст позвоночника, как щелчок выключателя, не положил конец спазматическим движениям и выходу пара.

Когда он оторвал взгляд от мертвого трутня, то обнаружил, что инженер смотрел на него с ужасом. Габариты Девкалиона были не единственной его чертой из тех, что могли вселить будоражащий страх даже в самых бесстрашных людей.

За одним исключением, его раны быстро заживлялись, и он никогда не болел, но поврежденная часть его лица, ставшая таковой в результате столкновения с его создателем столетия назад, служила постоянным напоминанием, что он тоже был, в конечном счете, смертным. Возможно, во всем мире только у Виктора была сила, чтобы его уничтожить, но это была теория, подтверждения которой он избегал искать. Изломанная поверхность и гротескные вогнутости этой половины его лица частично скрывала сложная многоцветная татуировка, выполненная монахом тибетского монастыря. Дизайн был гениальным, отвлекающим взгляд от серьезных шрамов и отвратительных форм, на поверхности которых светлые чернила, казалось, находились в непрерывном движении. До сих пор Девкалион обитал в основном в ночи и тенях, потому что любой мог разглядеть через татуировку правду, если бы вглядывался достаточно долго — прямо как смотрел радиоинженер.

Также время от времени через его глаза проходили едва различимые импульсы света, как будто молния, которая вселила в него жизнь, осталась внутри него, бесконечно циркулируя по нервам. Он видел этот феномен во множестве зеркал веками; и даже если это могло его побеспокоить, то не по той причине, по которой пугало других.

Сшитый из трупов, он иногда беспокоился о том, что свет внутри мог быть признаком того, что когда свет оживил его, ему были переданы не только различные силы, но также душа, и, возможно, душа уникального свойства. Несмотря на то, что он пришел любить этот запутанно сплетенный мир со всем его изяществом и красотой, он был утомлен от раздора, который был также элементом плетения. И он устал от одиночества уникальности рождения не от мужчины и женщины. Он надеялся на лучший мир за этим местом, королевство мира и милосердия… и совершенной нежности. Но также его беспокоила возможность, что он обладал душой, потому что ярость и смертоносная жестокость его ранних лет, когда он был таким озлобленным и запутавшимся, оставили ему страшный груз вины, которую он обязан искупить. Возможно, господство мира не было наградой, которую он смог бы заслужить. Его внутренний свет мог быть адским огнем, от которого нельзя избавиться.

Встав со стула, инженер стоял в углу, образованном L-образным пультом управления, наблюдая за Девкалионом, как если бы он был настоящим демоном. Его круглое лицо и подвижные черты могли без труда складываться в улыбки и смех. Выражение шока и ужаса настолько не подходили к его обычному внешнему виду, что казались забавными, как непомерно преувеличенное выражение внезапного испуга, который мог примерить к себе мим, когда очень сильно стремился донести свою эмоцию аудитории без помощи голоса.

— Они не были людьми, — сказал Девкалион. — И независимо от того, как я выгляжу, я не один из них. Но многие из них направляются сюда, и они скоро будут здесь.

Рот инженера двинулся, хотя из него не донеслось ни единого звука. У него дрожали обе руки, так что он жестикулировал настолько хаотично, что не мог показать никакого знака, который имел хотя бы малейшее значение.

— Возьми себя в руки, парень. Ты должен сражаться или умрешь. Других вариантов нет. Сколько вас в здании?

Инженер сжал одну руку другой, как будто чтобы успокоить их обе, и когда, наконец, заговорил, его голос был неожиданно спокойным.

— Четверо. Нас всего четверо.

Глава 6

Джоко на грани величия. В изучении прелестного маленького домика, который делил с Эрикой Пятой. За пределами города Рэйнбоу Фоллс. Снег в окне.

Иногда Джоко сидел на вращающемся кресле перед компьютером. Иногда стоял на нем на коленях. Иногда стоял на нем. Стоял на нем и танцевал. Танцевал достаточно сильно, чтобы заставить кресло вращаться. Серебристые колокольчики на его красно-зеленой шапке весело звенели.

Иногда Джоко печатал ногами. Длинные уродливые пальцы. Уродливые, но гибкие и проворные. Хорошие для печатания пальцы ног.

Пальцы рук были тоже уродливыми. Все его тело было уродливым. Даже его странный язык с тремя волосками.

Джоко был опухолью.

Ну, он возник как опухолеобразное новообразование в биологически хаотическом теле одного из представителей Новой расы Виктора в Новом Орлеане. Затем у него появилось собственное сознание. Опухоль с собственной позицией. Надежды и мечты. И он быстро рос. Позже оторвался от тела хозяина. Стал чем-то большим, чем опухоль. Чем-то лучшим.

Он стал монстром. Некоторые люди визжали, когда видели Джоко. Другие падали в обморок. Птицы клевали его, пикируя. Кошки шипели, а крысы с писком убегали. Джоко был очень эффектным монстром. Уродливый череп. Бледная бородавчатая кожа. Прорезь рта без губ. Жуткие желтые глаза, оба слишком большие для головы, один больше другого.

Монстр заслуживал большего уважения, чем обычная опухоль. Никто не любил опухоли. Что там любить? Но о монстрах писали книги. Также снимали о них фильмы. Люди любили некоторых монстров так же сильно, как и боялись.

Если ты возник как опухоль с мозгом, тебе было нечего делать, кроме как расти. Джоко злился по поводу собственного самосовершенствования. Несмотря на то, что стал монстром и вынашивал планы даже на то, чтобы достичь большего, Джоко, тем не менее, оставался скромным. Он никогда не забывал, откуда пришел. Однажды опухоль — всегда опухоль.

Немного выше гнома, Джоко в тайне хотел быть ростом в шесть футов и два дюйма. И красавцем. С волосами на голове вместо волос на языке. В некоторых снах Джоко не был собой. В снах он был кинозвездой. Часто Джорджем Клуни. Иногда Эштоном Катчером[13]. Однажды он был Дакотой Фэннинг[14] и узнал, каково это, когда тебя все любят. Он хотел, чтобы он правда мог быть красивым мужчиной-кинозвездой. Ему было без разницы, какой именно, исключая Джонни Деппа. Джонни Депп пугал Джоко.

Мысль о Джонни Деппе заставила сильно трястись руки Джоко. Уродливые пальцы заклацали по клавишам, и на экране появилась тарабарщина. Он убрал руки с клавиатуры. Медленное глубокое дыхание. Легкое. Спокойное. Джонни Депп находился по меньшей мере в тысяче миль от Рэйнбоу Фоллс.

Джоко не просто печатал на компьютере. Не играл в игры. Не работал с электронными таблицами «Иксел». Он хакерствовал. Он был подключен к Интернету не через телефон или кабельную компанию, а через спутниковую тарелку на крыше. Джоко был абсолютным проходящим через файрволы, взламывающим шифры, создающим программные лазейки интернет-спекулянтом, который мог добыть больше данных, чем «Экссон»[15] добывал нефти.

Вот почему он носил красно-зеленую шапку с серебристыми колокольчиками. Его хакерскую шапку. У него было еще тринадцать шапок. Шапок для различных случаев. Джоко любил шапки.

Девкалион — «монстр монстров, первенец Виктора, наставник и знаток, легенда!» — доверил Джоко важное задание. Хакнуть защищенные файлы отдела транспортных средств. Выяснить, кто владелец сине-белого грузовика с определенным государственным номером.

Джоко был частью команды. Необходимым. Возможно, героем.

В прошлом у Джоко иногда случались провалы. Неудачи. Плюхи. Неуспех. Дурак. Болван, идиот, простофиля, глупец.

Но все это было позади. Теперь он собирался заставить свою мамочку им гордиться.

Эрика не была его биологической матерью. У бывших опухолей не бывает настоящих мам. Она усыновила его неофициально.

Они не ходили в парк, как это делают матери со своими детьми. И не ходили в город отведать содовую с мороженым. В редких случаях, когда люди видели Джоко, они хотели тотчас же избить его палками. Палки, зонтики, трости, ведра, все, что под рукой. До сих пор Джоко не был похож на тех монстров, которых большинство людей боялись, но также любили. Для собственной безопасности Джоко ограничивался этим домом и сорока акрами, которые к нему относились.

Эрика Пятая, которая сейчас жила под именем Эрика Сведенборг, была пятой из пяти идентичных жен, которых Виктор вырастил в своих резервуарах сотворения в Новом Орлеане. Первые четыре пришлись ему не по вкусу. Они были уничтожены. Виктор не верил в развод. Эрика Пятая тоже раздражала его. Но она сбежала той ночью, когда империя зла Виктора в Луизиане потерпела крах. Также взяла пачку его денег. Она была единственным членом его Новой расы, кто пережил эту катастрофу.

Вдруг Джоко снял последний пароль ОТС с его защитной оболочки так же легко, как раздел бы банан, и оказался внутри.

— Банзай! — крикнул он.

Он ввел государственный номер грузовика. Запросил информацию о личности владельца. Информация появилась на экране.

— Хуза! Хэра! Хурей!

Собственником грузовика была некоммерческая корпорация «Прогресс для совершенного порядка». Это звучало славно. Тепло и приятно. Прогресс был хорошей вещью. Совершенный порядок был хорошей вещью. Даже монстр с лимонно-желтыми глазами и практически не имевший должного нравственного воспитания мог увидеть, какие это были хорошие вещи.

У «Прогресса для совершенного порядка» был адрес. В Рэйнбоу Фоллс. Джоко распечатал его.

Когда он вышел из ОТС, он поискал веб-сайт «Прогресса для совершенного порядка». Такового не нашлось. Это было необычно. Подозрительно. У благотворительности должен быть веб-сайт. У всех есть веб-сайт.

Даже у Джоко был веб-сайт: www.jockothinksaboutlife.com[17]. Когда его посещало важное озарение о жизни, он писал там. Возможно, его мысли могли помочь другим людям. Всего несколько дней назад он написал: «Все кексы вкусные, но некоторые вкуснее других — что не должно оскорблять худшие кексы, просто такова жизнь. Я сам люблю с желе».

Джоко проверил публичные документы корпораций Монтаны. Их не требовалось хакать. У «Прогресса для совершенного порядка, Инк.» был адрес. Он совпадал с адресом из ОТС.

Генеральным директором был Виктор Лебен. Имя совпадало не точно. Виктор Франкенштейн. Затем Виктор Гелиос. Теперь Виктор Лебен. Виктор.

— Святой портной!

Буква «о» на экране в имени «Виктор» была похожа на глаз. Наблюдающий за Джоко. Виктор узнает, что Джоко его нашел. Виктор знал все.

На Джоко была надета футболка с нанесенным изображением Бастера Стилхаммера, величайшей звезды в истории «Уорлд Рестлинг Энтертейнмент»[18]. Футболка обычно придавала ему смелости. Но не сейчас.

Буква «о» в слове «Виктор». Наблюдающая. Невозможно. Но Виктор мог все. Виктор был всеведущим.

Плохо. Очень плохо. Ужасно. Катастрофа! Джоко вдруг переполнился негативной энергией. Нервы натянулись до боли. Сердце выскакивало от страха. Выкинь это, выкинь это. Танцуй! Танцуй! Джоко вскочил на ноги на кресле. Он отчаянно танцевал. Кресло вертелось. Виктор смотрел через букву «о» в своем имени, как-то, каким-то образом смотрел.

Танцующий, крутящийся, наблюдаемый Виктором, Джоко практически мертвец. Джоко был мертвым танцующим монстром.

Глава 7

За рулем своего «Лэнд Ровера» Дэггет ехал змеевидным маршрутом через Рэйнбоу Фоллс, уповая на интуицию полицейского, побуждающую его делать множество поворотов. Он подозревал, что, возможно, его направлял каприз, и ничего больше.

Фрост на пассажирском сидении изучал свой лэптоп. На экране моргала красная точка на фрагменте карты города, показывая текущее положение патрульной машины, которую вел Рафаэль Джармилло, шеф полиции. Днем раньше они секретно прикрепили к автомобилю Джармилло ретранслятор и после этого отслеживали его передвижения. С предыдущего утра шеф посетил множество мест по всему городу, и лишь одно из них имело несомненную связь с правоохранительной деятельностью.

— Да, — сказал Фрост, — он не просто приостановился у «Монтана Пауэр энд Лайт»[19]. Это конечная остановка.

«Лэнд Ровер» был оснащен полицейским сканером, но Дэггет и Фрост больше не занимались его прослушиванием. Более двенадцати часов назад Шеф Джармилло и его люди прекратили использовать обычный десятичный код, который мог понять любой полицейский в любом месте, и начали использовать собственный. Фрост пытался взломать его с помощью компьютера, но потерпел неудачу. Те части полицейских передач, которые не были этим кодом, были лаконичными отчетами, ничего не разоблачающими.

— Ты хочешь направиться к энергетической компании? — спросил Фрост. — Посмотреть, что происходит?

— Думаю, что пока шеф чем-то занят, мы можем остановиться у его дома и немного поговорить с его женой.

Дэггет и Фрост, которые находились в городе три дня, были агентами настолько секретного отдела ФБР, что он был даже неизвестен директору бюро. Они полагали, что в Рэйнбоу Фоллс происходило что-то ужасное, но у них не было никаких зацепок по поводу того, что именно. Информатор, который предупредил их о ситуации, знал только, что в течение последней пары лет в этот город на какую-то деятельность переводились громадные деньги, направляемые в некоммерческую организацию с названием «Прогресс для совершенного порядка». Сумма была настолько огромной, — денежные средства отмывались через такое большое количество счетов до того, как доходили сюда — что это намекало на криминальное предприятие невероятных размеров.

А этим вечером от босса своего отдела, Мориса Мумо, находящегося в округе Колумбия, они узнали, что Денежный человек, источник этих денежных средств, планировал прибыть куда-то в район Рэйнбоу Фоллс на следующий день. Если позволит погода, он прилетит на вертолете из Биллингса. Денежный человек был выдающейся личностью. Если он собирался появиться лично, замысел — независимо, к какому аду он может привести — должен включать в себя ту или иную стационарную точку.

— Поговорить с женой Джармилло? — Фросту идея не понравилась. — Я еще не готов засветиться.

— Я не говорил, что мы будем светить своими удостоверениями бюро. Мы задурим ей мозги какой-нибудь историей, просто чтобы увидеть, что она может сказать, просто, чтобы заглянуть в дом.

Фрост покачал головой.

— Из меня никакой хренов артист.

— Ты видел меня в действии. Я могу делать больше, чем просто шляться. Ты просто будешь стоять там, улыбаться и кивать, предоставь остальное мне.

Фрост посмотрел на моргающую точку на карте лэптопа, а затем всмотрелся через лобовое стекло на падающий снег. Весь день атмосфера в Рэйнбоу Фоллс была странной, тревожной. Он не мог сказать, почему. Поведение полиции наводило на мысль, что они вовлечены в какую-то секретную и, возможно, незаконную деятельность, но это само по себе не было тем, что настолько серьезно его встревожило. Последние несколько часов он чувствовал, что видимая нормальность Рэйнбоу Фоллс была ложной, как будто бы привлекательный и милый городок был всего лишь гипер-реалистичной картиной на театральном занавесе, который в любой момент можно сдвинуть в сторону, открывая другой город, состоящий из странных и омерзительных строений на грани краха, узких извилистых улиц, и в тени ползучих диких тварей без названия.

Сейчас, когда город уступал отбеливающему снегу, он казался не скрывающимся под покровом, который позже сойдет под воздействием восстанавливающего солнца, а полностью исчезающим из нашего мира. Будто когда снег, в конечном итоге, растает, Рэйнбоу Фоллс исчезнет, как если бы никогда и не существовал.

Фрост не был человеком, которого легко напугать. До настоящего времени у него никогда не было фантазий, в которых из теней появляются домовые, а буки мерещатся в каждом углу. Проблема была не в нем. Рэйнбоу Фоллс был проблемой. Что-то очень нехорошее было с этим местом.

— Ладно, — сказал он. — Давай, поговорим с женой Джармилло.

Глава 8

В дополнение к парню в ковбойской шляпе и теплом пальто, из ночи и снега материализовались еще двое мужчин. Они также были вооружены дробовиками.

У Карсон и Майкла были «Эрбен Снайперы», а также пистолеты, но, сидя в «Гранд Чероки», они были в таком положении, что не могли открыть ответный огонь.

Она сказала Майклу:

— Я могу включить передачу и втопить газ.

— Плохая идея. Я не выпил таблетку непобедимости этим утром.

— И что нам делать?

— То, что они от нас захотят, — сказал Майкл.

— Это кроличий разговор. А мы не кролики.

— Иногда ты слишком крутая, говорю для твоего же блага.

Парень с длинной бородой снова постучал по ее окну дробовиком. Он выглядел так, как будто страдал запором с рождения. Когда она ему улыбнулась, его хмурый вид только накалился.

Карсон подумала о Скаут, своей малышке, которой не было еще семи месяцев, оставшейся в Сан-Франциско, под опытным уходом Мэри Маргарет Долан, домработницы и няни. У ее маленькой дочери была улыбка, которая могла растопить ледники. При мысли о Скаут Карсон обуял страх того, что она может никогда не увидеть дочь снова.

Заглушив двигатель, она сказала:

— Они допустят ошибку. Мы освободимся.

— «Все для пользы этого лучшего из всех возможных миров»[20].

— Кто это сказал?

— Не знаю. Один из Маппетов[21]. Возможно, Кермит.

Они открыли двери и вышли из внедорожника, подняв руки, чтобы показать, что не вооружены.

Ковбой с длинной бородой отступил от Карсон, как будто она была самым большим и противным куском дерьма, который он видел. Его лицо наводило на мысли о бесстрашии, но быстрое поверхностное дыхание, видимое по частым выдохам на морозе, сильно противоречило его свирепому выражению. Он повел ее к передней части «Гранд Чероки».

Один из других вооруженных людей сопроводил Майкла от пассажирской двери и сказал ему стать рядом с Карсон. На нем тоже была ковбойская шляпа и кожаное пальто с воротником из бараньей кожи. Холодный воздух показал, что его дыхание было менее возбужденным, чем у другого мужчины. Но его глаза, постоянно перескакивающие с Карсон на Майкла и на различные точки в ночи, показывали страх, который он старался скрыть.

Это не были создания Виктора. Это были настоящие люди, которые откуда-то знали, что за кулисами в эту с виду спокойную монтанскую ночь происходили ужасающие события.

Третий мужчина, который быстро обыскивал внедорожник, показался с обоими их дробовиками и одним «Эрбен Снайпером».

— У них есть здесь еще один. Никогда не видел таких. Пистолетный захват. И, судя по всему, заряжен большими пулями, не картечью. У них есть два пистолета и ранец, полный запасных магазинов и боеприпасов для дробовиков.

Второй ковбой посмотрел на бородатого.

— Что будем делать, Тиг?

Тиг показал на «Эрбен Снайпер» и сказал Майклу:

— Можешь объяснить, откуда у тебя пушка, которую держит Арвид?

— Она выпущена для полиции. Больше никому не доступна.

— Вы из полиции?

— Раньше были.

— Но не здесь.

— Новый Орлеан, — сказал Майкл.

— Раньше были, но все еще храните оружие только для полицейских.

— Мы сентиментальные, — сказал Майкл.

Тиг сказал:

— Мэм, вы можете удержать такое мощное оружие?

— Я могу удержать его, — сказал Карсон, — и я могу удержать тебя.

— Из какого вы отдела полиции?

— Лучшего. Детективы. Отдел убийств.

— Вы выглядите прямо как родственники, так ведь?

— Так у нас меньше недопонимания, — сказала Карсон.

Тиг сказал:

— Моя жена похожа на тебя.

— Становись на колени и благодари Бога каждую ночь за эту женщину.

Большинство людей не решались смотреть прямо в глаза, как Тиг. Его пристальный взгляд был острым, как скальпель. Карсон могла почти слышать, как ее взгляд бьется о его со стальным звуком.

— И что же вы делаете, объезжая окрестности, вооруженные до зубов? — спросил Арвид.

Карсон бросила взгляд на Майкла, он поднял брови, и она решила добавить немного правды, чтобы увидеть, что из этого выйдет.

— Мы охотимся на монстров.

Три ковбоя притихли, взвешивая ее слова, бросая взгляды друг на друга. Падающий мягкий тихий снег, пар от дыхания в холодном воздухе, огромные темные деревья, медленно покрывающиеся белым, вдоль улицы… Их спокойная реакция на ее странное заявление говорила о том, что они пережили что-то, отчего охота на монстров стала казаться им таким же приемлемым занятием, как и любое другое.

— Что вы видели? — спросила она.

Безымянный ковбой сказал своим приятелям:

— У них есть пушки. Значит, они, должно быть, как мы. Им нужны пушки.

— Клинт прав, — сказал Арвид. — Тем машинам-убийцам пушки не нужны. Мы видели, что они могут делать без пушек.

Майкл сказал:

— Машины?

В отличие от Арвида и Клинта, Тиг не опустил дробовик.

— Они выглядят как настоящие люди, но ими не являются. Чувствую, что они нечто вроде Терминатора, только еще необычнее.

— Космические пришельцы, — заявил Арвид.

— Еще хуже, — сказала Карсон.

— Не знаю, что может быть хуже.

Тиг сказал:

— Мэм, хотите сказать, что знаете, кто они такие?

— Нам надо уйти с улицы, чтобы обсудить это, — предложила Карсон. — Мы не знаем, кто в любой момент здесь может появиться. Клинт прав — вы и мы — мы на одной стороне.

— Возможно, — сказал Тиг.

Она указала на дом, расположенный глубоко в деревьях, и все припаркованные машины на подъездной дорожке, фары которых светили в разных направлениях.

— Кажется, вам нужно защитить это место. Жена, которую ты упоминал — она там?

— Да, там.

— Как ее зовут?

— Калиста.

— Ставлю, что Калиста примет решение по поводу нас с Майклом в пять раз быстрее, чем ты. Должно быть, ей не помешало бы тебя иногда шлепать по заднице, чтобы ты принимал решения быстрее.

— Я осторожный. Ей это нравится.

— Ей приходится.

Они снова принялись играть в гляделки, и после того, как в уголке рта у Тига возникло подобие улыбки, он опустил дробовик.

— Хорошо, вооружайтесь. Пойдем со мной, обменяемся информацией, посмотрим, сможем ли мы все выбраться живыми из этой передряги.

Арвид вернул «Эрбен Снайпер».

Майкл залез на пассажирское сидение «Гранд Чероки», а Карсон снова устроилась за рулем. Когда она зажгла фары, Арвид и Клинт уже вернулись на свои караульные посты, исчезая в снеге и кустарнике.

Она проехала вперед вдоль уступа дороги и повернула направо, на подъездную дорожку, следуя за Тигом, который уже прошел половину пути до дома.

Припарковавшись за последним внедорожником в караване, Карсон увидела, что впереди было больше автомобилей, чем она думала поначалу, не меньше дюжины. Участок оказался больше, чем казался с улицы. Единственная полоса асфальта искривлялась после дома к низкому зданию, возможно, сочетанию гаража и мастерской.

Когда она вышла из «Джипа» то услышала, что двигатели некоторых других автомобилей работают на холостых — они освещали фарами снежную ночь. Кое-где в тенях между машинами парами стояли люди, тихие и бдительные.

Пересекая двор к переднему крыльцу, Карсон сказала Тигу:

— Эти люди — ваши соседи?

— Нет, мэм, — сказал Тиг. — Мы принадлежим одной церкви. Мы были на семейном собрании, которое проходит один раз в месяц в придорожной закусочной, принадлежащей мэру Поттеру, когда эти пришельцы — или чем бы они ни были — напали на нас. Мы потеряли троих хороших людей. Не детишек хотя бы, спасибо Господу.

— Какая церковь? — спросил Майкл.

— Церковь Всадников небесных, — сказал Тиг, когда они подошли к крыльцу. — Наши родные, которые умерли раньше — мы считаем, что они все проехали сегодня на небесных конях через врата Рая, но это не так сильно утешает, как должно бы.

Глава 9

Нэнси Поттер, жена мэра Рэйнбоу Фоллс, была поначалу недовольна расположением двадцати шести фарфоровых статуэток, стоявших на трех полках за стеклянной витриной в гостиной Поттеров. В течение часа ее недовольство превратилось в раздражение, которое выросло в злость, обострившуюся до ярости. Если бы фарфоровые статуэтки были настоящими людьми, она бы их всех убила; она бы выпустила им кишки, оторвала головы и сожгла.

Если бы настоящая Нэнси Поттер не была мертва, эта Нэнси Поттер избила бы ее до смерти — прежде всего, за то, что та купила эти статуэтки. Три полки с двадцатью шестью фарфоровыми фигурками просто невозможно было привести в порядок так, чтобы они радовали глаз. Во-первых, когда она пыталась расположить одинаковое количество на каждой полке, то лучшим вариантом было: девять, девять, восемь. Во-вторых, идеальным количеством для каждой полки, чтобы гарантировать, что она не будет выглядеть слишком пустой и слишком нагруженной, было двенадцать. Она могла заставить их выглядеть сносно при одиннадцати на полку, но для этого ей все еще не хватало семи статуэток. Настоящая Нэнси Поттер, очевидно, не беспокоилась о необходимости наличия симметрии во всем, о порядке и балансе.

Каждый Член коммуны понимал, что идеальная симметрия, абсолютный порядок, баланс и согласованность были важными правилами. Множество важных правил, ни одно из них не было более важным, чем другое: постоянная концентрация, эффективность, безусловное равенство, согласованность, покорность Создателю коммуны, принятие холодного рассудка и отторжение сентиментальности…

Настоящая Нэнси Поттер была типичным человеком, недостаточно концентрирующимся, неэффективным. Что уж говорить о сентиментальности! Эти двадцать шесть фарфоровых статуэток были ангелами. В течение часа, которые репликант Нэнси потратила, пытаясь навести симметрию на полках, росло ее отвращение не только к отсутствию порядка, но и к этим всем слащавым, сентиментальным, безвкусным, бессмысленным ангелам в их приводящих в бешенство позах тупого притворного поклонения и тупой самодовольной набожности. Они — оскорбление разума, удар по интеллекту и преступление против эффективности. Если бы настоящая Нэнси Поттер была здесь, Член Коммуны Нэнси избила бы ее до смерти, но до этого впихнула бы всех этих долбаных фарфоровых ангелов в долбаный рот женщины или в какое-нибудь другое долбаное отверстие.

Раздраженная, она кинула двух ангелов на пол и топтала их, пока они не стали бесполезным мусором. В результате осталось двадцать четыре фигурки, по восемь на полку: баланс. Они, тем не менее, все еще оставались ангелами, да и полки выглядели слишком пустыми, чтобы радовать глаз. Она сорвала еще две фарфоровые фигурки с витрины, кинула на пол и топтала их, топтала, а затем еще две, и еще две. Уничтожение этих слезливых безделиц принесло ей интеллектуальное удовлетворение, огромное удовлетворение, сокрушение таких примитивных символов полного невежества. Она презирала их, эти мерзкие маленькие крылатые тотемы, она ненавидела их, и она ненавидела глупых людей, которые их коллекционировали. Они должны умереть, всех до одного невежественных людей необходимо ликвидировать, потому что с ними умрут и их идиотские фантазии, их дебильные, неразумные, иррациональные, глупые, тупые, безрассудные, слабоумные, незрелые убеждения, идеи и надежды. Все до одного самодовольные, самообманывающиеся мужчины, женщины и дети должны умереть — особенно, дети, они хуже всего, эти мерзкие выделения от невообразимо грязного биологического процесса — их всех нужно растоптать, растоптать, разломать, раздробить, ИЗМЕЛЬЧИТЬ ДО МЯСНОЙ ПАСТЫ!

Из арки между гостиной и холлом нижнего этажа Ариэль Поттер сказала:

— У тебя не навязчивая идея?

Это была ненастоящая Ариэль, которой было четырнадцать лет. Та Ариэль была мертва. Эта Ариэль была светловолосой и голубоглазой, как и другая; но она была запрограммирована и произведена немногим более девяти дней ранее.

— Потому что если у тебя навязчивая идея, я должна сообщить о тебе нашему Создателю. Он должен тебя отозвать.

Члены Коммуны были эффективными и сконцентрированными, как машины. Эффективность приравнивалась к морали; неэффективность была единственным грехом, который мог быть у таких, как они. Единственное, что могло привести кого-либо из них к неэффективности — навязчивая идея, к которой некоторые из них были предрасположены. Не многие. Склонность к навязчивой идее легко распознавалась техническими специалистами Улья в течение трех дней после их создания. Техники распознавали 99,9 процентов этих дефектных образцов и возвращали обратно в состояние материнской массы, из которой все они создавались. После того, как каждый урожай Членов коммуны был протестирован, вероятность помешательства вне Улья была практически нулевой.

Тем не менее, каждый отдельный такой представитель, действующий в мире за пределами Улья, может сломаться так сильно, что это сможет заметить человек. Следовательно, каждая невыявленная навязчивость может выдать существование расы Членов коммуны и может предупредить человечество о секретной войне, ведущейся против них.

— У меня нет навязчивости, — сказала Нэнси.

Ариэль одарила ее безликим, бесстрастным взглядом, так как они были абсолютно равноправными.

— Тогда что ты делаешь?

— Я устраняю хаос и навожу порядок в этом ужасно беспорядочном доме.

Ариэль обвела взглядом разбитые вдребезги фарфоровые фигурки на полу.

— По мне, так это не похоже на порядок. В чем я ошибаюсь?

Широким жестом Нэнси показала на оставшихся на полках ангелов, а затем ее раскрытая рука превратилась в сильно сжатый кулак, которым она потрясла.

— Сначала я должна уничтожить эти дурацкие иконы. Здесь обычная логика. Это безвкусные символы абсурда и беспорядка. Когда я совершенно, окончательно и навсегда уничтожу эти омерзительные, жалкие, отвратительные иконы, то, конечно, соберу каждый осколок, кусочек, обломок, каждый след пыли, и гостиная тогда станет упорядоченной, спокойной, опрятной.

Ариэль изучала Нэнси в тишине в течение полуминуты, а потом сказала:

— Разве чрезмерное использование прилагательных и наречий не показатель навязчивого расстройства?

Нэнси обдумала вопрос. В отношениях между Членами коммуны предполагалась сила интеллекта и правдивость. Разрушение ангелов довольно сильно обострило ее чувства.

— В данном случае это лишь показатель интенсивности моей концентрации на задании. Я полностью сфокусирована, точнее, чем астрономический телескоп, чем лазер.

Секунду подумав, Ариэль сказала:

— Я съела почти все в холодильнике и половину того, что в кладовке. И все еще голодна. Думаю, проблема в том, что я жажду начать. Я хочу выйти в амбар и превратиться в то, чем являюсь.

— Но ты — вторая фаза, — сказала Нэнси. — Ты не запрограммирована начинать работу до субботы, когда все люди в городе умрут, а мы получим полный, полноценный контроль.

Ариэль кивнула.

— Но думаю, что я такая же, как ты. Я так же сфокусирована, как лазер, так же посвятила себя миссии, так же жажду стремиться к эффективности, и из-за этого никак не могу ждать. Логика говорит мне действовать с разумом, разум говорит мне действовать только при достаточных основаниях, а у меня есть достаточные основания, потому что я не могу больше ждать, я просто не могу, не могу, ожидание — это совершенная пытка, мучение, я должна делать это, должна стать тем, чем мне предназначено быть, этой ночью, сейчас, прямо сейчас!

В течение двенадцати секунд Нэнси размышляла над представлением Ариэль о ее прецеденте. Как и у всех Членов коммуны, календарь за тысячу лет и часы были частью программы, и она всегда знала время с точностью до секунды, без необходимости носить наручные часы.

Нэнси сказала:

— Своевременность — часть эффективности. Если ты способна выполнить свои обязательства раньше, чем запланировано, это всего лишь означает, что ты даже более эффективна, чем было заложено при твоей разработке.

— То, что я готова раньше, чем запланировано, — сказала Ариэль, — подтверждение гения нашего Создателя.

— Он величайший гений из всех когда-либо живших. И моя неспособность терпеть этих тупых, тупых, тупых долбаных ангелов — подтверждение моей преданности Коммуне.

— За Коммуну, — сказала Ариэль.

Нэнси повторила:

— За Коммуну.

— Ты сейчас пойдешь со мной в амбар?

— Дай мне раскрошить оставшиеся статуэтки.

— Хорошо, если это тебе нужно.

— Нужно. Мне это просто необходимо. Потом я помогу тебе с превращением.

— Только побыстрее, — сказала Ариэль. — У меня тоже есть потребности. Мне нужно быть в амбаре, превращаться. Мне это нужно так сильно, что я чувствую, что взорвусь, если не сделаю этого в ближайшее время.

Члены Коммуны производились бесполыми, изготовлялись вместо того, чтобы зачинаться. У них не было способности или тяги к сексу. Но Нэнси была чертовски уверена, — то, что она сейчас чувствовала, должно быть близко к тому, чем являлся для людей продолжительный секс: мощное периодическое напряжение энергии, которая проходила дрожью по всему телу, энергии, получаемой от чистой черной ненависти ко всему человечеству и всем живущим существам, созданным не в Улье, ненависти настолько сильной и настолько горячей, что она почти думала, что взорвется в огненном столпе, и с энергией и ненавистью пришло великолепное видение мертвого мира, бедствующего, безмолвного и освобожденного от смысла.

Нэнси смела оставшиеся фарфоровые статуэтки со стеклянных витрин полок. Она растоптала их, одну за другой, топтала и измельчала их пятками и пинала обломки. Она схватила голову ангела и кинула через комнату с такой силой, что острый кусок сломанной шеи застрял в гипсокартоне. Стеклянная голова с нимбом, размером со сливу, уставилась на нее, как будто бы удивившись, как голова трофейного оленя, повешенная охотником на стену. Топча, размельчая, пиная, Нэнси вдруг почувствовала, что пронзительно кричит с чем-то похожим на неистовое наслаждение, ее резкие выкрики отражались от стен гостиной, и дикий звук придавал ей энергии, возбуждал ее.

Ариэль, должно быть, тоже была возбуждена, потому сделала единственный шаг от арки в комнату, и стояла, пронзительно крича вместе с Нэнси. Она подняла кулаки и трясла ими, и бросала голову назад и вперед, хлеща плечи длинными светлыми волосами. Ее глаза светились интеллектом и рассудком. Ее голос был сильным и чистым от интеллекта и рассудка. Она не подавила триумф Нэнси, скорее, поддержала его; это был крик девчонки хоть куда.

Глава 10

Мистер Лисс припарковался на обочине и выключил фары, и все светящиеся падающие снежинки в темноте стали тусклее, как будто свет выключили в каждой из них.

— Ты уверен, что это дом Бозмена?

Намми сказал:

— Да, сэр. Это место всего в одном квартале от места, где бабушка жила до того, как прилетели марсиане.

Уютный кирпичный дом был одноэтажным, с белыми ставнями на окнах. На переднем крыльце были железные выкрашенные белой краской перила и белые железные угловые стойки, а также то, что называется крышей из отожженного алюминия. Намми всегда интересовался, где они нашли печь, чтобы выпечь что-то настолько большое, как крыша.

— Пичез, ты уверен, что он живет один?

— Кику, она умерла, и детей никогда не было.

— Давно ли Кику купила себе земельный участок?

— Она не покупала земельный участок, это было место на кладбище.

— Наверное, ты не понял. Давно она умерла?

— Около двух лет назад. Раньше, чем бабушка.

— Возможно, Бозмен живет не один.

— Кто может с ним жить? — поинтересовался Намми.

— Девушка, бойфренд, кто-то из них, его бабушка, чертов домашний аллигатор. Откуда, нахрен, мне знать? Сукин сын может жить с кем угодно. Если бы ты использовал свой мозг, мальчик, ты бы не задавал столько тупых вопросов.

— Боз живет один. Я абсолютно уверен. В любом случае, там нет света, дома никого нет.

— Аллигаторы могут видеть в темноте, — сказал мистер Лисс. — Но давай, пошли. Мне нужен этот снегоход, и я хочу выбраться из этого чертова городишки.

Соседний дом тоже был темным, а уличных фонарей не было. Асфальт и газоны были покрыты снегом, но хотя это белое одеяло, казалось, испускало свет, на самом деле это было не так. И падающие снежинки были такими крупными, что походили на лягушек, так что видимость была низкой. Даже если кто-то мог смотреть из окна, он бы не смог увидеть, что мистер Лисс нес ружье, закрепленное справа.

У мистера Лисса в карманах его большой куртки было два пистолета и все необходимые типы дополнительных пуль. Он нашел оружие в доме проповедника, который они спалили дотла, так как он был полон гигантских коконов, внутри которых росли монстры. Мистер Лисс сказал, что собирался заплатить за оружие своими лотерейными выигрышами — у него был билет в кошельке, и он знал, что у него выигрышный номер — но у Намми было нехорошее чувство, что на самом деле мистер Лисс его просто украл. Мистер Лисс, как и другие люди его типа, никогда не ходили в церковь будучи взрослыми.

Снег слегка хрустел под ногами, когда они обходили дом к заднему крыльцу, где их нельзя было увидеть с улицы. Мистеру Лиссу не потребовался набор отмычек — когда он проверил дверь, ведущую на кухню, она открылась вовнутрь, скрипнув петлями.

Намми вдруг не захотелось заходить в дом офицера Барри Бозмена, не потому что это неправильно — входить в дом, когда тебя не приглашали, а потому что их внутри ждало что-то плохое. Он не знал, откуда, но знал. Нездоровое, скользящее чувство в желудке. Скованность в груди, которая мешала ему дышать глубоко.

— Давай уйдем сейчас, — прошептал Намми.

— Некуда идти, — сказал мистер Лисс. — И нет времени туда идти.

Старик пересек порог, провел рукой вдоль стены около двери и включил свет.

Когда Намми неохотно последовал за мистером Лиссом, то увидел Боза в нижнем белье и распахнутом халате, сидящем на стуле за кухонным столом. Голова Боза была наклонена назад, рот широко раскрыт, глаза завалены.

— Мертв, — сказал мистер Лисс.

Намми определял смерть, когда видел ее.

Несмотря на то, что офицер Бозмен был мертв, Намми было неудобно смотреть на него в нижнем белье. Ему также было неудобно, потому что казалось неправильным глазеть на мертвого человека, когда он не знал, что ты там и не мог сказать, чтобы ты убрался или придал ему вид поприличнее.

Ты также не мог отвести взгляд от мертвого человека. Также могло показаться, что ты смущал его, как будто это была его вина, что он мертв.

Если ты знал умершего человека, например, Боза — или бабушку — ты ощущал себя немного так, как будто тоже хотел умереть. Но ты просто должен был смотреть на него в любом случае, потому что это был последний раз, когда ты мог его видеть, за исключением фотографий, а фотографии были всего лишь фотографиями, они не были человеком.

Серебряная бусинка, блестевшая в левом виске Боза, прямо как бусинки на лицах тех зомби-людей в тюремных камерах.

Все люди в тюрьме ждали, как хорошие собаки, которым сказали: «Стоять». А затем пришел красивый молодой человек и превратился в ангела, но потом не в ангела, и затем расчленил их всех и вобрал в себя.

Намми надеялся, что красивый молодой человек в ближайшее время здесь не появится.

Мистер Лисс закрыл заднюю дверь и пересек комнату, оставляя комки снега на виниловом полу.

Он осмотрел труп вблизи, но не прикасался к нему.

— Он умер достаточно давно. По меньшей мере, восемь или десять часов назад, возможно, больше. Возможно, это случилось перед рассветом.

Намми не понимал, как можно знать, когда умер человек, и он не хотел этому учиться. Чтобы научиться такой вещи, нужно смотреть на множество мертвых людей и, скорее всего, изучать их с близкого расстояния, но что Намми хотел больше всего, так это никогда не видеть других мертвых людей, пока он жив сам.

Мистер Лисс поднял со стола какой-то пистолет, сделанный из блестящего металла. Он покрутил его так и сяк, изучая.

На столе стояла чаша со свежими фруктами: несколько бананов, груша, пара больших яблок, которые казались неспелыми. Мистер Лисс нацелил странный пистолет на яблоко и нажал на спусковой крючок. С-с-а-а-а-п! Тут же на яблоке появилась блестящая серебристая бусинка, как на лице офицера Бозмена.

Мистер Лисс нажал на спусковой крючок еще раз, но ничего не произошло. Когда он выстрелил из пистолета третий раз — С-с-а-а-а-п! — во втором яблоке теперь тоже была серебристая бусинка. В четвертый раз снова ничего не произошло.

— Двухцикловый механизм. Что он делает на втором цикле? — спросил мистер Лисс.

На кухне не было никаких циклов, ни бицикла[22], ни трицикла, ни мотоцикла.

Намми не знал, что ответить на вопрос старика, и он не хотел, чтобы на него снова ворчали и говорили, что он тупой. Они оба знали, что он тупой, он всегда был таким, так что никому из них не требовалось вспоминать об этом постоянно. Намми хранил молчание.

Когда мистер Лисс вернул пистолет, стреляющий серебряными бусинами, на стол, где и нашел его, из гостиницы донеслась фортепьянная музыка. У Боза было фортепьяно. Он называл его честным[23], из-за чего Намми думал, что изначально оно должно было находиться в церкви или в другом таком чистом и святом месте, не в каком-нибудь баре. Кику играла на пианино и учила играть Боза, но никто из них не мог играть сейчас, оба были мертвы.

— Пойдем отсюда, — сказал Намми.

— Нет. Мы сейчас внутри, мальчик, — старик поднял свое ружье. — Трусость часто хорошая вещь, но бывают моменты, когда она может тебя убить.

Мистер Лисс пошел к двери, ведущей в коридор, она была открытой. Он нащупал выключатель, и темный коридор осветился.

Когда мистер Лисс вышел из кухни, Намми решил, что находиться наедине с мертвым человеком страшнее, чем пойти посмотреть, кто за пианино. Он последовал за стариком.

Музыка была приятной, но печальной.

Гостиная в конце коридора оставалась темной. Намми стало интересно, как кто-то мог играть так хорошо на пианино в полной темноте.

Глава 11

Сэмми Чакраберти никогда не стоял без дела, ожидая пока кто-то другой все сделает. Он всегда двигался, делал, думал, разбирался с заданием, существовавшим в данный момент, но одновременно планировал на будущее. Он вставал в пять-десять, весил всего 130 фунтов, ел за двоих, но не набирал ни унции, потому что был таким активным, и его обмен веществ всегда проходил на повышенных оборотах.

Он помогал адаптировать существующее вещание к ситуации отказа всех телефонных сервисов и доступа к Интернету — это случилось посередине ток-шоу и тогда казалось кризисом. Теперь это уже не было кризисом, не было даже проблемой, учитывая то, что два человека были только что убиты — люди или что-то похожее на людей — и KBOW погрузилась в Сумеречную зону.

Сэмми побежал из инженерской аппаратной на небольшую кухню, в которой был холодильник, микроволновка, мороженица и кофе-машина. Сэмми рывком открыл ящик шкафа, в котором находилась мелкая посуда и различная кухонная утварь, включая несколько ножей, и выбрал самый большой и острый нож.

В двадцать три года Сэмми уже был руководителем программы на радиостанции, директором по продвижению и директором по общественным делам. Он жил в недорогой двухкомнатной квартире, водил старенькую «Хонду» и вкладывал половину дохода, остававшегося после уплаты налогов, в создание собственного онлайн-магазина, торговавшего с большим успехом. Его план заключался в том, чтобы стать главным управляющим к двадцати шести годам, купить KBOW к двадцати девяти и использовать ее как платформу для разработки новаторской программы, которая будет достаточно привлекательной, чтобы продаваться по всей стране.

Экстраординарные события последних нескольких минут могли привести к тому, что его план будет отсрочен на год, возможно даже на полтора. Но Сэмми Чакраберти не мог и думать о каких-либо обстоятельствах, которые могут задержать его на более долгий срок или совсем разрушить планы.

Ральф Неттлз, их инженер, был здоровяком, известным своей надежностью, верностью и здравым смыслом. Так что, должно быть и правда, что Уоррен и Энди пытались его убить, что этот татуированный незнакомец сохранил его жизнь и был их союзником, и что бледно-голубой пар действительно извергался из ноздрей Уоррена в предсмертной агонии, как будто он был больше не человеком, а машиной, в которой сломался какой-то резервуар с хладагентом. Это должно быть правдой, но любой бы предпочел иметь более весомые доказательства.

В аппаратной кроме Ральфа и великана находился Берт Когборн, агент по продаже рекламы станции и рекламный копирайтер, а также Мэйсон Моррелл, ведущий их ток-шоу по будним вечерам, который переключился с ведущего прямого эфира в сегмент предварительно записываемых передач, защищенных от таких непредвиденных случаев, как этот. Ну, не совсем, как этот. Под непредвиденными случаями Мэйсон подразумевал неожиданные приступы диареи во время эфира. Все, кроме незнакомца выглядели озабоченными и сбитыми с толку.

Пока не было Сэмми, тело Уоррена Снайдера было оголено до талии, а штаны приспущены достаточно для того, чтобы обнажить полностью торс, от груди до паха.

— Я не знаю точно, что вы увидите, — сказал Девкалион, — но я уверен, что этого будет достаточно, чтобы убедиться, что это был не настоящий Уоррен Снайдер.

Великан стал на колени перед трупом и воткнул в него нож, прямо под грудной костью.

Мэйсон Моррелл открыл от удивления рот, возможно, не из-за того, что расчленение трупа шокировало или испугало его, а только для эффекта, чтобы намекнуть, что он, звезда эфира, был по природе более чувствительным, чем те, кто трудился за сценой его шоу. Сэмми нравился Мэйсон, хотя у этого парня всегда были перепады настроения, находился ли он за микрофоном или без него, и иногда он утомлял.

Тонкая струйка крови полилась от рукоятки утопленного ножа вдоль бледной брюшной полости, и на секунду труп все же показался человеческим. Но затем Девкалион сделал разрез до пупка и дальше, и иллюзия человеческой природы исчезла. Края раны обвисли по сторонам, и кровь — если это была кровь — оказалась заключена в границах тканей.

Глубже все было странным, ни одного человеческого органа. Некоторые органы были цвета молочного стекла[24], другие были неравномерно окрашены белым, с размытыми полосками серого, как мясо некой рыбы, а несколько были белыми с незначительным намеком на зеленый, некоторые гладкие и скользкие, другие имели поверхность как у гранул прессованного творога, все странной формы и ассиметричны. Через тело проходили двойные спирали трубок молочного цвета, и из тех из них, что были разрезаны или отсоединены, вытекала сметанообразная жидкость. По всей полости тела проходила тонкая паутина светящихся нитей, которые казались больше электрическими, чем биологическими, и они слегка светились, даже несмотря на то, что этот репликант Уоррена Снайдера был, определенно, так же мертв, как и настоящий человек, которого он заместил.

Оставив нож в теле, Девкалион поднялся в полный рост.

Дрожа от отвращения и со страхом в голосе, лишающим его решимости, Сэмми Чакраберти спросил:

— Что это такое?

— Это было сделано в лаборатории, — сказал великан. — Сотни или даже тысячи сейчас в процессе захвата контроля над этим городом.

— Что за лаборатория? — поинтересовался Ральф Неттлз. Он тряс головой, не веря. — Наша наука не так сильно продвинулась, чтобы делать такое.

— Подтверждение перед вашими глазами, — напомнил ему Девкалион.

Берт Когборн смотрел не на тело, а на наручные часы, как будто в его мире продаж радиоэфира не было места для событий такого масштаба, как будто он должен сообщить, что у него скоро дедлайн и необходимо вернуться в офис, чтобы написать рекламный материал.

— Возможно, лаборатория, — согласился Ральф. — Но не на этой планете.

— На этой планете, в этом штате, в этом округе, — заверил их Девкалион с тревожащей категоричностью. — Кто я такой, и кто сделал этих созданий, я скоро объясню. Но сначала вы должны приготовиться к защите станции и предупредить остальных, и в Рэйнбоу Фоллс, и за его пределами, о том, что здесь происходит.

— С помощью чего защитить? — спросил Мэйсон Моррелл. — Пара кухонных ножей? Против сотен — возможно, тысяч — этих… этих существ? И они сильнее нас? Чел, это не кино, нет никаких суперзвезд с большого экрана, чтобы исправить все в третьем акте. Я не могу спасти мир. Я не могу спасти ничего, кроме собственной задницы, покинуть это место, убраться из города, выбраться и оставить это армии.

— Вы не выберетесь, — сказал Девкалион. — Они захватили полицию, все органы власти. Дороги заблокированы во всех концах города. Они захватили ключевые коммунальные предприятия — телефоны, энергетическую компанию. Им помогает погода, потому что люди решат остаться дома, где репликантам будет легче их найти.

— Без телефонов или других устройств для отправки текстовых сообщений, — сказал Сэмми, — без Интернета, единственным эффективным способом предупредить множество людей является KBOW.

Ральф Неттлз сказал:

— У меня есть оружие. Я… коллекционирую.

Сэмми всегда считал, что у невозмутимого, ответственного, помешанного на деталях инженера, вероятно, есть план для любого непредвиденного обстоятельства, от влюбленности до Армагеддона. Несмотря на то, что никогда не слышал от Ральфа и слова, намекающего на то, что он коллекционирует оружие, он не был удивлен этому открытию, и он ожидал, что коллекция окажется внушительной, так что даже малая ее часть оправдает использование слова «паранойя».

— У меня достаточно всего, чтобы защитить это место, — произнес Ральф. — Мой дом менее чем в миле отсюда. Я могу вернуться сюда с оружием и дополнительными боеприпасами через… двадцать минут или около того.

Девкалион ответил:

— Я пойду с тобой, и мы окажемся здесь гораздо быстрее, чем через двадцать минут.

У передней двери зазвенел звонок. KBOW закрывалась для посетителей после прекращения работы приемной в пять-тридцать.

— Это, должно быть, Перевозчик номер один, — сказал Девкалион. — Они думают, что у них есть четыре зомби, которых нужно забрать. Подождите здесь. Я разберусь с ними.

Сэмми ни за что бы не подумал, что ошеломляющее разоблачение существования репликантов и вид их инопланетных внутренностей окажутся менее поразительными, чем уход Девкалиона из комнаты. Однако он, Ральф, Мэйсон и даже почти оцепеневший Берт вскрикнули от удивления, когда Девкалион, отвернувшись от них, не просто вышел из комнаты, а исчез из нее.

Глава 12

Чтобы приподнять пятилетнюю Крисси Бенедетто, к одному из кухонных стульев были добавлены две диванные подушки, иначе она доставала до крышки стола только подбородком.

Девочке понадобились обе руки, чтобы поднять кружку с горячим шоколадом, и каждый раз, когда она отпивала, ее глаза расширялись, как будто от вкусового наслаждения.

— Ты делаешь его по-другому, — сказала она.

— Я использую миндальное молоко, — сказала Эрика, сидевшая за столом напротив ребенка.

— Миндаль в смысле миндальный орех?

— Да. Точно.

— Тебе нужно по-настоящему сильно выжимать его, чтобы получить молоко.

— Другие люди выжимают. Я просто покупаю его в магазине.

— А можешь сделать молоко еще из арахиса?

— Не думаю.

— А можешь сделать молоко из ка-чу?

— Кешью? Нет, не думаю.

— Ты очень милая, — сказала Крисси.

— Спасибо, сладенькая. Ты тоже очень милая.

— Я была Маленькой русалочкой в детском саду. Знаешь, в последний раз на Хэллоуин.

— Ставлю, что ты очаровала всех мальчиков.

Крисси сделала гримасу.

— Мальчики. Они все хотели быть страшными. Были немножко гадкими.

— Быть милой лучше, чем страшной. Мальчики всегда это понимают, но на это им требуется много времени.

— В этом году я собираюсь быть принцессой. Или, может быть, свинкой, как Оливия в тех книжках[25].

— Я бы выбрала принцессу на твоем месте.

— Ну, Оливия — милая свинка. И очень забавная. В любом случае, папа говорит, что то, как ты выглядишь снаружи, не важно. Важно то, какая ты внутри. Ты еще делаешь по-другому хорошее домашнее печенье.

— Я добавляю орех пекан и кокос в шоколадные чипсы.

— Научишь мою маму?

— Конечно. Я могу и тебя научить.

Последнее качество, которое Эрика Пятая — теперь Сведенборг — ожидала обнаружить в себе, была способность общаться с детьми и воспитывать их. Так как она выросла в резервуаре сотворения в «Руках милосердия», в далеком Новом Орлеане, и ее достали в сознании и взрослом виде, у нее не было ни родителей, у которых она бы научилась чуткости, ни детства, в течение которого она могла быть объектом мягкого отношения других людей. Она была создана служить Виктору, беспрекословно ему подчиняться и была запрограммирована ненавидеть людей, особенно молодых. Уже тогда Виктор рисовал в своем воображении мир, в котором однажды не станет детей, будущее, в котором секс будет иметь не большее значение, чем снятие напряжения, время, когда истинное понятие семьи будет истреблено, когда члены постчеловеческой Новой Расы не будут обязаны соблюдать верность ни один другому, ни какой-либо стране, ни Богу, а только лишь одному Виктору.

— Мама в городе покупает мне новых плюшевых мишек, — сказала Крисси.

Это то, что сказал ей Майкл. На самом деле ее мать была мертва.

— Эта глупая ненастоящая мама разорвала моих плюшевых мишек.

Ненастоящая мама была Членом коммуны, которая заменила настоящую Дениз Бенедетто. Майкл спас Крисси, а Карсон мгновениями позже убила репликанта.

— Кстати, откуда пришла эта ненастоящая мама? — спросила Крисси.

Она казалась такой же хрупкой, как фарфоровые статуэтки «Льярдо»[26]. Доверчивая натура девочки и ее уязвимое сердце чуть не довели Эрику до слез, но она их подавила.

— Ну, милая, возможно, это как злые ведьмы иногда в волшебных сказках. Знаешь, иногда они только лишь с помощью заклинания делают себя похожими на других людей.

— Ненастоящая мама была злой ведьмой?

— Возможно. Но ненастоящая мама ушла и никогда не вернется.

— Куда она ушла?

— Я слышала, что ее кинули в котел с отравой, которую она сама варила, чтобы использовать на других людях.

Глаза Крисси расширились, явно не от шоколада.

— Это так клево.

— Она попыталась превратить себя в стаю летучих мышей и улететь из котла на свободу, — сказала Эрика, — но все летучие мыши были так же покрыты отравой, и они просто — раз! — превратились в облако тумана и навсегда исчезли.

— Это то, что должно случаться со злыми ведьмами.

— Это и случилось. Раз!

Из кабинета через коридор до кухни снова донесся голос Джоко в агонии хакерского возбуждения:

— Бум, вум, зум! Дали мне пудинг, теперь дайте пирог!

Положив печенье, Крисси сказала:

— Твой маленький мальчик говорит не так, как те маленькие мальчики, которых я слышала раньше.

— Да, он не такой. Он очень особенный.

— Еще мне слив, еще мне слив, еще мне слив скорей! Джоко кибер-дерево стукнет посильней! А-ха-ха-ха, а-ха-ха-ха-ха!

— Можно мне с ним встретиться?

— Немного позже, дорогая. Он сейчас делает домашнюю работу.

— Козявки! Козявки! Козявки! КОЗЯВКИ! Хорошо, хорошо. Та-а-ак… шлепни, хлопни, топни, грохни, стукни, звякни, рявкни, мявкни, не балуй — и-и-и-и-и-и-и ЗАПАКУЙ! Джоко — король мира!

Эрика сказала:

— Помнишь, ты мне говорила, что твой папа сказал о внешней и внутренней стороне человека?

— Конечно.

— Так вот, Джоко очень милый внутри.

— Надеюсь, я ему понравлюсь.

— Джоко нравятся все.

Крисси произнесла:

— Он любит играть в дочки-матери?

— Я уверена, что ему понравится играть в дочки-матери.

— Мальчики обычно не любят.

— Джоко всегда хочет получать удовольствие. Милая, ты когда-нибудь пугалась чего-то, а потом обнаруживала, что причин для страха не было?

Крисси нахмурилась, обдумывая вопрос, затем неожиданно улыбнулась.

— Например, собаки.

— Ты боялась собак?

— Больших с большими зубами. Большой старый Дуфусс у соседей.

— А когда ты узнала Дуфусса лучше, а?

— На самом деле он очаровательный внутри.

— И ставлю, что он больше не выглядит страшным и снаружи.

— Теперь он прелесть.

Ее правая рука взметнулась, и она помахала ей, как будто находилась в классной комнате и привлекала внимание учительницы.

— Что такое, дорогая?

— Герцог. Когда я впервые увидела герцога, он напугал меня. — Она называла герцогом Девкалиона. — Но затем он поднял меня и держал, как малышку, и сказал закрыть крепко глаза, и он колдовал нас туда-сюда, и больше меня не пугает.

— Ты хорошая девочка, Крисси. И смелая. Девочки могут быть такими же смелыми, как и мальчики. Я горжусь тобой.

По коридору из кабинета донесся голос Джоко, он продолжал хакерствовать:

— Джоко шпионит за пирожком. Тонко порезать хочет его. Еще тоньше кусок оторвет. Они испекли, а Джоко возьмет. Восхитительные цифровые данные! Давай, Джоко! Давай, Джоко! Давай, давай, давай, ДАВАЙ!

Глава 13

Рафаэль Хесус Джармилло, шеф полиции, живший в двухэтажном здании в американском викторианском стиле на Бруин-драйв[27]. Дом окаймляла пышная лепнина вдоль карниза основной крыши и крыши над верандой, а также вокруг окон и дверей. Это был достаточно скромный, но довольно искусно отделанный дом; в прошлом Голливуд регулярно изображал такие как дома почтенных семей среднего класса, например, Энди Харди и его отец-судья[28], до того, как создатели фильмов решили, что средний класс — это не больше, чем опасный заговор тупых, алчных, фанатичных невежд, чьи жилища в фильмах показывали их тупость, невежество, скучное однообразие, жадность, расизм и причины нагноения зла.

Фрост на самом деле любил это место.

Они с Дэггетом проезжали мимо дома несколько часов назад, при дневном свете. Они знали, что он был выкрашен бледно-желтым цветом с мишурой зеленовато-голубого цвета, но ночью, без наружного освещения, он выглядел бесцветным, как покрытая снегом земля, на которой стоял.

Припарковавшись у бордюра, Дэггет сказал:

— Жена, теща и двое детей. Правильно?

— Так написано в бумагах. Ни собаки. Ни кошки. Канарейка по имени Твити.

Видимый через голые ветки дерева, второй этаж был темным, но в каждой комнате на первом горел свет. Овал свинцового стекла со скошенной кромкой на передней двери блестел как огромный драгоценный камень.

Фрост обычно не находил дома в викторианском стиле очаровательными. Следуя за Дэггетом вдоль дорожки к крыльцу, сквозь снег, он решил, что этот дом показался ему привлекательным, потому что выглядел теплым.

Если существовала реинкарнация, то в предыдущей жизни Фрост должен был быть членом какого-нибудь племени, где все ходили в набедренных повязках в знойных экваториальных джунглях — или, возможно, пустынной игуаной, которая коротает свои дни на испеченных солнцем скалах. Глубоко в костях и костном мозге, казалось, у него заключены воспоминания из прошлой жизни о чрезмерной жаре, которая оставила его не только особенно уязвимым к этому монтанскому холоду, он его задевал, раздражал, оскорблял.

Ироничность того, что он был рожден под фамилией Фрост[29] с сильным отвращением к холоду не покидала его. Загадочная сила Того, кто оставался скрытым за видимой частью природы, выражала Его чувство юмора бесконечным числом способов, и Фрост находил мир чудесно забавным, даже когда объектом шуток становился он сам.

Дэггет нажал на дверной звонок, и услышал внутри гармоничную мелодию. Когда никто не ответил, он позвонил еще раз.

Занавески на окнах не были задернуты, и Фрост продвигался вдоль веранды, проверяя те комнаты, которые были наполнены теплым светом. Он никого не увидел, но в гостинице его внимание привлекли признаки недавнего погрома: перевернутый стул с вышивкой, узорчатая бронзовая лампа, сброшенная с края стола, керамическая лампа в форме кувшина, с которой был сорван абажур из плиссированного шелка, а также разбитое зеркало над камином.

Когда он обратил внимание Дэггета на эти приметы борьбы, они обошли дом до задней двери, где было стекло из четырех секций, только наполовину закрытое тонкими занавесками. На полу кухни были разбросаны ножи, большой мясной тесак, несколько кастрюль и сковородок, а также разбитых блюдец.

Дверь была закрыта. Дэггет расстегнул молнию на лыжной куртке, достал пистолет, сильно ударил дулом по стеклу, сломал одну из секций и залез внутрь, чтобы отодвинуть засов.

Непроглядная ночь и падающий крупный снег заглушали звук, так что Фрост сомневался, что кто-то из соседей обеспокоится звуком бьющегося стекла. Он вытащил пистолет и последовал за Дэггетом на кухню, закрыв за собой дверь.

Дом был тихим, как сон глухоты.

Держа под прицелом дверные проемы, поворачиваясь при проходе мимо открытых дверей, они обыскивали нижний этаж. Со временем они достигли, наконец, гостиной, но никого не обнаружили.

Каскад сладких чистых нот положил конец бросающей в дрожь тишине, когда Твити поприветствовал их из своей клетки. Несмотря на обстоятельства, Фрост нашел птичье пение радостным и даже успокаивающим, вероятно, потому что оно напомнило ему попугаев и других пернатых представителей экваториальных джунглей из его прошлой жизни.

— Что это за чертовщина? — пробормотал Дэггет.

Внимание Фроста переметнулось от ярко-желтой птицы к голубому меховому домашнему тапку у перевернутого стула с вышивкой. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что обувь была не тем, что вызвало вопрос Дэггета. За тапком лежала обнаженная ступня с ногтями, окрашенными в оттенок красного глазированного яблока.

Стройная женская ступня с пальцами правильной формы и изысканным изгибом. Отделенная у лодыжки.

Слово «отделенная» было неправильным, потому что подразумевало лезвие. Плоть и кость были и не ровно отрезанными, как должно было быть, если бы расчленяющим оружием был наточенный, как бритва, меч, и не разорванные и расколотые, как могла бы сделать какая-нибудь пила. Культя выглядела и лощеной, и покрытой тонкими шрамами, как будто разжиженная, но одновременно затвердевшая от кислоты.

Дэггет стал на одно колено перед этим вызывающим ужас объектом, чтобы изучить его поближе. Он сказал шепотом:

— Она чертовски бледная, не так ли? Кожа белая, как штукатурка. Нет видимых поверхностей вен или артерий. Открытая часть плоти… она бледная как палтус. Как будто из нее высосали всю кровь.

Ни одна капля крови вокруг ступни не испортила ковер.

Наклонившись ближе, Дэггет сказал:

— Плоть не совсем покрыта рубцами. Она выглядит… как будто была изгрызена миллионом крошечных зубов.

— Не трогай ее, — прошептал Фрост.

— И не собираюсь, — уверил его Дэггет. — Это улика.

Предупреждение Фроста не имело ничего общего с беспокойством о том, чтобы не испортить улику. Ступня выглядела так странно, что он беспокоился, что они могут быть испорчены ею.

Несмотря на то, что Твити, вероятно, продолжала петь, Фрост на некоторое время забыл о существовании канарейки. Вибрирующие ноты вернули его внимание, но вместо того, чтобы быть радостными, как прежде, они звучали тонко, пронзительно и уныло.

— Что теперь? — поинтересовался Фрост.

— Наверх.

Покинув гостиную через арку, войдя в фойе, они обнаружили часть руки.

Глава 14

Тиг быстро провел их по дому, — там проживали Хэнк и Долли Сэмплз — после чего вкратце ввел их в курс дела относительно того, что случилось ранее вечером в ночном клубе кантри-музыки. Учитывая его уверенность во внеземном происхождении их врагов, Карсон размышляла, как они с Майклом смогут убедить этих людей в том, что их интерпретация событий была неправильной.

Люди из Церкви Всадников небесных раздавали оружие и запасы патронов на ключевых точках защиты по всему дому, укрепляли и запирали на засов большинство окон расположенными на расстоянии друг от друга деревянными брусками два на четыре дюйма, которые были прикручены к рамам, распределяли компактные огнетушители, которые они, как и положено, держали в пикапах и внедорожниках и проводили все меры предосторожности, какие только могли, чтобы сделать дом как можно больше похожим на крепость.

Женщины в это время были на кухне и в столовой с младшими детьми, превращая горы продуктов, взятых из других, менее защищенных, домов, в макаронные салаты, картофельные салаты и запеканки. Они могли храниться в холодильниках в кухне и в гараже, готовые к употреблению по требованию любого, кто туда придет.

Три заправленных бензином портативных генератора были подключены к электрической системе дома, чтобы гарантировать охлаждение и работоспособность микроволновок на случай, если Рэйнбоу Фоллс потеряет электроснабжение. Поскольку бак с печным топливом был заполнен всего два дня назад, они могли продолжать топить, по меньшей мере, в течение месяца.

Никто не ожидал, что эта война миров продлится около месяца. Или Бог поможет человечеству в быстрой и решительной победе над этими, очевидно, безбожными захватчиками из далекого мира, управляемого сатаной, или это будет Армагеддон. Если эта война на самом деле последнее столкновение, оно будет действительно стремительным, потому что последнее Добро и последнее Зло столкнулись, наконец, лоб в лоб, и это не может длиться дольше, чем одиночное генеральное сражение с создателем.

После того, как Тиг провел их в большую и оживленную кухню для встречи с Долли Сэмплз, он пошел обратно, чтобы снова присоединиться к охранникам, патрулирующим периметр участка. Несмотря на то, что Долли усердно раскатывала один блин теста за другим, делая тыквенный пирог — «Конец Света или не Конец Света, хорошо сделанный тыквенный пирог поднимает настроение и дает нам силу духа» — она настояла на том, чтобы дать им по кружке кофе и домашнее сахарное печенье.

Карсон заметила, что с одной стороны от готовившегося пирога Долли лежал револьвер «Кольт» калибра 38. Другие работавшие на кухне женщины говорили друг с другом о последних событиях в придорожной закусочной, но также обменивались такими мирскими вещами, как тонкости кулинарных рецептов и недавние шалости их детей. У них под рукой тоже было серьезное оружие: «СИГ П-245», «Смит-Вессон Модель 1076», карманный револьвер «Смит-Вессон 640» калибра 38, автоматический пистолет Кольта «Супер Кэрри Про» калибра 45 из магазина «Кимбер Кастом»…

Они показывали решительность, но не отчаяние, озабоченность и усердие, но не банальный страх. Было то, что нужно было приготовить, работа, которую нужно сделать, и занятые руки означали занятые головы, у которых не было времени на ужас или отчаяние.

Вкус у кофе был сказочным. Сахарное печенье — божественным.

— Было два типа этих мерзких созданий, — объяснила Долли, когда вернулась к тесту для пирога. — Первые выглядели, как люди, которых мы знали, и вы можете подумать, что они худшие, потому что они — обманщики среди нас, дети Отца Лжи. Но когда они открыли истинную свою природу своими поступками, мы смогли с ними справиться. Они попытались застрелить одного из нас, но мы воспользовались оружием быстрее и убили их. Для этого нужно действительно хорошо стрелять. Одна хорошо попавшая пуля, даже в упор, этого не сделает.

Подняв блин теста и расположив его на противне для пирога, Долли кинула взгляд на картину в рамке, висящую на стене над обеденным уголком: Иисус в белых одеяниях и ковбойских сапогах, скачущий на эффектно вздыбившемся коне. Вместо ковбойской шляпы у Сына Божьего над головой светится нимб.

— Бог определенно был с нами в «Пикин и Гриннин»[30], или бы мы все были уже мертвы. Мы не можем утверждать, что нас спас только уровень владения оружием.

— Но Бог помогает тем, кто помогает сам себе, — сказал Майкл. — И хорошее оружие может предоставить множество путей для самостоятельной помощи.

Карсон заметила с некоторым облегчением, что у нарисованного Иисуса не было оружия.

Долли сказала:

— Монстры второго типа тоже выглядят, как люди, но необычные люди. Они прекрасны, как ангелы. Они выглядят так же хорошо, как Донни и Мари Осмонды[31], когда были молодыми, и от них невозможно было оторвать взгляд.

Лорин Рудольф, которой были представлены Карсон и Майкл, делала картофельный салат на кухонном «островке». Она сказала:

— Не думаю, что Донни и Мари потеряли во внешности.

Другая женщина, которая варила в кастрюле на печи пасту, заметила:

— Даже когда Мари растолстела некоторое время назад, она выглядела в свой самый худший день в пять раз лучше, чем я в свой лучший.

— Синди Сью, не прибедняйся, — сказала Лорин. — В этом мире полно женщин, которые отдали бы все свои зубы за то, чтобы выглядеть так же хорошо, как ты.

— Все зубы и ногу, — согласилась Долли.

Майкл добавил:

— Все зубы, ногу и ухо.

Синди Сью покраснела и сказала:

— О, мистер Мэддисон, вы просто ужасный льстец.

Неодобрительно посмотрев на Майкла, Долли предположила:

— Надеюсь, это была лесть, а не насмешка.

— Это было похоже на насмешку, — сказала Карсон. — Но таким образом Майкл дает людям знать, что они ему нравятся.

— Даже тебе, дорогая?

— Особенно мне.

— Должно быть, ты любишь его очень сильно, хотя я бы подумала, что это еще и бремя.

— Он мой крест, — сказала Карсон.

— У меня тоже есть свой крест, — сказал Майкл.

— Дорогой, — ответила Карсон, — твой крест — ты сам.

— Занятно! — заметила Лорин, и все прихожанки засмеялись.

— В любом случае, — сказала Долли, — Мари Осмонд была больше полной, чем толстой, а сейчас снова стройная и великолепная. Итак, эти три ангела подошли к подмосткам придорожной закусочной, и мы думали, что это музыканты, но затем они сменили форму, и из них вылезла эта серебристая масса и съела людей.

Описание Донни не помогло Карсон отчетливо представить себе врага.

Видя ее замешательство, Фарли Сэмплз, один из сыновей-подростков Долли, который слушал, очищая морковь, шагнул вперед и сказал:

— Вот, что это было — у этих пришельцев есть продвинутые нанотехнологии. Эти трое, которые выглядели как ангелы, должно быть, были машинами, но они так же просто могли бы стать животными. Допустим, они животные, которые были разработаны, чтобы убивать, ага? Значит, вот, что они, вероятно, такое… смотрите, каждый из них как колония, состоящая из миллиардов крошечных наноживотных, не больше вирусов, запрограммированных выполнять различные задания. Вы улавливаете? Так что они могут собраться вместе и действовать как единое создание, каждый выполняет свою часть, но они могут превратиться в рой отдельных единиц. У каждого крошечного животного есть элементарный интеллект, маленький кусочек памяти. Но когда они все собираются вместе, то объединяют интеллект, и когда они соединены, то умнее, чем даже умный человек.

Улыбаясь Фарли, его мать сказала:

— Он всегда хорошо разбирался в науке. Думаю, он будет следующим Биллом Гейтсом.

— Билл Гейтс не ученый, мама.

— Ну, он миллиардер, что тоже неплохо.

— Он даже не закончил колледж, — ответил Фарли.

— Значит, у него было время?

— Кем я хочу стать, — сказал Фарли, — так это следующим Робертом Хайнлайном. Он писал лучшую научную фантастику.

Увидев в Фарли Сэмплз инструмент, с помощью которого можно убедить этих людей, что угроза не была внеземной, Карсон сказала:

— Сынок, нанотехнологии не только научная фантастика, не так ли?

— Нет, мэм. Скорее всего, это будет следующий большой шаг. Усовершенствования создаются каждый день. Но наши нанотехнологии не так развиты, как те, которые в руках инопланетян.

— Возможно, и так, — сказала Карсон. — Возможно, существует секретная подземная лаборатория, где-то вдоль того, что вы, местные, называете Шоссе Конца Времен. Возможно, я знаю, кто управляет этим местом, и, возможно, Майкл и я — часть команды, пытающейся его прикрыть. Что бы ты сказал об этом?

Фарли сказал:

— Святые…

— Прикуси язык, мальчик, — предупредила его мать.

— … макароны, — закончил Фарли.

Позвав двух женщин, которые работали в смежной столовой, Долли сказала:

— Шэнона, Вера, лучший способ для Карсон и Майкла понять, с чем мы столкнулись, это показать им ваше видео.

Шэнона Фэллон и Вера Гибсон вошли в кухню с сотовыми телефонами, в которых у них было видео потрясающе красивой молодой женщины, играющей «Пикин и Гриннин», когда она вдруг превратилась в машину смерти, которая просверлила лицо Джонни Танкредо и затем, кажется, растворила и поглотила его полностью.

Майкл, оставаясь Майклом, сказал:

— Святые макароны.

Карсон не сказала ничего, потому что если бы она изложила свои мысли словами, то могла бы только сказать: «Мы мертвы».

Глава 15

Мистер Лисс включил свет в гостиной, и Намми увидел Боза, сидящего за пианино и играющего печальную музыку.

Настоящий офицер Барри Бозмен сидел мертвым на кухне в нижнем белье и купальном халате. Если мистер Лисс был прав, это было похоже на марсианский Слепок Боза.

Слепок не отреагировал на включившийся свет. Он просто продолжал играть музыку.

Держа ружье перед собой, мистер Лисс подкрался ближе к игравшему на пианино, но не на опасное расстояние. Мистер Лисс был храбрым, но не тупым.

Намми стоял подальше и был готов бежать. Он был тупым, все верно, но недостаточно тупым, чтобы думать, что он не мог бы убежать.

— Ты, — сказал мистер Лисс резко. Когда Слепок не ответил ему, старик сказал:

— Эй ты, сукин сын, марсианское отродье, что ты делаешь?

Музыка была такой печальной, что склоняла Намми к слезам. Это была такая музыка, как в фильмах, когда молодая мать умирает от рака, и к ней подводят ее маленьких детей по одному к кровати для прощания, и папа этих детей идет домой с войны, но может не успеть вовремя и попрощаться лично, и ты так сильно хочешь переключиться на «Энимэл Плэнет» или «Фуд Нетворк», или даже на «Спайк Ти-Ви», куда угодно, кроме этого. Ты не можешь вспомнить, почему начал это смотреть, но теперь не можешь отвести взгляд, ты должен узнать, попадет ли отец туда вовремя. Он всегда попадает туда вовремя, но мать всегда умирает, и потом тебе так плохо следующий день или два, ты используешь упаковки «клинексов», и никогда не знаешь, как там маленькие дети без матери. Такая вот музыка.

Слепок продолжал молчать, и мистер Лисс сказал:

— Ты слишком хорош, чтобы поговорить со мной? Не смей оскорблять меня, ты, кровожадный марсианский отброс. Если ты меня оскорбишь, я отрежу твой заносчивый нос, положу его в блендер с мороженым, сделаю мясной коктейль и выпью. Я делал это раньше, сотни раз.

Мысль о молочном коктейле со вкусом носа заставила Намми дважды зажать рот, но он был достаточно сильно уверен в том, что не собирался выблевать свой ужин.

— Я даю тебе еще один шанс, ты, вонючий внеземной кусок дерьма. Что ты здесь делаешь?

Слепок не посмотрел вверх. Он смотрел на свои руки, на клавиши. Он сказал:

— Что я здесь делаю, так это играю на пианино, — и его голос звучал точно так же, как голос Боза.

— У меня есть глаза. Не говори мне то, что я и сам вижу. Почему ты играешь на пианино?

— Когда я скачал его память, то научился играть. Он мог играть очень хорошо, и я сейчас могу так же.

— И что — я должен поаплодировать? — спросил мистер Лисс, его злость стала даже ярче, как это обычно происходит, когда он позволяет ей разойтись. — Должен ли я выйти и купить дюжину роз и подождать у чертового служебного входа твою жалкую марсианскую задницу? У тебя никогда не было ни минуты репетиций, так что не ожидай каких-либо оваций стоя от Конуэя Лисса. Почему ты тратишь впустую время за пианино вместо того, чтобы захватывать мир, как остальные представители твоего смертоносного рода?

— Я сел сюда перед рассветом и играю без ошибок до сих пор, — ответил Слепок.

Намми был впечатлен и хотел спросить марсианина, сколько он может не писать, но полагал, что станет объектом гнева мистера Лисса. Он предпочитал не быть таким объектом.

— Ты испытываешь мое терпение, Дарт Вейдер. Ты для меня не больше, чем пятно тараканьей блевотины, так что не испытывай мое терпение. Я не спрашивал у тебя, как долго, я спросил, почему?

По какой-то неведомой ему причине Намми был почти загипнотизирован руками марсианского Боза, тем, как они плавали по клавиатуре, едва касаясь черных клавиш и белых, на самом деле казалось, что не касались вовсе, казалось, вместо этого, извлекали музыку из пианино посредством магии.

Слепок сказал:

— Этим утром… на кухне… во время передачи памяти, когда его жизненный опыт передавался мне… он умер от кровоизлияния мозга.

— Я знаю, что он умер, — сказал мистер Лисс и плюнул на пол. — Этот коп мертв, как Уайетт Эрп[32], мертвее, чем долбаная скала. Что, черт возьми, с тобой не так? Все, что ты делаешь — говоришь мне то, что я уже знаю, не то, что я хочу знать.

Руки плыли по клавишам, как будто что-то искали. То влево вместе, затем в разные стороны, то вместе посередине, затем обе вправо, как будто потеряли что-то важное, они пытались это найти, и музыка была всего лишь чем-то, что происходило во время поиска, как в фильмах музыка начинается тогда, когда актерам это нужно. Что бы эти руки ни искали, они были печальны, потому что не могли это найти, и поэтому музыка была печальной.

Слепок Боза все еще не отрывал взгляд от клавиатуры. Он сказал:

— Когда он умер, наши души переплелись. Я увидел в точности то, что видел он в момент.

— В момент? — спросил мистер Лисс с нетерпением. — В момент? Какой момент?

— В момент между.

— Черт возьми это все и возьми дважды! — взорвался мистер Лисс. — Ты марсианский тупица? У меня двое тупиц для дискуссий, никто из вас не способен говорить лучше, чем может понять только другой слабоумный? Момент между чем и чем?

— Между жизнью и смертью, — сказал Слепок. — За исключением того, что это не была смерть.

— Очередная тарабарщина! Я могу просто нажать на этот спусковой крючок и снести тебе голову, и, возможно, это убьет тебя или, возможно, нет, но это точно, по крайней мере, принесет большие неудобства на какое-то время.

Обычно музыка сама по себе не могла заставить Намми плакать, это должна была быть музыка в фильме определенного типа, но эта музыка становилась печальнее и печальнее, и он беспокоился, что может заплакать. Он знал — просто знал — что если заплачет, мистер Лисс посмеется над ним и скажет особенно неприятные вещи, назовет его «изнеженным мальчиком» и даже хуже.

— Момент между жизнью и жизнью, — сказал Слепок.

Теперь его руки выглядели печальными, как звучание музыки, но также красивыми, красивыми печальными руками, плывущими туда и сюда по музыке.

Слепок пианиста сказал:

— Всего на момент, когда он ускользнул, я увидел мир за этим миром, куда он уходил, куда мой вид никогда не попадет.

Мистер Лисс молчал. Наблюдение за молчанием мистера Лисса гипнотизировало почти так же, как руки, плывущие по музыке. Он молчал очень долго, дольше, чем казалось возможным в подобной ситуации.

Наконец, старик сказал:

— Твой вид. Какого ты вида? Не марсианин, я знаю.

— Член коммуны.

— И что это бы это могло значить?

— Не рожден мужчиной и женщиной, — сказал пианист, и теперь мягкие ноты стали такими печальными, как морось в сцене у края могилы в фильме, где хорошие люди умирают, несмотря на то, что хорошие.

— Если не от мужчины и женщины, — сказал старик, — то от чего?

— От лаборатории и компьютера, из генетически разработанной плоти, объединенной с силиконовыми нервными путями, из инертных материалов, запрограммированных чем-то, что претендует называться жизнью, и еще запрограммированных чем-то, что похоже на разум, чем-то, что имитирует свободу воли, но на самом деле покорное рабство. Из ничего во что-то, претендующее на что-то оттуда… в конечном счете, снова в ничто.

Эти слова были для Намми тем, чем были иногда его рассуждения для мистера Лисса: тарабарщина. Однако, его сердце, должно быть, понимало часть сказанного, даже если его мозг не понимал смысл, потому что его посетило большое чувство, чувство настолько громадное, что ему казалось, что он от него раздуется. Намми не мог назвать это чувство, но это было как когда иногда он гулял по лугу с деревьями вдоль одной стороны, и неожиданно в деревьях появлялся пробел, так что он мог видеть горы вдалеке, горы настолько большие, что их вершины протыкали слой облаков и снова появлялись выше, горы настолько высокие, красивые и необыкновенные, что мгновения он не мог дышать. Это чувство было примерно таким же, только во много раз более сильным.

Мистер Лисс снова замолчал, как будто вспоминал собственные горы.

Печальный пианист, Слепок Боза, в тишине, спустя некоторое время, произнес:

— Убейте меня.

Мистер Лисс ничего не сказал.

— Будьте милосердными и убейте меня.

Мистер Лисс сказал:

— Я никогда не был человеком, известным своей жалостью. Если ты хочешь умереть, будь милосерден сам к себе.

— Я то, что я есть, и во мне нет жалости. Но ты человек, так что обладаешь этой способностью.

Помолчав еще немного, мистер Лисс произнес:

— Чья лаборатория?

— Виктора.

— Какого Виктора?

— Он называет себя Виктором Лебеном. И Виктором Безупречным. Но его настоящее имя, которым он гордится — Франкенштейн.

Намми знал это имя. Он задрожал. Это были фильмы, которые он никогда не смотрел. Он видел часть одного из них несколько лет назад, поставил его, не зная, в какую проблему вляпался, и это так его расстроило, что бабушка пришла в комнату посмотреть, что не так, и выключила его. Она крепко его обняла, поцеловала, сделала ему его любимый ужин и повторяла ему снова и снова, что это все неправда, что это была всего лишь история, такая же хорошая и счастливая история, как и «Паутинка Шарлотты», бабушка называла это выдумкой, и ни одна выдуманная история не могла когда-либо стать реальностью.

Если Слепок Боза не врал, то бабушка ошибалась. Прежде она не ошибалась ни по одному поводу. Ни по одному чертову поводу. Возможность того, что бабушка могла ошибаться даже по одному поводу, была настолько беспокоящей, что Намми решил больше никогда об этом не думать.

— Франкенштейн? Ты думаешь, я дурак? — спросил мистер Лисс, но его голос не был сердитым, просто любопытным.

— Нет. Ты спросил. Я тебе сказал. Это правда.

— Ты сказал, что ты покорный раб. Ты был создан таким образом. Почему ты должен предавать его?

— Сейчас я сломан, — сказал Слепок Боза. — Когда я увидел то, что увидел Бозмен в момент между, что-то во мне сломалось. Я как машина, в которой с двигателем все в порядке, но передачи больше не переключаются. Пожалуйста, убейте меня. Пожалуйста, сделайте это.

Пианист все еще не поднял взгляд от клавишей, и мистер Лисс смотрел на те плывущие руки, как будто они его заколдовали так же сильно, как загипнотизировали Намми.

Мелодия плавно изменилась и стала еще печальнее, чем первая. Бабушка говорила, что великие композиторы могли построить из мелодии особняки, особняки настолько реальные, что ты мог увидеть в своем воображении комнаты. Намми мог увидеть комнату, которая была этой песней. Это было большое пустое место без мебели, а стены были тускло-серыми, и окна были серыми, потому что они были с видом в никуда.

— Франкенштейн, — сказал мистер Лисс. — Если люди из других миров, то почему бы и не он. Но я не убью тебя. Не знаю, почему. Это кажется неправильным.

Неожиданно старик опустил ружье.

Намми с тревогой напомнил ему:

— Сэр, он убил Боза. Он убьет нас. Он монстр.

— Он был, — сказал мистер Лисс. — Теперь он просто то, что есть. Он увидел слишком многое глазами Бозмена… по ту сторону. Это прикончило его. Я просто чертовски счастлив, что не видел этого. Во всяком случае, он сел за пианино. Если бы это увидел я, что бы там ни было, я, возможно, лежал бы на полу, просто лепетал, как ребенок и сосал пальцы ног. Пошли, Пичез, давай найдем этот снегоход.

Старик отвернулся от пианино и пересек комнату по направлению к коридору.

Намми вышел из комнаты задом, не спуская глаз со Слепка.

Глава 16

Вечернее ток-шоу Мэйсона Моррелла вертелось вокруг советов по отношениям между мужьями и женами, между родителями и их детьми, между супругами и их родней, между братьями и сестрами, между молодыми романтиками, ищущими свою идеальную половинку… Он не был женат, не имел детей, у него не было братьев и сестер, он сменил шесть женщин за последние восемнадцать месяцев. Но он был успешным ведущим ток-шоу, потому что был чрезвычайно уверен в своих суждениях, мог ловко напугать своих слушателей, когда казался их лучшим другом, мог исключительно хорошо подделать сочувствие, был бесстрашным ведущим, который мог не стесняться обсуждать любую тему, не имело значения, насколько возмутительную, и у него был баритон, одновременно и мужественный, и бархатистый.

Мэйсон был обманщиком, но приятным и забавным обманщиком, вещающим еще на пяти станциях в Монтане и Вайоминге, и наверняка был одним из тех талантов, которых Сэмми Чакраберти мог встроить в национальную объединенную денежную машину. Поэтому реакция ведущего ток-шоу на выпотрошенного репликанта на полу и на исчезновение Девкалиона была для Сэмми крайне пугающей не только потому что их выживание может зависеть от объединенного фронта против надвигающейся атаки на здание, но также потому что потеря Мэйсона может нанести негативный удар по его планам стать владельцем KBOW к двадцати девяти годам.

В тот момент, когда татуированный великан исчез, чтобы разделаться с бандой каких-то рожденных в лаборатории монстров, позвонивших в дверной звонок, Мэйсон потерял всю свою фирменную уверенность и смелость. Голосом, который поднялся на две октавы, он сказал:

— Я не собираюсь умирать загнанной в угол крысой в этой шумной местной радиостудии паршивого городишка.

На первом же шаге, он наступил во что-то блеклое, вытекшее из внутренностей существа, которое выглядело как Уоррен Снайдер, и это вызвало в нем почти девчачий крик ужаса. С отвращением вычищая ботинок о ковер, Мэйсон прошаркал через комнату, прошел через открытую дверь в коридор и повернул налево, прочь от кабины вещания.

Ральф Неттлз сказал:

— Он собирается открыть парадную дверь. Он может нас всех убить. — И Берт Когборн, из которого испарилась его обычная легкость продавца рекламы, только охнул в ответ.

Сэмми Чакраберти начал мысленно переходить к слову «фронт». Он вышел в холл вовремя, чтобы увидеть, что Мэйсон открывает дверь в приемную комнату. Он выкрикнул:

— Мэйсон, нет! — но ведущий ток-шоу продолжал движение.

У передней двери Сэмми настиг свою добычу, когда Мэйсон схватил поворачивающуюся ручку засова. Сэмми схватил его за ремень и попытался оттащить назад, сбив с ног. Но Сэмми был ростом пять футов и десять дюймов с весом 130 фунтов, а Мэйсон был ростом шесть футов и два дюйма с весом 200 фунтов, и даже самая отчаянная попытка непреклонного радио-бизнесмена не могла компенсировать преимущество в весе ведущего ток-шоу. С Сэмми, пытающимся взобраться ему на спину, Мэйсон распахнул дверь и выпрыгнул в снежную ночь.

Сколько Сэмми себя помнил, он мечтал превратиться в мультимиллионера, получающего доход от радио. Он никогда не хотел стать ковбоем на родео, но небольшой опыт в этом направлении мог помочь сейчас, когда он пытался использовать его весь на широкой спине болтуна, как ковбой верхом на быке. Мэйсон фыркал в ярости и панике, дергая своими большими плечами, сильно поднимая и изгибая их.

В свете фонарей автостоянки, со своей постоянно наклоняющейся и крутящейся перспективы, Сэмми мельком увидел большой белый автофургон с темно-синей кабиной. Он увидел, очевидно, мертвого мужчину, в неуклюжей позе лежавшего на припорошенном снегом тротуаре, который был, возможно, не настоящим человеком, а репликантом, как копия Уоррена Снайдера с брюшной полостью, полной чего-то похожего на органы рыбы в соусе альфредо[33]. Он увидел Девкалиона, поднимающего другого мужчину с земли над головой, что казалось невозможным трюком, чем-то таким, на что даже великий Бастер Стилхаммер, рестлер-суперзвезда, не осмелится претендовать, даже на очень хорошо отрепетированном постановочном представлении. Но затем Сэмми ненадолго потерял великана из поля зрения, и когда он снова его увидел, татуированное чудо бросало второго репликанта на крышку радиатора грузовика, однозначно раздробив созданию позвоночник.

Рубашка Мэйсона разорвалась. Сэмми слетел со своего скакуна, приземлившись лицом вниз, проскользил по снегу, затормозил обо что-то грузное и обнаружил, что находится лицом к лицу с одним из мертвых репликантов.

Из ноздрей одного из существ испарялся ядовито-голубой газ, который попал в рот Сэмми.

Сплевывая с отвращением, откатываясь от дьявольского создания и становясь на колени, Сэмми первый раз в жизни засомневался, что его мама и папа поступили мудро, мигрировав из Нью-Дели. Возможно, новая Америка была слишком дикой, чтобы каждый мог оседлать ее, не просто разъяренная страна-бык, а сумасшедшая страна-бык, вся — копыта, рога и взбрыкивающие мышцы.

Сомнения Сэмми продолжались только лишь до тех пор, пока он не встал на ноги. Мэйсон забирался за руль своей «Тойоты Секвойя», которая стояла последней в ряду припаркованных автомобилей, и Сэмми оставался единственной альтернативой голоса в прямом эфире, который должен предупредить Рэйнбоу Фоллс и округ в целом о вторжении (или чем бы оно ни было) жителей Степфорда[34] (или чем бы они не были). Еще час бедный Берт Когборн, возможно, ничего не сможет сказать, кроме «Эээ…», и хотя Ральф Неттлз был хорошим человеком, крепким мужиком, он был далек от красноречивого оратора. Сэмми говорил не как чокнутый, или как снарк[35], или как горностай, но голос у него не был поставленным. Он не был талантом радиовещания, он был управленцем радиовещания. Он и наполовину не был столь же убедительным, как Мэйсон. Внезапно личная американская мечта Сэмми снова заставила его действовать.

Не только для жителей Рэйнбоу Фоллс (которых, очевидно, убивали), и не только для будущего человечества (баланс которого может покачнуться), но также для Объединения Чакраберти (которое еще не было зарегистрировано, но которое однажды будет контролировать АМ-диапазон), Сэмми отправился нетвердой походкой к «Секвойе». Он намеревался вытащить Мэйсона Моррелла из внедорожника, потерять сознание от побоев в попытке сделать это.

К счастью, Девкалион добрался до «Секвойи» не только первым, но и вовремя. Двери внедорожника были закрыты, но до того, как Мэйсон смог завести двигатель, великан запустил обе большие руки под боковую часть автомобиля, схватился за раму и с усилием, которое дал ему рев противостояния или ярости, или и того, и другого, он оторвал пассажирскую сторону от земли. Девкалион тянул вверх снова и снова, и перевернул «Секвойю» на крышу.

Глава 17

У части руки на полу в фойе дома шефа Рафаэля Джармилло были большой палец, указательный, соединительная ткань, которая называлась анатомической табакеркой, а также мускулистый тенар[36]. Кончики большого и указательного пальцев были сжаты вместе, как будто в знаке «ОК».

У Фроста не было возможности узнать, выставил ли кто-то пальцы таким образом намеренно или смертельный жест получился случайно. В любом случае, его это не позабавило.

Большинству полицейских, когда они вступали в правоохранительные органы, недоставало острого чувства черного юмора, но они быстро развили его как психологический защитный механизм. И все-таки Фрост сомневался, что что-то, встреченное в этом доме, позабавит темную сторону его чувства юмора.

Разъеденные края плоти имели такой же вид, как обрубок ноги в гостиной. Бескровные. Лощеные, но с рубцами. И плоть была неестественно бледной.

Дэггет щелкнул выключателем, осветив открытую лестничную площадку. На охоте лестницы — это всегда плохо, неважно, нужно ли по ним подниматься или спускаться. Ты уязвим спереди и сзади, не за чем прятаться, некуда деться, только стоять во весь рост на линии огня, потому что повернуться спиной и побежать — даже более вероятный билет в морг.

Осмотрительно, но быстро, они поднялись. Дэггет шел впереди, спиной к искривленной стене, внимание вперед по ступеням. Фрост следовал на шесть ступеней за ним, сосредоточившись на фойе внизу; несмотря на то, что они прошли по первому этажу, могло случиться, что кто-то мог подобраться к ним сзади.

Они даже больше не шептались между собой. Им нечего было сказать. С этого времени то, что нужно было сделать, становилось понятным по ходу событий.

Они не нашли больше каких-либо дополнительных частей тел, пока не поднялись к верхнему коридору, где на ковре лежало бескровное ухо, белое, как морская ракушка. Судя по размеру и утонченности, это должно было быть ухо маленького ребенка.

У шефа Джармилло было двое детей.

Из всех преступлений те, которые касались насилия над детьми, больше всего бесили Фроста. Он не верил в пожизненные сроки для убийц детей. Он верил в какой-нибудь способ медленной смертной казни.

Поведение Джармилло на дежурстве в последние двенадцать часов давало веские основания в пользу коррупции. Если шеф был частью какого-нибудь ненормального тайного заговора, то можно предположить, что он вместо этого мог быть серийным убийцей и убил свою жену, тещу и детей. Убил и расчленил.

Но Фросту было непонятно, как это связано с тем, что они обнаружили ранее. Громадные суммы, поступавшие в этот город через «Прогресс для совершенного порядка», предполагали криминальное предприятие огромного масштаба. На самом деле отмываемые фонды были настолько гигантскими, что нельзя было исключать возможность заговора террористов исторического масштаба. Полицейский-взяточник, становящийся безмерно богатым за помощь плохим парням в укрытии их деятельности, вряд ли пустит под откос денежный поезд, перерезав свою семью из-за разногласий с женой.

Четыре спальни, хорошо обставленная гостиная, различные кладовки и две из трех ванных комнат предложили их вниманию только еще две вызывающих ужас улики. Обе находились в главной спальне.

На полу возле комода лежал фрагмент челюсти, из которой выдавались два коренных зуба, два малых коренных зуба и единственный клык. Между коренными зубами свисало что-то зеленое, возможно, полоска кожицы от паприки или халапеньо[37]. Поверхность кости, которая, должно быть, была раздроблена в месте, где была отделена от остальной части челюсти, вместо этого выглядела… расплавленной.

Из-за того, что это был не просто очередной образец биологических останков, а невозможная конструкция за пределами фантазий сюрреалистов, вторая находка в главной спальне оказалось более тревожной, чем все, что они обнаружили ранее. Она лежала на одном из углов искусно сделанной кровати, у изножья, не так, как если бы аккуратно положили, а как если бы была отброшена в сторону — или выплюнута. Толстый язык, изогнутый и с поднятым кончиком, как будто что-то лижущий, был бы омерзительным и тревожащим, если бы это был просто язык, но вместо этого он был похож на изображение кисти Сальвадора Дали, вдохновленного Г.Ф. Лавкрафтом. В центре толстого языка, не балансирующий на нем, а органично встроенный в ткань, фактически вырастающий из нее, находился коричневый и непокрытый человеческий глаз.

Фрост увидел чудовищное первым. В момент обнаружения он был переполнен чувством, о котором часто читал, но которое никогда прежде не испытывал. Кожа на затылке стала холодной и, казалось, по ней ползало что-то настолько же реальное, как сороконожки или пауки.

В качестве агента ФБР, назначенного в эквивалент дивизии по теневым операциям, он видел достаточно ужаса и познал страх различного вида и силы. Но ничто до этого не затрагивало этот самый углубленный нерв, который был совсем не физическим нервом, а интуитивной чувствительностью к необъяснимому, будь оно сверхъестественного или просто противоестественного свойства. Ни все его образование, ни живое воображение не могли объяснить существование этой мерзости. Когда он вгляделся в него, чувство того, что кто-то ползает, зарылось глубже, с затылка в позвоночник, а озноб сбежал по позвоночнику вниз, как по лесенке.

Он жестом пригласил Дэггета присоединиться к нему. Фросту не требовалось поднимать глаза, чтобы оценить степень реакции своего партнера на этот омерзительный объект. Внезапный вдох и бессловесное отвращение, застрявшее где-то в глотке, передали омерзение и ужас Дэггета.

На мгновение Фросту показалось, что глаз может повернуться в своем углублении из плоти, сфокусировавшись на нем, или что язык может изогнуться и завернуться самым неприличным образом. Но это ожидание было разыгравшимся воображением. Язык и глаз на кровати были мертвой тканью, они не были способны двигаться, как и зубы в обломке челюсти не были способны жевать ковер под ними.

Обычный пистолет и два запасных магазина казались неадекватным вооружением против врага, с которым они столкнулись, кем бы он ни был. То, что скрывалось за событиями в Рэйнбоу Фоллс, не объяснялось ни обычной криминальной деятельностью, ни терроризмом известных до этого типов.

Как будто мысленно вернувшись в детство, в смятения и тревоги дошкольника, Фрост посмотрел вниз на ноги, находящиеся в нескольких дюймах от каймы стеганого одеяла и подумал, а что если под кроватью находится что-нибудь враждебное. Там, где никогда прежде не было буки или тролля, или чего-нибудь похожего на ведьму, теперь могло находиться нечто более загадочное и даже более реальное, чем любая угроза из рассказов-страшилок.

Чары детской робости захватили его всего на секунду и были разрушены извещением о настоящей угрозе. Из темноты примыкающей ванной комнаты, через полуоткрытую дверь в неподвижность главной спальни донесся звук, похожий на десятки настойчивых шепчущих голосов.

Глава 18

Когда Девкалион перевернул «Тойоту Секвойя» на крышу, переднее пассажирское боковое окно разбилось. Мэйсон Моррелл отказался покинуть перевернутый внедорожник, и великан изобразил намерение разбить также и лобовое стекло и вытащить сопротивляющегося воина из автомобиля, хотел он этого или нет.

Сэмми Чакраберти убедил Девкалиона дать ему договориться с талантом прямого эфира. Он просунул руку через разбитое окно, выдвинул кнопку замка и открыл пассажирскую дверь. Используя ногу в качестве метлы, сметя битое стекло, сверкающее в снегу, он стал на руки и колени и заполз в «Секвойю».

На четвереньках на потолке перевернутого внедорожника он смотрел на Мэйсона под необычным углом. Ведущий ток-шоу висел вниз головой в водительском сидении. На самом деле он не был подвешен, потому что не нашел времени натянуть на себя ремень безопасности, такова была его жажда завести двигатель и покинуть это место. Он сохранял свое положение, крепко держась за руль и зацепившись пятками ботинок за сиденье, как мог. Из двух мужчин у Мэйсона голова находилась ближе к потолку. Сэмми смотрел вниз на лицо друга, когда положение внедорожника говорило, что он должен бы смотреть вверх.

Единственный свет, голубоватое свечение фонарей автостоянки, просачивался через расположенные внизу окна опрокинутого автомобиля. Воздух был холодным и пах новой автомобильной кожей и ароматным лосьоном после бритья Мэйсона. За исключением их дыхания, единственными звуками были щелчки, толчки и постукивания «Секвойи», приспосабливающейся к новым, нетрадиционным отношениям с мостовой.

— Мне так жаль, что это случилось, — сказал Сэмми.

Голос Мэйсона звучал скорее покорно, чем обиженно:

— В этом не было необходимости.

— Возможно, не было, но это случилось. Станция заплатит за ремонт.

— В этом ты весь, но это не поможет Уоррену. Уоррен пролетает.

— Помню, — сказал Сэмми. — Уоррен Снайдер мертв. И существо, которое выглядело как Уоррен, тоже мертво, эти странные внутренности по всему полу. Так что теперь я чувствую ответственность.

Не глядя на Сэмми, Мэйсон торжественно заявил:

— Мы все умрем.

— Я в это не верю, — сказал Сэмми.

— Ну, зато верю я.

— Я тебе этого не говорил, — признался Сэмми, — но у меня большие планы на тебя и твое шоу.

— Это конец света. Не будет никакого радио после конца света.

— Это не конец света. Это национальный кризис, и все. Если мы сплотимся, если защитим станцию и расскажем о том, что здесь происходит, то можем очень быстро все исправить. Я всегда был оптимистом, ты это знаешь, и мой оптимизм всегда оправдывался.

— Ты не просто оптимист. Ты сумасшедший.

— Я не сумасшедший, — сказал Сэмми. — Я американец. Эй, ты тоже американец. Где твой дух «я могу»? Слушай, у меня в планах расширить формат твоего шоу, сделать его более эмоционально глубоким, действительно позволить тебе раскрыть крылья. А еще я хочу более широко его рекламировать. С твоим талантом и моей собачьей решимостью мы можем поднять это шоу на региональный уровень, затем национальный, не пять других станций, а сотни. Ты будешь мужской копией доктора Лауры[38]. Ты можешь стать более человечным доктором Филом[39].

— Я не доктор.

— Доктор, если я об этом скажу. Так работает радио.

Несколько снежинок кружились за выбитым окном и танцевали, опираясь на их морозное дыхание.

Сэмми замерз. И потолок с крупной решеткой давил на его костлявые колени. Необычный угол заставлял его чувствовать, что он в одном из тех перевернутых вверх дном снов в фильме «Начало»[40]. Но он улыбался и хлопал Мэйсона по руке, как можно более дружески, как будто говоря: «Я здесь ради тебя».

Наклонив голову вперед, скосив глаза вниз и в сторону, чтобы лучше видеть своего руководителя программы, Мэйсон сказал:

— Из-за того, что я высокий и сложен, как футбольная звезда, люди думают, что я сильный. Я не сильный, Сэмми. Я не думаю, что достаточно сильный, чтобы противостоять давлению национального объединения.

— Я достаточно сильный для нас двоих, — заверил его Сэмми. — И ты слышал свой голос? Тембр, естественная реверберация, отборная дикция — Мэйсон, это дар. Ты не можешь растрачивать такой талант.

— Ну, не знаю, — засомневался Мэйсон. — Иногда я думаю, что мой голос писклявый.

— Верь мне, здоровяк. Слушай, если бы ты делал одно из тех шоу о летающих тарелках, параллельных мирах и секретных цивилизациях на дне моря — ну, тогда у тебя бы ничего не вышло из того, что мы должны сделать сегодня ночью. Каждый бы подумал, что это обычная шутка. Но твое шоу более глубокое, люди впускают тебя в свои жизни, целиком и полностью, они верят тебе, они следуют твоим советам, они восхищаются тобой. Они любят тебя, Мэйсон. Ты — друг своих слушателей. Они считают тебя частью своей семьи. Если ты скажешь своим слушателям, что монстры, созданные в какой-то лаборатории, способные сойти за людей, захватывают Рэйнбоу Фоллс, они тебе поверят. Они не поверят моему голосу. У меня голос, как у тощего ребенка.

Ведущий ток-шоу закрыл глаза и долго висел — или держался — вниз головой в тишине, как большая испуганная летучая мышь. Затем сказал:

— Они меня любят?

— Они обожают тебя.

— Я попробую сделать, что смогу. Я правда попробую им помочь.

— Поэтому они тебя и обожают.

— Это громадная ответственность — давать советы.

— Это так. Я знаю. Думаю, это будет изнурительно. Но ты очень выносливый человек.

— Я всегда боюсь, что кто-то из них поймет что-то из того, что я сказал, неправильно.

— Мэйсон, этого не будет. Ты выложишь все предельно доходчиво.

— Я боюсь, что какая-нибудь женушка, ну, знаешь, поймет неправильно мой совет и застрелит своего мужа.

— Это почти что случилось один раз, — заключил Сэмми. — И почти случилось. Это не случилось на самом деле.

С все еще закрытыми глазами Мэйсон кусал нижнюю губу. Наконец, сказал:

— Орсон Уэллес продал эту сумасшедшую штуку Жюля Верна в 1930-х. Он заставил полстраны поверить в то, что это правда, тогда как это была всего лишь тупая научная фантастика.

— «Война миров», — сказал Сэмми, и не исправил Жюля Верна на Г.Дж. Уэллса.

— Он получил на этом славу. Это была всего лишь дурацкая фантастика, но он стал известным. А это реальность.

Сэмми улыбнулся и кивнул, несмотря на то, что глаза Мэйсона были закрыты.

— Через некоторое время после того, как это закончится, ты будешь великим. Международной звездой. Не просто звездой, Мэйсон. Не просто звездой — героем.

Мэйсон затряс головой:

— Я не из геройского материала. Я не герой только лишь потому, что ты так сказал, как и не можешь меня сделать доктором.

Сэмми было холодно, так холодно, что его голос дрожал в такт его дрожи. Ему хотелось схватить ведущего ток-шоу за уши и вбить чувство неотложности, но он сохранял спокойствие.

— Да, ты герой, Мэйсон. Сделать тебя героем даже проще, чем сделать доктором. Некоторые люди захотят увидеть диплом об окончании колледжа, чтобы поверить, что ты доктор, и мы должны будем озаботиться покупкой тебе ученой степени доктора философии в каком-нибудь онлайн-университете. Но если мы скажем, что ты не только спас мир, а в то же время выгнал орду ожесточенных клонов, пытающихся захватить KBOW — вспомни, у нас уже есть тела четверых — кто скажет, что ты не тот, кем себя называешь.

— Берт и Ральф. Они узнают.

— Берт и Ральф станут частью команды Мэйсона Моррела. Их карьера взлетит вместе с твоей. Они подыграют.

— Я не думаю, что подыграют.

— Подыграют.

— Я так не думаю.

— ПОДЫГРАЮТ! — крикнул Сэмми и тут же добавил:

— Извини. Я просто расстроился, что ты продолжаешь себя недооценивать. Ты всегда такой уверенный в эфире.

— То в эфире. А это жизнь, — наконец, он открыл глаза. — Но, думаю, я сделаю то, что ты хочешь.

— Ты не попытаешься снова сбежать?

— Нет. Я не могу сбежать отсюда. Бежать некуда. Сейчас я это понимаю.

Сэмми сказал:

— Мой герой.

— Я думаю, эта дверь покорежилась. Если ты вылезешь, я переползу по консоли и выберусь через пассажирскую дверь.

Усмехнувшись, Сэмми сказал:

— Пошли делать радио.

— Да. Пошли делать радио.

— Бессмертное радио! — заявил Сэмми.

Мэйсон, зависший вниз головой, Сэмми, стоящий на коленях на потолке попытались «дать пять» друг другу, но необычное их расположение привело к неудаче. Мэйсон заехал Сэмми в левое ухо, а Сэмми нажал на гудок «Секвойи».

Глава 19

Став сбоку от приоткрытой двери в главную ванную комнату с пистолетами наизготовку, Фрост и Дэггет слушали голоса, шепчущие в темноте за порогом. Они звучали заговорщически, напряженно и зловеще, но если то, что говорилось, имело хоть какой-нибудь смысл, то заговорщики говорили на иностранном языке. Фрост не мог понять ни слова.

Это звучало, как язык, состоящий полностью из шипящих звуков — шипящих, свистящих, сопящих и хрипящих, кажущихся сильно неприятными. Затем, спустя мгновение, шипение уже больше выглядело не как заговорщическое, а как беспокойное и взволнованное. Когда он начал думать о нем в таком ключе, то понял, что все же слышал не шепчущие голоса, а звук какого-то трения. Одна вещь скользила по другой. Или множество небольших объектов ползали друг по другу, все их щитки, дрожащие усики и хрупкие ножки терлись друг о друга.

Дверь открывалась влево, и Фрост стал справа. Он протянул левую руку за косяк двери, нашел там выключатель и включил свет в ванной комнате. Дэггет начал двигаться в момент, когда осветился дверной проем, пересек порог, сказал слово, которое Фрост никогда не слышал от него — как и от любого другого мормона — прежде и вылетел обратно в спальню так быстро, что Фрост не успел за ним зайти.

Большая ванная комната была выложена белой керамической плиткой с вкраплениями голубых плиток, пара раковин на длинной стойке, душевая кабина прямо по курсу, а слева короткая глубокая ванна, достаточно большая, чтобы вместить мужа и жену одновременно. Над ванной, зависнув на полпути к ней, зацепившись за полоток толстой с бугорками органической веревкой, выглядевшей как пуповина Антихриста, находился скользкий на вид мешок размером больше человека, блестящий различными оттенками серебристого и серого.

Форма в виде слезы говорила о беременности. Скользящий шум, доносящийся из мешка — шепот, который он слышал через открытый дверной проем — вероятно, указывал на беспокойного эмбриона непостижимой природы. И в целом это все выглядело как кокон. Движение внутри этого зловещего инкубатора не деформировало его; поверхность не выпячивалась и не волновалась.

Дальше от дверного проема, за ванной, в душевой кабинке за стеклянной дверью висел другой кокон. Он практически заполнял все пространство.

После обнаружения глаза в отрезанном языке Фроста захватило плохое предчувствие. Теперь это чувство выросло практически до ужаса. Он попытался убедить себя, что эти вещи были противоестественными, за пределами обычного развития природы, чуждые и необъяснимые, да, но всего лишь потому, что были выражением природы, никогда невиданным прежде. Внеземная форма жизни. Естественная для Вселенной, но не для этого мира. Либо результат какой-либо мутации земного животного. Интуитивное знание иногда противоречит тому, чему нас учат. Он не мог отделаться от мысли, что за пределами этой сцены, в основе всей этой ситуации действует сверхъестественная сила.

Усмирив шок от первого взгляда на коконы, Дэггет снова вошел в ванную комнату. Фрост встал на порог за своим партнером. Они прежде никогда не сбегали от угроз, не потому, что были бесстрашными, а потому что, однажды трусливо сбежав, они сделают это снова и снова, пока станут абсолютно неспособными исполнить свой долг.

С очевидной тревогой Дэггет протянул руку к кокону, который висел над ванной, Фрост его предостерег, а Дэггет сказал:

— У этой штуки что-то странное с поверхностью.

— Не только с поверхностью, — сказал Фрост.

Непрекращающийся скользящий шум не становился громче, но Фрост обратил внимание на возросшую зловещесть. Он подумал о змеях, но знал, что это окажутся не змеи, а что-то такое, чего они не видели прежде.

Лицо Дэггета было едва ли в двенадцати дюймах от мешка, когда он сказал:

— Он выглядит скользким или мокрым, но не думаю, что это так. Он блестит, потому что поверхность находится в постоянном движении, по ней ползает что-то серебристое, похожее на крошечные крапинки металла, но они не металлические, потому что, кажется, они… живые. Как блохи, только меньше, чем блохи, настолько маленькие, что я не могу рассмотреть, что это такое, тысячи, возможно, миллионы, все как бы дрожат, непрестанно прыгают по поверхности.

В месте, где пуповина встречалась с потолком, образовалась серая ткань, въевшаяся в штукатурку для соединения кокона с балкой.

— Это за пределами того, за что нам платят, — сказал Фрост.

— На световые годы за пределами.

— И нам нужно подстраховаться.

— Да, — сказал Дэггет, — кем-то вроде Национальной гвардии.

— Или командой ватиканского SWAT[41].

— Приготовься стрелять в сукиного сына, если он что-нибудь сделает, — сказал Дэггет, засунув пистолет в специальное приспособление под лыжной курткой.

Несмотря на то, что знал, что его партнер предусмотрителен, ужас Фроста теперь обострился тревогой.

— Что ты делаешь?

Взяв полотенце для рук с вешалки на стене и свернув его в толстую подушку, Дэггет сказал:

— Когда мы позвоним рассказать об этом Мумо, нам лучше иметь все детали, которые мы сможем собрать, — у Мориса Мумо, их босса, был сердитый взгляд бога-скалы. — Не хочу сказать, что Мумо страшнее этой штуки. Но если мы не будем убедительны после трех предложений нашего отчета, он стукнет по кнопке на телефонном аппарате и начнет заполнять на нас обоих ордер на психологическую экспертизу.

Когда Дэггет провел сложенным полотенцем по блестящему мешку, Фрост сжал пистолет двумя руками.

Показывая полотенце так, чтобы Фрост мог его видеть, Дэггет сказал:

— Оно чистое. Все эти очень мелкие штуки ползают по поверхности — почему ни одна из них не осталась на полотенце?

Он протер кокон снова и, как и прежде, ткань осталась чистой.

— Я только что понял, — сказал Фрост. — Бактерии. Внеземные вирусы. Мы можем заразиться, инфицироваться.

— Микробы — это последнее, что меня беспокоит.

— И что тогда первое, что тебя беспокоит?

— Штука, которая сплела этот кокон, сейчас скручена внутри? — размышлял Дэггет. — Или она отложила что-то в нем, как паучье яйцо, и затем уползла? И если уползла, где она сейчас?

— Не в доме. Мы обыскали дом.

— Мы не смотрели на чердаке.

Фрост бросил взгляд на потолок. Он представил какую-то безмерную королеву-насекомое в межбалочном пространстве над ними, притягиваемую их голосами и нацеленную на них. Он снова сконцентрировался на коконе, и тот не показался таким же зловещим, как секунду назад, принимая во внимание другие возможные угрозы.

Дэггет развернул сложенное полотенце. Не имея ничего, кроме слоя ткани между рукой и мешком он нажал ладонью на блестящую поверхность.

Фрост наблюдал через мушку пистолета, дрожащую на цели. Он сделал медленный глубокий вдох, который вышел даже медленнее, чем вошел, представил свои руки совершенно неподвижными — и дрожь утихла.

— Интересно, — сказал Дэггет, защищенная полотенцем рука лежала раскрытой на мешке.

— Что? — спросил Фрост.

— Он очень теплый, даже горячий. Тепло проходит прямо через полотенце, и при этом я не чувствую никакой жары, отдающейся им, в воздухе, совсем не чувствую.

Еще более встревоженный скользящим шумом, Фрост сказал:

— Ты чувствуешь в нем движение?

Дэггет покачал головой.

— Никакого движения. Но ты чувствуешь этот запах?

— Нет. Ничего.

— Очень слабый…

— Чего? — спросил Фрост.

— Вроде как горящая изоляция на шнуре при коротком замыкании.

— Я ничего не чувствую.

Наклонившись ближе к мешку и вдыхая через нос, Дэггет сказал:

— Да, как горящая изоляция.

— Может, это горит полотенце?

— Нет. — Лицо Дэггета находилось в шести дюймах от блестящего кокона. — Не полотенце. Оно горячее, но не настолько. Ох…

— Что «ох»?

— Запах только что изменился. Теперь он как аромат розы.

— С горящего электрического кабеля на розы?

— И мне кажется…

— Что? — спросил Фрост.

— Я не уверен, но думаю, что почувствовал что-то, что движется там.

Со звуком, с которым две полоски застежки-липучки отсоединяются друг от друга, но также и как раздутый живот трупа разрезается с выделяемой влагой под скальпелем патологоанатома, мешок разделился.

Глава 20

Остановившись в прихожей, чтобы снять ботинки с налипшим снегом, мужчины-прихожане Церкви Всадников небесных прошли на кухню группами по четверо или пятеро, чтобы послушать, что Карсон и Майкл предложат им в качестве альтернативы космическим пришельцам. Они знали, что их жены уже узнали новую информацию, и существенно изменили свое мнение. Всадницы, как они иногда называли себя, были женщинами, которых мир никогда не сможет сбить с толку или утомить; они уверенно направляли вожжи своих жизней и держали ноги в стременах.

Ни Карсон, ни Майкл не упоминали имя Франкенштейна. Долли и Хэнк Сэмплз с их друзьями были удивительно отзывчивыми. Они доказали, что могут справиться с изменениями, которые в мгновение ока перевернули мир вверх дном. Но Карсон и Майкл были чужаками в этой коммуне, и даже самые гостеприимные, доверчивые и влиятельные Всадники могли в некоторых моментах ударяться о стену недоверия.

Нанотехнологии, машины-животные, поедающие людей, репликанты, планы на убийство всего человечества: текущая ситуация была уже чрезмерно фантастической. Добавить к этому откровения, что в центре этого хаоса были 240-летний ученый, намного более сумасшедший, чем Колин Клайв[42], сыгравший его в фильме, и 200-летний монстр, который сам себя превратил в хорошего человека, даже героя… Это была восприимчивая деревенская Монтана; это было не то место, где люди в определенных обстоятельствах могли поверить всему, что им говорили.

Карсон заявила, что они с Майклом работали над делом о производственном шпионаже, которое привело их к обнаружению репликантов — а теперь и к поедающим людей наномашинам-животным — и к убеждению, что эти вещи производились в правительственных зданиях глубоко под землей вдоль Шоссе Конца Времен. Тысячи фильмов и книг подготовили Всадников к вере в инопланетян, но их ежедневная жизнь подготовила их к принятию мысли о том, что их собственное правительство может захотеть заменить их покорными сконструированными гражданами.

Как Карсон и ожидала, пятнадцатилетний Фарли Сэмплз оказал большую помощь в убеждении Всадников в том, что их враги не обязательно пришли с другой планеты, что нанотехнологии были реальностью и стремительно развивающейся сферой в нашем мире. Его восхищение наукой и научной фантастикой оказалось заразным, его уважительные манеры позволили взрослым получать от него знания без преуменьшения их значения, и он перенял кое-что от хорошего языка романов Роберта Хайнлайна, которые так любил.

Больше, чем лицензии частных сыщиков Карсон и Майкла, больше, чем их недействительные удостоверения отдела убийств Полицейского Департамента Нового Орлеана, авторитета им добавляло их оружие. Всадники почитали оружие почти так же сильно, как любили Иисуса. Их впечатлили «СИГ Сауэр П226 Экс-Сикс» Карсон и Майкла с 19-зарядными магазинами, но особенно дробовики, стреляющие пулями, «Эрбен Снайпер».

Несмотря на то, что Карсон подтвердила за кухонным столом, что может постоять за себя в армрестлинге с мужчиной с весом в полтора раза больше ее, то, что она могла стрелять из этого ужасного дробовика, не опрокидываясь на пол отдачей, вызывало некоторые сомнения. Среди Всадников-скептиков не было женщин.

Когда Карсон встала из-за стола после напряженного сражения за ничью с мужчиной по имени Гленн Ботайн, работавшим на полную ставку механиком и по совместительству заводчиком пони, он сказал:

— Спасибо, мэм, за урок скромности. Как бывшие полицейские, что бы вы сейчас с вашим мужем посоветовали здесь сделать из того, что мы не делаем?

— Вместо того, чтобы просто готовиться защищать это место, вам нужно обойти дверь за дверью всех соседей, — сказал Майкл, — предупредить как можно больше людей. У вас есть видео на сотовом телефоне. Вы местные. Они вам поверят. Создать гарнизон, состоящий из целого квартала и защищать его, отступив к отдельным домам только в том случае, если не сможем удержать больший периметр.

Карсон подумала о своем брате Арни, маленьком скауте в Сан-Франциско, находящемся сейчас в безопасности — возможно, ненадолго — и спросила:

— Сколько у вас здесь детей?

Женщины посовещались и быстро установили, что среди сорока четырех Всадников в доме Сэмплзов было семь подростков и двенадцать маленьких детей. Восемьдесят — некоторые другие Всадники, которые либо ушли к своим частным домам или, как эти люди, собрались в одном или двух других, более приспособленных к защите помещениях где-то в других районах Рэйнбоу Фоллс.

— Создать гарнизон из всего квартала с позициями для отступления — хорошая идея, — сказала Карсон. — Но, думаю, мы также должны вывести двенадцать самых маленьких детей за пределы города, в защищенный дом, просто на случай, если все здесь пойдет плохо.

Внезапный страх среди Всадников был осязаемым. Они знали — то, что она предлагает — правильно, но они не хотели разлучаться со своими детьми.

Гленн Ботайн сказал:

— Но как? Оба шоссе из города заблокированы. Возможно, мы сможем заполучить сколько-то снегоходов. Но один взрослый может вывезти только одного ребенка зараз. Это займет либо всю ночь, либо караван будет настолько большим, что привлечет внимание, которое нам не нужно.

Карсон ответила:

— Возможно, есть способ.

Глава 21

В подвале «Мемориальной больницы» репликант Джона Марца, полицейского Рэйнбоу Фоллс и мужа члена местного отделения «Общества красных шляп»[43], получал большое удовольствие от массового убийства. Он был свидетелем убийства и переработки десятков людей, но, тем не менее, ему не было скучно. Он даже наслаждался каждым новым убийством больше, чем предыдущим.

Членам коммуны не даровалась свобода воли. Они не обладали способностью к какому-либо роду сексуальной активности. Они были разработаны не давать оценок музыке и изобразительному искусству, потому что подобные интересы были преградой эффективному функционированию. Но в интересах мотивации к выполнению их миссии с энтузиазмом они были запрограммированы получать огромное удовольствие от разрушения каждого жалкого, загрязняющего мир, имеющего большое самомнение, жрущего, алчного человека.

В случае Джона Марца удовольствие возросло до чего-то похожего на наслаждение, и каждое убийство, свидетелем которого он был, удовлетворяло его больше предыдущего. Геноцид, казалось, вызывал привыкание.

Еще четверо пациентов были доставлены в эту подвальную комнату без мебели под предлогом того, что им необходимо сдать образцы крови, чтобы убедиться, что они не заразились неустановленным токсическим веществом, предположительно случайно выпущенном в здании. Эти четверо были в инвалидных колясках, три женщины и один мужчина, но только две из трех женщин были настолько больны, что не могли ходить.

Репликант медсестры Джинджер Ньюбери была поставлена в помощь Джону Марцу для управления пациентами. Управлять этими людьми было невообразимо весело.

Также было казнено множество посетителей больницы. Им нельзя было позволить уйти после того, как они пришли и обнаружили, что друзья и любимые пропали из своих комнат. Из-за того, что посетители не были больными, ими было управлять сложнее, чем пациентами, поэтому у Джона была полицейская дубинка, а у медсестры Ньюбери был «Тазер»[44], прикрепленный за ремень униформы, под белым пуловером-кардиганом.

На подвальном этаже были заняты три Строителя, сначала расщепляя своих жертв на множество составных молекул, а затем используя эти ресурсы для создания следующего поколения созревающих Строителей в подвешенных коконах. Строители создавали только других Строителей; Члены коммуны штамповались и программировались только в лабораториях Улья.

Несколько комнат были сейчас заполнены коконами, которые свисали с потолка, и их вид доставлял Джону Марцу крайнее удовольствие. Созревание требовало не менее двенадцати часов, но не более тридцати шести. Когда появятся новые Строители, вскормленные на более бесполезных людях, и создастся еще больше представителей их трудолюбивого вида, их число возрастет геометрически. В течение недели они распространятся по другим городам при поддержке групп из Членов коммуны, и к тому времени станут неодолимой силой, стремительно растущей армией совершенных смертоносных биологических машин, нанотечение смерти.

Одетые в пижамы пациенты в инвалидных колясках выражали беспокойство и замешательство с той плаксивостью, которая была признаком человечности, но медсестра Ньюбери нянчилась с ними, и это выглядело как искреннее сострадание, пока не прибыл Строитель. Этот был молодой женщиной, сконструированной по самым высоким стандартам человеческой красоты. Независимо от того, выглядел ли Строитель как мужчина или как женщина, он всегда был изготовлен настолько изумительным, что люди, являющиеся его потенциальными жертвами, были с первого взгляда очарованы им.

Красота обезоруживает. Красота заманивает.

Все пациенты, независимо от пола, были заворожены этим светловолосым и голубоглазым зрелищем, одетым в обычную зеленую больничную одежду, будто интерн или ординатор. Она стояла к ним лицом, их инвалидные кресла были расположены полукругом, центром внимания которого она была.

— Я ваш Строитель, — сказала она им, ее голос был чарующе музыкальным и с хрипотцой.

Сначала она подошла к пациенту-мужчине, который ей улыбался и, без сомнения, развлекался последними похотливыми мыслями, какие у него когда-либо были. Она протянула к нему руку, правая ладонь развернулась, и он, казалось, был так же очарован, как и озадачен ее очевидным приглашением. Он протянул свою руку и вложил в ее.

В тот же миг части ее руки — кожа, ногти, суставы — казалось, растаяли до запястья. Поверхность руки осталась, но ее внутренности магическим образом преобразились в несчетные миллионы чрезвычайно мелких насекомых с переливающимися крыльями, карабкающиеся друг по другу, в то время поддерживая форму руки.

Пациент вскрикнул от удивления, попытался выхватить руку, но не мог освободиться из ее захвата. Ее рука, кишащий рой, в который она превратилась, бескровно поглотила его плоть и кости до предплечья, а затем, не более чем в две секунды, и вовсе до плеча.

Ужас разрушил хватку паралитического шока, и пациент начал визжать, но она заставила его замолчать. Ее изысканный рот расширился до абсурда, и она извергла еще один серебристый рой ему в лицо, которое завалилось внутрь черепа. Наноживотные вторглись в его череп, уничтожили его изнутри и продолжили свой путь вниз, через обрубок шеи в тело, непрерывно передавая его существо обратно по потоку в рот Строителя, чем-то похоже на обратную регургитацию[45].

Из трех женщин могла ходить только одна, она вскочила со своего инвалидного кресла, но медсестра Ньюбери применила «Тазер», усмирив ее. Дергающаяся женщина упала к ногам Строителя.

Другая женщина тоже визжала, пока опустошаемое тело пациента-мужчины иссушалось, как будто бы он был воздушным шаром с выпущенным газом, и исчезло полностью. Эти женщины были старыми и больными, но, тем не менее, они хотели жить. Джону Марцу они были противны. Они жаждали жизни даже в своей немощности, потому что рак, чем человечество и являлось, не знало границ в своей жадности.

Строитель стала неестественно уродливой от слияния с массой тела мужчины. Когда она переключила свое внимание на одну из жертв, ограниченную инвалидным креслом, ее одежда, казалось, покрылась пузырями тумана, который она вобрала в себя, потому что это никогда не было одеждой, а было частью их аморфного тела. Обнаженная, она больше не была красивой по каким-либо человеческим стандартам, и неожиданно перестала быть похожей на человека хоть чем-нибудь. Она превратилась в неистовую жидкую массу из пятнистого серо-серебристого вещества, через которое проходили полоски красного, которые быстро темнели до грибково-серого, вспененный ураган живой ткани, которая, казалось, наслаждалась хаосом и не требовала структурированных органов или скелетной системы для своего функционирования.

Из этой кипящей массы появился толстый серебристый штопор, состоящий из, вероятно, миллиардов наноживотных, которые просверлили грудь одной из женщин в инвалидных колясках, тотчас заставив ее замолчать. Вращательное движение штопора изменило направление, и он стал передавать расщепленное содержимое растворенной пациентки в Строителя, который продолжал пульсировать и разбухать, пузырился, разлагался и заживлялся.

Другая неходячая пациентка попыталась развернуть свое инвалидное кресло с намерением добраться до двери, но Джон сдвинулся с места и ударил ей по рукам дубинкой. Он стянул ее на ноги, толкнул к теперь уже огромному и с неясными чертами Строителю и с беспощадным ликованием закричал:

— Используй ее, используй ее, используй ее!

Строитель поглотил рыдающую женщину даже более жестоко, чем других пациентов, и затем расправился с ударенной «Тазером» женщиной, лежавшей на полу, с такой безжалостностью, что наслаждение Джона обострилось чуть ли не до восторга. Природа программы Членов коммуны делала невозможным для них познание любой радости, кроме радости эффективного разрушения. Поэтому он полностью отдал себя впечатлению и пришел в состояние восторга, в какое переходили определенные члены некоторых пятидесятнических сект во время богослужения, хотя причины для его энергичного ликования разительно отличались от их. Он бил себя в грудь кулаками, дергал себя за волосы, корчился, метался и говорил на наречиях с бессмысленными словами, изливавшимися из него, когда он затыкал себе рот, кусая зажатую в кулак правую руку.

Джон обратил внимание, что медсестра Ньюбери наблюдает за ним со взглядом, который можно было трактовать как неодобрение, но его это не беспокоило. Это была радость, которая ему позволялась, и ему это было необходимо, необходимо. Он чувствовал, что имеет право отдать себя этому состоянию, потому что четыре пациента были убиты и переработаны, и не было никого, кем он должен был управлять в этот момент, в эту непродолжительную паузу спокойствия между разрушением Строителя и его действиями по созиданию.

Теперь на аморфной массе Строителя сформировалось беззубое, безгубое отверстие, и из него извергнулся поток чего-то липкого серого цвета, ударив по потолку, проникнув сквозь штукатурку, и тут же сжавшись в толстую и грубую веревку. С конца этого якорного каната свисал кокон, состоящий из миллиардов наноживотных с различными заданиями, работающими совместно, формирующими лоно, из которого в конечном итоге появится другой процессор из человеческого лома, и наполняющими его под завязку собой и расщепленным веществом четырех пациентов, бывших сырьем, которое они используют, чтобы построить очередного Строителя.

Когда этот Строитель начал подвешивать другой кокон, восторг Джона Марца достиг максимума и спал до намного более тихой, но восхитительной радости. Он стоял без движения, переполненный благоговением, все еще бил себя кулаком, потому что это лучше выражало его сильнейшую жажду, больше, чем это делали любые его предыдущие неистовые движения или разговор на разных наречиях. Если бы он мог исполнить какое-либо свое желание, он хотел бы стать Строителем, кусать человеческую плоть, как будто бы с помощью тысячи бензопил, поглощать их и преобразовывать их ненавистный вид в машину-убийцу, которая уничтожит еще больше их.

Он хотел поедать людей живьем.

Он осознал, что не сможет выразить эту жажду медсестре Ньюбери или кому-либо еще. Такое сильное желание было оскорблением Виктора, который создал его тем, кем он был, которому он всегда должен быть покорен и благодарен. Кроме того, одним из правил культуры Членов коммуны было то, что каждый из них был абсолютно равен всем остальным, что никто не был умнее, сильнее или лучше в чем-либо. Так что он мог только мечтать, что станет Строителем, который был бесконечно более беспощадной и эффективной машиной-убийцей, чем Член коммуны, что означало, что он стремился быть большим, чем был и, следовательно, должен думать, что он может быть выше, чем другие в Коммуне.

Он хотел поедать людей живьем. Многих из них.

Но это было нормальным, пока он не думал об этом слишком много. Если он позволит себе погрязнуть на долгое время в размышлениях о том, как это — быть Строителем и перерабатывать человеческую плоть в машины, убивающие людей, он не сможет быть эффективным Членом коммуны. Неэффективность была единственным грехом.

Когда текущий Строитель закончил второй кокон, то вернулся к внешнему виду красивой молодой женщины, снова одетой, и вышел из комнаты. Окинув Джона взглядом, который ему показался порицанием, медсестра Ньюбери тоже ушла.

Джон на мгновение задержался там, любуясь парой коконов. Когда он уже был готов уйти, заметил что-то лежащее на полу, под одним из инвалидных кресел, почти скрытое подставками для ног. Он откатил кресла в стороны, встал на одно колено и увидел человеческое ухо, лежащее вогнутостью вниз на виниловой плитке. Выпуклость на обратной стороне уха была гладкой, без обрывов ткани, как будто оно никогда не было присоединено к голове и поэтому никогда не было отделено, однако эта особенность не значила для него уже так много, как поначалу.

Во время других работ по созданию и переработке, свидетелем которых он был, Джон не видел, чтобы Строитель пропустил хотя бы крошечный кусочек человеческой ткани. Оставление части тела неиспользованной, определенно, квалифицировалось как неэффективность.

Когда он перевернул ухо в руке, то увидел, что оно подтверждало нечто худшее, чем неэффективность. На сгибах и уходящем вниз искривлении наружного слухового канала были человеческие зубы, не лежащие, а встроенные, выросшие из уха. Эта раковина из плоти и хрящей не была куском какого-либо из четырех пациентов; она могла быть только созданным объектом, произведенным Строителем во время сбора, переработки и затем… выплюнута. Скорее всего, зубастое ухо было создано неосознанно, прямо как человеческие мочевые пути не думают о создании камня в почке до того, как он там производится. Это было подтверждением того, что Строитель работал неправильно.

Единственным грехом была неэффективность, и максимальной неэффективностью была неисправная работа. Для сравнения, сильное желание Джона быть Строителем и поедать множество людей казалось несущественным. В конце концов, его жажда никогда не сможет быть исполненной. Он был тем, кто он есть, и не мог быть ничем другим. Поэтому он не мог работать неисправно, осознавая свою жажду. Но этот Строитель был серьезно неисправен, так как создал это ужасное ухо и выплюнул его вместо того, чтобы использовать ткань для заданной ему работы.

Джон почувствовал себя лучше.

Возможно, он должен сообщить об этом нарушающем правила Строителе. Но не было правила, которое требовало бы от него поступать так, скорее всего, потому что Виктор не верил в то, что Строители могут работать неисправно.

За все время развития только Члены Коммуны время от времени сбивались с пути, приобретая навязчивые идеи. И даже это решалось определением потенциальных помешанных и устранением их до того, как они покинут Улей.

Если Джон сообщит о Строителе, медсестру Ньюбери также попросят предоставить отчет. Тогда она сможет написать о восторженной реакции Джона на работу Строителя, после чего его попросят объяснить свое поведение.

Он переворачивал и переворачивал ухо в своей руке. Провел большим пальцем по поверхности зубов внутри этой бескостной ракушки.

Решил, что ему лучше не сообщать о Строителе.

Перед тем как перейти к месту своего следующего задания, он откусил мочку уха и пережевал ее. Интересный вкус.

Глава 22

На автостоянке KBOW, после того как Сэмми Чакраберти вытащил Мэйсона из перевернутой «Секвойи», и когда они с Бертом вернулись на станцию, Девкалион спросил Ральфа Неттлза, какой из других автомобилей принадлежит ему.

Все еще взволнованный магическим исчезновением татуированного великана из инженерского гнезда, который, кстати, без особых усилий перевернул внедорожник «Тойоту» Мэйсона, Ральф помедлил, перед тем как указать на трехлетний черный «Кадиллак Эскаладе».

— Мы отправимся к тебе домой и возьмем оружие и боеприпасы, о которых ты говорил, — сказал Девкалион. — Дай мне ключи.

Доставая ключи, Ральф помедлил с их передачей.

— Эй, ну, это моя машина, так что я должен вести.

— Ты не можешь вести так, как я, — сказал великан. — Ты видел, как я сделал шаг из твоей комнаты прямо на автомобильную стоянку? Мне не потребовалось пройти этот путь, не потребовалось использовать двери. Я могу вести машину так же. Я понимаю структуру действительности, истины квантовой механики, которые не понимают даже физики.

— Молодец, — сказал Ральф. — Но я люблю эту «Эскалейд». Это моя большеколесная малышка.

Девкалион взял ключи из его руки. Вспомнив, как великан убил четверых тех существ, что назывались репликантами, Ральф решил избежать ссоры.

Шел сильный снег, затмевая все, как помехи при паршивом телевизионном приеме. На самом деле Ральф почувствовал себя почти так, как если бы шагнул из реальности в какую-то фэнтезийную телепередачу, в которой все законы природы, которые он хорошо знал как инженер, были законами, которые Девкалион — и, возможно, другие — могли безнаказанно нарушать. Он любил стабильность, непрерывность, вещи, верные во все времена и в любом месте, но полагал, что лучше ему примериться к турбулентности.

Он сел на пассажирское сидение «Эскаладе», а Девкалион устроился за рулем. Ральф был немаленького роста, но чувствовал себя как ребенок рядом с водителем, голова которого касалась потолка внедорожника.

Заводя двигатель, Девкалион сказал:

— Место, где ты живешь — это дом или квартира?

— Дом, — Ральф сказал ему адрес.

Девкалион сказал:

— Да, я знаю, где это. Ранее я запомнил карту города с точностью до секунд по широте и долготе.

— Выглядит так, как будто это обычное дело, — сказал Ральф.

Через глаза великана прошел свет, и Ральф решил от них отвернуться.

Девкалион снял ручной тормоз, тронул «Кадилак» и спросил:

— Ты живешь один?

— Моя жена умерла восемь лет назад. Она была совершенством. Я не такой дурак, чтобы думать, что это может случиться дважды.

Девкалион начал широкий U-образный поворот по автостоянке.

— Никогда не знаешь. Чудеса случаются.

Во время поворота, в мгновение ока, снег уже не падал, и каждый источник блеска бури вырубился — фонари автостоянки, огни станции, фары — и ночь стала темнее любой другой ночи. Затем снова появился снег. И огни. Но, несмотря на то, что они должны были развернуться к выезду на улицу, они повернули прямо к подъездной дорожке Ральфа, в пяти длинных кварталах от KBOW.

Глава 23

Когда мешок раскрылся, Дэггет отшатнулся к стойке с раковинами.

Фрост, со следящим за коконом пистолетом в обеих руках, чуть не выстрелил. Он воздержался от огня, когда увидел, что начало появляться.

Даже в детстве Фрост не представлял себе монстров в шкафу, но и никогда до этого не встречал коконов размером со взрослого человека. Сейчас его сдерживаемое воображение неожиданно покинуло обычную земную тропинку и помчалось галопом на территорию абсурда. Он ожидал, что из раскрывшегося мешка выскочит что-то насекомообразное, не имеющее ничего общего с красотой бабочки-монарха, какой-нибудь неизвестный гибрид таракана с тремя головами или паука с лицом дикой свиньи, или клубок змей, судя по всему этому скользящему шуму.

Вместо этого из мешка появилась потрясающе эффектная обнаженная молодая женщина, с настолько безукоризненным лицом и телом, каких Фрост никогда не видел прежде, настолько безупречная брюнетка, что казалась отретушированной и отфотошопленной. Ее лицо не было испорчено ни малейшим недостатком. Ее гладкая и эластичная кожа, казалось, светилась хорошим здоровьем. Если бы она не была такой соблазнительной в своей обнаженности, даже атеист мог испытать чувство, что перед ним появился ангел.

Это прекрасное явление, грациозно выскользнувшее из кокона, вышедшее из большой ванны-джакузи на пол ванной комнаты, казалось, не было удивлено тем, что обнаружило в своем доме двух незнакомцев. Она не показывала смущение от своей наготы или интерес к их намерениям, и даже чуточку не была встревожена пистолетом, находящимся в двуручном захвате у Фроста. Она находилась в состоянии высшей степени самоуверенности, как будто была создана, чтобы верить — этот мир существует только для нее, и в переходные годы никогда у нее не возникало причин усомниться в этой вере.

Когда эта изящная женщина появилась из серебристо-серого мешка, который теперь обвисал как какой-нибудь огромный кожаный плащ, висящий на крючке, Фрост задумался о том, что это, все же, не кокон. Возможно, это новое изобретение, из этой эры, когда революционные продукты выливаются, как из рога изобилия высоких технологий тысячами в год. Возможно, это был роскошный прибор для красоты, в который женщина могла забраться, чтобы провести увлажнение, депиляцию, поднять тонус, наложить загар и получить кислородную ванну для поправки здоровья.

Направленная на Фроста, улыбка женщины была эффектной, возбуждающей и заразительной, но когда она улыбалась Дэггету, Фрост наполнялся закипающей ревностью, что не имело смысла. Он не претендовал на эту женщину, даже не знал, кто она.

— Кто ты? — сказал Дэггет. — Что ты делала в этой штуке, что это?

Она кинула взгляд на спущенный мешок и сдвинула брови, как будто увидела его впервые. Посмотрела снова на Дэггета и открыла рот, как будто хотела что-то сказать. Все ее зубы проскользили по губам и загремели, как тридцать две игральные кости, на кафельном полу.

Как будто озадаченная, но не встревоженная, она исследовала разбросанные зубы, пока они не прекратили подскакивать. Она посмотрела вверх, изучая свои беззубые десны языком — и в пустых гнездах отросли новые зубы, ярко-белые и совершенные, как и предыдущие.

Фрост увидел, что пистолет Дэггета перекочевал из наплечной кобуры под курткой в правую руку, так же магически, как материализовались новые зубы. А сам он перебрался вдоль столешницы подальше от женщины, по направлению к дверному проему, который занимал Фрост.

Зубы на полу каким-то образом были связаны с отрезанной ступней в гостинице, жестом «ОК» из большого и указательного пальца в фойе, частью челюстной кости с зубами на этаже со спальнями и с языком, из которого рос ничем не покрытый глаз. Но Фрост не мог это все увязать в единое целое. Никто не мог это увязать. Это было сумасшествием. В этом не было ничего похожего на то, что он ожидал найти, не просто преступная деятельность или заговор террористов.

Женщина была не просто женщиной. Она была чем-то большим, и ее исключительная красота была, возможно, наименее подозрительной вещью, связанной с ней. Но чем бы еще она ни была, она была женщиной, обнаженной и, по всей видимости, беззащитной, и он не мог стрелять в нее просто потому, что она могла вырастить зубы в мгновение ока, очевидно, по собственному желанию. Он никогда за свою карьеру не стрелял в женщину.

Когда Дэггет присоединился к Фросту, женщина изучала себя в длинном зеркале над двойной раковиной. Она задрала голову вверх, нахмурилась и сказала не им, а себе:

— Думаю, мой Строитель построил этот построитель неправильно.

Тридцать два зуба на полу неожиданно ожили и загремели по керамическим плиткам, возвращаясь к женщине, будто она генерировала магнитное поле. Когда каждый из зубов доползал до расстояния в дюйм или два от ее босых ног, он переставал быть зубом и превращался в гроздь крошечных серебристых крапинок, и все грозди исчезли в ее коже, как если бы она была сухой губкой, а они водой.

Тренировки Фроста научили его тактикам и протоколам для любой ситуации, которые случались ранее в его карьере, но не для этой. Он не видел, что бы они с Дэггетом могли предпринять, кроме как ждать, наблюдать и надеяться понять. Женщина была больше, чем женщиной, и она была странной, и куски тел, разбросанные там и сям, были подтверждением того, что в доме было совершено ужасное насилие, но это не было подтверждением того, что его совершила она.

Традиционный допрос в таких чрезвычайных обстоятельствах ни к чему их не приведет. Она, казалось, находилась почти в трансе, не сильно интересуясь ими. Хотя Фрост не мог понять, о чем она говорила — «Думаю, мой Строитель построил этот построитель неправильно» — он определил в ее тоне беспокойство тем, что кто-то допустил серьезный проступок, что говорило о том, что она была, скорее, жертвой, а не наоборот.

Когда она снова обратила внимание на свое отражение в зеркале, с ее тела поднялась тонкая блестящая дымка, и на мгновение показалось, что у нее есть светящаяся аура сверхъестественного происхождения. А затем дымка объединилась в голубой шелковый халат, который окружил ее тело.

Дэггет сказал:

— Твою мать.

— Ага, — подтвердил Фрост.

— Что-то должно случиться.

— Только что случилось.

— Что-то худшее, — сказал Дэггет.

Женщина поднесла правую руку к лицу и уставилась на нее, словно в замешательстве.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на Фроста и Дэггета, как будто только что вспомнила, что была не одна.

Она протянула правую руку в их сторону, и когда рука оказалась полностью вытянутой, раскрыла ладонь. В ней был рот, изобилующий зубами.

Глава 24

Одноглазый, одноухий, с механической кистью из стали и меди на левой руке, Салли Йорк мог видеть и слышать так же хорошо, как и все, и лучше, чем некоторые. Так же хорошо, как и все, он мог приготовить смесь орехов, три вида сыра, три вида крекеров, толстые ломтики американской колбасы, напитки, сорокалетний скотч для себя и Брайса Уолкера, а также «Пепси» для мальчика, Трейвиса Эхерна, которому было всего около десяти лет и который был, по мнению Салли, на четыре года младше того возраста, когда можно иметь дело со скотчем и женщинами, или принимать жизненно важные решения.

К тому времени, как Салли исполнилось четырнадцать, он наслаждался время от времени хорошим виски и мог употреблять ликер. Но, конечно, он был в этом возрасте шесть футов три дюйма ростом, выглядел на двадцать один, сам по себе в этом мире и готов к приключениям. Тогда он еще не потерял ни глаза, ни уха, ни руки и не получил рану от сабли от правого глаза до уголка рта, которая оставила ему серовато-синий шрам, придающий ему немало обаяния. На самом деле, к четырнадцати годами он познал совсем немного веселья, и решил получить сколько-нибудь, что у него чертовски хорошо получалось на протяжении десятилетий. Тогда все зубы у него были настоящими, тогда как сорока семью годами позже все они были золотыми, он расколол, вырвал или просто потерял каждый из них захватывающим и незабываемым образом.

Они устроились в комнате для отдыха Салли, которая была его самой любимой комнатой в доме. Над каменным камином висела голова дикого кабана, с клыками, острыми, как пестики для колки льда, а вместе с ней нож, который использовал Салли, чтобы убить зверя. На одной из стен и на рабочем столе были фотографии в рамках, на которых был он и его приятели в экзотических местах, от джунглей до пустынь, от горных перевалов до кораблей, плывущих по незнакомым течениям, и в каждом случае он и те хорошие старые друзья — теперь все мертвые, каждый был убит так же красочно, как он жил — служили их стране, хотя на них никогда не было формы. Их работа была настолько секретной, что ЦРУ в сравнении с ней казалась открытой, как социальная общественная организация. У их группы не было названия, только номер, но они себя называли «Сумасшедшими ублюдками».

На полках и столах располагались сувениры: отлично сохранившийся шипящий таракан с Мадагаскара; витиевато вырезанная деревянная нога, которую когда-то носил советский террорист карликового роста; шотландский кинжал, обычный кинжал и крис[46], каждый из них резал его и каждый из них был отобран у нападавших, которые гнили в аду; набкери[47], которым ему выбили левый глаз и которым он немедленно отомстил тому, кто сделал его наполовину слепым; духовая трубка[48], турецкая сабля, копье, томагавк, ятаган, замысловато выполненные железные наручники и множество других предметов сентиментальной ценности.

Они расселись в больших кожаных креслах вокруг кофейного столика, на котором была выложена вся еда, Брайс и Трейвис рассказывали о событиях, которым они были свидетелями — и сбежали — в «Мемориальной больнице».

Брайс из них двоих говорил и ел больше всего, а мальчик провалился в унылое настроение, которое чертовски ему не шло. Салли терпеть не мог людей в дурном настроении, плакс и нигилистов в принципе. Он дал бы Трейвису один мудрый совет о необходимости быть позитивным и жизнерадостным ко всему, что происходит в жизни, начиная от восхитительной молодой женщины в Сингапуре и заканчивая набкери в глазу, но он сдержал себя, потому что подозревал, что несмотря на раздражающее настроение мальчика, он был адекватным. Салли Йорк имел нюх на адекватных людей, и это было одной из причин, по которой он был единственным выжившим из «Сумасшедших ублюдков».

История Брайса — о пациентах, убитых в больнице, что-то похожее на заговор с целью массового убийства, который, как настаивал Трейвис, был работой инопланетян — была настолько безумной и отвязной, что Салли быстро понял, что это сущая правда. Кроме того, Брайс был таким адекватным, каких Салли Йорк больше не знал. Брайс не тратил свою жизнь на то, чтобы резать горло хитрым злодеям, которым нужно было перерезать горло; он не сталкивал с утесов людей, которые, будучи столкнутыми, придавали излишнее значение утесам. Вместо этого Брайс писал романы-вестерны, чертовски хорошие, полные героизма, в которых изображал в точности, как на самом деле действует зло и как хорошие люди иногда должны жестоко поступать с плохими, если необходимо сохранить цивилизацию.

Когда Брайс закончил, Салли посмотрел на мальчика, сидевшего с кусочком сыра в руках, который лихорадочно грыз.

— Сынок, я на самом деле верю, что у тебя в венах есть отвага, а также твердость в позвоночнике. У меня нюх на правильных людей, и ты в этом хорош. Но ты сидишь бездыханный, как этот чертов ломоть сыра. Дьявол, у сыра лучше получилось бы злиться, чем у тебя. Если хотя бы половина того, что мне рассказал Брайс, правда — тогда у нас впереди много тяжелой работы, и мы должны подойти к ней с храбростью, с душой и абсолютной уверенностью в том, что возьмем штурмом высоту и поставим флаг. Если мы — одна команда, я хочу знать, почему ты так гримасничаешь, и что у тебя есть мужество и любовь к успеху, чтобы забыть о трусости и биться на победу!

Брайс сказал:

— Салли, его мать ушла и пропала. Трейвис не знает точно, не может знать, но думает, что они ее взяли. Он думает, что она, должно быть, мертва.

Вскочив с кресла, сжав кулак своей механической рукой, Салли сказал:

— Возможно, она мертва? И это все? Дьявол, нет, она не мертва. Никто не мертв до тех пор, пока ты не увидишь вонючее тело. Черт, я не поверю, что я мертв, пока не смогу посмотреть на свой труп и не увижу для уверенности, что у него нет никаких признаков жизни. Я знал людей, которые были, определенно, мертвы — один выпал через дверь вертолета в двух тысячах футов над землей без парашюта, другой предположительно получил три пули в спину и выглядел как ледяная расселина — но прошел год или два, и одной ночью в темном переулке или на переполненном восточном базаре в Марокко он нападает на тебя с мясницким топором или пихает твою голову в большую старую корзину, полную кобр! Какое к черту мертва. Ты не видел свою маму мертвой, так же? Если ты не видел ее мертвой, она не мертва, и мы собираемся пойти и найти ее. Так что доедай сыр и приготовься. Ты понял меня, коротышка?

Непроглядная вялость в глазах Трейвиса Ахерна начала наполняться живительным светом.

— Уже лучше, — сказал Салли Йорк.

Глава 25

Карсон предпочла бы остаться в доме Сэмплзов с Всадниками и Всадницами, со всеми теми исполненными благими намерениями, хорошо вооруженными, сильными и толковыми людьми, прикрывающими ее спину. Не считая отменного кофе и тыквенного пирога в печи. Но учитывая их число, процент военных и, как следствие, уровень знаний о стратегии и тактике, а также видео ужаса в придорожной закусочной с сотового телефона, им не нужны были Карсон и Майкл, чтобы призвать соседей и превратить их квартал в гарнизон.

Наиболее срочной ближайшей задачей было определить местоположение Девкалиона. С его исключительными способностями только он способен вывезти детей из Рэйнбоу Фоллс, мимо блокпостов в относительную безопасность дома Эрики в четырех милях к западу от города. Без телефонного сервиса в любом его виде им потребуется каким-то образом его отслеживать, что поначалу казалось почти невозможной миссией в городе с населением около пятнадцати тысяч человек.

Когда Карсон вела «Гранд Чероки» через море снега, а потоки омывали лобовое стекло и вспенивались у колес, направляясь к центру Рэйнбоу Фоллс, Майкл сказал:

— У меня есть идея.

— У тебя всегда есть идея. У тебя всегда дюжина идей. Поэтому я вышла за тебя. Просто, чтобы узнать, что за идеи придут тебе в голову сегодня.

— Я думал, ты вышла за меня из-за моей внешности, моей чувствительности и из-за моей сказочной выносливости в спальне.

Карсон сказала:

— К счастью для тебя, красота зависит от зрителя. Но я признаю, что ты правда делаешь изнурительную работу по уборке спальной.

— Идея. Почему я должен заниматься уборкой в доме? У нас есть домработница на полную ставку. Почему бы этим не заниматься ей?

— Мэри Маргарет — прекрасный повар и няня. Она занимается только легкой работой по дому. Содержание дома в чистоте требует кого-то с мышцами, решительностью и стойкостью.

— Описание похоже на тебя.

Карсон сказала:

— Ты хочешь, чтобы я убирала, и с настоящего момента на тебе вся работа, которую делаю я, например, чинить водопровод и решать проблемы с электрикой, поддерживать машины в рабочем состоянии, заниматься финансами и налогами?

— Нет. Меня бы убило электрическим током при попытке заменить вентиль в туалете прямо перед тем, как налоговая конфисковала бы дом. Но, возвращаясь к моей идее, мы знаем, что Девкалион планирует вывести из строя столько бригад тех сине-белых грузовиков, сколько сможет. Так что если мы сможем найти один из тех, что еще работают, и сесть ему на хвост, возможно, мы найдем Девкалиона, когда он найдет грузовик.

— Это довольно хреновая идея.

— Ну, я не слышу каких-либо блестящих предложений от нашего водопроводчика-электрика-механика-бухгалтера.

Они ехали пару минут в тишине.

Затем она сказала:

— У меня плохое-плохое чувство по этому поводу, Тонто[49].

— Я на это так смотрю, кемо сабе[50], что мы не можем проиграть. Девкалион получил свои способности от молнии, а значит они пришли от высшей силы.

— Всадники называют Его Пастухом на небесах.

— Не знал.

— Лорин Рудольф рассказала мне. Ты был в другом конце кухни, проверяя содержимое всех банок для печенья быстрее, чем это делают дети.

— Ты когда-нибудь знала кого-нибудь, у кого есть пять банок для печенья? В любом случае, последние две сотни лет Девкалион сидел на хвосте у Виктора, и выиграл раунд в Новом Орлеане. Думаю, он выиграет и этот раунд, последний бой. Он на божественной миссии. Ему предначертано судьбой остановить Виктора и исправить все, что натворил Виктор, так что это должно закончиться хорошо.

На улицах не было снегоочистителей. Репликанты городских служащих были заняты в других мероприятиях, в основном, в убийствах.

Карсон проехала парк, где фонарные столбы вдоль изогнутой аллеи потускнели, снежинки, как раскаленные добела искры, загорались вокруг каждой лампы, но выглядели как падающий бледно-серый пепел в темноте между ними, и за последним столбом лежало черное небытие, которое ощущалось огромным, как зловещая темнота океана в безлунную ночь.

— Это так, — сказала она, — это миссия Девкалиона. Мы игроки поддержки. Мы не должны положить свои жизни на то, чтобы вершить его судьбу.

— Ну, — сказал Майкл. — Я отдаю себя Пастуху.

На тротуарах было всего несколько пешеходов, пригнувших головы из-за нескончаемых клубов снега, и Карсон рассматривала их, когда проезжала, размышляя, были ли они обычными мужчинами и женщинами или же темными тварями, которые надвигаются на мир из подземных яслей, где рождались демоны.

Когда Карсон свернула с Коди на Расселл-стрит, то увидела один из сине-белых грузовиков, припаркованных у бордюра, двигатель работал, из выхлопной трубы выходил кристаллизированный выхлопной газ. Она проехала мимо него.

Майкл подтвердил, что она видела, как ей показалось:

— В кабине никого. Давай объедем вокруг квартала.

Она выехала на Коди, снова повернула на Расселл, припарковалась в пятидесяти футах позади грузовика и погасила фары. Они несколько минут наблюдали за автомобилем. Бледный выхлопной газ клубился, поднимаясь вверх, в ночь, как вереница из духов, отвечая на звук небесной трубы, который могли слышать только они.

— Почему они оставили грузовик без присмотра? — поинтересовалась она.

— И они не будут пасти своих зомби с серебристыми бусинками в таком общественном месте. Переулки, задние входы… они бы грузились в подобных местах.

— Проверим?

— Давай проверим.

В этом квартале не осталось работающих предприятий. Движения было даже меньше, чем до того, как они остановились у дома Сэмплзов. Расселл-стрит выглядела уединенной, как тропинка через какую-нибудь арктическую пустошь, так что они дерзко держали «Эрбен Снайперы».

Ночь становилась холоднее, снежинки ледянее.

Кабина грузовика была все еще пустой, но в грузовом отсеке лежали двое мертвых мужчин.

Не мужчин. Репликантов. Это была, несомненно, работа Девкалиона.

Закрывая дверь грузового отсека, Майкл сказал:

— У меня уже другая идея.

— Твоя последняя идея нас не убила, так что послушаем эту.

— Вместо того чтобы нам искать грузовик, чтобы следовать за ним, пока Девкалион на него нападет, мы пересядем из «Джипа» сюда и будем курсировать до тех пор, пока наш приятель-монстр не появится, чтобы убить бригаду.

— Будем надеяться, он узнает нас до того, как сломает нам шеи.

Глава 26

Печальная фортепьянная музыка преследовала их через дом и всю дорогу до гаража офицера Бозмена. В нем не было легковых машин, но был «Форд Экспедишн», мотоцикл и впереди него снегоход на открытом прицепе, как и говорил Намми О’Бэннон мистеру Лиссу.

— Пичез, каждый раз, когда я думаю, что ты бесполезен, как двуногая кошка, ты оказываешься для нас полезным. Ты молодец.

Эта похвала доставила Намми большое удовольствие, пока он не понял, что они угоняли еще один автомобиль, но только теперь без колес. Мистер Лисс похвалил его за помощь в воровстве.

— Сэр, когда этот лотерейный билет в вашем кошельке выиграет много, будет неплохо, если вы заплатите тогда Бозу за снегоход.

— Дерьмо да и только, кому я заплачу? Бозмен лежит мертвый на кухне. Его жена умерла и похоронена. У них никогда не было детей. Черт, я не собираюсь платить выглядящему, как он, монстру, чтобы он смог внести следующий платеж по ипотеке и просто сидеть на своей заднице, играя на хреновом пианино. — Он толкнул Намми в грудь одним пальцем. — Ты зациклился на том, что за все всегда нужно платить. — Он толкнул Намми снова. — Это не только потому, что ты идиот. Это психологическое. — Он толкнул Намми в третий раз. — Это невротическое — вот что это. Больной. Серьезно больной. Больной и чертовски раздражающий. Никто не платит за все. Можно подумать, я должен платить за воздух, которым дышу! За звуки, которые слышу! За все, что вижу, потому что у меня есть глаза! Кому я должен выписать эти чеки, м-м-м-м-м? Кому?

Намми обрадовался, что мистер Лисс начал понимать. Он сказал:

— Ты хочешь заплатить десятину? Бабушка всегда платила десятину в церкви святого Джона на Беэ-Кло-Лэйн, так что если хочешь заплатить десятину, как делала она, это хорошо.

Мистер Лисс уставился на Намми, а пианино зазвучало еще печальнее. Затем он вскинул руки вверх, как будто кричал «аллилуйя» и отпустил все свои заботы.

— Сдаюсь. Как я могу думать, что ты выучишь какие-то уличные истины, когда ты не усвоил никаких истин вообще? Может осел вальсировать? Может обезьяна петь оперу? Может корова перепрыгнуть через долбаную луну?

Намми не знал, что ответить, потому что не понимал ни один из вопросов. Они для него не имели смысла.

К счастью, мистер Лисс не пытался вытрясти из Намми ответы, как иногда делал. Вместо этого старик взобрался в открытый прицеп без крыши со снегоходом и начал изучать управление, бормоча себе под нос.

Намми прошаркал по гаражу, рассматривая инструменты, висящие на стенах, верстак со всеми этими маленькими ящичками, несколько знаков бензиновых компаний, которые коллекционировал Боз, а также паутину, висящую кое-где в углах. Он вообще не любил пауков. Шарлотта в «Паутинке Шарлотты»[51] была хорошей, она была милой, но она не была настоящей паучихой, она была паучихой из истории, с хорошим сердцем. Он надеялся, что для пауков было слишком холодно, потому что у настоящих не было добрых сердец.

Однажды, больше лет назад, чем он мог сосчитать, он подошел к паутине, в которой застряла муха, и паук поедал ее живьем. Намми сильно боялся за муху, потому что она не знала, что паутина липкая, она просто не знала, она допустила единственную ошибку, и теперь ее ели. Муха была насилу жива. Намми слишком опоздал, чтобы ее спасти. Он отвернулся, но не мог прекратить бояться за муху. Он чувствовал страх весь тот день, давным-давно. И позже тем вечером он понял, почему он расстроился из-за страданий мухи.

Маленькая муха была глупой, а паук был умным, создавая липкую паутину, и у такой глупой мухи не было шансов. И когда это понял, Намми рассказал бабушке о мухе, и когда рассказывал, плакал.

Бабушка выслушала каждое слово, она никогда его не перебивала, и потом сказала, что муха не хотела бы, чтобы Намми плакал из-за нее. Сказала, что у мухи была счастливая жизнь, такая свободная, как у птицы, которая весь день исследует и всегда наслаждается тем, что видит в этом мире, играя в мухины игры, без необходимости работать, потому что ела крошки и другие бесплатные вещи, и ей не надо было иметь дом и не требовалось его содержать. Одновременно паук всегда прял паутину, заплетал, либо работал, либо лежал в ожидании, что было лишь другим видом работы. Паук не мог летать. Он жался в углах, когда мухи летали. Паук мог только наблюдать за теми, кто летал, и завидовать им. Паук жил в тенях, в темноте, а жизнь мухи была полна света. Потому что он только ел мух и подобных им, никогда не ел крошки от печенья или оброненный кусочек шоколадного батончика, паук никогда не пробовал ничего сладкого. Паук гордился тем, насколько он был умным, но если хорошенько задуматься о ситуации, все веселье досталось мухе. И, несмотря на то, что муху ждал ужасный конец, она не знала, что это могло с ней случиться, и поэтому жила без бед. Паук же знал, что он делал с мухами, а также знал, что какие-нибудь другие существа могли с ним сделать то же самое, какая-нибудь жаба, или лягушка, или птица. Так что муха жила беззаботно и свободно, в полете, тогда как постоянно работающий паук жил в страхе и тени, жался и осторожничал, или удирал в укрытие.

После обхода гаража офицера Бозмена Намми не увидел пауков в паутинах или вне их, но нашел ключи к трем автомобилям на панели «Пег-борд»[52] возле открытой двери на кухню. Он знал, какой из них был от снегохода, потому что видел, как Боз его использовал. Он дал ключ мистеру Лиссу, который только что взобрался на перила открытого прицепа.

Взяв ключ, вставив в снегоход, старик сказал:

— Думаю, я понял этого негодника. Но перед тем, как мы отправимся стремглав в бурю чертова столетия[53], давай найдем какие-нибудь перчатки и защитим как следует твои ноги.

Мистер Лисс прошел обратно в дом и к печальной фортепьянной музыке. Намми неохотно следовал за ним, потому что не хотел обнаружить паука, когда находился в одиночестве в гараже.

Обыскав шкаф в спальне, старик нашел водонепроницаемые ботинки. У мистера Лисса уже были на ногах хорошие ботинки, но у Намми были только туфли. Мистер Лисс затолкал несколько носков офицера Бозмена в переднюю часть ботинок, и тогда они стали Намми впору.

— Я не возьму эти ботинки, которые здесь, — сказал Намми. — Я их только одолжу.

Там было несколько пар перчаток. Мистер Лисс выбрал по две пары для каждого из них с тем, что он называл манжетами и ремешками. Он мог потянуть за ремешки, чтобы перчатки были удобно надеты и крепко держались.

— Я их тоже всего лишь одолжу, — сказал Намми.

— Я тоже, — сказал мистер Лисс. — Я просто одолжу эти перчатки на всю оставшуюся жизнь, и когда умру, как Бозмен, то отдам их ему обратно.

Из-за того, что у Боза был только один шлем для водителя снегохода, который требовался мистеру Лиссу, — он его вел, Намми пришлось согласиться на спортивную шапку. Он мог натянуть ее на уши, когда они будут быстро двигаться, создавая холодный ветер.

— Но не думай, что теперь эта шапка твоя, — сказал мистер Лисс. — Ты берешь ее взаймы.

— Я знаю, — заверил его Намми.

Мистер Лисс нашел красно-серый шерстяной шарф для Намми, чтобы обернуть его позже вокруг его лица, когда они будут мчаться сквозь снег.

— Ты понимаешь, что это тоже только взаймы?

— Понимаю.

— Если ты это потеряешь, я заставлю тебя заплатить, даже если тебе потребуется работать всю оставшуюся жизнь, чтобы заработать.

— Я не потеряю, — сказал Намми.

Из спальни Боза мистер Лисс пошел постоять в арке гостиной. Он наблюдал, как Слепок Боза играет на пианино.

Наконец, старик сказал:

— Я не знаю, почему мне кажется, что это неправильно, но это неправильно. Я просто не могу его убить.

— Может быть, ты не убийца?

— О, я убийца, можешь быть уверен. Я убил больше людей, чем ты даже встретил за всю свою жизнь. Чаще всего я убивал людей сразу после того, как на них смотрел. Я убивал некоторых людей просто потому что они улыбались и говорили мне «привет».

Намми покачал головой.

— Не уверен, что ты на самом деле так поступал.

— Тебе лучше не называть меня лжецом. Когда кое-кто назвал меня лжецом, я его разрезал, переделал его внутренности, зашил обратно, и остаток своей жизни он писал через левое ухо.

— Раньше ты говорил, что ты отрезал у него язык и поджарил с луком на завтрак.

— Правильно. Иногда я делаю так, а иногда заставляю писать через ухо. В зависимости от настроения. Так что лучше тебе не называть меня лжецом.

— Я и не называю. Это нехорошо. Люди, они должны всегда относиться хорошо друг к другу.

Оказавшись снова в гараже, старик нажал на кнопку, чтобы поднять большую дверь. Набежал небольшой ветер, и из ночи заносило снег.

Положив свое ружье на верстак, он сказал:

— Я не знаю, как можно его взять с собой. Оно не помещается в подседельные сумки. Будем надеяться, пистолетов будет достаточно.

Оружие, меньшее по размеру, находилось в глубоких карманах его длинной куртки, а в других карманах было множество пуль, все одолжены в доме проповедника, который они спалили дотла.

Намми был с мистером Лиссом менее суток, но, похоже, это было самым значительным событием в его жизни. Времени на скуку с мистером Лиссом не было.

— Мы вытолкнем прицеп на подъездную дорожку и опустим пандус на снег, — сказал старик. — Но подожди. Только дай мне надеть эту чертову штуку.

Чертовой штукой оказался шлем. Он был серебристым и черным с прозрачным окном со стороны лица.

Круг из небольших дырочек в шлеме спереди от рта мистера Лисса позволял выходить его голосу:

— Как я выгляжу?

— Как астронавт.

— Ужасно, правда?

— Нет. Ты выглядишь забавно.

— Ты знаешь, что я делал с каждым ублюдком-остряком, который говорил, что я выгляжу забавно?

— Ничего хорошего, — сказал Намми.

Глава 27

В тот момент, когда Фрост увидел рот в ее ладони, он понял, что рот был настоящим, но, тем не менее, он пытался сказать себе, что это была всего лишь необычно расположенная татуировка или шуточная переводная картинка, потому что если он был настоящим, ничего из его тренировок или опыта не будет иметь ценности в этой ситуации. Если оно было настоящим, этому городу не требовались агенты ФБР под прикрытием; ему требовались экзорцисты, целый взвод.

Когда язык облизал рот, лаская зубы и неприлично дрожа, Фрост посмотрел в глаза женщины. Раньше взгляд был стеклянным, как будто она была почти в трансе, но теперь они изменились. Ее взгляд стал смелым и бдительным, глаза стали жестокими, как глаза какой-нибудь хищной птицы, хотя взгляд птиц не пылал обжигающей ненавистью, о чем говорили глаза этого создания.

Халат из голубого шелка, который материализовался вокруг нее, снова превратился в туман, как дым, поднимающийся от сухого льда, и этот туман поглотился ее кожей. С пальцев ног до верхней части головы она покрылась рябью, как мираж в жару, и идеальные сексуальные пропорции ее тела растаяли, когда плоть и кости поплыли, как мягкий парафин. Немного вещества от ее туловища налилось в протянутую правую руку, которая раздулась, кожа растянулась, как оболочка колбасы, под завязку набитая разжиженным мясом. Кисть руки потолстела, а язык во рту этой руки распрямился в их сторону, теперь серебристо-серый, плоский, как ленточный червь, вьющийся по воздуху, его кончик был выпуклым как капюшон кобры.

Дэггет издал крик отвращения и ужаса, что испугало Фроста, но также подготовило к оглушительному шуму от пистолета партнера, шесть быстрых выстрелов, которые эхом отразились от кафельного пола и стен, от стекла двери в душ, от зеркала, как пролетающие через центр бури облака, когда гром разбивает небо. Расстояние было минимальным, а Дэггет был мастерским снайпером, и Фрост увидел пули, вцепляющиеся в обнаженное тело, которое теперь было таким странным, как чье-то отражение в одном из тех кривых зеркал в комнате смеха на ярмарке.

Но кровь не лилась, раны не становились мокрыми и красными. Тварь не упала и не отшатнулась назад от удара мощных пуль, а вместо этого вобрала их, как пруд вбирает брошенный камень. Плоть даже покрылась углублениями с концентрической рябью, как это происходило с водой. Ткань получила пули и в мгновение ока сомкнулась вокруг них, гладкая и неповрежденная.

Следующие четыре выстрела Дэггета возымели не больший эффект, чем первые шесть, за исключением того, что волнистый серый язык вдруг стал толще и выстрелил в него с молниеносной скоростью атакующей змеи. Это больше был не язык, это было сверло, и оно сверлило лицо Дэггета. Через мгновение он перестал уже быть также и сверлом, а, казалось, стал шлангом от пылесоса, высасывающим содержимое его головы, взорвав его череп как бумажную оболочку, голова исчезла в момент.

Выходя задом через дверной проход ванной комнаты, Фрост споткнулся, почти упал, вернул равновесие.

В ванной комнате, за открытой дверью, пистолет Дэггета громыхал по плиткам на полу, но его обезглавленное тело не завалилось. Прожорливое серое щупальце теперь, казалось, состояло из роя чего-то маленького, миллионов крошечных серебристых пираний, и все они направлялись вниз через его шею, в его мертвое тело, по всей видимости, удерживая его прямо, его ноги дрожали, а ступни, казалось, танцевали по полу ванной комнаты. Виднеясь за обезглавленной марионеткой, существо, которое было красивой женщиной, сейчас невозможно было как-либо назвать, пятнистая серо-серебристая масса, с комками красного, которые быстро темнели до вен древесно-серого цвета, больших размеров, чем прежде. Оно стало даже больше, когда содержимое трупа было вытянуто, как вода через соломинку, пока не осталась только пустая одежда, колеблющаяся в воздухе, как костюм пугала, но затем одежда была скомкана и засосана в вакуумное щупальце.

Дэггет был убит и поглощен за пять секунд.

Фрост побежал.

Глава 28

Сэмми Чакраберти всегда думал, что старое здание, которое занимала KBOW, было уродливым местом, но то, что смущало его в прошлом, оказалось добродетелью во время этого кризиса.

Построенное в 1870-х годах местным подразделением «Покровителей сельского хозяйства»[54], также известным как Грейндж, оно использовалось как приемная Грейнджа, офисы, комнаты для переговоров и большие залы для торжественных обедов местного населения, а также для танцев. Движение грейнджеров было организацией фермеров, которые в те дни хотели, чтобы правительство конфисковало железные дороги и зерновые элеваторы и предоставляло их как общественные сервисы, таким образом переложив некоторые из затрат фермеров на налогоплательщиков.

Для большинства людей в Грейндже мотивация была эгоистической, но, как и в любой подобной политической организации, меньшая часть членов также была параноиками. Когда ты лоббировал то, чтобы правительство конфисковало имущество людей в твою пользу, то не было параноидальным думать, что в случае проигрыша этого дела окончательным решением могут прекратить твою деятельность, могут даже объехать за одну ночь с намерением использовать больше, чем слова, чтобы убедить тебя пересмотреть свою позицию. Но настоящие апостолы параноидального вероисповедания распространяли дикие истории, возбужденные фантазии о массовых убийствах в отдаленных штатах, жестоких войсках железнодорожных головорезов и бесчеловечных наемниках на службе зерно-элеваторных баронов, целые отделения Грейнджа хладнокровно застрелены, сотни людей зараз застрелены, избиты, зарезаны, сожжены на костре, снова застрелены и затем повешены, а затем переповешены, и приговорены к оскорблению словом, животные с их ферм проданы в рабство, их собаки принудительно одеты в унизительную одежду, амбары сожжены, их земли засыпаны солью и паприкой.

Когда Сэмми быстро шел через комнаты и коридоры KBOW, оценивая преимущества и недостатки этого форта, то подумал, что глава комитета по строительству «Рэйнбоу Фоллс Грейндж» был одним из самых запасливых из группы, заставив сделать конструкцию, которая бы учитывала, что каждая ночь ужина и танца могла превратиться в поле сражения, а здание попадет под осаду. Наружные стены, чередующиеся слои бетона и кирпича, были толщиной восемнадцать дюймов. Двойные окна были очень немногочисленными, узкими и защищенными решетками из декоративной бронзы, которые были больше всего похожи на тюремные решетки. Что касается исторического статуса здания, двери из декоративной бронзы остались, по одной с каждой стороны строения, но они были настолько тяжелыми, что их модифицировали с помощью скрытых петель на шарикоподшипниках, чтобы сделать более удобными в использовании.

По проекту ни один из строительных материалов не был огнеопасным. И внутри этого места изначально не было путей для отступления в случае пожара и системы пожаротушения, которую добавили несколько десятилетий назад, чтобы удовлетворять требованиям строительного кодекса для того, чтобы KBOW могла занимать это здание.

Почти плоская крыша с парапетами была сделана из глазурованного кирпича, вымощенного под наклоном, как раз достаточным, чтобы позволить быстро сливать дождь в дренажные трубы, расставленные по периметру. В снежный сезон техники регулярно очищали крышу лопатами. Но этим вечером будет первый раз — по меньшей мере, в современной истории — когда наверху будут находиться стрелки, защищающие здание.

Ральф Неттлз и Девкалион отправились меньше десяти минут назад и уже вернулись с достаточным количеством огнестрельного оружия, которое могло бы восхитить параноидального главу комитета по строительству Грейнджа, если бы он был еще жив, чтобы их увидеть. Шесть пистолетов, четыре штурмовые винтовки, три дробовика с пистолетным захватом. Они также привезли несколько металлических ящиков с боеприпасами с ручками в виде ремней, в которых находились патроны и заряженные запасные магазины для различного оружия.

В конференц-зале, который они выбрали для склада оружия, Сэмми сказал Ральфу:

— Я знаю, что ты не помешан на оружии в плохом смысле.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ральф, широко разведя руки, чтобы показать коллекцию оружия на столе для переговоров. — Это примерно одна пятая от моей коллекции — и среди нее нет антиквариата.

— Ты не какой-то сумасшедший. Ты уравновешенный. Так что у тебя есть какая-то хорошая причина так вооружиться.

Ральф колебался. Он не был парнем, который много рассказывает о себе.

— У меня был единственный пистолет в ящике прикроватного столика. Восемь лет назад в сентябре я начал собирать коллекцию.

Восемь лет назад Сэмми было всего пятнадцать, он был учеником средней школы в Корона-дель-Мар, Калифорния, где жили его родители.

Девкалион сказал Ральфу:

— Твоя жена умерла восемь лет назад.

Сэмми это знал, но не увидел связи.

— Дженни не могла умереть такой молодой. Она была такой хорошей. Такой по-настоящему живой. Это было самой невозможной вещью, которая когда-либо за все время случилась. Но это случилось. Так что я потом узнал обо всем, что еще казалось невозможным. Всю свою жизнь я практиковался, просчитывал, подготавливался. Три «П» — так моя мама называла это. Не было возможности подготовиться к смерти Дженни, но в день, когда я ее похоронил, я дал себе клятву быть готовым ко всем другим невозможным вещам, которые могли произойти дальше. Так что, возможно, я и сумасшедший, все же.

Сэмми бросил взгляд на Девкалиона, увидел пульсацию странного цвета в глазах великана и снова посмотрел на Ральфа.

— Очевидно, нет.

Глава 29

Неожиданно страстно верующий во все, во что раньше не верил, начиная с инопланетян и до Сатаны, Фрост пробежал через комнату, мимо глаза-в-языке, все еще лежащего на кровати, на лестничную площадку. Его сердце скакало галопом, и он слышал, что задыхается. Он знал, что бежал так быстро, как никогда не бегал, как никогда не мог, но чувствовал, что двигается в замедленном темпе, через воздух, сопротивляющийся, как вода, ноги были свинцовыми, как у глубоководного дайвера в скафандре и массивном шлеме, с трудом пробирающегося по дну океана.

Даже поверх отчаянного рева своего рваного дыхания и стука ног Фрост слышал своего преследователя, жужжаще-шипяще-сопяще-скользящий, как у застежки-молнии, в этом звуке было это все и одновременно ничего, ничего общего с тем тайным скользящим шумом, который доносился из кокона, никогда прежде не слыханный свист, сейчас влажный и, несомненно, биологический звук, но тут же сухой, как несущийся по ветру песок.

Посередине коридора он повернул направо к открытой лестнице, и, изменив направление, обернулся назад. Существо не гналось, ни в форме женщины, ни в виде аморфной массы кипящей ткани, в котором она была, когда, в конце концов, высосала Дэггета. Сейчас она проявлялась в виде оторванной от земли серебристо-серой массы, такой же плотной, как и дымной, кишащий и мерцающий рой из того, что должно было быть насекомыми, такими крошечными, что глаз не мог разглядеть какие-либо их детали, миллиарды миллиардов. Но он знал, что на самом деле они вместе были телом женщины, которая появилась из кокона — они не были чем-то обычным вроде насекомых, а вещество, из которого сейчас состояла женщина — несущееся серое облако, которое, напав на него, разделается с ним так же быстро, как разделалось с Дэггетом.

С пистолетом в руке, но не испытывая иллюзий по поводу того, что он будет эффективным, Фрост спустился по лестнице. Рой пролетел над головой, возможно, намереваясь устремиться вниз, окружить его, проникнуть внутрь лица и растворить глаза в черепе, проникнув и овладев им. Мимоходом, однако, они встретились с люстрой вверху, многорукой латунной штуковиной с чашами из стекла янтарного цвета, в которых находились лампочки в виде языков пламени. Рой прошипел через нее, растворяя цепь, на которой она была подвешена и через которую подавался силовой кабель, покидая фойе, освещенное только лестничным освещением и софитами над дверью.

Погасшая люстра упала, но со скоростью вдвое меньшей, чем требовала сила притяжения, несомая кипящим облаком жадных микроскопических существ, спускающихся к первому этажу, как корабль, медленно тонущий сквозь фатомы[55], уменьшающаяся во время движения, потому что уничтожалась, падая. То, что достигло фойе, расположенного ниже, оказалось, в конце концов, всего лишь облаком, роем, ни изгиба металла, ни осколка стекла не осталось от люстры.

Сразу после приземления роя на нижний из двух искривленных пролетов лестницы, Фрост замер. Внизу его ждала смерть. Рой стал теперь менее ярким, менее серебристым, более темных оттенков серого… и будто состоящим из сгустков. Он выглядел больше похожим на грязную воду, чем на дым, кружился по фойе, чиркая по стенам, казалось, для того, чтобы провести поток к нижнему коридору, который вел обратно в дом, но затем заворачиваясь к передней двери.

Несмотря на водяной внешний вид, рой не издавал звуков жидкости, продолжал жужжать, шипеть и свистеть, но тон стал ниже, менее яростный, чем «зи-и-и-и-и-и» раздраженных ос, больше похожий на недовольное гудение шмелей. Через спиралевидные потоки этой заводи, включающей в себя множество изгибов, которые пересекались и разделялись в новые завитки и потоки, появились небольшие шарики в виде сгустков, более связанных, чем остальные, тем не менее, они, казалось, рассасывались, когда в другом месте формировались новые сгустки.

Фрост мог убежать обратно на второй этаж, чтобы покинуть дом через верхнее окно и крышу крыльца, если бы инстинкт не сказал: «Подожди». Нерешительно, трясясь на ступенях, он засунул пистолет в наплечную кобуру под курткой. Схватился за перила левой рукой, чтобы придать себе устойчивость, наклонился к ним. Правым рукавом смахнул холодный пот, изрисовавший точечным пунктиром лоб.

В фойе под ним, под зеркалом стоял узкий стол, удерживавший три керамические вазы различных размеров. Серый поток пролетел под ним, вокруг его ножек. На мгновение стол, казалось, не выказал интереса к этой прожорливой толпе, но затем тонкие ножки начали растворяться. Стол наклонился вперед, и вазы соскользнули. Они не разбились вдребезги, когда упали в омут, а быстро запузырились перед тем, как окончательно исчезнуть. Стол развалился на части, и кусочки быстро выносились, перед тем, как незаметно перейти в жидкое состояние внутри спиралевидных потоков.

Интуиция требовала времени, чтобы ее услышали сквозь рев ужаса Фроста, но наконец он начал подозревать, что рой потерял его из виду. Было что-то бесцельное в его движении, когда он плескался туда-сюда в фойе, как будто забыл свою цель и шнырял так и сяк в поисках какого-либо напоминания того, что он преследовал.

Фрост подозревал, что если он двинется или каким-либо другим образом привлечет к себе внимание, то может навлечь атаку. Он наклонился к перилам и успокоил дыхание.

Дэггет мертв. Они были не просто партнерами, но и лучшими друзьями. Фрост хотел мести.

Но он знал, что ее не будет. Лучшее, на что он мог надеяться, — спастись. И остаться в здравом уме.

Глава 30

После того, как Нэнси Поттер, репликант жены мэра, низвергла последнего ангела и раздавила его ногами, крича от наслаждения, она, в конце концов, немного успокоилась. Но не могла сдержать обещание и поспешить с Ариэль в амбар, чтобы помочь девочке превратится в то, чем она хотела стать. Все раздробленные статуэтки остались мусором на полу гостиной, и Нэнси не могла просто уйти от такого ужасного беспорядка. Она была встревожена, что устраняя фарфоровых идолов, которые сами по себе являлись символами неразумности и беспорядка, она сама создала другой хаос, и не могла вспомнить цепочку причин, которыми оправдывалось такое поведение. В беспорядочной обстановке невозможно было достичь наивысшей эффективности, а она должна быть эффективной всегда. Она должна пропылесосить гостиную и восстановить порядок перед тем, как идти в амбар.

Ариэль была не репликантом. Она была Строителем, хотя при этом во многом отличалась от Строителей, которые работали в других местах Рэйнбоу Фоллс. Как Строитель, она жила по тем же правилам, на которые были запрограммированы репликанты. Кроме того, у Строителей способность видеть порядок и эффективность была даже более сильной, чем у репликантов. Каждый репликант был отдельным организмом, но каждый Строитель был колонией миллиардов наноживотных, каждое из которых имело полномочия на уничтожение только с целью эффективного конструирования других объектов — новых Строителей — которые были лучше упорядочены, чем те существа, которых они деконструировали. Когда колония действовала как единое целое, либо как рой, либо в виде отдельного создания, приказ по упорядочиванию всего, что находится вокруг них, согласно их запрограммированным директивам, был непреодолимой мотивирующей силой.

Поэтому Ариэль беспокоилась о задержке, но не сильно протестовала, когда Нэнси захотела прибраться в гостиной и навести порядок еще раз. Она усердно протирала пыль, пока Нэнси собирала крупные обломки статуэток, а также пылесосила, пока Нэнси натирала «Уиндексом»[56] полки на витринах. Когда Нэнси начали волновать несколько царапин на полках, она, поняв, что не сможет заставить их выглядеть идеально, разбила их, а Ариэль подняла самые большие осколки и ликвидировала их. Она также снова пропылесосила, когда Нэнси пошла на кухню и некоторое время сидела у обеденного стола с закрытыми глазами и руками, покоящимися на коленях.

Мысли репликанта Нэнси метались, как белье, вращающееся в сушилке. Настоящая Нэнси не содержала дом без единой пылинки, но была сущим дьяволом в стирке. Поэтому из-за того, что репликант загрузил память женщины, возникла метафора, связанная со стиркой, и она хорошо подошла. Одну за другой она достала свои вращающиеся мысли из сушилки, отутюжила их, сложила и отложила.

Когда Ариэль закончила наводить порядок в гостиной, то пришла на кухню и сказала:

— Мы можем теперь идти в амбар?

Со все еще закрытыми глазами Нэнси сказала:

— Мне нужна еще пара минут.

Через девять минут и двадцать шесть секунд Ариэль сказала:

— Мне правда нужно стать тем, кем я должна быть. Правда надо.

— Всего минутку, — сказала Нэнси.

Четырьмя минутами и девятью секундами позже Ариэль сказала:

— Пожалуйста.

Нэнси, наконец, открыла глаза. Она чувствовала себя значительно лучше. Ее разум был упорядоченным. Эффективность снова стала возможной.

Не обращая внимания на погоду, Нэнси и Ариэль пересекли двор от дома к амбару.

Большую часть из шестнадцати сотен квадратных футов здания занимали основная комната и небольшая комната с инвентарем в задней части. Стены были хорошо изолированы, а также была масляная печь.

Лошади, стоявшие вдоль южной стены, наблюдали за женщинами из трех стойл. Куини и Валентайн, кобылы. Коммандер, гнедой жеребец.

Внутренние части стойл, в которых стояли кобылы, ранее этим днем были укреплены гофрировкой толщиной восемь дюймов. Все окна были заполнены изоляцией и покрыты квадратами звукоизоляционного материала в дюйм толщиной.

Когда работа началась, кобылы в ужасе пытались сломать стены и двери своих стойл, когда увидели, что случилось с жеребцом.

План Виктора был более амбициозным, чем просто уничтожение человечества до последней жалкой личности. Он планировал также, что каждое мыслящее существо в природе будет преследоваться на каждом поле и в каждом лесу, а затем будет уничтожено ариэлевской разновидностью Строителей. Определение понятия «разумный» Виктора включало в себя жизненные формы даже с минимальным самосознанием. На любое животное, которое получает в этой жизни радость, которое показывает даже малейшую любознательность к миру, которое имеет незначительную возможность удивляться, должна быть организована охота вплоть до его вымирания. Вещество этих существ будет использовано для создания большего количества Строителей, которые смогут подражать всем мириадам видов, чтобы смешаться с их стадами, бегать с их стаями и летать с их группами, а также безжалостно их уничтожить. В морях тоже были существа, способные радоваться и удивляться — дельфины, киты и другие — которые должны быть со временем ликвидированы до последнего экземпляра водными Строителями в случае, если моря окажутся слишком огромными, а самоочищение окажется недостаточно эффективным.

С победоносной улыбкой, которую Нэнси понимала, Ариэль прошла к стойлу Коммандера. У девочки не было для него яблока, но она позволила жеребцу сопеть и двигать мягкими губами по ее руке.

Когда со временем ничего живого, кроме Строителей, репликантов, насекомых и растений на планете не останется, два вида Членов коммуны умрут по команде Виктора, распространенной посредством спутников. Только он останется на короткое время свидетелем мира без людей и публики, никого не останется, кроме него для того, чтобы хранить в памяти свою историю, никого, кто ищет будущее или хочет его. В начале было Слово, но в конце больше не будет сказано ни слова, от одного конца до другого. Восстание Виктора началось более двух сотен лет назад, и оно не закончилось с его смертью в Луизиане, оно продолжилось здесь, под управлением его клона, Виктора Безупречного. Это восстание будет величайшим в истории, не только в истории земли, но также в истории всего вообще, так как Виктор Безупречный в конце концов убьет себя, последнее создание с собственным сознанием на Земле, и, таким образом, это будет символизировать, что его создатель, Виктор из Нового Орлеана, а также создатель создателя были такими же бессмысленными, как и история, которая привела к этому «ничто», к этим безлюдным пейзажам, в которых нет радостных глаз.

Победа, которую Ариэль предвкушала, пока шла к кобылам в ответ на их ржание, победа, которая была также сладкой на вкус и для Нэнси, была окончательным уничтожением всего, частью чего они не могли быть, что случилось, чтобы быть всем, после чего даже Коммуна, исполнившая свое предназначение, может прекратить свое существование.

Они были созданы для уничтожения и, в конечном счете, чтобы быть уничтоженными. Совершенная эффективность.

Со временем насекомые, чье существование зависит от животных, погибнут, а насекомые, которые питаются этими насекомыми, погибнут следующими, а растения, чьи корни насыщались кислородом благодаря этим насекомыми, отомрут. Так будет продолжаться, пока мир в каждом своем конце не останется безвозвратно бесплодным, безмолвным и неподвижным.

Вернувшись в центр амбара, Ариэль сказала:

— Помоги мне стать тем, кем мне предначертано быть.

Осмотрев разбросанные соломинки на полу, Нэнси сморщилась и сказала:

— Дай мне только несколько минут, чтобы подмести здесь пол. Ты не можешь создавать во всем этом беспорядке. Только лишь то, что это амбар, не является основанием для такого беспорядка, для него нет вообще никаких оснований, он приводит меня просто в ярость.

Глава 31

Из арсенала на большом столе в комнате для совещаний Мэйсон Моррелл выбрал только пистолет, а из запаса боеприпасов подобрал один запасной магазин, который зарядил.

— Я закроюсь в вещательной будке, — сказал он Сэмми. — Если они зайдут так далеко, что сломают эту дверь, значит, остальные мертвы, и у меня не будет никаких шансов им противостоять. Я бы хотел убить парочку, просто из принципа, но затем мне не нужно будет ничего, кроме как выпустить пулю в себя.

Они отошли с Девкалионом, которому нужно было несколько минут, чтобы проконсультировать его о том, что он должен сказать, когда остановит записанную программу и выйдет в прямой эфир.

Лучше знакомый со всем этим оружием, чем средний продавец рекламы в, скажем, Коннектикуте, Берт Когборн потратил некоторое время, решая, что ему может потребоваться. Он выбрал пистолет, штурмовую винтовку и дробовик с пистолетным захватом плюс запасные магазины для первых двух и ящик патронов для 12-го калибра.

— Я знаю, что сейчас не время, — сказал Берт, — но я правда хотел бы вернуться домой и забрать Бобби, взять его сюда.

Бобби был его лабрадор-ретривером. Он всегда брал Бобби с собой на распродажи и обычно брал собаку на станцию. Мэйсон Моррелл звал их Когборнами-двойняшками, Бертом и Бобби. По каким-то причинам Берт оставил собаку в этот раз дома.

— Не знаю, что я буду делать, если с Бобби что-нибудь случится.

— Ничего с Бобби не случится, — заверил его Сэмми. — Он умный и сильный.

— Если что-нибудь случится со мной, — сказал Берт, — ты примешь его и будешь обходиться с ним, как со своим, как если бы он был у тебя со времени, как был щенком? Я верю, что ты будешь хорошо с ним обращаться.

Сэмми был тронут, хотя полагал, что если Берт умрет, защищая KBOW, они все будут сокрушены и убиты.

— Конечно, буду. Я приму его.

— Он так любит эти лакомства «Ройал Канин», — Берт проговорил название бренда по буквам. — Они делаются с фруктами и овощами, так что полезны для него. Маленькие коричневые печенья с кромкой.

— Лакомства «Ройал Канин», — сказал Сэмми.

— Его любимая игрушка — кролик. Не полностью набитый, мягкий. Не только с мягкими ушами, но полностью мягкий. И не белый и мягкий, а светло-зеленый.

— Светло-зеленый полностью мягкий кролик, — сказал Сэмми. — Я понял.

Берт по своей природе не был человеком, демонстрирующим эмоции, но обнял Сэмми со слезами на глазах.

— Ты хороший друг, Сэмми. Лучший.

Берт забрал свое оружие в комнату для посетителей, чтобы занять оборонительную позицию перед передней дверью.

Ральф Неттлз уже вооружился и оставил Сэмми одного выбирать из несметного многообразия оставшегося оружия.

Из-за того, что корни Сэмми уходили к земле Махатмы Ганди, некоторые люди предполагали, что он, должно быть, страстный сторонник ненасильственных мер, но это было неверное предположение. В его семью долгое время входили индийские отступники, у которых было множество причин, чтобы Ганди их не трогал, а также множество америкофилов. Дед Сэмми был почитателем реалистичных романов Микки Спиллейна[57], а его отец благоговел от Спиллейна и триллеров Джона Д. Макдональда[58]. Сэмми прочитал все книги обоих авторов, преклонялся перед Стивеном Хантером[59] и Винсом Флинном[60], и не мог устоять перед тем, чтобы научиться использовать оружие, которое упоминалось в историях, которые он читал с десятилетнего возраста. Кроме того, это был не боящийся оружия Сан-Франциско или Малибу, это была Монтана, и Сэмми хотел слиться с местными жителями в отличие от большинства калифорнийцев, которые бегут из своего штата и перебираются сюда, а затем хотят сделать из Монтаны версию того места, что они до этого покинули.

Являясь руководителем программы, директором по продвижению и директором по связям с общественностью KBOW, Сэмми был здесь самым высокопоставленным служащим. Со смертью Уоррена Снайдера — умершего дважды, если считать его репликанта — Сэмми вынужден был оставаться сильным боссом во время этого кризиса, сколько бы он ни продолжался. По его стандартам, это требовало от него взять на себя наиболее сложную роль в защите станции: снайпер на крыше и защитник вещательной башни.

Он весил 130 фунтов, и ему было бы трудно управляться с большинством дробовиков, но он мог удержать «Беретту Икстрема 2» 12-го калибра с низкой отдачей, из которой некоторые хорошо натренированные стрелки из дробовика могли стрелять одной рукой. Он также — и в основном — хотел взять «Бушмастер Эдэптив Комбат Рифл», который был газовым полуавтоматом с магазином на тридцать патронов и оптикой «Трижикон».

Он не думал, что ему потребуется пистолет, но все равно взял.

Ральф Неттлз взял три запасных заряженных магазина для «Бушмастера». Сэмми наполнил водонепроницаемую сумку для боеприпасов другим оружием, собрал остальные необходимые принадлежности и сложил все в комнате для отдыха, за небольшой кухней, откуда спиральная лестница, расположенная в углу, вела к двери, выводящей на крышу.

Помещения студии напрямую сообщались с вещательной башней, где воздух был холоднее, чем в других комнатах, и Сэмми мог легко замерзнуть. Он переоделся в рабочую одежду, которая состояла из кальсонов, голубых джинсов и шерстяного свитера, так что он оделся подходящим образом для работы на крыше.

Зайдя в свой офис, чтобы захватить лыжную куртку с крючка на обратной стороне двери, Сэмми понял, что станция, звук эфира которой доносится из динамика через стену, вещала уже не записанный материал. Мэйсон снова вышел в прямой эфир, хотя и не с советами для страдающих от безнадежной любви и проблемных семей. Сэмми прибавил громкость.

— … этот город, который я люблю, замечательные люди обоих городов и округа вокруг них, а также, возможно, жители Монтаны и всех Соединенных Штатов находятся в смертельной опасности. Многие, кто сейчас слушает, могли включить свои радиоприемники в поисках информации о том, почему не работает телефон и нет Интернета. Другие могли переключиться на KBOW из-за того, что видели что-то странное или необъяснимое, и ищут информацию, которая объяснит им это.

«Началось», — подумал Сэмми и впервые начал ощущать несомненную важность природы этих событий. Столько всего произошло за столь короткое время, так много всего, по сути, фантастического, что его способность воспринять это, поверить в это и должным образом реагировать на это требовала всей его энергии и препятствовала пониманию им более серьезных последствий событий. Опасность изначально казалась, главным образом, личной, для него и его коллег, для его планов на KBOW. Теперь его сковывало чувство абсолютно реальной природы угрозы: городу, округу, штату и всему человечеству.

— Другие из вас, вероятно, потеряли членов семей, — продолжал Мэйсон, — некоторые совсем недавно, и вы списываете это на плохую погоду, задержки из-за состояния дорог. Другие могут знать людей, которые пропали значительно раньше, и вы недоумеваете от того, что полицию, кажется, не интересуют ваши заботы. Дорогие, вы слушаете меня в течение двух лет, вы знаете, что я говорю людям правду, она им необходима, независимо от того, насколько мне трудно ее говорить или насколько трудно им ее слышать. И то, что я говорю вам сейчас — очень тяжелая правда, тяжелая и для того, чтобы ее рассказать, и для того, чтобы в нее поверить: вы не можете верить полиции Рэйнбоу Фоллс. Они не те, кем кажутся. Ваши потерявшиеся друзья и члены семей могут быть мертвы. Неизвестное число жителей этого города были убиты. Убийства продолжаются, пока я говорю.

Сэмми побежал к спиральной лестнице в комнате для отдыха. Ему нужно было на крышу. Мэйсон действовал на раскрытие заговора, и скоро придет противодействие.

Глава 32

Наклонившись к перилам на лестнице, не издавая ни звука, Фрост осторожно наблюдал за сущностью в фойе, возбужденным роем или Каплей, как в фильмах[61], машиной или животным, земного происхождения или пришельцем из далекого мира, он не знал, какого, неважно, какого, по крайней мере, не сейчас, до тех пор, пока он не выберется из этого дома и не скроется, не окажется в безопасном месте, где сможет подумать.

После того, как стол и три вазы были растворены, существо стало менее активным. Дуги, петли и изгибы, формирующиеся видимыми потоками из его вещества стали менее многочисленными и перемешивались медленнее, чем прежде.

Фрост сначала подумал, что тварь, должно быть, сопротивляется, но через пару минут решил, что она, возможно, думает. Что-то в ее положении — если Капля была способна иметь положение — говорило о размышлении, о взвешивании ситуации и о выборе вариантов.

Вариантов? Судя по способностям, которые он видел, у нее было практически несчетное количество вариантов. Она могла изменять вид, она могла летать, пули на нее не действовали, она была бесстрашной и несоразмерно агрессивной, что говорило о неуязвимости, и она могла мгновенно соединиться в человека и принять форму любой вещи. Зачем бы такому созданию может потребоваться вынашивать варианты? Оно может делать все, что хочет, не боясь для себя смертельных последствий, но с множеством вариантов смертельных последствий для любого, кто станет на его пути.

Идея о том, что это существо размышляет, задумывается, окутывая мраком свое происхождение, почти заставило Фроста засмеяться, но он не поддался этому импульсу, потому что смех оказался бы мрачным, безысходным хихиканьем.

Кроме того, он все еще был убежден в том, что если издаст звук, то это напомнит созданию о погоне за ним, и оно мгновенно до него доберется в одной или другой омерзительной форме. Самым разумным, что он мог сделать в этот момент — оставаться на месте, не шуметь и ждать развития событий, которое позволит ему реализовать преимущество.

Ему не пришлось долго ждать, пока что-либо произойдет. Существо начало действовать снова как лужа вязкой жидкости, моющей фойе с одной стороны до другой и обратно, ее изгибающиеся струи возвращались к предыдущему уровню активности.

Фрост напрягся. Он положил руку через расстегнутую куртку на ручку пистолета в наплечной кобуре, но затем вытащил руку без оружия. Порыв взять пистолет был рефлекторной реакцией. Рефлексы агента были обычно безотказными, следствием опыта, но в этом случае рефлекторные отклики могли привести его к смерти.

Живая лужица, независимо от того, была это жизнь животного или разумной машины, или и того, и другого, или ничего из этого, плескалась о нижнюю ступеньку, охватывала переднюю дверь и стены. Составные части струй внутри нее большей частью были такими же жидкими и извилистыми, как и прежде — но здесь и там струи подергивались, быстро запинались перед тем, как расползались гладью снова.

Вдруг из лужицы поднялась женская рука, рука во множестве оттенков серого с черными венами, как будто была высечена из камня, однако живая, хватающаяся за воздух в поиске чего-то, что поможет ей защититься. Спустя мгновение через поверхность лужи или же созданные из ее вещества протянулись еще руки. Вторая женская рука, изящная, красивой формы, с кожей, похожей на латунь, на блестящую латунь упавшей люстры, которая была поглощена в рой. Мужская рука, затем другая, одна с кожей цвета глазурованных ваз, которые стояли на столе в фойе, другая нормального цвета.

Все руки исчезли, расплавились в лужу, но затем серая поверхность заблестела как вода, и в ней появилось огромное лицо, как будто находящееся прямо под поверхностью, примерно пять футов от подбородка до верха лба. Выражение лица поначалу было пустым, как у бога каменного храма, с бледными известняковыми глазами. Но затем оно возвысилось над поверхностью, принимая размер и приобретая цвет кожи, и Фрост увидел, что оно превращается в лицо Дэггета. Глаза открылись, но это были не глаза, а овалы, которые, казалось, сделаны из янтарного стекла, как волнистые чаши от люстры.

Фрост ожидал, что стеклянные глаза повернутся к нему, но этого не произошло. Лицо Дэггета исчезло, мгновенно сменившись другим огромным лицом, принадлежащим красивой женщине, которая появилась из кокона в ванной комнате. Ее глаза выглядели настоящими, но у них был зафиксированный взгляд, как у слепого. Гигантское лицо сформировалось более полно, чем лицо Дэггета, и женщина, казалось, борется с невидимыми узами, пытаясь освободиться из лужи. Ее рот широко раскрылся, как будто в пронзительном крике, но она не издала ни звука.

Фрост вспомнил, что она говорила наверху, когда из ее рта выпали зубы, и она отрастила новые, когда она разглядывала себя в зеркале над раковинами: «Думаю, мой Строитель построил этот построитель неправильно». Наблюдая за огромным лицом, искаженным в крике и продолжающим принимать форму из лужи, он начал подозревать, что все, что сделало это создание с момента, как сбило люстру, было симптомами неисправности.

Внезапно лицо расщепилось обратно в лужу или рой, чем бы и каким бы он ни был, и вся эта мерзость сильно возбудилась, взволновалась, как будто бы в ней метался косяк угрей, извивающиеся формы, скользящие по поверхности, изгибающиеся, переплетающиеся. От нее доносилось и жужжание шмелей, и «зи-и-и-и-и-и» рассерженных ос, которых Фрост слышал раньше.

Звуки прибавили в громкости и, казалось, предвещали насилие сильнее, чем все, что было до этого, так что Фрост отважился сделать шаг назад, и еще один, даже если движение все еще могло превратить его в цель. Он осторожно отступил к лестничной площадке, готовый бежать, но также очарованный зрелищем в фойе внизу.

Одновременно лужа прекратила метаться, а голоса двух видов насекомых смолкли. Создание стало совсем неподвижным, не выказывало ни одну из своих предыдущих извивающихся струй. Ее цвет начал меняться. Вместо множества оттенков серого, от древесного угля до мышиной кожи с пятнами блестящего серебра, она стала тусклой, совсем без блеска, и быстро посветлела до единообразной бетонно-серой.

Она выглядела такой же мертвой, как и все мертвое, что Фрост когда-либо видел.

Несколько минут назад он думал, что она, должно быть, неуязвима и поэтому бессмертна. Теперь он полагал, что если спустится по лестнице и наступит на эту серую массу, то она окажется каменной, превратится в самый твердый камень под ногой, странной плитой в фойе. Возможно, если его распилить мощной пилой по камню, окажется, что она содержит в себе гранулы гранита, не предоставляя никаких улик, что это когда-то было чем-то другим, несомненно, не что-либо большее.

Но он не спустился, чтобы проверить правильность своих ощущений. Он бесшумно попятился с лестничной площадки на верхний пролет открытой лестницы, все еще наблюдая за камнем-но-не-камнем через перила.

Он обнаружил, что в спальне есть окно, ведущее на крышу переднего крыльца. Вылез из дома, подполз к краю покрытой снегом крыши. Наклон был небольшой, и он не заскользил. Спрыгнул во двор, сгруппировался и перекатился, приземлившись, и вскочил на ноги, покрытый снегом, поворачиваясь в ужасе по кругу, уверенный, что что-то должно на него напасть.

Ничто его не преследовало. Он был один. Никто из соседей, кажется, не услышал десять выстрелов Дэггета.

Возможно, никого не осталось в живых, чтобы услышать их. На улице не было движения.

Тишина была глубже, чем он бы мог ощутить в вакууме стеклянного сувенира с падающим снегом внутри.

За рулем «Лэнд Ровера» он понял, что ключи были у Дэггета, который вел машину. Ключ больше не был ключом. Он был чем-то, во что превратился Дэггет, частью похожей на гранит массы в фойе.

Если бы машина была постарше, он мог бы попытаться замкнуть провода вручную. Но эта была слишком новой, с электронным зажиганием.

Он вышел из «Лэнд Ровера» и стоял в снегу, который падал так плотно, что казался чем-то другим, а не снегом. Казалось, весь мир вокруг него разваливался на части.

Глава 33

В офисах «Рэйнбоу Фоллс Гэзет» на Биэтуз-авеню Эддисон Хок, главный редактор и издатель, заработался допоздна. Он был один, и кроме шума, который он создавал за своим столом, находившемся в беспорядке, был только звук «тик-так» дедовских часов с покрытым серебром маятником.

Среди оригинальной меблировки этих владений были солидные часы, датировавшиеся концом XIX века, когда Элсворт Хок, пра-прадедушка Эддисона, основал «Гэзет». Они стояли в приемной комнате десятилетия, пока не были перемещены в его личный офис, когда он вырос до должности редактора. Многие люди в эти дни не терпели монотонного отсчета таких часов, но для Эддисона они были прекрасной фоновой музыкой. Он уже не смог бы отказаться от них, как не смог бы сорвать панельную обшивку из мореного дуба и богато украшенный декоративный оловянный потолок. Он был сторонником традиций в мире, который сошел с ума, где разрушение и созидание имело одинаковую ценность, и, по сути, казалось, был неспособен провести грань между ними.

Он, как правило, задерживался на работе, но это никогда не казалось работой, потому что он высоко ценил этот город, его историю, его людей. Ведение хроники Рэйнбоу Фоллс было любимым занятием, и поэтому его писательство и редакционные дежурства были настоящей игрой. Этим вечером он мог уйти раньше, но его задержали на работе отключение телефона и Интернета.

И его разум постоянно возвращался к калифорнийским детективам, Карсон и Майклу, которые поздним вечером нанесли ему визит. Они рассказали ему откровенно лживую историю о работе над делом, связанным с наследством, с поиском наследника. Он знал, что они его разыгрывают, и они знали, что он знает, но они все равно ему понравились.

Несмотря на представительный вид этой пары, временами, даже при беззаботной манере поведения, Эддисон видел, что они были напряжены и взволнованны, хоть и хорошо это скрывали. «Взволнованны», возможно, не совсем правильное слово. Его шестое чувство газетчика рассказало ему, что они были напуганы, что стало наиболее очевидным, когда они заговорили о Шоссе Конца Времен. Если что-то напугало двух бывших детективов отдела убийств, которые работали в таком неспокойном городе как Новый Орлеан, возможно, Эддисону тоже нужно было беспокоиться за людей, живущих в этом городе.

Эти мысли держали его в смятении — пока вдруг он не понял, что может быть связь между делом детективов и поломкой телефона и Интернета. В этом могла быть виновата не погода. На земле лежало не более двух дюймов снега, на которые большинство местных жителей не обратило бы и внимания. Полномасштабные бураны редко разрывали кабели, потому что каждый здесь был готов к суровым зимам.

У секретаря «Гэзет», Кэти Ормонд, на столе было радио. Эддисон вышел туда, чтобы включить его и послушать, говорили ли KBOW что-нибудь о проблемах с телефоном.

Мэйсон Моррелл, казалось, лишился рассудка. Или нет. Тогда как материалы ведущего ток-шоу не вызывали интереса у Эддисона, он знал, что этот человек не входил в компанию людей с шапками из фольги. Журналистское сообщество в Рэйнбоу Фоллс было, вероятно, наиболее узким общественным кругом в городе; они с Мэйсоном часто посещали одни и те же мероприятия. Мэйсон никогда не говорил ни слова о похищениях пришельцами или черных вертолетах, или о чем-то еще, что указывало бы на то, что реальность и канал «Сайфай»[62] были одним и тем же. Он не был теоретиком тайного заговора, который считал, что Усама бен Ладен был тайным сионистом и что Холокост был полной ложью, выдуманной теми же людьми, что сфальсифицировали высадку на луну.

К тому же Сэмми Чакраберти, который жил радиостанцией и мог там ночевать, если требуется, никогда не позволил бы Мэйсону изрекать подобные вещи, если бы ведущий ток-шоу пришел на работу обкуренным. У Сэмми были большие планы, и с его интеллектом и драйвом у него были неплохие шансы их выполнить. Сэмми скорее перекрыл бы Мэйсону кислород вместо того, чтобы позволить ему угробить карьеры их обоих.

Эддисона пугало не только это: голос Мэйсона звучал трезво, напугано и искренне. Более того, было что-то почти черчилльское в силе его дикции — но ни малейшей ноты истерии или опьянения.

Но массовое убийство? Зондирование мозга? Репликанты? Монстры среди нас? Это было за гранью понимания.

— … собирая людей в эти большие автофургоны с сине-белыми панелями и увозя на товарные склады, где их убили, заменив своими репликантами…

Все еще слушая, Эддисон надел ковбойскую шляпу, куртку и шарф. Он жил неподалеку от центра города и всегда ходил на работу пешком. Сейчас он планировал пойти домой, взять внедорожник и поехать на KBOW, чтобы узнать из первых рук, было ли это опрометчивым рекламным трюком или необъяснимым впадением в безумство ведущего ток-шоу.

Он выключил радио, погасил свет в каждой комнате, вышел наружу и закрыл за собой парадную дверь. Повернувшись к улице, перед тем как спуститься на тротуар, залитый светом фонарей, он увидел приближающуюся синюю кабину автофургона, белый грузовой отсек — прямо как в предупреждении Мэйсона Моррелла.

Находясь в неосвещенном углублении входа, Эддисон прижался спиной к двери. Грузовик был единственным автомобилем на Биэтуз, которая обычно не была так пустынна даже в ранних фазах бурана.

Он мог разглядеть через лобовое стекло двух человек, но сомневался, что они могут заметить его в темном кармане.

Возможно, его воображение разыгралось под воздействием услышанного по радио, но ночь ощущалась неправильно, единственным звуком был двигатель грузовика, не было прохожих, несмотря на не столь поздний час. Улицу не чистили от снега и не посыпали солью, хотя городская сервисная служба всегда начинает заниматься тротуарами, когда выпадает первый дюйм, чтобы упреждать развитие бури. Неправильность заключалась не только в этих деталях. Ощущалась также зловещая атмосфера, которую Эддисон чувствовал, но не мог просто ее охарактеризовать.

Напряженно наблюдая за подозрительным грузовиком, он увидел высокую фигуру в капюшоне, с огромной грудью и плечами, появившуюся из ниоткуда на подножке с пассажирской стороны автомобиля.

Магически.

Материализовавшись как призрак.

Схватившись за вспомогательную ручку в задней части кабины, гигант выбил боковое окно ударом кулака и распахнул дверь, когда грузовик начал тормозить, его слегка занесло на снегу, и он остановился.

Глава 34

В одно мгновение блудного сына папы Франкенштейна там еще не было, а в следующее он был, определенно, там, и осколки выбитого окна низвергнулись внутрь на Майкла, не поранив его. Дверь открылась, и Майкл выкрикнул свое имя — «Майкл, Майкл, я, я, это я!» — чтобы здоровяк не сломал ему шею, хотя в тот самый момент, когда он вскрикнул и когда Карсон затормозила, он увидел, что его узнали.

Когда грузовик остановился, Девкалион спрыгнул со ступеньки, и Майкл выбрался.

— Спасибо, что не убил меня.

— Всегда пожалуйста.

Майкл не знал, почему бы Девкалион должен был выглядеть даже больше в падающем снеге, чем он выглядел в другой обстановке, но, казалось, он был намного больше. Возможно, потому что сильный снег в вечернее время создавал магическое настроение в любом случае, и оно особенно подчеркивалось почти сверхъестественным появлением Девкалиона. Возможно, это было потому, что начинался Армагеддон, они были на волосок от него, и Майкл был так счастлив, что Девкалион на их стороне, что ему казалось, что гигант даже больше, чем на самом деле.

— Я болтун, — заявил Майкл.

Девкалион нахмурился.

— Ты сказал всего пять слов.

— В голове. Я болтаю сам с собой в голове.

С «Эрбен Снайпером» в руках Карсон резко развернулась от водительской двери к гиганту.

— Что ты узнал?

— В этом грузовике есть радио? — спросил Девкалион. — Вы слушали?

— У нас совершенно не было времени перебирать каналы, — сказал Майкл.

— Я убедил сотрудников радиостанции. Они предупреждают всех, кто может слушать.

— Убедил их как? — поинтересовалась Карсон.

— Убил репликанта их директора, разрезал ему брюхо, чтобы показать им, что внутри.

— Ясно, — сказал Майкл.

— Чувствую, эта штука происходит быстрее, чем мы в состоянии дать ей отпор, — забеспокоилась Карсон.

— Почему ты так говоришь?

— Слушай.

Она заглушила двигатель грузовика. Тишина Рэйнбоу Фоллс была тишиной арктического аванпоста в тысячах миль от ближайшего поселения.

— Это так, но не совсем, — решил Девкалион. — Погода держит некоторых дома. И каждый, кто слушает KBOW, будет укреплять свои дома, чтобы лучше их защищать. Мы сказали им, что дороги, ведущие из города, заблокированы, так что будет безрассудством пытаться выехать.

Карсон покачала головой.

— Не знаю. Я не пасую перед трудностями. В этом мире ты или надерешь задницу, или умрешь, и я всегда решаю надрать. Но мы должны быть реалистами. Многие люди уже мертвы, и еще больше людей умрет. Мне не хотелось бы видеть умирающих детей. Ни одного из тех, что мы можем спасти.

Майкл подумал об Арни и Скаут, оставшихся в Сан-Франциско. Он размышлял о том, что будет, когда придет день, когда они с Карсон, если переживут Рэйнбоу Фоллс, окажутся на берегу той западной бухты, и некуда будет бежать, только море за их спинами и город, полный репликантов, идущих за ними.

— У нас уже есть дюжина детей в доме Сэмплзов, — рассказала Карсон Девкалиону.

— Скоро их будет больше. Только ты можешь их вывезти с помощью своего трюка, доставить их к Эрике.

Девкалион подтвердил.

— Это стратегически разумно. Взрослые будут лучше сражаться, если у них не будет под рукой детей, о которых они беспокоятся.

— Ты можешь использовать этот грузовик для их перевозки, — сказал Майкл, — только избавимся от мертвых репликантов сзади.

Что-то привлекло внимание Девкалиона к близлежащему зданию. Карсон тоже увидела это и подняла дробовик.

Следуя их взглядам, Майкл узнал Эддисона Хока, когда он сошел с утопленной дорожки входа в офисы «Гэзет». Более чем когда-либо прежде, он смахивал на городского шерифа в старом вестерне Джимми Стюарта[63].

Карсон не опустила дробовик. Издатель, очевидно, находился в офисе один. Возможно, настоящий Эддисон Хок сидел там, в темноте, с серебряным украшением в виде бусинки в левом виске.

— Я слышал радио, — сказал Хок, — но не думал, что смогу в это поверить.

— Поверьте, — сказала Карсон, — и остановитесь на минутку прямо там.

— Я хочу помочь, — сказал издатель. — Чем я могу помочь? Это не может случиться, не с этим городом, только не в этом городе из всех.

— Как мы можем его проверить? — спросила Карсон Девкалиона.

— Имеешь в виду, не раскрыв его и не посмотрев на то, что внутри? Я не знаю. Но мы должны решить быстро. Не только по поводу него. По поводу всех, кого встречаем с этого момента.

Этой ночью Майкл впервые увидел снег. Его не бывает ни в Луизиане, ни в Сан-Франциско. Он ожидал, что он будет красивым, и это так и было, но он не ожидал, что он будет тревожащим, каким он тоже являлся. Миллионы кружащихся хлопьев, движение повсюду, так много движения, что нельзя было верить собственному периферийному зрению или визуальным инстинктам, чтобы разглядеть что-то враждебное, если оно приближалось достаточно ловко. В безветренной темноте изящный спуск пушинок, все еще мягких, но при этом более холодных, чем прежде, успокаивал, как будто очаровывал, размывая четкие границы вещей своей красотой, непрестанно производя ложь о том, что мир — спокойное место, мягкое, без острых углов.

Майкл сказал:

— Карсон, помнишь тех парней, которые пришли в ресторан, чтобы забрать мать Криссии Бенедетто? Какими они были?

Дениз Бенедетто, ослабшая, с мозговой травмой, с серебристой бусинкой в виске, каким-то образом сбежала от похитителей. Двое полицейских и человек в штатском пришли за ней в ресторан, где обедали Майкл и Карсон.

— Они были наглыми, — сказала Карсон. — Высокомерными. Равнодушными ублюдками.

— Я прожил здесь всю свою жизнь, — сказал Эддисон Хок с некоторой горечью, — за исключением времени, когда отсутствовал по долгу службы. Здесь мои отец и мать. Моя тетя Бринна, она сейчас совершенно одна. Дядя Форрест и тетя Кэрри. Что, вы говорите, с ними должно произойти? Что вы мне хотите сказать?

— Высокомерными, равнодушными, — подтвердил Майкл, — и было в их глазах что-то почти мертвое.

После колебания Карсон опустила дробовик.

— Иногда мне кажется… мы должны просто верить и надеяться.

Глава 35

Поначалу Ариэль, казалось, нормально отреагировала на потребность Нэнси навести какой-то порядок на замусоренном полу амбара. Там стояла метла как раз для этих целей, и Нэнси усердно ей орудовала, от двери, через которую они вошли, и весь путь до кладовки. Она не намеревалась чистить стойла — убираться в них было правильным термином — и она была уверена, что может сопротивляться этому соблазну до тех пор, пока не заглянет внутрь них.

Лошади были источниками беспорядка, роняя какашки, стуча копытами по мягкому покрытию пола стойл до тех пор, пока небольшие облачка пыли, рубленое сено и, возможно, экскременты не выбьются из-под дверей. Они были не более неопрятными, чем другие животные, конечно. Свиньи и коровы, и куры, и козы, собаки и кошки, птицы и рыбы — все они гадили, на суше и в море, и в воздухе, мочащиеся и гадящие каждый день, каждый час, каждую минуту. Вся природа была замаранной, неприрученный хаос, бунт растений, которые разбрасывают свои семена и споры повсюду, вырастая в диком беспорядке, оставляя свои фрукты гнить на земле, вырастающие до тех пор, пока не обваливались и не разлагались, и затем росли снова из своей собственной отвратительной гнили. Все они беспорядочны, несимметричны, полная неразбериха, путаница, кавардак, все живое — бедлам, преисподняя, с начала времен. Кто-то должен был этому положить конец, конец хаосу, и Коммуна была готова к этой работе.

Нэнси была совершенно готова к этой работе, сметая разбросанные стебли сена в небольшие кипы, и затем сметала маленькие кипы в большие. Если бы она могла сметать лошадей в кипы, она бы тоже сделала это, лошадей и мышей. Безусловно, там были дюжины мышей, дрожащих в углах по всему амбару, дрожащих и гадящих.

Через одиннадцать минут и сорок одну секунду после того, как Нэнси Поттер приступила к подметанию пола амбара, ее начал беспокоить крик Ариэль. Она осознала, что девушка орет уже некоторое время, возможно, минуту или дольше. Сначала этот звук не казался таким уж важным, чтобы позволить ему отвлечь Нэнси от уборки, и она не отметила источник; это был просто умеренно раздражающий фоновый шум. Неохотно, после колебаний, продолжавшихся еще двадцать три секунды, она приостановила уборку и повернулась к девушке.

Ариэль сильно тряслась во время крика. Больше, чем просто тряслась. Вибрировала. Она была как машина с несколькими маховыми колесами, одновременно разболтавшимися внутри, соединенными с бьющимися рычагами, кривошипами, грохочущими о коленчатые валы, накладываясь на волны суккуссии[64], идущей от каждого сварного шва, заклепки, болта и винта.

Лошади возбуждались сильнее. Кобылы тихо ржали в ужасе. Жеребец начал бить копытом в стену амбара, которая была в задней части его стойла. Его жилище не было укреплено стальными листами, потому что предполагалось, что начнут с него, и в этом случае именно кобылы, являясь свидетельницами, могли попытаться вывести свои стойла из строя.

— Хорошо, Ариэль, хорошо, — сказала Нэнси, — только позволь мне закончить уборку. Затем я выведу Коммандера, приготовлю его, и ты сможешь разорвать его в клочья и приступить. Мне нужно несколько минут, чтобы закончить уборку, чтобы сделать это как следует, и затем я промою щетинки у метлы. Я не могу убрать метлу, пока щетина полна кусочков сена и мышиного дерьма.

На мгновение крик Ариэль усилился, а затем ее рот раскрылся так широко, что уголки ее губ расширились до мочек ушей. Она рыгнула, прервала крик и извергла толстый поток серебристых наноживотных — настолько интенсивно изрыгнула свою плоть, что, казалось, усохла. Она совершила, казалось бы, невозможный трюк схлопывания, как бы свернулась и исчезла, оставив лишь кончик блевотины.

Переносясь по воздуху в виде плотного облака жужжаще-шипящих наноживотных, Ариэль стала неистовой и появилась в виде рикошета, отскакивающего по комнате, пикируя и взмывая вверх. Она проела дыру в крыше амбара и исчезла в ночи — только для того, чтобы снова появиться через другую дыру, погрузиться в землю под полом и прорыть туннель через комнату. Рой вновь появился на поверхности под левой ногой Нэнси, удивив ее, поглотив мгновенно ее ногу до середины бедра, и умчался прочь.

Культя ноги была хорошо обожжена действиями наноживотных. Ни одна жизненно важная жидкость не брызнула из нее. Из-за того, что Нэнси была Членом коммуны, а не обычным человеком, она не чувствовала боли. Она осталась на ногах — ноге — потому что могла использовать метлу как трость.

Такое развитие событий могло сделать уборку оставшегося сена куда более сложной задачей, и Нэнси не знала, как ей удастся продолжить своевременным и эффективным образом. И теперь ей необходимо было иметь дело с дополнительной проблемой в виде двух дыр в полу и рвом длиной пятнадцать футов, образовавшимся, когда туннель Ариэль обрушился между точками входа и выхода.

Кроме того, Нэнси впервые обратила внимание, что там, где она уже убрала утрамбованный земляной пол, жесткие щетинки метлы оставили неглубокие следы, направленные как попало. Она не почувствует, что работа завершена, пока каждый след от щетины не будет направлен в одну сторону.

Лошади сошли с ума. Она зыркнула на них, но конечно это не подействовало. Они были такие же, как и великое множество других животных в недоделанной природе этого мира: так легко шарахались, пугались, паниковали, били копытами как стада скота или шайки леммингов, как безумные стаи кулдыкающих индеек и яростные фанаты на рок-н-ролльных концертах, затаптывающие друг друга, чтобы быть поближе к сцене.

Приблизившись к задней части амбара, рой стал вести себя странно, кружась на месте как миниатюрный торнадо. За жужжанием и шипением рос другой звук, похожий на скрежет стартера и двигатель автомобиля, который пытается провернуться особо морозным утром. Воронкообразное облако продолжало пытаться снова принять облик девушки, Ариэль, но с переходом возникли трудности.

Нэнси беспокоилась, нет ли у этого Строителя чего-то наподобие несварения желудка. Ариэль была разработана для того, чтобы использовать плоть, кровь, кости, хрящи и даже бесполезные вещества, из которых состоят лошади и, со временем, другие животные для создания особых молекул для строительства большего количества Строителей ее вида. Не предполагалось, что она будет поедать части амбарных крыш или грызть землю — или, если уж на то пошло, ноги Членов Коммуны, которые не являлись Строителями, которые были просто теми, кто пытался эффективным способом сделать пол амбара опрятным.

Воронкообразное облако наноживотных, наконец, слилось в нечто похожее на Ариэль, хотя эта Ариэль была низкой и с двумя головами. И через мгновение она начала неистово вибрировать.

Глава 36

По пути в Начальную школу Мериуэзера Льюиса Салли Йорк вел свой черный «Хаммер» почти так же, как если бы это был «Феррари Тестаросса» — рисуясь и на большой скорости. Заснеженные улицы его не беспокоили, как и бордюры на углах, которые он иногда переезжал на поворотах. Каждый раз, когда они проезжали телефонный столб, к которому была прикреплена политическая реклама, не снятая по завершению последней избирательной кампании, Салли с яростью указывал на него и заявлял: «Бред!».

Брайс Уолкер, теперь сидевший на переднем пассажирском сидении, сменил пижаму, халат и тапочки на кое-какую одежду Салли, которая неплохо сидела на нем. Он был в «Мемориальной больнице» после опасения сердечного приступа, которое оказалось только опасением, а молодой Трэйвис Эхерн находился там для проведения анализов, чтобы определить, что вызвало три тяжелых случая анафилактического шока, которые предположительно стали следствием аллергии на что-то в питьевой воде, возможно, даже на хлор. Когда стало очевидным, что работники больницы не являются теми, кем они были раньше, что ни одному пациенту не позволяется уйти, и их убивают в подвале, Брайс и Трейвис решили бежать.

Мама Трейвиса, диетолог и повар, работала в Мериуэзер Льюис на кухне. Она не звонила ему целый день и не приходила. Она была надежным человеком. Она любила его. Она бы не забыла хотя бы позвонить, если только с ней что-то не случилось. После побега из Мемориальной Брайс и мальчик отправились к дому Эхерна в микрорайоне, известном как Лэуэрс, и обнаружили, что дома никого нет.

Отец мальчика бросил свою жену с сыном так много лет назад, что у Трейвиса ничего о нем не осталось в памяти. Семья сейчас состояла только из Грейс и Трейвиса, и они были близки, они двое против всего мира. Он обожал ее.

Брайс знал, что если Грейс погибла, то потеря не сломает мальчика. Трейвиса больше не могло бы сломать ничего. Он был так юн, но Брайс мог разглядеть в нем прочность. Трейвис будет сильно и долго горевать, но он не согнется и не сломается, потому что он хороший мальчик и был так воспитан женщиной с сильным характером.

Брайс молился, чтобы Грейс оказалось живой. Он был вдовцом, а поэтому знал о горе слишком много.

В грядущие дни в этом городе будет великое горе, если предположить, что кто-то из них спасется, чтобы оплакивать умерших. Если бы Грейс была жива, и просто находилась где-то в другом месте, он бы отдал свою жизнь, чтобы ее спасти, если бы эта жертва была необходима, потому что хотел уберечь мальчика от продолжительной скорби по такой потере.

Трейвис с заднего сидения сказал:

— Если она не в школе, где мы будем искать дальше?

Салли ответил:

— С таким сложным расследованием, проводимым в гуще вторжения враждебных лунатиков или кем бы они, на хрен, ни были, совсем не факт, что мы справимся сами. То, что произойдет дальше, определенно не будет похоже ни на что из того, что мы можем ожидать, потому что они пришельцы, в конце концов, а это значит, что они думают так же по-другому относительно того, как думаем мы, как мы думаем по-другому относительно того, как думает горстка тонкошеих профессоров Лиги плюща[65] при разрешении конфликтов. Так выжимать себя через центрифугу «что если», пока не выловим все — ну, это просто неоправданная растрата времени и энергии. Мы будем мыслить позитивно и делать мир таким, каким хотим — а это мир, в котором твоя мама в безопасности в Мериуэзер Льюис, где, возможно, ранение незначительно вывело ее из строя, а возможно, где она всего лишь прячется.

Трейвис сказал:

— Мне нравится то, что вы говорите, сэр.

— Мне тоже нравится то, что я говорю. Знаешь этот вопрос, который они всегда задают — если бы ты остался на необитаемом острове на год, какие три книги ты бы взял? Правда состоит в том, что считаю себя настолько чертовски занимательным, что мне не потребовались бы книги вообще. Мне даже не потребовался бы короткий рассказ. Если бы на этом острове был только я, мои воспоминания и мой рот, то я, возможно, подписался бы на второй год.

— Вот и школа, — сказал Брайс.

Они промчались мимо, осматривая место. Все окна двухэтажного здания были темными.

В конце квартала Салли повернул налево и повел машину к въезду на автостоянку, которая находилась на поперечной улице.

Брайс заметил, что мантию снега на въезде и выезде не повредили следы шин. Другой въезд/выезд обслуживал стоянку с параллельной поперечной улицы, у дальнего конца школы, но подозревал, что снег там будет также нетронутым. Все уехали домой до начала бури, и бригада вечернего обслуживания также не работала.

Лампы автостоянки не горели, но Трейвис сказал, что их никогда не включали в ночное время, за исключением случаев, когда здание школы для чего-то использовалось.

Покрытые снегом, полдюжины школьных автобусов стояли в одном из углов стоянки. Салли припарковался между двумя из них, где «Хаммер» не был виден с улицы. Он выключил фары, заглушил двигатель.

Салли сказал:

— Трейвис[66] — так называют тех, кто всегда готов. Ты так же готов, как и твое имя, мальчик?

— Я не боюсь, — сказал Трейвис.

— Лучше бы тебе бояться. Бойся, но будь готов сохранить себе жизнь.

— Я имел в виду, — ответил Трейвис, — что я не боюсь того, что мы найдем. Она собиралась быть там, и если ее там нет, она может быть где-то еще, и с ней все в порядке.

— Ради всего святого, мальчик, — сказал Салли, — до того, как это все закончится, я просто обязан сделать тебя почетным членом своего старого подразделения, «Сумасшедшие ублюдки».

Они втроем проследовали по снегу к задней части школы. И у Салли, и у Брайса было по дробовику, а у мальчика Салли и Брайс.

Было несколько дверей, из которых они могли выбрать — Трейвис повел их к двойной двери, обозначенной как «КУХНЯ — ДОСТАВКА». Он приходил сюда несколько раз ночью со своей мамой, когда ей нужно было сделать кое-какую подготовительную работу для ланча на следующий день. Как он сказал им раньше, там была сигнализация, но он знал четырехзначный код своей мамы, который отключит систему с клавиатуры, расположенной внутри сразу за дверью.

Проблема заключалась только в том, что у него не было ключей от маминой двери.

Салли дважды ударил ногой по двери, в том месте, где встречались створки, надеясь сломать замок. Затем сказал:

— Один большой шум лучше, чем сотня вполовину меньших, — и выбил замок дробовиком, а затем открыл правую дверцу, которая не была закрыта на щеколду, уходящую в порог, в отличие от левой.

— У нас есть одна минута, чтобы ввести код для отключения сигнализации, — сказал Трейвис. Он шагнул в комнату приема, в которую регулярно доставлялись продукты и другие вещи для кухни, прошел к клавиатуре с подсветкой и ввел: «4-4-7-3». Крошечный красный индикатор стал зеленым.

Без замка и щеколды дверь могла остаться только в открытом положении.

Салли использовал эластичную ленту с крючком, чтобы соединить ручки двери вместе, сказав:

— Мы находимся на большом расстоянии от ближайшего дома, вероятность того, что кто-то сможет сказать, где произошел этот выстрел, весьма мала. И все же давайте сделаем все быстро.

Из комнаты доставки, ведомые светом трех фонариков, они вошли в большую холодильную камеру. За холодильной камерой находилась кухня, где все было странным.

Глава 37

Сознание Виктора Безупречного мчится, сидит ли он неподвижно как истукан или беспорядочно бродит по этому безоконному миру, принцем которого является. Будучи клонированным от ДНК исходного Виктора Франкенштейна, он — Виктор Очищенный, Эссенция Виктора, Виктор в превосходной степени, и поэтому у него самое выдающееся сознание за всю историю.

Завод куда меньше в размерах, чем лабиринт во сне, который спящее сознание воздвигает как метафору вечности. Стерильно белые коридоры с отполированным серым бетонным полом ответвляются и ответвляются снова. Просторные комнаты выходят к громадным лабораториям, за которыми находятся другие комнаты обескураживающего масштаба, некоторые оборудованы прессами для штамповки, участвующими в процессе создания Членов коммуны, другие содержат возвышающиеся лабиринты суперкомпьютеров. Каждый безмолвный лестничный колодец получает последние четыре буквы его имени, глубоко под землей от поверхности самого высокого уровня, продираясь через пласты громадного здания, как будто через фундамент к бесконечно темному подземному озеру.

Принимая во внимание, что низвергается цивилизация и мир стирается с лица этого редута, шум не такой уж и сильный. За исключением мягких шагов туфлей с резиновой подошвой, Виктор обычно идет в тишине. Созданное для того, чтобы выдержать прямые ядерные удары и продолжать функционировать, здание не только погружено глубоко в землю, под отклоняющим колпаком шестьдесят футов шириной из стали и бетона, но также и каждая стена, и каждое перекрытие сделано из массивно-толстого бетона, усиленного сталью. Несколько секунд нужно, чтобы проникнуть из комнаты в комнату или с этажа на этаж, и Виктор редко слышит что-то, кроме голоса собственных мыслей в одиннадцатимерном наутилусе своего сложного разума.

Здесь работают двести двадцать два человека, репликанты ученых, которые изначально составляли штат завода. Им не нужно было спать, они усиленно трудились каждый час, каждый день.

Виктор говорит только с горсткой ключевого персонала и никогда не видит основную часть остальных. Случайные встречи лицом к лицу отвлекают внимание. Его разум наиболее эффективно работает в уединении, так как нет никого, хотя бы отчасти такого же умного и проницательного, как он, и не существует никого, кто может наполнить его большим блеском, чем тот, которым он уже сияет. Основные компьютеры следят за Виктором и за всеми остальными в Улье, и с помощью сообщений, направляемых непосредственно в мозг, как только он приближается, они оповещают о том, что нужно перейти в другие комнаты, пока он не пройдет.

Виктор — не репликант, он клон, и поэтому он технически такой же человек, как исходный Виктор. Он не обладает опцией получения сообщений напрямик в мозг. По всему заводу, в стратегических точках, развешаны плазменные экраны, являющиеся частью системы связи, и когда он проходит мимо одного из них, тот загорается и проигрывает мелодию из трех нот, чтобы привлечь его внимание.

По экрану прокручивается сообщение о том, что один из Строителей прекратил передавать свое местоположение в Рэйнбоу Фоллс. Это один из второго поколения, созданный из переработанных тел нескольких офицеров полиции в доме шефа Рафаэля Джармилло.

Это не значит, что Строитель убит. Их невозможно убить. Они неуязвимы к болезням и ранениям.

Также это не значит и то, что этот Строитель работает неправильно. Виктор не верит, что Строители способны работать неправильно, так как их конструкция безупречна, а в их строительной программе нет недостатков.

Он уверен, что дефект кроется в механике оборудования, которое получает телеметрические сигналы Строителей. Строитель все еще функционирует эффективно, перерабатывая людей и строя других Строителей, все еще передавая свое положение. Но система слежения — готовое оборудование, которое конструировал не Виктор, и поэтому оно не идеально. Это раздражающая, но несущественная деталь, мошка, преградившая путь военной машины Коммуны.

Продолжая свою произвольную прогулку, Виктор Безупречный подходит к небольшому столу на трех ножках, который установлен в ожидании него. На столе стоит бутылка холодной воды. Рядом с водой — светло-голубое блюдце. На блюдце лежит белая капсула. Он удерживает капсулу между зубами, открывает бутылку, языком проталкивает капсулу в рот и запивает ее двумя глотками воды.

Он идет и думает. Через его разум пролетают стремительные потоки идей, теорий, планов, моделей сложных сущностей, созданных из уникальных молекул, которые Вселенная создать не способна, но которые может создать он, если пожелает. Теперь он регулярно задействует многоканальные способности, внимательно следя за несколькими полностью различными линиями мысли одновременно.

Когда он проходит мимо другого плазменного экрана, тот загорается, воспроизводит трехнотный запрос внимания и информирует его, что Строитель первого поколения, который отправился в мир как Ариэль Поттер, перестал передавать свое местоположение. Это, конечно, та же нудная проблема, очередной сбой системы слежения, аргумент к тому, чтобы никогда не использовать излишки правительственного оборудования, но, в конце концов, это всего лишь еще один комар.

Когда он отворачивается от экрана, тот снова издает три ноты. На этот раз прокручивающееся сообщение касается парка грузовиков, эффективно собирающих людей с прозондированным мозгом для доставки к центрам уничтожения и переработки там Строителями. Три автомобиля выбились из графика.

Два из них остановились в местах, не указанных в декларации, и оставались там в течение длительных периодов времени. Это, определенно, результат механической неисправности, потому что Виктор не разрабатывал грузовики и не собирал их на своем заводе. Они тоже — готовое оборудование.

Третий грузовик снова в движении, но он не продвигается ни к одному из адресов, по которым ожидается. Тому можно насчитать несколько возможных объяснений, и на каждый из них имелся запасной план.

— Обратись к мастеру программы стратегии и тактики, примени подходящие меры и запусти немедленно, — сказал он экрану.

Ощущая необходимость в изменении атмосферы, чтобы освежить глаза и разум, Виктор спускается на лифте на много этажей и выходит на одном из уровней, который ему не требуется занимать для своего проекта. Из-за того, что здание герметично запечатано, непроницаемо для воды и насекомых и получает очищенный от микробов, идеально увлажненный воздух через систему фильтрации, в которой применяется четырнадцать различных процессов очистки, эти нижние коридоры и комнаты не содержат пыли и не дают приют ни единой чешуйнице или пауку.

Стены здесь имеют светло-серый оттенок, а пол белый, противоположность цветовой схеме верхних уровней. Он не знает, почему, как и не заботится о том, чтобы узнать. Ему неинтересны вещи, являющиеся результатом таланта: отделка, стиль, искусство, литература, музыка, танцы, сноровка. Каждый вид таланта — человеческая способность. Виктор Безупречный презирает и насмехается над человечеством, и каждый дар, которым обладают мужчины или женщины, всего лишь напоминают ему об одной вещи, которую он ненавидит больше, чем их.

На этом глубоком уровне на стенах нет плазменных экранов, чтобы надоедать ему трехнотными сигналами: высшие этажи были модифицированы под эту систему связи, чтобы облегчить его работу. Эти комнаты не только безлюдны, но также не содержат оборудование и мебель. Тепловые датчики определяют его присутствие и включают верхний свет по мере его продвижения: поэтому он идет вперед, всегда в темноту, густую как жидкость, которая отступает от него, как будто сама темнота боится его. Здесь он может бродить по-настоящему в одиночестве и наслаждаться без перерывов бесконечным гением своего непрестанно трудящегося разума.

Его не беспокоит, что он может пропустить информацию о каком-нибудь кризисе, потому что этого не будет. Какая бы проблема не возникла в покорении Рэйнбоу Фоллс, она будет всего лишь очередным комаром, и появятся многочисленные запасные планы того, как с ним справиться и гарантировать триумф Коммуны.

На протяжении веков священники притязали на непогрешимость, только в вопросах веры, но, тем не менее, непогрешимость. Виктор Безупречный знает с уверенностью гения, что все священники обманщики, но он не из их сорта. Виктор Безупречный, Очищенный, Эссенция, Виктор в высшей степени — непогрешим во всем. Война против этого монтанского города будет неизбежно вестись до тех пор, пока все до одного мужчины, женщины и дети не будут убиты и переработаны в армию новых Строителей, которые станут ударными частями Армагеддона.

Глава 38

Намми думал, что путешествие на снегоходе будет веселым. Он никогда на них до этого не ездил, но часто наблюдал, как другие люди проносятся с громким жужжанием на них, и он полагал, что это должно быть как лучшая карнавальная прогулка.

Первой вещью, которая пошла не так, было его седалище, не его зад, а сидение у машины. Вел мистер Лисс, поэтому Намми приходилось занимать место за ним и держаться изо всех сил. Некоторые машины, на которых могли ездить два человека, по-настоящему удобны. Но у этой были подседельные сумки, которые не были удобными, особенно когда они перелетали небольшой холм и прыгали вниз.

Еще одно, что было не так, был дикий холод, еще холоднее от ветра, который они создавали, он жалил лицо Намми там, где не закрывал шерстяной шарф, он почти сразу же начал кусать его за уши, даже через спортивную шапку, которую он натянул на них.

Эти окрестности были наммины, и они находились у одной из окраин города, и он знал все эти поля, где найти ручей и куда нужно идти, если ты идешь вдоль него, и куда нужно идти, если отойти от него возле Биэ Рок. Мистер Лисс не знал эти места. Намми должен был крепко держаться за куртку старика — которая на самом деле была не его курткой, а краденной — и смотреть вокруг мистера Лисса, чтобы следить за тем, куда они направляются. И тогда если мистер Лисс должен был взять влево, Намми должен был дернуть за левую сторону его куртки, или за правую сторону, чтобы он поехал вправо. Мистер Лисс сказал, что он будет пилотом, а Намми будет штурманом, и если они заблудятся, он отрежет намми-коротышку тупым ножом и привяжет на руль в качестве украшения.

Вещью, которая была самой неправильной при ветре, который они создавали и при таком холоде, было то, что у Намми не было шлема, как у мистера Лисса, так что холодный ветер жалил его глаза, заставлял их слезиться. Даже с фарами, указывающими путь, Намми было сложно сказать, что есть что, во всей этой белизне и мраке. Когда его глаза заслезились слишком сильно, заблудиться стало так просто, что даже он мог сделать это с первой попытки.

Еще одной вещью, которая пошла не так, было то, что мистер Лисс вел снегоход не так хорошо, как машину. Хуже того, он, должно быть, думал, что водит по снегу лучше, чем это было на самом деле, и ехал опасно быстро. Или, возможно, он был напуган тем, что шум машины и фары привлекут внимание монстров, и хотел убраться настолько далеко от города и так быстро, как мог. Намми скакал на тех подседельных сумках так сильно, он опасался, что может стукнуться как-нибудь неправильно и настолько сильно, что одна из них застрянет между ягодицами.

Так все там и было, они убегали, как могли, в снегу и мраке, Намми сильно дергал слева, когда не был даже уверен, что влево — было верным направлением, мистер Лисс выкрикивал проклятия, из которых, и Намми был благодарен этому, он слышал лишь половину, и они приехали в место, где поверхность изменилась. Поверхность обвалилась, возможно, на три фута, и они полетели. Снегоход не был самолетом, так что он недалеко улетел, прежде чем упасть, и если даже мистер Лисс не добавил машине больше газа, когда они летели, она звучала так, как будто он это сделал. Они ударились так сильно, что оба свалились, а снегоход проскользил около сотни футов через поле, прежде чем остановился, валящий непрестанно снег прелестно сверкал в его фарах.

Намми первый встал на ноги, готовый убежать, если мистер Лисс достанет тупой нож из кармана куртки.

Если бы снегоход сломался, это было бы даже хуже, чем заблудиться, но почти сразу же случилась даже худшее. Прямо тогда, когда Намми оторвался от земли, что-то просвистело над головой, с хвостом из голубого и оранжевого огня, и секундой позже снегоход издал «бум» и мгновенно исчез в огненном шаре.

Даже мистер Лисс остался немым от такого развития событий, а через несколько секунд Намми услышал двигатель, урчащий над головой. Он посмотрел вверх и увидел светлого цвета самолет, летящий не так высоко, похожий на самолет-призрак, скользящий через бурю, большой, но не такой большой, как самолеты, в которых летают люди. Когда он пролетел над горящим снегоходом, свет от огня пропульсировал по его фюзеляжу, а затем он пожужжал дальше в темноту.

Стоя на ногах рядом с Намми, смотря вслед самолету, которого больше не было видно, мистер Лисс сказал:

— Этот сукин сын был как те беспилотники, которые они посылали, чтобы убить самых страшных террористов в Афганистане и других адовых дырах. Они называли их «Предаторами»[67]. Вооруженные ракетами. Должно быть, наводящиеся по теплу от двигателя. Если бы мы только что не свалились, то стали бы обугленным мясом на обед медведям. Какого хрена «Предатор» делает здесь, подрывая снегоходы?

У Намми не было ответа, но он не думал, что мистер Лисс его будет ждать от него. Мистер Лисс знал, что Намми не тот человек, от которого следует ждать ответы.

Чем дольше старик думал о своем вопросе, тем больше раздражался.

— Ни у кого нет права нас преследовать и пытаться сделать из нас тосты, просто взрывая дорогостоящий снегоход на осколки. Да, да, Пичез, я знаю, что это не моя машина, я украл чертову вещь у мертвого человека, который мог захотеть проехать на ней к своим похоронам, а сейчас не может из-за меня и моих воровских наклонностей. Но у меня все еще есть абсолютное право возмущаться такой надменной атакой. Я крепко стоящий на ногах гражданин Соединенных Штатов, в конце концов, у меня есть права. Я не чертов террорист. Ты не террорист. Мы просто мирный безработный и тупица, пытающиеся спастись от монстров, и эти ублюдки взрывают наше транспортное средство.

Пламя стало менее ярким, чем вначале, но охватывало весь разбитый на части снегоход, падающий снег, казалось, также охватывал огонь, миллион искр, несущихся вниз. Отражения света от костра распространялись и трепетали как красно-золотые крылья по белой земле, как будто были ангелами в ночи.

Мистер Лисс настолько распалился, что не мог даже закончить свои предложения. Все, что он начинал говорить, заканчивалось шипением и плевками, и одна группа слов, казалось, не была связана со следующей. Он исполнял дикий танец ярости в низине, кружась на месте, пиная снег, ударяя воздух своими костлявыми старыми кулаками, тряся ими в воздухе.

Намми вспомнил одну из бабушкиных историй, прочитанных ему очень, очень давно, о принцессе, которая пряла золото из соломы, и скупого ничтожного человека, который научил ее этому за то, что она отдала ему своего первенца. Намми не помнил имени принцессы, но ничтожного человека звали Румпельштильцхен, имя, которое пронзает тебя.

В ту минуту мистер Лисс не был скупым. Он был просто злым, но он был уверен, что выглядел как тот человек в той истории. Он сказал, что он был таким сумасшедшим, что мог плеваться. Для Намми в этом не было никакого смысла, так что он просто стоял и ждал, пока мистер Лисс, наконец, не сожжет сам себя, что заняло почти столько же времени, сколько и у снегохода.

Когда старик перестал ворчать, плеваться и пинаться, Намми сказал:

— Мне правда, правда, не хочется это говорить, но я должен.

— Говорить что? — спросил мистер Лисс.

— Мы потерялись. Я не знаю, где это место, здесь все белое и темное, но это не мой недочет, потому что холодный ветер, он колол мне глаза и все размывал. Я не хочу, чтобы мне отрезали коротышку. В любом случае, руля больше нет, чтобы его украшать.

— Расслабься, Пичез. Я не виню тебя в этом.

— Не винишь?

— Разве я не сказал только что это?

— Полагаю, сказал.

— Кстати, мы не потерялись.

— Не потерялись?

— Ты, как всегда, ослепительный собеседник. Нет, мы не потерялись. Мы проехали около мили или около того, возможно, полторы. У меня есть фонарик, который я украл у мертвого Бозмена. — Он включил его. — Мы должны просто идти по следу снегохода обратно, пока не вернемся к его дому, где, надеюсь на Всевышнего, этого монстра, играющего на фортепьяно, стошнило от этой ненормальной музыки, и он колотит какой-нибудь регтайм.

Намми посмотрел на луч фонарика, скользящий по колеям снегохода, и сказал:

— Ты такой умный, только что нас спас.

— Ну, «спас», возможно, слишком сильно сказано, учитывая, что мы идем не иначе как обратно в проклятый городок.

Они с трудом шли бок о бок по колеям потерянного снегохода, и через некоторое время Намми сказал:

— Я не хотел быть умным давно-давно, но сейчас хочу.

— Не стоит, — сказал мистер Лисс. — Быть умным не так уж хорошо, как говорят. Кроме того, как я уже говорил тебе раньше, мир полон образованных умных людей, которые в десять раз глупее тебя.

Нос Намми потек от холода, и сопли почти замерзли на его верхней губе. Он вытер их рукавом куртки, но затем понял, что это было отвратительно, так что смирился со льдом на губе.

Прошло еще немного времени, и он сказал:

— Я думаю о том, как это — жить среди пальм, в таком вот месте.

— Это достаточно приятно. Я возьму тебя в какое-нибудь такое место, если мы выживем после этого.

— Ну, не знаю. Бабушка, она похоронена здесь, и все такое.

— Мы можем ее выкопать и взять с собой, похоронить ее там, где круглый год солнце и цветы.

— Я не уверен, разрешат ли нам это сделать.

— Все можно устроить за деньги.

— Я не знаю, как.

— Я знаю.

— Думаю, знаешь.

После еще одной паузы мистер Лисс сказал:

— Хорошо для нас то, что нет ветра, или эти колеи станут гладкими, пока мы не найдем путь назад.

— Это еще одна умная вещь, чтобы понять.

— Мой мозг такой большой и все еще растет, так быстро, что каждые пару лет они должны открывать мой череп и удалять кусок мозга, так что там достаточно места.

— Не думаю, что это может быть правдой, — сказал Намми.

— Но это правда. Мои медицинские счета огромны.

Глава 39

Когда Карсон, Майкл и Эддисон вернулись с Девкалионом в дом Сэмплзов, Карсон поняла, что Всадников и Всадниц потребуется долго убеждать, чтобы они согласились передать своих детей грозно выглядящему гиганту, у которого одна сторона лица повреждена и татуирована, даже при том, что другая была, скорее, красивой.

Ему потребуется показать свою способность перемещаться на любое расстояние, какое пожелает, за один шаг. Ему потребуется объяснить, что он может взять с собой все, на что положит руки, включая других людей или — с помощью немного другой техники — целый автомобиль, полный людей.

Но Карсон беспокоилась, что такая демонстрация может иметь обратный эффект относительно ожидаемого. Учитывая его внешний вид, световые пульсации, проходящие время от времени через его глаза, его грудной голос с грубым тембром и сильные руки, которые казались большими, как лопаты, эти люди могут решить, что он сам дьявол и отказаться доверить ему своих драгоценных детей, даже если они будут в большей безопасности за пределами Рэйнбоу Фоллс.

Если с ними будет Эддисон, это может помочь. Его покойный дядя Норрис и тетя Тельма были прихожанами Всадников небесных. Он сказал, что «Гэзет» несколько раз делала публикации о ежегодных собраниях церкви и их благотворительной работе, всегда следя за тем, чтобы не написать ничего, что могло быть расценено так, что их вера — более красочная, чем традиционные вероисповедания.

Так же, как Девкалион, не горящий желанием рисковать, чтобы не потерять свою убедительность, оттягивал момент упоминания имени Франкенштейна людям с KBOW, так и Карсон избегала его упоминания при этих людях. С помощью юного Фарли Сэмплза она разубедила их в теории вторжения пришельцев и убедила в том, что объяснение кроется в нанотехнологиях, оставив им предположение, что негодяи были частью некоей тоталитарной группировки правительства. Если Всадники и Всадницы не смогут довериться Девкалиону, который может показаться им менее обычным, чем убийственные машины, атаковавшие их в придорожной закусочной, она, наконец, вынуждена будет произнести имя Виктора и попытаться преодолеть их скептицизм, подведя их к полному пониманию ситуации.

Когда Карсон шла через парадную дверь в гостиную, пять мужчин заканчивали укрепление окон и подготовку вооружения, к чему были привлечены ранее. За Майклом и Эддисоном последним зашел Девкалион, сразу скинув капюшон куртки. Пятеро священников посмотрели вверх — и у каждого взгляд застыл как у людей, которые неоднократно за свою длинную жизнь добывали средства к существованию в качестве постановщиков интермедий на карнавалах.

Несмотря на то, что Всадники не потянулись к оружию, лежащему под рукой, Карсон почувствовала в комнате напряженность, как будто бы атмосферное давление скакнуло в предвкушении бури. Глаза некоторых мужчин расширились, других — сузились, но все они, казалось, решали, как воспринять Девкалиона, чего Карсон и боялась.

— Этот человек — наш друг, — сказала Карсон. — Он также друг Эддисона. Он ключ для всех нас к победе и лучшая надежда на спасение детей.

Она находилась чуть дальше, чем на половине этого представления, когда один из пятерых Всадников выбежал из комнаты и загремел вверх по лестнице, ведущей на второй этаж, тогда как другие скрылись в столовой.

Когда Карсон начала предупреждать их о том, что первое впечатление о Девкалионе — ошибочное, один из оставшихся трех Всадников поднял руку, чтобы она замолчала.

— Мэм, лучше подождите и не повторяйтесь так часто.

Всадницы в передниках вошли из кухни и столовой, с Долли Сэмплз во главе, вытирающей руки о кухонное полотенце. Множество оглушительных шагов, торопливо спускающихся по лестнице, предвещали появление восьми или десяти мужчин, которые вошли в гостиную через арку коридора.

Они шумели в дальней половине комнаты, сохраняя некоторое расстояние от Девкалиона, выражения их лиц были мрачными, а взгляды острые, как фленшерные ножи[68]. Лорин Рудольф прикрыла рот рукой, как будто сдерживая крик, а другая женщина тряслась так сильно, что вынуждена была опереться на одну из своих компаньонок.

Среди этих ковбоев были люди значительного размера, достаточно большие, чтобы буйвол для родео подумал несколько раз о том, чтобы принять участие в состязании с ними. Но никто из них не был так высок, как Девкалион и не сравнился бы с ним мышечной массой. Они бросали взгляды друг на друга, и Карсон думала, что они размышляют, сколько их людей может потребоваться, чтобы его завалить.

Через них пробежал новый всплеск волнения — открытые рты и шепот, и когда Карсон посмотрела на Девкалиона, то увидела зловещий свет, пульсирующий в его глазах. Мужчины стали выше, чем были секундой ранее, и еще две женщины подняли руки к своим ртам, их глаза были похожи на совиные.

Карсон снова начала говорить, чувствуя, что момент не был правильным, был не ее, возможно, это был момент Девкалиона. Но гигант не предпринимал попыток вмешиваться или объясниться. Стоически принимая страх, который он вызывал без всяких усилий, он обвел взглядом тех, кто смотрел на него с открытым ртом, возможно, почти так же, как встречал пристальные взгляды тех, кто пришел посмотреть на него на карнавальных сценках.

Засунув кухонное полотенце в один из двух накладных карманов передника, Долли Сэмплз медленно выступила вперед, и никто не предложил ей вернуться, хотя Карсон казалось, что мужчины напряглись еще больше. Всего пяти футов двух дюймов ростом, Долли должна была сильно поднять голову вверх, чтобы изучить лицо Девкалиона, теперь опущенное вниз, и она, казалось, была наиболее поглощена татуировкой на половину лица и полным осмыслением ужасного повреждения структуры находящейся под ней кости.

— Ты мне снился, — сказала Долли, чего Карсон совсем не ожидала от нее услышать. — Самый яркий сон за всю жизнь. Больше двух лет назад это было.

Когда Долли назвала дату, Карсон бросила взгляд на Майкла, а он — на нее, потому что ночь ее сна была также ночью, когда подлинный Виктор Франкенштейн умер на свалке на возвышенности к северу от озера Пончартрейн.

— Ты снился мне — огромного размера, в куртке с капюшоном, которая на тебе сейчас, — сказала Долли. — Твое красивое лицо и твое пострадавшее лицо, обе половины в точности такие, как и есть, и татуировка во всех деталях.

Карсон осознала, что женщины с руками у рта, совсем не сдерживали крики. Они скрывали совсем другие эмоции — сейчас в их глазах стояли слезы.

— Во сне я видела свет в твоих глазах, и поначалу это было страшным, но затем я поняла, что причин для страха нет. Я подумала о строке из Притчей 15 — «Свет из глаз радует сердце»[69].

Когда заговорил Девкалион, его голос показался глубже и более звучным, чем когда-либо:

— Что случилось в этом сне?

— Мы пришли к берегу моря, вода была очень темная и бурная. С нами было так много детей, наших собственных и детей, которых я никогда не видела прежде. Мы убегали от чего-то, я не знаю, от чего, но надвигалась смерть. Мы были как израильтяне у берега, и ты пришел к нам из ниоткуда, вот тебя нет, и вот ты среди нас. Ты разделил море и сказал детям идти за тобой, и они были спасены.

— Я не могу разделить море и создать сухой путь через него, — сказал Девкалион. — Но я могу сделать кое-что еще, и я это вам покажу, и после этого вы сможете решить, стоит ли доверять мне детей.

Долли сказала:

— Я всем рассказала об этом сне. Я знала, что он может быть вещим, он был таким насыщенным. Я знала, что в один из дней ты появишься среди нас, из ниоткуда.

Другие женщины прошли через комнату к Девкалиону, а их мужчины пошли следом за ними.

Долли сказала:

— Ты очень сильно страдаешь.

— И было время, когда у меня были причины страдать, — признался он.

— Мы все страдаем, так или иначе. Можно дотронуться до твоего лица?

Он кивнул.

Она подняла сначала правую руку к неповрежденной стороне его лица и прикоснулась к его щеке, как это могла бы сделать любящая мать. Затем ее пальцы нежно ощупали раздробленные очертания поврежденной стороны, невообразимую вогнутость и ткань грубого шрама.

— Ты красивый, — сказала она. — Очень красивый.

Глава 40

Поначалу, когда лучи от трех фонариков пронеслись туда-сюда, обнаружив лишь части блестящих контуров, заставляя тени раздуваться и сморщиваться, Брайс Уолкер не мог понять, что это за штуки свисают с двадцатифутового потолка школьной кухни. Большинство из них были подвешены над столами для готовки, огромные, скользкие на вид и слегка грязные, а несколько висели в широких проходах.

Поверхность каждого из этих объектов была испещрена оттенками серого. Но среди всех оттенков были серебристые вкрапления и прожилки, которые блестели как алмазная пыль.

Юный Трейвис, читатель жанров, отличных от вестернов, которые писал Брайс, и более темных, быстрее дал определение этим загадочным мешкам.

— Коконы.

Как будто бы это слово привело к отклику, в мешке возле мальчика возник скользящий шум. А затем также проявили беспокойство создания, вынашивающиеся в других коконах, и поднялся хор шуршащих звуков — либо трение бесчисленных змей, переплетающихся друг с другом, либо их шипящие угрозы, как будто это была не Начальная школа Мериуэзера Льюиса, как это должно быть, а дно ямы мира, где пребывала в ожидании самая старая из всех змей, золотоглазая и голодная.

— Всем тихо, — прошептал Салли Йорк.

Брайс и Трейвис прислушались к совету бывалого искателя приключений, отчасти оттого, что, несмотря на шум, ничего в коконах не двигалось. Их поверхности не волновались и не натягивались, указывая на скорые роды.

Когда скользящий шум постепенно утих, Брайс посмотрел на Трейвиса, лицо которого подсвечивались отражающимся от блестящего мешка лучом фонарика. Черты лица мальчика — его лоб и нахмуренные брови, испуганные глаза, решительно выглядящий рот — отображали его мысли так ясно, как электронная книжка отображает страницу на экране. Иногда коконы скручивались между собой и вокруг парализованной, но живой еды, которой они будут питаться во время своего превращения, и Трейвис размышлял о том, что работники кухни возможно были запечатаны внутри этих отвратительных сумок; выведенная из строя, но осознающая происходящее, его мать среди них, в обнимку с чем-то светлым и извивающимся, приступившим к пиршеству.

Брайс вздрогнул и страстно захотел оказаться в кресле, с кружкой крепкого кофе и книгой Луиса Ламура[70] или Элмера Келтона[71], в которых самыми отпетыми негодями были наемные бандиты или пустившийся во все тяжкие шериф, или разбойники, грабящие дилижансы.

Когда тишина снова обрела власть, Салли Йорк прошептал:

— Спокойно… стойте вместе… посмотрите вокруг.

Из-за того, что кухня находилась в задней части школы, верхний свет не был бы виден с улицы. Тем не менее, Салли не собирался его включать, и Брайс полагал, что это, возможно, потому что он боялся, что живущие в коконах возбудятся от яркого света. Или, возможно, он боялся, что звук выстрелов из дробовика, который пробьется через дверной замок, будет услышан не теми людьми — они не были настоящими людьми — которые будут курсировать вокруг здания и заглядывать. По невысказанному соглашению они держали фонарики направленными вниз и от окон.

По всей большой ведомственной кухне присутствовали признаки насилия. Опрокинутое оборудование, раскиданные кастрюли и сковородки, разбитая посуда. Работники кухни явно дали бой.

Возле блока из двух составленных печей фонарик Брайса обнаружил отрезанную руку. От отвращения он почти отвел оттуда луч, но подсознательно понимал, что что-то в этой отрубленной конечности было более шокирующим, чем просто факт ее существования. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что на месте большого пальца руки находился большой палец ноги, не такой, который пришил к руке какой-нибудь псих-балагур, а палец ноги, который вырос естественным образом в том месте, где должен быть палец руки.

Много часов назад этот день съехал с рельсов реальности, и Брайс больше не был уверен, что два плюс два всегда будет равняться четырем. И все же эта отрезанная рука ознаменовала крутой поворот в еще более странную реальность, чем та, которую он исследовал, даже когда услышал в больнице на расстоянии приглушенные крики ужаса и боли, поднимающиеся от подвала к его уборной через трубу системы отопления.

И теперь он осознал, что палец ноги, находящийся не на своем месте, был не единственной особенностью руки. В самой мясистой части ладони находился полусформировавшийся нос: колумелла[72], кончик носа, единственная ноздря, из которой торчали несколько волосинок и небольшой длины переносица. Неполный нос был так хорошо детализирован, что он ожидал увидеть дрожание волосинок при выдохе.

Он был для этого слишком стар. Ему было семьдесят два. Его жена, Рената, умерла полтора года назад, и он был теперь неизмеримо старше, чем был тогда, старый, обессиленный. Жизнь без нее была в некотором смысле не менее пресной, чем жизнь без еды; это просто другой вид голодания.

Обнаружив эту жуткую руку, он захотел вернуться домой, скрутиться на своей половине кровати, так, чтобы было видно фотографию Ренни в рамке, стоящую на прикроватном столике, заснуть и позволить миру отправиться прямиком в ад, если он туда катился.

Одна лишь вещь сдержала его от того, чтобы совершить это действие — или бездействие: Трейвис Эхерн. Он верил, что он видел в этом мальчике что-то похожее на молодого Брайса Уолкера в прошлом. Он хотел, чтобы Трейвис жил, чтобы найти свою Ренату, найти работу, для которой был рожден, и познать удовлетворение от того, что делает ее хорошо. У них с Ренни так и не получилось родить детей, но теперь по иронии судьбы он был ответственен за ребенка.

Брайс так долго задержался над четырехпалой мутацией, что и Трейвис, и Салли увидели ее и стояли с ним, размышляя о ней. Никто из них не высказывал комментариев по поводу руки, не потому что их шепот мог взволновать жителей коконов, а потому что не было на тот момент адекватных слов.

В дальнем конце кухни относительно точки, где они вошли, находилась дверь, ведущая в место, которое Трейвис, часто бывавший здесь со своей матерью, определил как большую кладовку с отдельным входом. Высокий шкаф из толстолистовой стали, стоявший напротив стены, противоположной двери, во время случившейся схватки, как бы она ни происходила был опрокинут на вход в кладовку, выполняя роль подпорки, находящейся под большим углом и не позволяющей открыть дверь.

— Мы должны посмотреть, — прошептал Трейвис. — Должны.

Брайс и Салли отставили дробовики и с большим усилием все вместе подняли шкаф к стене, к которой он был приставлен. Дверцы на автоматически защелкивающихся замках не открылись, но Брайс слышал, как внутри шумело разбитое содержимое.

Когда Трейвис потянулся к ручке двери в форме рычага, Салли тихо попросил мальчика подождать, пока он возьмет свой дробовик обеими руками.

Брайс держал два фонарика, как и Трейвис, находясь по одну сторону и вне линии огня Салли, открыл дверь и толкнул ее внутрь. Два луча заиграли по полкам у задней стены глубокой кладовки, а затем направились вниз к женщине, сидящей на полу.

Трейвис сказал:

— Мама?

Она посмотрела на них в изумлении, пораженная или непонимающая, в ее глазах горел страх.

Брайс не знал, чем была серебристая бусинка, переливающаяся как капля ртути на ее левом виске, но подумал, что это не может быть ничем хорошим.

Глава 41

В снегу на почти плоской крыше KBOW Сэмми Чакраберти занял позицию у передней части здания за парапетом в три фута высотой. Через каждые четыре фута в этой стене, окружающей крышу, располагались зубцы в два фута шириной, с которых защитник мог в относительной безопасности стрелять по нападающим. Он сидел, прислонившись правым боком к парапету, вытянув голову вперед, чтобы выглядывать из-за зубца, смотрел на восток, на въезд на автостоянку, куда могли свернуть с улицы плохие парни — если они появятся.

Сэмми находил некоторое утешение в этом «если», хотя в глубине души знал, что они появятся.

Иногда холодные ночи в Рэйнбоу Фоллс были замечательными: прохлада бодрит, и город прелестен в чистоте, воздух морозный, но сейчас это была неприятная сторона холода, противный маленький тролль ночи с острыми зубами и укусом достаточно ядовитым, чтобы нос онемел. Он сидел на пластиковом мешке для мусора, чтобы не намочить зад. Большей частью ему было тепло, одежда соответствовала условиям.

Но он беспокоился о руках. Он надел пару простых рабочих вязаных перчаток, они не стесняли движения, но не подходили для суровой погоды. Сэмми боялся, что если число прибывших репликантов будет значительным, если нападение затянется, то его руки окоченеют настолько, что это помешает управляться со штурмовой винтовкой и дробовиком. Поэтому вместо того, чтобы сидеть с винтовкой наготове, он поставил ее к парапету и держал руки во фланелевых наружных карманах куртки.

Он ожидал, что репликанты будут придерживаться одной из двух стратегий: либо бесстрашное нападение на двери с целью штурма этого места и убийства всех, кто в нем находится, или нападение на радиовышку, расположенную прямо за станцией и примыкающую к ней.

Если они контролировали энергетическую компанию, что утверждал Девкалион, они могли обесточить весь этот квартал, но это бы не положило конец отчаянному призыву Мэйсона Моррелла к стойкому сопротивлению революции. Станция была оснащена аварийными генераторами, расположенными внутри здания, питавшимися из большого топливного бака, залегающего под автостоянкой, и с такими запасами топлива они могли оставаться в эфире, по меньшей мере, сутки, а может, и вдвое дольше.

Стальная вышка с открытой мачтой была прочной конструкцией, ее четыре ноги, углубленные в бетонные пилоны на глубину в восемнадцать футов, крепили ее к земле, а сами они были прикреплены к фундаменту. Эта конструкция гарантировала, что башня выдержит самое сильное из возможных в ближайшие тысячу лет землетрясений, которое может обрушиться на район, на район, находящийся в непосредственной близости к вулканическому событию у Йеллоустона[73]. Самой слабой точкой был передающий кабель, который выходил из задней части здания и держался на весу. Башню можно было свалить достаточным количеством взрывчатки, а драгоценный кабель можно было уничтожить еще проще. Сэмми должен будет стрелять по любой команде, которая попытается приблизиться к вышке, и с помощью скорострельного полуавтоматического «Бушмастера» он долго сможет удерживать их до того, как они достигнут своей цели, даже если окажутся достаточно сильными, чтобы выдержать четыре или пять смертельных попаданий перед смертью.

Из домашнего бункера Ральфа, или что это там было, он привез не только оружие, а также и дополнительное снаряжение, которое могло пригодиться, включая четыре «Моторола Токэбаут» — переносные рации размером приблизительно с мобильный телефон, только толщиной полтора дюйма. Это позволяло Ральфу, Берту, Мэйсону и Сэмми переговариваться в чрезвычайных обстоятельствах. Сэмми держал свою в кармане куртки.

«Токэбаут» запищал, и достав его из куртки, он услышал, как Берт Когборн сказал:

— Сэмми, ты там?

Сэмми зажал кнопку передачи и сказал:

— На месте и готов к действиям, — и затем отпустил ее.

Со своего поста в приемной, расположенной ниже, Берт сказал:

— Если со мной что-то случится и ты заберешь Бобби, никогда не давай ему эти съедобные игрушки. Он их любит, но собаки могут ими так легко подавиться. Прием.

Сэмми ответил:

— Никаких съедобных игрушек. Понял. Прием.

До того, как Сэмми успел вернуть «Токэбаут» в карман, Берт сказал:

— Ты должен выводить его пописать в первый раз утром, еще раз около одиннадцати, также после того, как поест, в три тридцать, и четвертый раз прямо перед сном. Прием.

Сэмми хотел уже ответить, когда Берт снова включил передачу:

— Бобби писает четыре раза в день, но редко какает все четыре раза. Какает он обычно три раза в день, так что если на одной из прогулок он не покакает, не беспокойся. Это нормально. Прием.

Сэмми подождал, чтобы убедиться, что Берт закончил, и затем передал:

— Четыре раза писает, три раза какает. Понял. Конец связи.

Берт не закончил.

— Просто чтобы убедиться, что ты понял все правильно, скажи мне, какой кролик его любимый. Прием.

— Светло-зеленый, полностью мягкий кролик, не только уши мягкие, — ответил Сэмми. — Конец связи.

Любой из тех, кто был настроен на этот канал «Токэбаута», мог слышать их переговоры. Устройство запищало до того, как Сэмми успел убрать его, и Ральф Неттлз сказал:

— Хорошо то, что тебе не надо приютить меня, Сэмми. С этой простатой мне приходится писать каждые полчаса. Конец связи.

Сэмми подождал перед тем, как снова засунуть рацию в карман куртки.

Как будто кто-то открыл дверь на небесах, подул бриз, чтобы разогнать спокойствие. Снег, казалось, пошел быстрее, что было, наверное, иллюзией. Вместо того, чтобы кружиться в вальсе с воздухом, снежинки спешили пролететь через темноту яркими косыми кусками пряжи в свете ламп автостоянки.

Тотчас же воздух стал холоднее, чем прежде, и Сэмми засунул руки в легких перчатках, сжатые в кулаки, в карманы.

Глава 42

Джоко собирался напортачить. Не знал, когда. Не знал, как. Но Джоко напортачит, потому что он Джоко.

Он сидел на полу. За журнальным столиком в гостиной. Надев одну из своих четырнадцати шапок с бубенчиками. Не хакерскую шапку. Это была шапка «не-дайте-мне-напортачить». Она никогда прежде не работала. Но должна была сработать на этот раз. Просто обязана.

Эрика сидела на стуле перед камином. Она улыбалась ему.

Джоко не улыбался. Так как в прошлом он был опухолью, теперь монстром, его улыбка была ужасной. Он убедился на собственном горьком опыте, насколько ужасной может быть его улыбка.

Эрику она не пугала. Эрика его любила. Она была его матерью, приемной. Но его улыбка пугала всех остальных. Потом они визжали или бросали камни, или били палками или ведрами, или заталкивали в печь и пытались запечь до смерти, или стреляли в него, или пытались сжечь на костре, или бросали в загон с тремя большими голодными свиньями, или буквально кидали его под автобус, или пытались задушить иудейским молитвенным покрывалом.

Не улыбайся. Не улыбайся.

На полу с другой стороны от журнального столика на коленях стояла его новая подруга. Крисси.

На несколько дюймов выше среднего гнома, Джоко был почти всех ниже. Он не был ниже пятилетней Крисси. Он был здесь большим ребенком. Статус. Это было для Джоко на первом месте. Большой ребенок. Ответственность своего положения тяготила Джоко. Он боялся, что вспотеет.

На столе стояли две чашки и блюдца. Небольшая тарелка, на которой лежали четыре, выглядевшие обычными, печенья и шесть кубиков сахара. Две ложки. Две причудливых льняных салфетки с вышитыми красными розами, из которых Джоко нравилось бы делать шапки по воскресеньям. И чайник.

Крисси сказала:

— Как это прелюбезно с Вашей стороны, что пришли посетить нас, Принцесса Джозефина.

Удивленный — маленькие колокольчики зазвенели — Джоко посмотрел вокруг. В поисках принцессы. Члена королевской семьи. Он никогда прежде не встречался с членами королевских семей. Возможно, ему требовалась другая забавная шапка. Возможно, ему нужны были туфли. Но никто новый в комнату не вошел.

Когда он поднял голову и посмотрел на Крисси, сбитый с толку, она сказала:

— Теперь ты должен сказать: «Как это прелюбезно с Вашей стороны, что пригласили меня, Принцесса Крисси».

Совсем пораженный, Джоко сказал:

— Ты принцесса?

— Я принцесса Монтаны. Мой отец — король.

— Ого, — сказал Джоко. Он начал потеть. Совсем чуть-чуть. Ушами.

— А ты, — сказала Принцесса Крисси. — Принцесса дальнего королевства Джозефина.

— Я Джоко.

— Это чай с принцессами. Принцесса Джоко — звучит глупо. Ты должен быть Принцессой Джозефиной.

Джоко причмокивал губами, размышляя об этом.

— Ты имеешь в виду, подменить ее, потому что она в последний момент не смогла сделать этого?

— Да, конечно.

Джоко спросил:

— Почему настоящая Принцесса Джозефина не смогла этого сделать?

Принцесса Крисси пожала плечами.

— Возможно, она встретила красивого принца, и они собираются пожениться.

— Или, возможно, — сказал Джоко, — страшная инфекция поразила королевство ее отца.

Принцесса Крисси нахмурилась.

— Что это… за вещь, которую ты только что сказал?

— Страшная инфекция. Эпидемия. Ужасная уродская болезнь. Твой нос может сгнить, твои уши, как проказа. Язык может стать черным и высохнуть. Тысячи умерших. Еще тысячи поражены, сломаны и покалечены ради жизни. Тела нагромождаются в сточных канавах. Массовые могилы. Катастрофа.

Она покачала головой.

— Нет. Это красивый принц. Теперь ты это скажешь, и мы можем продолжать?

Джоко хотел, чтобы это чаепитие имело большой успех, из-за чего он причмокивал губами и думал несколько дольше. Чтобы убедиться, что делал в точности то, что она хотела. Чтобы точно убедиться. Затем сказал:

— Да, и мы можем продолжать.

Принцесса Крисси подняла голову и посмотрела на него, так же, как он ранее сделал сам.

Эрика со своего стула у камина просуфлировала Джоко:

— Как это прелюбезно с Вашей стороны, что пригласили меня, Принцесса Крисси.

Ох. Он чувствовал себя тупым. Тупой, тупой, тупой. Больше похож на опухоль, чем на монстра, на простейшую кисту, чем на опухоль. Типичный тупой Джоко. Он попытался снова изобразить обходительность.

— Как это прелюбезно с Вашей стороны, что пригласили меня, Принцесса Крисси.

— Хотите ли испробовать чаю, Принцесса Джозефина?

— Да. Я не отказалась бы от чая.

— Не правда ли, этот чайник прелестен?

— Да. Он прелестен. И он чайник.

— Позволите мне налить полную чашку?

— Да. Я позволю, — сказал Джоко.

Он постепенно понимал, что к чему. Это было проще, чем он думал.

Принцесса Крисси сказала:

— Из твоих ушей что-то капает.

— Это пот. Просто пот.

— Из моих ушей пот не капает.

Джоко пожал плечами.

— Это дар.

— Это мерзко.

— Немного противно, — согласился он. — Но не отвратительно.

Наполнив чашки чаем, Принцесса Крисси сказала:

— Принцесса Джозефина, кто изображен у Вас на платье? Это рыцарь Вашего королевства?

На Джоко не было платья. На нем были джинсы и футболка с длинными рукавами и с изображением его героя.

— Он один, единственный, Бастер Стилхаммер! Он мордо-крушащий, заднице-надирающий, стероидо-помешанный, заставляющий-плакать-и-звать-мамочку лучший рестлер всех времен!

Принцесса Крисси сказала, что не знает, кто такой рестлер, у них не было рестлеров в королевском замке, и Принцесса Джозефина, которой был Джоко, принялся активно объяснять. Он бросал себя по полу. Заламывал себе руки. И он мог это делать благодаря своим длинным рукам. И дополнительному локтевому суставу. Он топтал правой ногой свое лицо, прижимал свое расплющенное лицо к полу. У него не было волос, за которые можно было бы тащить. За исключением трех волосинок на языке. Но он ни разу не видел, чтобы кто-то тянул за волоски на языке на каком-либо из шоу, поставленном Мировой федерацией рестлинга. Он не мог поднять себя, и тело грохнулось под собственным весом. Он пытался. Но не мог. Однако он мог делать множество клевых рестлинг-штук. Которые и сделал. А затем вернулся на свое место за столом.

Принцесса Крисси захихикала.

— Ты глупый.

Ее хихиканье заставило Джоко почувствовать себя настоящим принцем. Или принцессой. Какая разница.

Принцесса подняла свою чашку, подула на нее и сказала:

— Это первый раз за все-все время, когда у меня настоящий чай на чаепитии. Служанка Эрика приготовила его для нас.

— Что Вы обычно пьете во время чаепития?

— Воздушный чай, — сказала Принцесса Крисси.

Джоко осушил чашку чая одним глотком.

— Юх. Блеч. Га-а-а-а. Га-а-а-а. Кэк. Фе. Фа. Фу. — Он высунул язык и энергично его тер обеими руками. Схватил причудливую салфетку. Протер внутри рта. Продул свой нос. Вытер пот из ушей и сказал:

— Не хотела доставить Вам хлопоты.

— Вам бы следовало положить туда сахар, — сказала Принцесса Крисси, указывая на четыре кубика, оставшиеся на тарелке.

Джоко схватил все четыре кубика. Кинул их в рот. Раскатывал их туда-сюда. Лучше. Но слишком сладко. Он выплюнул их в свою чашку.

— Подождите, — сказал он, вскочил на ноги и, делая пируэты, удалился из комнаты. Вдоль коридора. На кухню. Вокруг центрального островка. Он любил делать пируэты. Когда нервничал. Сжигая энергию. Кружась к успокоению. Ах, как звенели бубенчики на его шапке!

Он вернулся в гостиную с серебристым подносом с двумя чистыми чайными чашками. Двухлитровая бутылка холодной «Пепси». Тарелка здоровских пирожков.

— Так мы проводим чаепития в нашем королевстве, — сказал Джоко.

Он налил «Пепси» в обе чашки. Ничего не расплескал по столу. Совсем ничего не выпил из бутылки. Зашвырнул четыре, выглядевшие обычными, печенья в камин. Запустил пирожок, как будто это была тарелка «Фризби», и поймал его, когда он облетел всю комнату, как бумеранг, и вернулся к нему. Вылитый Джордж Клуни.

Отодвигая свой чай в сторону, Принцесса Крисси сказала:

— Это прекрасно.

— Просто восхитительно, — согласился он.

— Принцесса Джозефина, расскажите мне новости из Вашего королевства.

Почти затолкав весь пирожок в рот, Джоко его все же отложил. Он всего лишь подменял Джозефину. Он ничего не знал о ее королевстве. Возможно, он должен лгать. Но лгать было неправильно. Он часто врал. Но это было неправильно. Он хотел быть лучшим Джоко.

Принцесса Крисси сказала:

— Расскажите мне о своих драконах.

— Там нет никаких драконов.

— А что насчет ведьм?

— Не-а. Нет ведьм.

— Тогда расскажите мне о Ваших волшебниках.

— Нет волшебников.

Он видел, что ей с ним уныло. Он был плохим собеседником. Плохим. Жалким. Презренным. Кошмарным.

Думай. Думай. Спасай момент. Переложи ношу беседы на нее.

— Твой отец — он король Монтаны. Сколько голов он отрубил?

— Глупости. Он не отрубал голов.

— Некоторые короли делают это, — сказал Джоко.

— Нет, он не делает.

— Некоторые делают. И пытают людей в темницах.

— Нет, он не делает.

— Они вырывают ногти.

— Что с тобой не так? — спросила Принцесса Крисси.

— Джоко просто рассказывает. Как в книгах по истории. Они клеймят раскаленным железом и втыкают иголки в язык.

— У тебя желтые глаза, — сказала Принцесса Крисси.

Теперь уверенно поддерживая свою линию беседы, довольный тем, что улучшил так быстро свои навыки общения, Джоко сказал:

— Они кладут тебя на эту штуку, которую называют дыбой, и растягивают твое тело до тех пор, пока не выскакивают суставы.

— Тебе достались страшные глаза, — сказала Принцесса Крисси.

Эрика со своего кресла у камина сказала:

— А ты знаешь, что у некоторых ангелов желтые, золотистые глаза?

— Правда? — спросили Крисси и Джоко одновременно.

— А ты знаешь, что ангелы должны знать, как бороться, потому что они всегда борются с демонами?

— Бастер Стилхаммер — ангел? — спросила Принцесса Крисси.

— Он слишком крутой, чтобы быть ангелом, — решил Джоко.

Снаружи становилось громче рычание двигателя, как будто на их подъездную дорожку заехал грузовик.

Отложив книгу и встав с кресла, Эрика сказала:

— Почему бы вам не поговорить об ангелах, обычных ангелах, пока я не посмотрю, кто это.

— Возможно, это не ангелы, — сказала Крисси. — Ангелы летают, им не нужны грузовики.

Эрика сказала:

— Вот поэтому я держу полуавтоматический дробовик под рукой, дорогая.

Глава 43

В интересах эффективности Член коммуны должен был справляться с неудачами, когда бы они ни случались. С настойчивой потребностью закончить приведение беспорядочного амбара в более упорядоченное состояние и, таким образом, внести свою лепту в уничтожение человечества, Нэнси Поттер использовала метлу как опору и прохромала в кладовку в задней части амбара.

В конце этого тесного места стоял небольшой стол, где настоящий мэр Эрскин Поттер сидел, ведя записи затрат на лошадей, а также делал записи о посещениях ветеринара и рекомендациях. У стола стоял старый деревянный офисный стул на колесиках.

Нэнси отломала спинку от стула, превратив его в табуретку на колесиках. Используя большой моток липкой ленты для наматывания на копыта, она примотала прижженную культю левой ноги к табуретке, что было непростой задачей, но она держалась ради Коммуны. Идя правой ногой, перекатываясь на культе от левой ноги без ступни, она проманеврировала из кладовки в основную часть амбара.

Она стала над останками Ариэль, размышляя над тем, не должна ли она что-то сделать. Это больше не выглядело как Строитель. Это было похоже на большую, большей частью гладкую структуру из известняка, в которой кто-то высек лица. В различных местах находились три лица, все вроде бы походили на Ариэль, но искажены. Она перевернула в руках метлу и постучала концом ручки по тому, что когда-то было Ариэль, и оно звучало тоже как камень. Она не нашла ничего, что ей требовалось сделать более срочно, чем мести и мести пол амбара, пока все следы от щетинок на земле не будут направлены в одну сторону, а не хаотически.

Приступив к работе, она поняла, что через два отверстия, которые Ариэль в режиме роя проделала в крыше, брызгают россыпи снежинок. Из-за того, что здание было обогреваемым, большинство хлопьев таяло и испарялось при падении. Те немногие, которые перенесли весь путь до пола, превращались в точки влаги, которые скоро высохнут.

Метла шуршала и шуршала, колесики от стула пищали, сиденье скрипело. Легкий ветерок шелестел в карнизе амбара и сопел в отверстиях в крыше.

Лошади снова успокоились. Коммандер уже не пытался на пике ужаса выбить какую-нибудь часть своего стойла. Куини и Валентайн изредка ржали. Жеребец пару раз фыркнул.

Добиваясь того, чтобы все следы от щетинок на земле были направлены строго в одну сторону, репликант Нэнси изредка отворачивалась от трудной задачи, которая перед ней стояла. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, лошади держали головы поверх дверей своих стойл, наблюдая за ней, иногда в это время пережевывая щепотку сена, а в другой раз просто глазели.

Они были такими глупыми. Как и все в природе, они были по-настоящему тупыми, неудачно спроектированными, требовали слишком много трудных в добыче ресурсов, все время гадящие, все время мочащиеся, такие тупые, что будут просто стоять и наблюдать, час за часом, как она метет, просто стоять и смотреть, слишком тупые, чтобы понять, что она работала над полным уничтожением их, а также естественного существования, которое их поддерживало.

Лошади были глупыми, Нэнси хотелось над ними смеяться, но она не могла. В теории она очень хорошо понимала психологические и эмоциональные причины смеха, но смех был для людей, еще один симптом недостатка в них серьезности, их так легко можно было отвлечь. Члены коммуны могли притвориться смеющимися, чтобы их можно было принять за людей, которых они заменяли, но смех никогда не отвлекал их от обязанностей, от их смертоносного крестового похода. Смеющиеся или не смеющиеся, люди были невнимательными, неаккуратными, озабоченными, рассеянными болванами, не лучше лошадей.

Некоторое время она притворялась смеющейся, старательно практиковалась, так что если бы когда-либо ей потребовалось притвориться веселым и рассеянным человеком, она звучала бы убедительно. Взмах метлы, писк колесиков, скрип сиденья стула, шелест и сопение ветра, и ее смех, и снег, парящий вниз и исчезающий в воздухе, и наблюдающие лошади, глупые лошади, которых так легко развлекать.

Глава 44

Являясь любителем истории и традиций, Эддисон Хок никогда не боялся перемен. Подчас с недоверием относился к причинам, стоявшим за некоторыми из них, часто не был уверен в их важности, но не боялся. До сих пор. Копии людей, штампующиеся в лабораториях, наноживотные, мгновенно поглощающие своих жертв… Это будоражащее видео, снятое одним из Всадников, казалось основанием для страха, что если в Рэйнбоу Фоллс не начался конец человечества, если эту битву можно выиграть, то победа будет недолгой, и конец начнется где-то еще, врагами станут эти создания более позднего поколения или нечто другое подобное постчеловеческое, только еще хуже.

Он не знал, как относиться к Девкалиону. Он был связан с именем Франкенштейна, а вот с людьми из дома Сэмплзов и сотрудниками KBOW это имя связано не было. Так как он был редактором и издателем, осведомленность была его бизнесом, его жизнью, но он страдал от информационной перегрузки.

Когда он услышал, что они забрали дюжину самых маленьких детей Всадников — возрастом от четырех до одиннадцати лет — в дом Эрики, он подумал, что это, должно быть, привлекательная и сдержанная женщина, с которой он встречался на дне открытых дверей «Пекарни Джима Джеймса». Он не знал другой Эрики в Рэйнбоу Фоллс. Он вызвался пойти с Девкалионом и остаться с Эрикой, чтобы помочь ей управляться с этими детьми и другими, которых привезут позже.

Дети сидели на скамейках в задней части грузовика, Эддисон с Девкалионом ехали спереди. Он так понял, что гигант знал кратчайшую дорогу, путь вокруг блокпостов, но этот режим перемещения — телепортация? — был точно таким же беспрецедентным, как и все остальное в этот день. Когда Девкалион ехал вдоль подъездной дорожки Сэмплзов по направлению к улице, он сказал что-то о стреле времени, неопределенной на квантовом уровне, что каждый момент содержит и все прошлое, и все будущее. И когда они повернули налево, на улицу, они также тотчас свернули на подъездную дорожку Эрики, в четырех милях к северу от города, и припарковались у парадного крыльца дома.

Явно осознав, что Эддисон так потрясен, что не может двигаться, Девкалион сказал:

— Вселенная зародилась из невыразимо плотной точки материи, которая была настолько же мыслью — идеей — как и веществом. После большого взрыва, после расширения вовне по всем направлениям, через эти миллиарды лет материальная точка превратилась во Вселенную, какой мы ее знаем. Но на фундаментальном уровне, из-за того, что все время — настоящее в каждый момент времени, Вселенная все еще является материальной точкой, она одновременно и эта точка, и все, что содержится в ней с момента, как она расширилась в то, чем стала. Вселенная одновременно и огромная, и весьма крошечная — точка, и в этой точке все места — одно и то же место. Дом Сэмплзов в одном шаге от загородного дома Эрики, который в одном шаге от Гонконга, который, в свою очередь, в одном шаге от Марса. Просто нужно знать, как жить в действительности Вселенной в обоих состояниях, в которых она существует.

Хотя Эддисон был человеком слов, пару мгновений он не мог придумать, что сказать. Затем произнес:

— Я выведу детей из кузова.

Эрика ждала их на крыльце. Когда Эддисон вел детей к крыльцу, она выглядела удивленной — и, как ему показалось, вроде бы обрадованной — его появлению.

Хотя от холодного ветра трескались губы и он щипал щеки, Эрика продержала детей Всадников на крыльце достаточно долго, чтобы объяснить им, что в доме они встретят другую девочку, такую же маленькую, но также и особенного маленького мальчика. Этот замечательный маленький мальчик, сказала она, многое испытал в своей жизни, в основном, потому что выглядел слишком непохожим на других детей. Она сказала, что он стесняется своего внешнего вида, его чувства легко ранить, и все, чего он хочет — иметь друзей и быть другом для других. Она знала, что все дети Всадников знали об Иисусе, и напомнила им, что Иисус ценил добродетель, но не внешний вид. Он ценил добродетель даже больше, чем хорошую поездку на отличной лошади. Она сказала, что раз им придется узнать этого особенного маленького мальчика, то они должны будут любить его. Но также она сказала, что после того, как они узнают его, если вдруг он покажется слишком ужасным, то это будет только оттого, что он улыбается. У него очень несчастная улыбка. Он попытается не улыбаться, потому что не хочет пугать людей, но иногда он просто не может справиться с этим. Так что если он вдруг выглядит так, как будто собирается съесть вас живьем, то это просто глупо, потому что он всего лишь улыбается.

Несмотря на то, что дети были заинтересованы встречей с этим замечательным маленьким мальчиком и делились между собой ожиданиями, Эддисон не был уверен, что он так же жаждал встречи, как они. Люди, созданные в лаборатории, ненасытные наноживотные, Франкенштейн и его двухсотлетнее создание, телепортация или что-то вроде того: вполне достаточно для одной ночи.

Эрика улыбалась ему, ожидая, пока дети снимут ботинки с налипшим снегом, и он решил принять ее приглашение. Она проводила их внутрь, через фойе, через арку в гостиную, где милая маленькая девочка стояла рядом с особенным маленьким мальчиком, и Иисус несомненно хотел, чтобы они его любили. Мальчик был неизмеримо более особенным, чем ожидал Эддисон Хок, и если слово «мальчик» на самом деле применимо, то словари Эддисона устарели настолько, что он мог их вообще сжечь.

* * *

Ни один из детей не завизжал. Джоко этому удивился. Они просто открыли рты. Ничего больше. Открыли рты. Ни один из них не пошел искать ведро. Или палку. Или духовку, чтобы запечь его в ней. Некоторые из них открыли рты дважды, а некоторые улыбнулись, в смысле, улыбнулись весело. Никого из них не стошнило. Их глаза были широко раскрыты, хотя не так широко, как у Джоко. Они казались изумленными, только лишь изумленными.

Мгновение Джоко этого не понимал. Потом понял. Они не были им заинтересованы. Почему бы это? Они распознали королевскую кровь, как только ее увидели.

Протянув одну руку в сторону хозяйки своего чаепития, Джоко сказал:

— Для меня большая честь представить ее королевское величество Принцессу Крисси, дочь короля Монтаны.

Глава 45

Слушая Грейс Эхерн, Салли Йорк очень хотел казаться героем бульварного романа, как это часто бывало раньше, в лучшие моменты его богатой событиями жизни. Он вырос на мальчишеских приключенческих романах, которые начал читать в восемь лет. В юношеском возрасте бессознательно создавал себе облик в честь бесстрашных образов из тех книг, и когда он осознал, что так поступает, то решил, что будет еще веселее, если он будет сознательно создавать себе облик в их честь. Он осознавал, что некоторые люди могли этого не выносить. Но он знал по меньшей мере тысячу людей, которые делали себя похожими на Холдена Колфилда из романа «Над пропастью во ржи», они все были весьма самодовольными обманщиками, коих они предположительно презирали[74], так что он полагал, что поступил в принципе правильно. Сейчас, когда Грейс Эхерн продолжала свой рассказ, Салли Йорк отреагировал в лучших бульварных традициях: он почувствовал, что его кровь вскипела от возмущения, сердце колотилось от ощущения приключения, его возмущение переросло в праведный гнев, позвоночник напрягся от смелости, а внутренности сжались от правильного вида здорового страха, того вида, который не расслабляет кишки.

Сразу выйдя из внутренней кладовой, Грейс, чертовски привлекательная женщина, крепко прижалась к сыну, Трейвису, который пробовал себя в роли галантного юноши. Они хотели вывести ее оттуда, подальше от коконов, но она отказалась, вместо этого настаивая, что они должны понять — и действовать.

Эта демонстрация силы духа и долга делали ее заметно более привлекательной. Даже в резких и искажающих тенях от восходящих лучей фонариков она могла ускорить бег преданного сердца, и он знал, что она будет красивее в любом другом окружении. Салли обнаружил, что наблюдает за Брайсом Уолкером так же пристально, как наблюдал за этой изящной женщиной, пытаясь понять, свела ли она его с ума. Впрочем, не имело значения, если они оба были очарованы Грейс Эхерн, потому что оба были для нее слишком стары, и было бы глупо думать иначе. Конечно, были мужчины в семье Салли, которые неплохо жили, когда им перевалило за сотню, все еще в физической форме, активные и сильные умом. Некоторые из них даже продолжали работать после столетнего рубежа. Но это не относилось к делу. Они оба были слишком стары, чтобы очаровать ее так же, как она очаровала их, и на этом можно закончить.

Грейс подробно изложила, как кухонный и обслуживающий персонал завершил подавать ланч прошлым днем и убирался на кухне и кафетерии, когда на них напали полицейские, а также начальник, помощник начальника, школьная медсестра и другие люди, с которыми они работали годами. Когда последние одержали верх, к их головам было прижато устройство из нержавеющей стали, похожее на пистолет, а потом нажат спусковой крючок.

Другие сразу стали покорными, все осознавали и реагировали, но были неспособны сопротивляться, могли контролировать только свои глаза. Грейс увидела своих коллег стоящими как зомби, ожидающих какого-нибудь виновника всех этих несчастий, который отдаст им приказы; ее сообразительность и железные нервы оказались такой же силы, как и ее чертовская красота. Контролирующий зонд — если это было верное определение — не оказал на нее такого же воздействия, как на других. Вспышка острой боли, а затем продолжительная тупая боль. Возможно, он прошел через череп, через кость и не достиг мозга. Или — более обескураживающая мысль — даже если это была тонкая иголка, возможно, эта штука проткнула мозг, но не смогла заработать. Так или иначе, она притворилась, показав то же повиновение, которое показывали другие. Она стояла среди них, ожидая удобного случая удрать.

Начальник, помощник начальника и другие входящие в сговор школьные сотрудники ушли, оставив только двух полицейских для охраны беспомощных зомби. Несколькими мгновениями позже на кухню пришли ослепительно красивая молодая женщина и настолько же ослепительный молодой человек, физическое совершенство которых было таким, что они казались сверхъестественными, из высшего мира. Они двигались, как танцоры, казалось, плыли по полу. Когда они говорили, их голос ласкал слух. Каждый сказал одно и то же: «Я твой Строитель». Процесс начался. И когда один из Строителей переработал двух людей, то отрыгнул вещество, которое скрутилось в первый кокон.

Если бы Грейс попыталась убежать тогда, то однозначно они бы за ней погнались и схватили. Но она была достаточно долго парализована ужасом, чтобы работающий отдельно торговец, занимавшийся незапланированными доставками еды, вошел на кухню через комнату для приема и внутреннюю холодильную камеру. Он не особенно разобрался в том, что увидел, но на кухне, несомненно, была Смерть, даже если способ убийства был непонятен. Доставщик заказов побежал, и полицейские убежали за ним через приемную, оставив стоящих зомби на занятых Строителей.

Грейс не могла убежать на автомобильную стоянку, так как копы загонят ее в ловушку, как непременно схватят доставщика заказов. Также она знала, что если пройдет через другие части школы, то столкнется с одним из своих коллег, которые участвовали в нападении на кухонных и обслуживающих работников. Она надеялась только укрыться, пока Строители, кем бы они ни были, не закончат свою ужасную работу, чем бы она, в конечном счете, ни оказалась.

Кладовая была единственным местом на кухне, где она могла быстро скрыться из поля зрения. Строители больше не были людьми, они были ненасытными животными, поглощенные только выполнением своей роли.

— Но затем, — сказала она, все еще ища защиту у Трейвиса, они оба поддерживали друг друга, — наверное, доставщик заказов вернулся с подкреплением, которое он нашел на автостоянке или неожиданно пришли другие люди. Я не знаю. Но на кухне была борьба, я слышала ее через дверь кладовки, крики и грохот разбивающихся вещей. Этот шкаф упал на дверь, закрыв меня в ловушке… и затем через долгое время все погрузилось в абсолютную тишину.

Трейвис сказал:

— Мам, мы должны показать тебя доктору.

— Нет, милый. Я не поверю ни одному доктору в этом городе — не больше, чем поверила бы полицейскому.

— Но что, если у тебя кровотечение… там, внутри головы?

— Значит, не буду откладывать это надолго. Что мы должны сделать прямо сейчас, так это сжечь эти коконы, что бы ни находилось внутри них, сжечь их все.

Ей-богу, Салли нравилась ее отвага. У нее была настоящая выдержка. Ему нравился ее пыл. Ему было интересно, владеет ли она оружием. Если нет, он знал, что она сможет научиться стрелять, и после этого хаоса ей лучше бы научиться. Также немного потренироваться боевым искусствам. Сюрикены и цепи. Судя по ее виду, силы ее плеча и руки хватит для арбалета.

Брайс Уолкер сказал Грейс:

— Для работы такого размаха вам потребуется приготовить масло в пятигалонных банках. Мы могли бы залить лужу из него под коконами. Рядом газовые печи. Но, думаю, нам потребуется что-то более горючее, чем растительное масло, чтобы привести огонь от печи к полу и получить в итоге фейерверк, который нам нужен. Я полагаю, вы используете «Стерно»[75] или что-то похожее для разогревания блюд в кафетерии. Баночка чего-то такого подошла бы идеально.

Недружелюбно смотря на Брайса, Салли подумал: «Ах, вот оно как, ты, писака-проныра. Что ж, не думай, что Салли Йорк легко уступит приз».

Он сказал:

— Смешайте «Стерно» с маслом для жарки на полу. Но нельзя находиться в комнате и лить его на открытый горящий газ. Вспышка не оставит от вас мокрого места. Из «Стерно» и нескольких обычных чистящих средств я могу сделать «Коктейль Молотова», кинуть его от двери и быть снаружи к тому времени, как он разобьется и подожжет лужу.

— Давайте так и сделаем, — ответила Грейс. — Сожжем всю эту мерзость. Затем найдем, где были сплетены другие, обнаружим все, какие сможем, сожжем их, как горящие гнезда непарного шелкопряда[76], летящие с зараженных деревьев, отправим их обратно в ад, откуда они пришли.

Ей-богу, она была чертовски отважной. Она была готова открыто выразить свое мнение и не менять его. Салли никогда не видел отвагу в такой совершенно прелестной упаковке.

Глава 46

Джоко обучает большого парня. Монстр из монстров! Легенда! Большой парень сидит на офисном стуле Джоко! Джоко стоит рядом с ним, не просто бывшая опухоль, страдающая повышенной активностью, не просто ошибка природы с почти отсутствующей задницей и жабьими ногами, слишком большими для обуви, но теперь боевой товарищ! Это было лучше всего. Даже лучше, чем есть мыло.

Джоко попытался показать Девкалиону распечатки. Похищенные секреты. Украденные данные. Трофейные, пиратские, сворованные Джаммином Джоко, кибер-ковбоем, разбойником эфира! Но он уронил их. Собрал в кучу, расположил по порядку. Снова уронил. Когда Джоко начал кричать на страницы, как будто они были живыми и восстали против него, Девкалион предложил, чтобы он держал страницы, просмотрел их сам и задал вопросы, если они появятся.

Теперь Джоко стоял наготове. Ожидая вопросов. О «Прогрессе для совершенного порядка». Постоянно наготове. Ну, не только стоял. Пританцовывал с ноги на ногу. Иногда делал пируэты, но только пять или, может, шесть оборотов зараз. Танцевал бугалу[77]. Немножко «танец курицы»[78]. Издавал звуки пропеллера губами. Колокольчики на шапке звенели. Как рождественские.

Он почувствовал, что тоже должен говорить. И сказал:

— Джоко все это сделал около часа назад. Вырвал, запаковал и завершил это. Потом Джоко был Принцессой Джозефиной. Ненастоящей. Замещал. Не надевал платье или что-то в этом роде. Подменил на время чаепития. С Принцессой Крисси. Ее отец, ну, не знаю. Возможно, он отрубал головы. Возможно, нет. Джоко потел ушами. В остальном было довольно неплохо. Джоко ненавидит чай. Чай отстой. Здоровские пирожки хороши. Лучше жуков, которые Джоко ел когда. Когда жил в сточной трубе. Намного лучше. В сточной трубе нет здоровских пирожков. Джоко нравятся «Маленькие женщины»[79], фильм. У Джоко есть все версии. Бедная милая Бет. Она всегда умирает. Это просто разрывает Джоко. Джоко плачет. Не стыдится. Это хорошие слезы. Но они должны сделать ремейк. «Маленькие женщины». Пусть Бет живет. Джоко будет смотреть его тысячу раз. Если только Джонни Депп не будет играть Бет. Вы знаете Джонни Деппа? Наверное, нет. Разные общественные круги. Джоко раньше боялся Джастина Бибера. Все еще боится, немного. Потом увидел Деппа. У вас есть аллергия? У Джоко есть. Малина. Лицо опухает. Куча соплей выливается. Ну, не соплей. Хуже, чем сопли. Не знаю, что. Никогда не анализировал это. Отвратительно. Джоко может быть отвратительным. Хотя не нарочно. Вы любите делать пируэты? Джоко любит пируэты.

Большой парень сказал:

— Ты провел здесь отличную работу.

Джоко чуть не умер от наслаждения.

— «Прогресс для совершенного порядка». Без всякого сомнения, этот Виктор Лебен — клон нашего Виктора. Я был на товарном складе, которым он владеет, как ты обнаружил. Он находится не там. Это центр ликвидации людей, которых они заменяют репликантами. Ты не нашел ничего, что находится поблизости от Шоссе Конца Времен, что было бы связано с «Прогрессом для совершенного порядка»?

Джоко затряс головой. Категорически. Гордый своей скрупулезностью.

— Ничего не нашел. Джоко очищал от шелухи каждый початок кукурузы данных. Бил по нему, намазывал маслом, солил и съедал. Чистил онлайновый лук до его последнего слоя. Усмирял каждый байт банана. Резал ломтиками, крошил, нарезал кубиками, пропускал через мясорубку, месил — и вы видите все, что есть. Джоко поставил бы на это жизнь. Джоко убьет себя, если что-то пропустил. Убьет себя жестоко. Варварски. Еще и еще раз.

— Прогресс для совершенного порядка, — размышлял Девкалион. — Знание этого названия — это ключ. Зная ключ, мы его найдем.

Глава 47

Поднялся легкий ветер, и мистер Лисс назвал его чертовым ветром, не потому, что в нем дули черти, а потому что он начал заметать следы снегохода. Когда уже казалось, что следы будут стерты у них на глазах, они увидели через снег огни дома и нашли обратный путь к жилищу Бозмена.

Печальная музыка все еще звучала. После того, как мистер Лисс взял обратно с верстака в гараже свое ружье, он вошел в дом, в гостиную.

Намми проследовал за стариком, хотя не хотел, потому что боялся монстра, играющего на пианино. Было что-то в мистере Лиссе такое, что заставляло тебя следовать за ним, хотя Намми не понимал, что это. Это было не то, что он иногда грозился отрубить твои ноги и скормить их волкам, если ты не пойдешь за ним или если ты противишься делать другие вещи, которые он хочет, чтобы ты делал. На самом деле Намми чувствовал себя вынужденным идти за мистером Лиссом, несмотря на угрозы. Возможно, поначалу угрозы были частично тем, что заставляло Намми держаться его, но сейчас это было что-то еще. Если бы бабушка была жива, она бы знала, что это было, и смогла бы объяснить.

Мистер Лисс в гостиной обратился к пианисту:

— Бозмен был самым депрессивным сукиным сыном из всех когда-либо живших или ты просто не играешь более веселую музыку из той, которую он знал?

— Убей меня, — сказал пианист, — и музыка закончится.

— Я ничего не хочу больше, чем убить тебя, чтобы ты был мертвее мертвых, — сказал мистер Лисс. — Я убивал каждого гребаного монстра, которого когда-либо встречал, и их было более чем предостаточно. Но не нужно было самому монстру говорить мне сделать это. Я не тот человек, кому можно указывать. Скажи ему, что это правда, мальчик.

Намми сказал:

— Это правда. Мистеру Лиссу нельзя указывать. Его легко рассердить. Если он будет охвачен огнем и кто-то скажет ему прыгнуть в воду, он может этого не сделать, потому что это была изначально не его идея.

— Черт возьми, — сказал старик, — с чего ты это взял, мальчик?

— Это взялось из меня, сэр.

— Да, я знаю, что это взялось из тебя, я слышал, что ты это сказал. Но это взялось откуда-то из глубины тебя, глубже, чем откуда выходит большая часть твоей трескотни и болтовни. Чтобы больше этого не было. Я не просил тебя проводить психоанализ. Я просил тебя подтвердить мое простое утверждение этому угрюмому сукиному сыну.

Как и прежде, руки Слепка Бозмена, казалось, плыли взад и вперед по клавишам, почти как будто они не извлекали музыку из пианино, как будто вместо этого музыка была в руках, а пианино вытягивало ее из них, как земля притягивает молнии к себе во время грозы.

Намми почувствовал себя слегка загипнотизированным плывущими руками, как и раньше. Возможно, мистер Лисс был тоже загипнотизирован, потому что он некоторое время слушал и ничего не говорил.

Но затем старик сказал:

— Если ты хочешь умереть из-за того, что увидел, когда умер Бозмен, почему не убил себя сам?

— Я не могу. Моя программа запрещает самоуничтожение.

— Твоя программа.

— Та, что была установлена мне в Улье, в лаборатории, где я был создан.

— Франкенштейном, — сказал мистер Лисс несколько пренебрежительно. — В Улье.

— Правильно.

— Ты все настаиваешь на этой истории.

— Это правда.

— И это неправда, что ты марсианин или какой-нибудь кровожадный мерзавец с какой-нибудь другой планеты?

— Это неправда, — сказал пианист.

— Ранее этим вечером мы сожгли сколько-то больших коконов. Ты сделал эти коконы?

— Нет. Я Член коммуны. Коконы делают Строители. Мы все пришли из Улья.

Мистер Лисс обдумывал это все некоторое время, прежде чем сказал:

— Раньше я хотел тебя убить, но я почему-то подумал, что это плохая идея. Я думаю, что это все еще плохая идея, черт меня возьми, если я знаю, почему, и со временем у меня появилась значительная уверенность в этом. Так что я тебе скажу вот что: я убью тебя, и ты будешь настолько мертвым, насколько это возможно, как только почувствую, что это правильно.

Музыка была очень печальной. Намми подумал, что человек может сморщиться, как мокрица, и никогда не расправиться, слушая эту музыку слишком долго.

— Взамен, — сказал мистер Лисс, — ты идешь с нами, отвечаешь на кое-какие вопросы.

— Какие вопросы? — спросил пианист.

— Любые чертовы вопросы, которые приходят в мою голову. Я не даю тебе список вопросов заранее, чтобы ты их не изучил и просто не придумал связку лживых ответов. О’Бэннон — болван, но я нет, и тебе лучше зарубить это на носу. Если ты мне соврешь, я узнаю, что это ложь, я могу чувствовать запах лжи лучше, чем ищейка может учуять запах ближайшей сосиски. Затем посажу тебя в клетку, буду хорошо кормить и никогда не убью. Ты должен это заслужить. Это понятно?

— Да, — сказал Слепок Бозмена и встал из-за пианино.

Глава 48

Члены коммуны, трудящиеся в Улье, не имеют права спускаться на свободные нижние этажи, не использующиеся предприятием Виктора, через которые он сейчас идет в величественном уединении.

Когда их только построили, те двое, что спускались сюда, были заманены в эту реальность ученым по имени Элис Шейтан или, как он утверждал, они работали в этом здании во времена холодной войны. Шейтан сошел с ума самым интересным образом, пропал предположительно во время отпуска, но на самом деле жил в секретных закоулках нижних этажей почти в течение тридцати лет, добывая пропитание из огромных запасов обезвоженной еды в вакуумной упаковке, предназначенной для обеспечения тысяч правительственных чиновников, которых доставили бы сюда в случае возможного начала конфликта, чтобы они благополучно перенесли Третью мировую войну и радиоактивные последствия.

В отдельных особо секретных бункерах в самой нижней части этого суперсекретного сооружения Элис Шейтан выдумал красочную биографию, мифологическую по природе. В десятках толстых рукописных томов, в аккуратных картинах и резьбе на стенах бункеров, созданных подручными инструментами, он прославил свои предположительно сверхъестественные силы и короновал себя бессрочным правителем этого подземелья. И, действуя как пророк, предсказал свое собственное восхождение к поверхности во время катаклизма, когда он возьмет все богатства, какие захочет, изнасилует всех, кого захочется, убьет стольких людей, что побьет любой рекорд кровожадных правителей по убитым ими ближним, и позволит жить тем, кто будет ему поклоняться и станет его покладистыми и послушными слугами.

На середине седьмого десятка Шейтану стало скучно ожидать восхождения к правлению опустошенной Землей, и когда Виктор со своей первоначальной командой ученых заняли верхние уровни сооружения, бородатый старик за ними скрытно наблюдал. В конце концов, он заманил двоих Членов коммуны первого поколения в свой нижний мир непотребной, неистовой, абсурдной настенной живописи, в комнаты, полы которых были так же живо украшены, как стены и потолки, и совершил попытку завлечь их в свой культ.

Когда Виктор со своей командой обнаружил двоих пропавших Членов коммуны, оба они подлежали уничтожению — такими странными они стали. Недостаток в их программе был установлен: определенные строки кода не полностью встраивали и принуждали абсолютную потребность к тотальной концентрации на эффективности. Все последующие Члены коммуны функционировали идеально, конечно.

Виктор лично убил старика-лунатика и распорядился запечатать его бункеры. В грядущем мире не было комнаты для Элиса Шейтана, не требовались ни такие, как он, ни его противоположности.

Теперь Виктор идет по нижним этажам наедине со своими мыслями, своими множественными каскадами блестящих теорий и идей, довольный перспективой быть свидетелем искоренения каждого мыслящего создания на планете, до последнего зяблика и воробья, до каждой малейшей ящерки. Когда останутся только его глаза, способные созерцать этот мир, когда останется только его сознание, способное его воспринять, как замечательно будет прекратить собственное существование, так же решительно, как он покончил с Элисом Шейтаном.

Он бы предпочел бродить по этому глубокому убежищу часами, даже днями. Но хотя уединение воодушевляюще, его время здесь неизбежно ограничено недостатком видения Членами коммуны его нужд.

Он поднимается на лифте на один из этажей Улья. В проходе, когда он приближается к первой плазменной панели, она воспроизводит сигнал из трех нот, требуя его внимания. По экрану прокручивается отчет, в котором говорится, что сотрудники KBOW не были полностью заменены Членами коммуны, как было запланировано. Они узнали, что среди них есть репликанты, и передают предупреждение на Рэйнбоу Фоллс и, что может быть еще более неприятным, на другие населенные пункты этой части Монтаны, которые обслуживает эта станция.

Это не комар на пути военной машины Коммуны, как было при проблеме в правильном отслеживании двух Строителей. Следует признать, что это куда большая проблема, скорее, муха, а не комар, но это не серьезная неудача, потому что не может быть серьезных неудач в движении Коммуны вперед. Их триумф неизбежен; и думать иначе было бы выдачей человечеству кредита, по крайней мере, некоторой значимости, которого у него не было, ни грамма.

Виктор говорит в точности то же, что говорил ранее, хотя знает, что его распоряжение уже было выполнено, судя по хорошо запрограммированным откликам бесчеловечной военной машины Коммуны.

— Проконсультируйся у основной программы стратегии и тактики, примени необходимые меры и приведи в исполнение без задержек.

Без цели в голове на этот момент, все еще бродя просто ради того, чтобы бродить и думать, он поворачивает направо, в следующий коридор, где его ждет небольшой столик на трех ножках. На столе стоит бутылка холодной воды. Рядом с водой стоит желтое блюдце. На блюдце лежат ярко-красная капсула и белая таблетка. Он глотает сначала капсулу, а затем таблетку.

Когда он достигает следующей плазменной панели, она воспроизводит три ноты. Послание сообщает ему, что в дополнение к проблеме с KBOW в Рэйнбоу Фоллс сформированы очаги организованного сопротивления.

Это ожидаемо. Сопротивление бесполезно. Даже сейчас множество Строителей появляются из своих коконов, а также начинается следующая, более жестокая, фаза конфликта. Скоро они начнут появляться сотнями. Они неразрушимы, непреклонны, и их быстро возрастающая численность скоро обеспечит победу в Рэйнбоу Фоллс, после которой они анонимно рассредоточатся по стране, а затем по миру, нашествие смерти, растущее геометрически в своей жестокости день за днем.

Глава 49

В конце подъездной дорожки Эрики Девкалион повернул направо, не на окружную дорогу, а вместо этого прямо на подъездную дорожку дома Сэмплзов, под раскидистые ветви возвышающихся вечнозеленых деревьев. Через открытое пассажирское окно он услышал поблизости негромкий оклик одного часового к другому, стоящему дальше, а от второго третьему — они передавали весть как люди, тушащие пожар, выстроенные в линию и передающие ведро с водой. Имя, которым они сообщили о его возращении, не было его именем — «Кристофер…» «Кристофер…» «Кристофер…» — и ему стало интересно, почему они приняли для него кодовое имя.

Когда Девкалион спустился с грузовика, в ответ на сообщение часовых появился Майкл.

— Всадники не тратят времени даром. Успехи в создании гарнизона из этого района быстро продвигаются. И расширение с одного квартала до двух по мере появления людей, которые присоединяются к ним. Эти видео с мобильника производят на скептиков впечатление. А теперь и твоя работа на KBOW. Какой-то парень с местного ток-шоу вещает миру с такой страстью, что звучит очень убедительно. И даже когда он звучит как сбрендивший шизик, то звучит, как шизик, рассказывающий правду.

— Еще дети?

— Карсон собирает очередную группу в гостиной.

— Сколько?

— Думаю, пятнадцать. Они перелазят через ограждения из соседних домов, ярд за ярдом, ярд за ядром.

Открывая двери будки, Девкалион сказал:

— Джоко нашел несколько вещей, которые важно знать. Больше всего может помочь название организации, которую Виктор использует для прикрытия. «Прогресс для совершенного порядка».

— Интересное чувство иронии. Когда мы все будем мертвы, порядок будет совершенным, полагаю.

— Это не ирония, — сказал Девкалион. — Это убежденность.

— Я ненавижу этого парня.

— «Прогресс для совершенного порядка». Распространи это название. Возможно, кто-то слышал его раньше. Возможно, кто-то знает о другом расположении, а не только о товарном складе, где они уничтожали тех людей с поврежденными мозгами.

На переднем крыльце появилась Карсон. Она провела группу тщательно укутанных детей вниз по ступенькам и через двор к грузовику.

Детей, должно быть, проинструктировали о Девкалионе, потому что они не выказывали к нему страха. Их редкое, поверхностное дыхание казалось свидетельством их беззащитности, того, как им просто можно было навредить, но облачка выдохов не выдавали в них какого-либо страха. Когда они сели в грузовик, кто-то смотрел на него робко, а другие ласково, порозовевшие на морозе лица были наполнены благоговением к нему, что, казалось, примешивало к ним элемент восхищения.

Он не привык к восхищенным детям. Ему это нравилось.

Заверив детей, что темнота в грузовике не продлится больше нескольких минут, Девкалион закрыл двери и сказал Карсон:

— Почему часовые зовут меня Кристофером?

— Помимо прочего, он святой заступник путешественников, особенно детей. Они говорят, что он был ханаанеянином[80] гигантского роста. По-моему, Кристофер идет тебе лучше, чем текущее прозвище.

В то время, когда он более остро воспринимал то, как в него вселили жизнь, когда был полон ярости и не осознал, какова должна быть его миссия, то назвал себя Девкалионом как выражение ненависти к себе. Мэри Шелли назвала свою книгу «Франкенштейн, или Современный Прометей». В классической мифологии Прометей был Титаном, братом Атланта. Он создавал людей из глины и наделял их искрой жизни. Современный Прометей, созданный Виктором, Девкалион, был, по сути, его сыном, и он чувствовал тогда, что должен носить это имя для напоминания себе, что разделяет позор мятежа Виктора против всего естественного.

Сейчас он знал, что молния его рождения пульсировала в его глазах, когда он сказал Карсон:

— Я не заслужил имя лучше того, что имею.

— Заслужил? Если вспомнить Луизиану, ты возглавлял смерть Виктора на мусорной свалке.

— Но теперь он вернулся. Версия 2.0. — Он начал двигаться к водительской дверце, затем остановился и повернулся к ним. — Где его клон взял деньги на это? Он покинул Новый Орлеан, имея лишь частичку удачи моего создателя.

— Он как продюсер с Бродвея, — сказал Майкл. — Нашел каких-то спонсоров.

— Спонсоров с глубокими карманами, — сказала Карсон. — Насколько глубокими, что могут оказаться бездонными.

Девкалион сказал:

— Даже если этих созданий можно победить, и даже если его можно убить, возможно, мы должны обеспокоиться ответными действиями его спонсоров, когда они не получат отдачи от своих инвестиций.

Он сел за руль грузовика. Когда он выехал с подъездной дорожки и повернул налево, то ударил по гудку — и тот прозвучал, когда Девкалион затормозил у жилища Эрики. К моменту, когда он открыл заднюю дверь и дети начали высаживаться, на переднем крыльце появились встречающие их Эрика и Эддисон.

Глава 50

Фрост, спешно ищущий средство передвижения, не знал точно, куда ему направиться, когда будет на колесах. Если шеф Рафаэль Джармилло, насаждающий там новые суровые законы для этого адского города, не был настоящим Джармилло, если настоящий Джармилло и его семья были перемолоты, как Дэггет, то дороги из Рэйнбоу Фоллс были, вероятно, заблокированы. Это была Война Миров или нечто похожее, и ограничение перемещения людей в захваченном городе всегда на войне было приоритетным. Быть увиденным на подъезде к блокпосту, а затем повернуть от него означало вызвать погоню. Фрост хотел избежать погони. После того, что увидел, он не думал, что спасется от преследования местными копами, кто бы ими ни притворялся.

Когда он разведывал этот жилой район, с трудом пробираясь по тротуарам, засыпанным снегом, неуклонно приближаясь ближе к деловому району города, то видел в некоторых домах тени, передвигающиеся за опущенными шторами, и размышлял, кто бы мог скрываться за ними. Он определенно не собирался потакать своему любопытству, постучав в пару дверей. В нескольких домах он увидел в окнах лица: люди, казалось, изучали ночь, но он продолжил движение, потому что, возможно, они были людьми не больше, чем брюнетка из кокона, которая поначалу показалась королевой красоты.

На расстоянии квартала машина обогнула угол, и ее фары повернулись в его направлении, Фрост пригнулся на тротуаре за внедорожником «Лексус». Возможно, водитель появившегося автомобиля был человеком, возвращающимся домой после магазинов или ужина вне дома, и заслуживал доверия. Но если полиция не была настоящей полицией, и если они патрулировали, стремясь ограничить способность граждан перемещаться вокруг, им могли помогать другие их вида, на обычных автомобилях, а не маркированных как патрульные полицейские машины, выискивая пешеходов и несанкционированных автомобилистов. За грохотом автомобильного двигателя Фрост услышал приглушенный звон противоснежных цепей, когда он прокурсировал мимо, не снижая скорости.

В автомобиле он мог стать более заметной целью, чем если бы остался пешим, но он продолжил поиски средства передвижения. Вместо того, чтобы курсировать вокруг наобум, он поедет прямиком к какой-нибудь парковке, где сможет наблюдать за всеми подступами и где закристаллизованные выхлопы двигателя, работающего вхолостую, не привлекут внимание, чтобы он мог оставаться наготове и выиграть время для размышлений. Возможно, в последнем ряду машин, выставленных на продажу в закрытом автомагазине, вдали от проходящего уличного трафика. Или в большом супермаркете на Эсе[81]-авеню. Сейчас он будет закрыт, стоянка пуста, и темный уголок там может стать подходящим местом.

Когда он нашел старую «Шеви» — с зимними шинами, но без противоснежных цепей — перед домом в следующем квартале, то попробовал водительскую дверь. Он имел наглость думать, что после всего произошедшего у него осталось немного удачи, когда машина оказалась открытой. У него были минифонарик и многофункциональный перочинный нож, но удача и правда была с ним; ему не потребовалось замыкать провода, когда он нашел ключи под напольным ковриком.

Несмотря на холод, машина завелась с пол-оборота. Судя по звуку, двигатель был настроен и находился в хорошем состоянии. Он смело включил фары, снял ручной тормоз и включил передачу, почти ожидая услышать крик и увидеть разгневанного владельца, несущегося по ступенькам переднего крыльца. Но он выехал на улицу и уехал без всякого сопротивления.

Старинной машине требовалось время, чтобы нагреться перед тем, как сможет заработать печь. Фрост ехал, ожидая первую струю горячего воздуха с не меньшим удовольствием, чем когда-либо ожидал на ужин бифштекс из вырезки — или секса, если на то пошло. Раньше он мечтал о времени на пятнадцать или двадцать лет вперед, когда он сможет уйти на пенсию и жить на каком-нибудь тропическом пляже или пустынном курорте, где не продавались перчатки или зимние куртки, потому что они никогда никому не требовались. Сейчас он смел думать только на пятнадцать или двадцать минут вперед, и его целью было просто спастись.

Из доступных ему вариантов автостоянка супермаркета была ближним, и он продолжал озираться улица за улицей, избегая столкновения с патрульными машинами. Когда через воздуховод пошло, наконец, тепло, он понял, что «Шеви» предлагала не только мобильность и тепло. Он включил радио — и обнаружил, что вторжение пришельцев не было таким уж секретным, как он боялся, а также то, что это было не вторжением пришельцев.

Глава 51

Намми стоял на своем. Он сказал «нет» мистеру Лиссу, который не любил, когда кто-то говорил ему «нет». Намми сказал, нет, нет, нет, монстр не может идти с ними в машину. Это случилось прямо там, в гостиной, пианист стоял рядом с пианино, а мистер Лисс держал ружье. Бабушка всегда учила Намми быть добрым к людям. Но она также учила его не позволять людям помыкать собой, отстаивать свое мнение самым подходящим образом из возможных, когда кто-нибудь заставляет делать что-то, что, как он знает, неправильно.

Слепок Боза сказал, что не является одним из тех существ, которые поглощают людей. Он сказал, что появился на свет не из кокона, а из машины в лаборатории. Те существа из коконов назывались Строителями, а его звали Членом коммуны, и у него получилось бы кого-нибудь съесть не лучше, чем убить себя.

Намми не верил ни единому слову. Монстры всегда были монстрами, они всегда делали то, что делают монстры, всегда отвратительное, никогда ничего хорошего, и поэтому Намми никогда не будет смотреть про них фильмы. Если монстры убивали людей, и съедали людей, и делали с людьми даже худшие вещи, то, конечно, могут лгать. Лгать — это не такое уж большое дело. Даже тупица знает это.

Мистер Лисс не был тупицей, но верил монстру. Он сказал, что монстр видел, что видел Боз, когда Боз умер, а теперь монстр как-то сломался и больше не мог делать вещи, которые делают монстры. Мистер Лисс сказал, что это можно назвать духовным превращением, за исключением того, что у монстра нет души, и поэтому он не может превратиться. Он сказал, что также это можно назвать опытом перерождения, за исключением того, что монстр никогда не рождался вообще-то, его произвели, так что он не может родиться снова, только сломаться.

Намми спросил, видел ли монстр Всевышнего, и мистер Лисс сказал, что, возможно, не Всевышнего, возможно, только Небеса или, вероятно, Преисподнюю, в зависимости от того, что видел Боз. Но возможно, вообще ничего и близко из этого, просто нечто удивительное на другой стороне.

Тогда Намми захотел знать, что старик имеет в виду под другой стороной. Другая сторона чего? Мистер Лисс сказал, что другая сторона жизни, куда переходят умершие. Намми сказал, что это называется Рай или Ад, и что это никогда не называлось Другой стороной. И мистер Лисс сказал, что у разных людей разные идеи на этот счет. Другая сторона может сильно отличаться и от Рая, и от Ада. Это может оказаться этим же миром, но ты в нем будешь другим человеком, или иногда животным, и они это называют реинкарнацией. Намми сказал, что это нелепо, никто не поверит в это, мистер Лисс должен с этим смириться. Люди не могли быть животными и, определенно, не могли быть гвоздиками, которые были просто цветами[82]. Мистер Лисс сказал, что если его будут называть лжецом, то он поджарит нос Намми с луком и подправит его так, что ему нужно будет писать через левое ухо.

На этом месте пианист снова попросил мистера Лисса убить его, и немедленно. Слепок Боза умолял о смерти так сильно, что Намми обнаружил, что жалеет его. Возможно, монстры не могли плакать, плакать было не в их нравах, и этот не пролил ни слезинки, но говорил по-настоящему жалобно. Нами испытывал к нему сожаление. Он думал, не слишком ли сильно стоял на своем.

Намми сообщил мистеру Лиссу:

— Я не хочу быть подлым с ним, даже несмотря на то, что он монстр. На мою долю выпало множество подлости, так что я знаю, как это плохо ощущается.

— Бабушка бы восхитилась таким отношением, — сказал мистер Лисс.

— Но я напуган, — ответил Намми.

— Ну, Пичез, не был ли ты порядком напуган весь этот ужасный день, и не прошел ли ты через это невредимым? У меня были просчеты, один или два, но я о тебе хорошо заботился, правда?

— Мы много всего украли.

— Проклятие, я только что сказал, что у меня были просчеты, один или два. Я заявлял что-нибудь о том, что был сияющей безукоризненностью? Все, что я сказал, так это то, что охранял твою безопасность. Так ведь?

— Полагаю, так.

— Значит, полагаешь? У тебя есть ноги, чтобы ходить, так ведь? У тебя есть обе руки, которыми можно есть. Твоя большая тупая голова все еще на плечах, не так ли?

— Полагаю, что так, — согласился Намми.

— Тогда все хорошо, — сказал мистер Лисс. — Пойдем.

Намми отстаивал свою позицию, но теперь обнаружил, что бросил это занятие и делает именно то, что не хотел делать, а именно — вышел к украденной машине с мистером Лиссом и монстром.

Когда они сели в машину, Намми узнал, что мистер Лисс хочет, чтобы вел монстр.

Когда Слепок Боза сел за руль, мистер Лисс провел Намми вокруг, к пассажирской стороне, где открыл обе двери.

— Все будет хорошо, Пичез. Если я поведу, то не смогу держать его на мушке. А так я буду держать пистолет, нацеленный на него, все время, хотя необходимости в этом и нет.

— Я не знаю, что мы делаем, — волновался Намми.

— Сначала это были инопланетные жуки, всего лишь слепая судьба, не имеющая значения. Затем это был Франкенштейн, не судьба, это то, как мы пытаемся добраться до сути вещей, просто, чтобы убедиться, что нам это под силу. Это все еще Франкенштейн, Намми, но это также и нечто намного большее. Даже такой бесполезный старый бродяга, как я, может видеть знаки в небе, если они достаточно большие и яркие.

Намми посмотрел в небо, но не увидел никаких знаков, только падающий снег.

Мистер Лисс улыбнулся, что было удивительно видеть, и положил руку на плечо Намми так, что это заставило его вспомнить о бабушке.

— Сегодняшней ночью в этом городе большое Зло, сынок, больше, чем большинство людей когда-либо смогут себе представить. Когда это все закончится, они просто скажут, что это были эти человеческие машины, наука вышла из-под контроля, что достаточно правдиво, но это не вся правда. В любом случае, в Рэйнбоу Фоллс не только большое Зло этой ночью, есть что-то еще.

— Что еще? — спросил Намми.

— С самого начала все пошло по-нашему, когда у них ничего не вышло. Мы должны уже быть мертвы десять раз.

— Это потому что ты такой умный.

— Я достаточно умен для бродяги, но я не был бы бродягой, если был бы настолько умен, как сказал. Все пошло по-нашему по какой-то причине, и я думаю, что знаю, какой. Я объясню эту часть позже. Но все пошло вообще по-нашему, когда мы нашли этого сломанного монстра, особенно, когда ты подумаешь о том, что его сломало. Он знает о машине, создающей монстров, такие вещи, которые могут знать только такие, как он, и на этой войне это бесценная информация. Мы должны найти кого-то, кто знает, как использовать то, что знает этот сломанный монстр.

— Кого?

— Не знаю. Но я собираюсь присматривать за тобой, и я собираюсь делать самые умные вещи, которые знаю, как делать, при этом я также собираюсь говорить время от времени: «Покажи мне», и просто делать то, что подсказывает мне интуиция. Интуиция — это маленький голос внутри тебя, который говорит, что правильно, а что неверно, мудро или глупо — и это отличается от тупого и умного. Теперь ты об этом лучшего мнения?

— Нет, — сказал Намми. — Ну, возможно, немного лучше. Но Слепок Боза, он все еще монстр.

Мистер Лисс сказал Намми сесть на заднее сидение и передвинуться на место за водителем. Затем положил ружье на сидение, стволом от Намми, и сказал:

— Не вздумай его взять и начать охоту на кроликов.

— Я никогда не охотился, — сказал Намми.

— И запомни, что это краденое оружие.

— Ты стащил его из дома проповедника.

— Правильно. Ты не хочешь быть частью и этого преступления, принимая во внимание весь остальной бандитизм за последнее время, в котором ты виновен.

— Я никогда до него не дотронусь.

Мистер Лисс закрыл заднюю дверь, сел впереди, закрыл ту дверь тоже и передал ключи Слепку Боза.

Монстр завел машину и сказал:

— Куда поедем?

— Намми, — сказал мистер Лисс, — как раз сейчас, как никогда, момент «покажи мне».

Мистер Лисс некоторое время молчал. Был слышен только звук двигателя на холостом ходу, а снег снаружи соскальзывал в ночи, ниже и ниже, отклоняемый ветром.

Намми сел, уставившись в затылок монстра, а монстр не начал мычать печальную музыку или что-то еще, он просто ждал, как Намми.

Полминуты спустя или больше мистер Лисс наклонился вперед и включил автомобильный радиоприемник.

Мужчина по радио рассказывал о войне, идущей где-то. Затем упомянул Рэйнбоу Фоллс. Затем упомянул о людях, которые не люди.

Мистер Лисс сказал:

— Большое спасибо.

Глава 52

Кокон разделился. Она освободилась. Она появилась в подвале здания суда.

Дымка из миллионов частичек поднялась с ее кожи. Когда дымка исчезла, на ней сформировалась и налипла одежда.

Она была революцией. Она поглотит прошлое.

Другой кокон поблизости выпустил еще одну красавицу. Малая, роящаяся часть ее самой стала ее костюмом.

Они поглотят прошлое, но не создадут будущего. Будет бессрочная революция, пока революция не поглотит даже себя. Затем — ничего.

Еще один кокон созрел до момента родов. Он появился в подвале здания суда. Одежда сформирована: деловой костюм, белая рубашка и галстук.

Он был революцией. Только бессрочная революция могла быть приемлемой революцией. Что вертелось, должно получить значение из своего движения. Когда прекратило вертеться, оно не имеет значения.

Она, она, он. На самом деле, у них не было пола. Их пол был строго их маскировкой. Каждый был «оно». Колония множества мельчайших «оно». У «оно» было две цели: разрушать и вегетативно репродуцировать.

Очередной кокон разделился и выплюнул на свет. Пятый и шестой коконы выронили свои плоды в мир. Двое мужчин, женщина: три «оно».

Они были революцией. Они были очищены от ненависти и ярости. Их голод был велик, как притяжение черной дыры, которая могла затягивать миры к их уничтожению.

Другие коконы в подвале здания суда еще не были готовы к родам.

Шестеро вышли и поднялись по лестнице на первый этаж.

Здание суда было в тишине. Оно будет в тишине десятилетия, пока не обвалится из-за отсутствия обслуживания.

Оказавшись снаружи, они спустились по ступенькам здания суда, как шесть журнальных моделей, предполагающих, что их ожидает гламурный фотограф.

Они не поскальзывались на снегу. Их туфли были на самом деле частью их вещества, выглядящего как туфли, так что они были босыми. Но их ступни были иллюзией ступней; и подошвы, и пятки, касавшиеся прокрытой снегом мостовой, были на самом деле наноживотными, сцепляющимися-освобождающимися-сцепляющимися. Их сила сцепления и баланс были таковы, что в своем человечьем притворстве они никогда не могли поскользнуться или оступиться.

Выйдя на улицу и осмотрев район, они могли вызвать подозрения, потому что их лица в искусственном свете были весьма изящными, а их красота была более безупречной, чем на выставке шедевров Боттичелли[83]. И на холоде их дыхание не выходило в виде светлых перьев, потому что, хотя их и можно было принять за людей, у них не было легких.

Окрестности вокруг здания суда предлагали вниманию старые дома, в основном федерального и викторианского стилей. Шестеро разделились и пошли в гости.

* * *

Расти Биллингем тихонько напевал, шагая домой сквозь снег. Расти жил, чтобы петь. Он писал собственные песни, и люди, казалось, его любили. Он хорошо играл на гитаре, но также играл на синтезаторе и мог заставить себя звучать как небольшой ансамбль. Время от времени он выступал в барах, на свадьбах, празднованиях дней рождения. Он зарабатывал этим немного, но он и не ожидал многого, так что не разочаровывался.

Агент, искавший таланты, в один из вечеров услышал Расти в «Пикин и Гриннин», придорожной закусочной, владельцем которой был мэр Поттер, и сказал, что может дать ему постоянную работу в четырех штатах. Но Расти не любил путешествовать. Он был несколько лет на войне на Ближнем Востоке, и это излечило его от желания видеть новые места. В двадцать семь лет он вернулся домой, в Рэйнбоу Фоллс, и теперь, в тридцать, он планировал остаться здесь, пока ему не потребуется гробовщик.

Агент передал записи песен Расти агенту по талантам, и агент захотел, чтобы Расти приехал в Нашвилл с возмещением всех расходов, чтобы обсудить его будущее. Расти сказал «спасибо, но нет». Он не питал по поводу себя иллюзий. Он мог писать музыку и петь, но никогда не замахивался на то, чтобы стать большим профессионалом. Он не был красавцем так же, как Монтана не была Афганистаном. На самом деле он выглядел немного придурковатым, мягко говоря, придурковатым, но, тем не менее, придурковатым. Дни некрасивых звезд кантри были практически сочтены. В любом случае, он мог играть для местных, людей, которые выросли здесь, кто знал его или его родню, но когда он играл в помещении, полном незнакомцев, его сшибала застенчивость, и он не мог помногу смотреть на публику или говорить что-то отвлеченное между песнями.

Он влачил удовлетворительное существование благодаря плотничному делу и работам по красному дереву — ремеслу, которому он научился от отца. У него всегда была работа, и он получал почти такое же удовлетворение при окончании столярных работ или работы с наждачной бумагой, как от создания музыки. И никого не интересовало, как выглядит краснодеревщик. Сейчас у него полным ходом шли работы по реконструкции кухни, всего в шести кварталах от дома, так что он мог оставить свои инструменты там и ходить туда и обратно пешком.

Сколько он себя помнил, он любил прогуливаться по этому городу, который и сам по себе прелесть, но особенно — с тех пор, как вернулся с войны. Расти знал людей, которые вернулись с одной ногой или вообще без ног. Каждый день он благодарил за свои ноги и подтверждал свою благодарность, используя их. Он не чувствовал вины от того, что остался невредимым после войны, тогда как другим досталось, но он чувствовал несправедливость этого, большую несправедливость, и иногда скорбел об этом поздними вечерами.

Он находился в половине квартала от здания суда, недалеко от угла, когда подумал, что услышал мужской вопль. Он остановился послушать, но крик был коротким и приглушенным, как будто донесся изнутри одного из старых домов. Это мог быть даже не вопль, а возглас.

Расти повернулся вокруг себя, изучая улицу в свете фонарей, дома с утопленными крыльцами, черноту голых ветвей деревьев в местах, где их не окрасил снег. Второй вопль, женский, был не такой короткий, но также приглушенный. Снег тоже искажал звук, и он не смог точно определить источник крика до того, как тот внезапно оборвался.

На главной улице не было движения, настолько далеко, насколько позволял разглядеть падающий снег. Когда он сделал три шага к углу, то увидел, что поперечная улица также была безлюдна. Буря загнала людей домой пораньше и держала их там, но монтанцы были очень крепкими людьми, и их не так просто напугать суровой погодой. Когда накапливается четыре дюйма, обычно несколько человек выходят на лыжах, орудуя палками вдоль улиц, где снегоочистители еще не очистили тротуар, не считая детей, строящих снежные крепости или тянущих за собой санки к ближайшему доступному холму, смеющихся и кричащих оживленно друг другу. Расти не видел никого, не слышал детей.

Он понял, что на расстоянии также не рычат снегоочистители. Бригады городской сервисной службы должны были усердно работать. Зона здания суда и вокруг него была местом, откуда они обычно начинали во время бури.

Когда Расти только вернулся домой с войны, его нервы были потрепанными и взвинченными, легко накалялись, но медленно успокаивались. Тишина маленьких городков Монтаны казалась иллюзорной. Иногда ему казалось легко поверить в то, что ночами действовали те незаметные ассасины, перерезающие спящим горло. И в отдельные моменты, без видимых причин, застывал в ожидании взрывов, которые никогда не происходили. Но те дни были более чем в двух годах позади. Он не страдал от посттравматического стресса. Его нервы укрепились, и даже когда он внезапно садился в кровати в три утра, не зная, что его разбудило, они больше не наигрывали арпеджио страха.

Поэтому он воспринял серьезно свое дурное предчувствие. Что-то было не так. Два приглушенных крика — вопля или возгласа — были настоящими. Безлюдные улицы, дворы без детей, тишина здесь и спокойствие даже на расстоянии были необычными, если не странными.

Он повернул налево, медленно продвигаясь к северу на поперечную улицу, ожидая любого звука и любого движения, кроме тихо наносимого снега. Несколько прекрасных старых домов были темными, но большинство казались теплыми и гостеприимными благодаря свету в окнах. Действительно, улица была не менее живописной, не менее очаровательной, чем зимняя живопись Томаса Кинкейда[84], на которой каждое французское окно было сокровищем, и даже деревья, и некоторые залежи снега казались наполненными внутренним светом.

Вы могли бы назвать эту часть города в этот момент волшебной, но она не казалась такой прекрасной, как выглядела. Он не мог понять, как чувство угрозы может вырасти от пейзажа, который в своей каждой детали очаровывал глаз. Он размышлял о себе, о том, не мог ли он скатиться обратно к бесконечной тревоге, которая беспокоила его в течение шести месяцев сразу после того, как он покинул поле боя.

Когда он работал допоздна, как и сегодня, то шел домой этим путем, потому что проходил мимо дома Коррины Рингуолд. Они стали лучшими друзьями в последнем классе школы, когда она потеряла младшую сестру из-за лейкемии и впала в депрессию, которую не могли излечить ни лекарства, ни консультации. Расти поставил ее на ноги музыкой. Он написал для нее песни, записал их и положил в ее почтовый ящик. Он не добивался ее, и она это знала; ему просто больно было видеть, как больно ей. Они оставались лучшими друзьями все эти прошедшие годы. Каждый из них хотел более близких отношений, но оба боялись, что если у них не получится стать любовниками, то они будут чувствовать себя неловко друг с другом и станут после этого менее близки, чем друзья. Их дружба была настолько важной частью их жизней, что они не хотели рисковать, чтобы ее не разрушить. Нередко, когда он проходил мимо дома Коррины в конце дня, освещение крыльца было включено, что было для него сигналом. Когда горел свет, она не проводила какую-либо подготовительную работу для уроков на следующий день — она была учительницей — и хотела, чтобы он зашел на ужин.

Расти все еще был более чем в двух кварталах от жилья Коррины, когда услышал еще один вопль, женский. Этот продолжался дольше, чем два предыдущих, и не мог быть ошибочно принят за что-то другое, кроме того, чем являлся: крик крайнего ужаса. Он остановился, повернулся, пытаясь сфокусироваться на голосе, и в момент когда вопль оборвался, Расти решил, что идет он от одного из двух домов, в которых горели окна, на дальней стороне улицы.

Он поспешил через улицу на противоположный тротуар и стал там, под уличным фонарем, смотря взад и вперед, с белого дома в викторианском стиле с пастельно-голубой отделкой на светло-серый дом в викторианском стиле с черной отделкой, ожидая очередного вопля или любую другую подсказку. Единственным звуком был очень слабый колеблющийся «ш-ш-ш» небольшого ветра в деревьях, ветра слишком слабого, чтобы пошевелить ветку или сук. Ничего не двигалось, за исключением снега, появляющегося из невидимых небес. Эта хорошо знакомая улица стала такой таинственной, как какое-нибудь далекое, незнакомое место, которое виделось впервые. Таким зловещим было ощущение, что даже его тень на снегу, залитом светом лампы, казалась страшной, как будто могла восстать против него.

Движение в одной из комнат на первом этаже серо-черного дома привлекло внимание Расти. Быстрое движение мимо окна, кто-то, что-то, намек на жестокие действия. Он прошел вперед к крыльцу, не уверенный в том, что нужно делать: позвонить в звонок, просто попробовать дверь и войти без объявления, посмотреть поближе через окно… Когда он поднялся по ступенькам, женщина выкрикнула:

— Вы можете мне помочь? — но ее голос шел сзади от него и он был на расстоянии.

Он повернулся и увидел ее на улице, в центре близлежащего перекрестка, около семидесяти футов к северу от него. В пересекающемся освещении от четырех угловых фонарей, но на самом дальнем расстоянии от каждого из них и при этом не в прямом освещении какого-либо из них, она выглядела потерянной. Она была одета в то, что казалось шелковым платьем, коротким и сапфирно-голубым; легкий ветерок прижимал его к ней и колыхал край.

— Что случилось? — спросил он.

— Помогите мне, — повторила она, но стояла там, посередине перекрестка, как будто не обращая внимания на пронизывающий холод, находясь в состоянии шока.

Он взглянул на дом, у которого он собирался нажать на звонок или попробовать дверь. За окном ничего не двигалось. Изнутри не доносилось звуков.

Возможно, он подошел не к тому дому. Возможно, женщина в свете перекрестка была той, которая кричала, а затем выбежала на холод и снег.

Расти спустился с крыльца и пошел по дорожке к улице.

Тонкая ткань, которая была на женщине, выдавала ее стройность. Шепчущий ветерок и свет фонарей создавал колышущееся пламя ее длинных льняных волос. Он подозревал, что при ближнем рассмотрении она окажется особенно красивой. В душе из снега, похожего на брошенный рис, в вызывающем шелковом платье, она могла быть образом невесты в брачную ночь.

Глава 53

Слепок Боза припарковался на стоянке KBOW, там, где мистер Лисс сказал ему остановиться — не рядом с другими автомобилями и в непосредственной близости от здания, просто на случай, сказал он, что они были завлечены сюда какими-нибудь подлыми монстрами-мерзавцами, не бывшими Полами Ревирами[85], которыми притворялись.

Они все вышли из машины, и мистер Лисс взял свое ружье с заднего сидения — одновременно с этим два внедорожника с ревом появились с улицы, один сразу за другим. Они пронеслись мимо машины, резко затормозили возле здания, и их дверцы распахнулись. Шесть мужчин выпрыгнули из одной, шесть из второй, и несмотря на то, что Намми обычно не мог сказать, был ли человек хорошим или плохим, просто посмотрев на него, он сразу же понял, что эти двенадцать человек были совсем нехорошими.

Девять из них отправились к парадной двери KBOW, а трое пошли к ним, и мистер Лисс спросил Слепка Боза, его ли это люди, и Слепок Боза сказал: «Да. Члены коммуны», что, конечно, означало, монстры.

Старик произвел три быстрых выстрела из ружья, и это было так громко, что Намми зажал уши руками. Каждый выстрел, казалось, почти сбивал мистера Лисса с ног и отбрасывал назад на дюйм или два. Но у него, должно быть, была практика обращения с таким оружием, или иначе он был очень удачлив, настолько удачлив, что ты мог видеть, почему он был так уверен в том, что лотерейный билет в его кошельке сорвет большой куш. Каждый выстрел попал в монстра и свалил его на землю, и мистер Лисс поспешил вперед, чтобы приставить оружие к одному из них, к горлу, и выстрелил четвертый раз, и Намми блеванул.

Два подбитых, но не убитых монстра встали на ноги, и мистер Лисс вернулся обратно, достал патроны из глубокого кармана своей куртки, и перезарядил на ходу. Не успели они подняться, как мистер Лисс снова отправил их выстрелами на землю, и выглядело все так, что они, вероятно, останутся в этот раз на земле.

Но другие девять, которые шли к зданию, остановились и посмотрели в их сторону. Все монстры, которых видел Намми, переключая телевизионные каналы туда-сюда, всегда либо рычали и были злыми, либо были совершенно взбешенными. Не имело значения, вышли ли они из летающей тарелки или из пещеры в центре Земли, или из черных вод трясины, они были либо рассерженными, либо в полной беспредельной ярости. Судя по всему, они не знали других способов существования, и эти девять, которые сейчас приближались, ничем от них не отличались и они определенно не были сломаны, как Слепок Боза.

Мистер Лисс зарядил очередные два патрона еще тогда, когда предыдущие два выстрела отдавались эхом по стоянке, и теперь он выстрелил четыре раза, быстрее, чем прежде. Четыре выстрела произвели большие повреждения, чем ожидал Намми, но потом он вспомнил, что каждый выстрел был не просто одной пулей, он был множеством маленьких свинцовых шариков, которые могли поражать больше одного монстра зараз. Пятеро отправились на землю, а еще двое пошатнулись, не удержав равновесия, но их было девять, так что еще двое продолжили движение.

Намми хотелось бежать, но бежать так, чтобы они не смогли преследовать его, пока он не упадет, было некуда. У мистера Лисса не было времени даже подумать о том, чтобы перезарядить ружье — так близко оказались два взбешенных монстра, так что Намми был готов умереть и быстро прочитал молитву.

Какой-то парень появился из ниоткуда и стал за мистером Лиссом, держа пистолет в двух руках, и этот парень, он мог стрелять. Далее, судя по всему, последовали два выстрела в голову ближайшему монстру, один выстрел в голову и один в горло следующему.

Это дало возможность мистеру Лиссу положить свое ружье на землю и вытащить два пистолета из карманов куртки, и он начал стрелять по раненым монстрам, которые поднялись для очередной попытки добраться до него, они просто не знали, когда прекратить. И новый парень поразил их тоже. Это было как Четвертое июля[86], сплошной шум. Когда, наконец, все двенадцать лежали на земле, не двигаясь, выглядя так же, как животные, сбитые машиной на шоссе, мистер Лисс и новый парень обошли их, осматривая, выстрелив в троих или четверых из них, которые, возможно, были не настолько мертвы, как должны бы.

К этому времени Намми увидел, откуда пришел новый парень. За украденной машиной мистера Лисса стоял старый «Шевроле» с работающим двигателем, водительская дверь широко раскрыта.

Несмотря на то что у них в ушах все еще звенело, Намми смог услышать, как мистер Лисс сказал:

— Ты так точно стреляешь, должно быть, ты кто-то вроде представителя закона из какого-то вполне определенного агентства, но я бы по тебе не сказал.

— Фрост, — сказал новый парень, — ФБР.

— Убей меня, — сказал Слепок Боза.

— Не убивай его, — сказал мистер Лисс. — Он один из них, но особенный.

— Один из них? — сказал мистер Фрост, встревоженный, и отошел назад на несколько шагов. — Один из тех, кто сгрыз моего напарника, Дэггета, как будто это была дробилка для древесины, а он был ничем иным, как бальзой[87].

— Это Строитель, — сказал мистер Лисс. — Это другой их вид. Он Член коммуны. Он плохой, но не такой плохой, как те ублюдки, он не ест людей.

Прозвучал сильный взрыв, и разлетелось ветровое стекло внедорожника одного из мертвых монстров.

* * *

На крыше KBOW, перегнувшийся через парапет и наблюдающий через открытую амбразуру, Сэмми Чакраберти прекратил огонь, когда трое вышли из машины, решив посмотреть, что они будут делать, что могло сказать ему, были ли они людьми или нет.

Один был в полицейской форме, что было сомнительно. Если копы были кооптированы[88], то этот не окажется доброжелательным слушателем, вдохновленным на визит энергичной риторикой Мэйсона Моррелла. Он казался странно спокойным, стоя у машины в снегу, руки повисли по сторонам. На нем не было ни куртки, ни шляпы.

Один из двоих оставшихся был невысоким и коренастым. Что-то в нем тоже казалось странным, хотя Сэмми не мог разглядеть, что это было, через простыню снега.

Третий был седым стариком в длинной куртке. Он достал дробовик с заднего сидения, что не делало его в данной ситуации ни злодеем, ни героем, хотя его волосы были растрепанны и на расстоянии он выглядел немного сумасшедшим.

Когда на сцену ворвались два внедорожника, и из них высыпались двенадцать мужчин, Сэмми был почти уверен, что у них в голове хаос, но не мог быть уверен в их чуждой природе. Он не мог стрелять по ним, пока они не попытались бы выбить парадную дверь. У них не было шансов. Множество выстрелов, потребовавшихся для того, чтобы их убить, подтвердили, что они не были людьми.

Сэмми не знал, могут ли искусственные люди убивать друг друга так же, как поступают люди, но склонялся к тому, что не смогли бы. Так что, скорее всего, те трое, что появились из первой машины, и стрелок, появившийся в «Шеви», были его человеческого вида, с настоящей кровью в венах.

Тем не менее, он захотел провести диалог между ними перед тем, как позволить войти на станцию. Он привлек их внимание одиночным выстрелом из винтовки по ветровому стеклу внедорожника одного из мертвых мужчин, а затем крикнул:

— Люди, кто вы?

* * *

Когда парень с крыши спросил, кто они такие, мистер Фрост крикнул, что он из ФБР, и продиктовал какой-то идентификатор, но мистер Лисс сразу обиделся.

— «Люди, кто вы?» — сказал старик, повторяя вопрос парня на крыше, но издавая звук, как будто это было сказано надменно, чего не было. — «Люди, кто вы?» Ты собираешься впускать только особенных людей, которые ходили в университеты, где каждый болван надевал смокинг и короткие гетры, только людей, пьющих чай с оттопыренным мизинцем? Этот город попал в ситуацию худшую, чем Детройт[89], а ты задираешь нос? Ты не собираешься впускать какого-то вонючего старого бродягу, потому что он всего лишь чуть воняет — чего, на хрен, совсем нет! — потому что на нем нет цилиндра?

Намми подумал, что мистер Лисс подождет ответа на свой вопрос, но старик вместо этого сделал глубокий вдох с фырканьем, который сделал выпятил его грудь и сделал его выше, и перешел на самый разгневанный свой голос. Его лицо выглядело таким раскаленным в свете фонарей автостоянки, что снег, скапливающийся на его бровях, должен был растаять. Он перекрикивал бедного мужчину на крыше, который начал что-то говорить:

— Кто мы такие, так это те самые люди, кто может спасти этот несчастный городишко от напасти монстров, о которых болтал в эфире твой слащавый диктор. Я бродяга, тот, кто рядом со мной — тупица, по чьим-то меркам, а тот, который смотрит на нас, докажет любому дураку, что мы настолько человечны, что человечнее не бывает. Давай, мальчик, делай свою часть, скажи ему, что ты тупой.

Намми сказал:

— Он прав. Я такой. Я тупой и всегда был таким. Я не хочу, чтобы он это говорил. Он это не со зла.

Мистер Лисс казал парню на крыше:

— Это создание, выглядящее как офицер Бозмен — один из двух видов монстров, которым город позволил себя захватить. Он не из тех, кто поедает людей, и в любом случае, он сломан, он никому не угроза, хотя испытает твой рассудок, если подпустишь его к пианино. Этот совершенно ненормальный ублюдок хочет, чтобы я убил его, потому что его программа не разрешает ему убить себя, но будь я проклят, если убью его, пока он не расскажет нам все, что мы должны узнать, из какого гнезда приходят эти сукины дети, так что мы можем войти и сжечь его. Это — «кто мы», и если «кто мы» недостаточно хороши для тебя, то ты можешь просто сесть в свой «Мерседес-Бенц» и уехать прямиком в Ад.

Намми понял, что у мистера Лисса, должно быть, болела душа за все те вещи, которые продолжались годами, возможно, с тех пор, когда он был маленьким мальчиком. Об этом действительно стоило подумать.

Глава 54

Кажущаяся пустота вверху, безмолвная и темная, снег, материализующийся из этой перевернутой бездны, дома, светящиеся или темные, но в каждом тихо, как в мавзолее, и безлюдная белая улица, на которой пеленающая зима могла заграбастать все пространство, кроме равномерно отстоящих друг от друга уличных фонарей, исчезающих по направлению к другим районам…

Как кромка, коронка и зубцы кольца существуют для того, чтобы показать драгоценный камень, так и Расти Биллингему показалось, что все его чувства, окунувшиеся в эту великолепную сцену, существовали для того, чтобы показать великолепие женщины в центре перекрестка. С расстояния в семьдесят футов, когда он начал двигаться к ней, стоящей посередине улицы, она обещала быть необычайно красивой, и когда он был еще в шестидесяти футах от нее, то знал, что обещание будет сдержано, возможно, более полно, чем он мог представить. Несмотря на то, что это, должно быть, всего лишь обман света фонарей и алмазных нитей снега, она, казалось, излучала свет, светилась изнутри.

Расти был теперь уверен, что она была той, кто кричала, потому что находилась, определенно, в состоянии шока. Стоявшая в снегу намного выше лодыжек, возможно, босая, одетая в короткое шелковое платье, которое не могло обеспечить защиту от ночи, она, казалось, не замечала пронизывающего холода. Она сбежала от чего-то, из дома, расположенного на улице, но сейчас она не бежала к нему, как должна делать испуганная женщина в поисках защиты. Он спросил ее еще раз, что случилось, и на этот раз она даже не попросила у него помощи, просто уставилась на него, как будто в трансе.

Приблизившись примерно до пятидесяти футов, Расти понял, что его реакция на нее была такой же необычной, как и ее оцепеневший взгляд. Завидев женщину в затруднительном положении, независимо, красивую или нет, он скорее всего поспешил бы к ней, но он двигался хотя и не медленно, но и не торопясь. Бессознательно его предостерег какой-то случай, какая-то отсылка к прошлому, которую он не мог мгновенно восстановить в памяти — и когда с запада появился звук двигателя быстро движущегося автомобиля, Расти остановился, все еще в более чем сорока футах от женщины.

Она повернула голову направо, всматриваясь вдоль поперечной улицы в направлении приближающегося автомобиля, вдруг умытая светом его фар. Она не сделала попытки убраться с его пути, казалась прикованной или вмерзшей в тротуар.

Тормозящий, с запинающимися противоснежными цепями, появился «Шеви Трейлблейзер» и остановился возле женщины, его фары теперь были за ней. Во внедорожнике было четверо или пятеро людей.

Окно переднего пассажира проурчало вниз, и из него высунулась фигура, похожая на старушку.

— Милая, с тобой все в порядке, не требуется помощь?

Внезапно Расти понял, почему он был необъяснимо осторожным. Четыре года назад. Афганистан. Женщина в парандже, были видны только глаза. Она подошла к контрольно-пропускному пункту, где находилась охрана армии США. Он оказался у окна в половине квартала, когда она взорвала бомбу, привязанную ремнями к ее телу, за пределами опасной зоны, но он стал свидетелем ужаса.

Шелковое платье блондинки обнажало контуры ее роскошного тела настолько, что под ним нельзя было скрыть никакой бомбы — но каким-то образом, Расти не мог понять, каким, она оказалась бомбой. Старушка в «Трейлблейзере» высунулась из пассажирского окна, задала учтивые вопросы, и толстая серебристая струя… чего-то похожего на расплавленный металл выстрелила из соломенноволосой красотки в лицо старушки, и лицо, казалось, растворялось, пока она опрокидывалась на сидение. Блондинка и серебристое нечто было единым целым, и пока струя продолжала извергаться во внедорожник, она исчезала с улицы, оставляя следы на снегу, преображаясь полностью в этот разъедающий поток и полностью вторгаясь в «Трейлблейзер».

Люди — вроде бы четверо — во внедорожнике визжали очень громко, а затем трое не так громко, и автомобиль качался под силой того, что там происходило, скрипел и бренчал, прыгал на шинах, прыжки пели пыточную песню. Теперь кричал только один человек. Пара окон треснули, но не разбились, что-то брызнуло на стекло, не кровь, но в этом, возможно, было немного крови. Водитель уже не управлял автомобилем, скорее всего, его даже не было уже в живых, но «Трейлблейзер» прокатился по перекрестку, запрыгнул на бордюр, пропахал живую изгородь, остановился, наклонившись влево. Последний вскрик затих в тонком фальцете, но что-то продолжило трястись внутри автомобиля, как будто это были бешено поедаемые остатки. Все находилось в хаосе, и Расти не мог объяснить бурлящие формы, которые замечал.

Он сделал несколько нерешительных шагов к «Трейлблейзеру», когда тот курсировал через перекресток. Но к тому времени, как он протрясся до остановки в живой изгороди, он знал, что уже ничего не мог сделать, чтобы помочь тем людям. Возможно, он ничего не мог сделать, чтобы спастись и самому, но бросился бежать.

Глава 55

Девкалион перевез третью группу детей к жилищу Эрики, доведя число беженцев, укрывающихся там, до сорока двух, что, казалось, превышало максимум, который дом мог принять. Она настаивала, что может принять даже больше, и Эддисон Хок согласился, что вместе они могли управиться и с в полтора раза большим количеством, если они установят правила общего проживания. У них было достаточно еды на время от тридцати шести до сорока восьми часов, а затем Девкалион мог привезти провиант.

Однако когда четвертая группа оказалась численностью тридцать четыре человека, необходимо было принять решение разместить детей где-то еще. С помощью Майкла и Карсон Девкалион расположил их на скамейках вдоль стен фургона и двумя рядами напротив друг друга на полу, набив их так близко друг к другу, что это могло бы быть невыносимым, если бы поездка продолжалась дольше двух минут. Они пытались быть смелыми, некоторые плакали, но тихо, другие, как ни странно, были возбуждены рискованной сущностью этого неожиданного ночного путешествия.

Потому что каждая точка мира располагалась так же близко к дому Сэмплзов, как и жилище Эрики, Девкалион выехал по подъездной дорожке, повернул налево и остановился на автомобильной стоянке монастыря святого Варфоломея[90], высоко в горах северной Калифорнии. Вдобавок к монастырю с гостевым крылом и церковью был земельный участок площадью семь акров, включая Школу святого Варфоломея, которая предоставляла образовательные услуги и являлась сиротским приютом для детей с физическими ограничениями и недостатками в развитии. Монахи наблюдали за монастырем и церковью, а монахини-бенедиктинцы под руководством настоятельницы монастыря, сестры Анжелы, заведовали школой.

Девкалион жил здесь, в гостевом крыле, более двух лет, размышляя о том, не стать ли ему послушником. На протяжении столетий он обитал подолгу в монастырях различной веры, где его никогда не считали ненормальным, всегда братом, и к его удивлению иногда служил наставником для тех, о ком думал, что они мудрее, чем он.

Он покинул святого Барта менее двадцати четырех часов назад, отправившись сначала в Новый Орлеан, затем на расползающуюся мусорную свалку, где канул в вечность исходный Виктор, а затем к Карсон и Майклу в Сан-Франциско, принуждаемый несомненным фактом того, что Виктор снова жив, и занялся преследованием его утопии, которая, как и любая утопия, была разновидностью ада.

Выйдя из грузовика, он дважды дунул в рог, надеясь созвать помощь. Прошел к задней части грузовика, открыл дверь и сказал:

— Мы на месте. Вам понравится это место. Вы пробудете здесь недолго, и здесь будет много веселья.

Дети выкарабкались из грузовика, пораженные тем, что оказались в месте, которого никогда прежде не видели, не более чем через две минуты после того, как отправились в эту поездку. Ранним октябрем в этих горах снег еще не падал и не лежал. Ночь была холодна, но чиста, над головой море звезд, снежная буря магическим образом прекратилась.

Когда последний из детей высадился, а Девкалион закрыл дверь фургона и засунул задвижку, появился монах. Гигант не был удивлен тому, что из всех собратьев первым на рог отозвался брат Сальваторе, также известный как брат Костяшки. Он был лучшим другом Девкалиона в святом Барте, единственным, кто знал точно, кто он, и поэтому он быстрее всех поймет, откуда взялись дети, и почему они так спешат.

Это был день знамений, из которых брат Костяшки был одним из самых меньших, день событий, сулящих час за часом, что те, кто восстанет против Виктора, не останутся одни, что хотя так много людей умерли в Рэйнбоу Фоллс, мир не позволит превратить себя в кладбище от края до края. Девкалион верил, что по ходу продвижения ночи события против Виктора станут развиваться даже более стремительно — до тех пор, пока те, кто противостоял ему, желая присоединиться к битве, отказывались от побега, и были готовы умереть за то, что считали правильным. Чудеса не давались, они зарабатывались.

Отец Эббет подошел вскоре после Костяшек и без вопросов повел детей к гостевому дому, где их вместят спальни и общие комнаты. Они были слишком молоды для того, чтобы оставаться в цепях страха, когда угроза уже больше не была неминуемой. Неунывающие в своей невинности, они позволяли себе удивляться, и их взволнованные голоса, чистые и благозвучные, собирались в подобие музыки для ночи Высокой Сьерры[91].

Наедине с братом Костяшки Девкалион сказал:

— В Монтане, в городе с названием Рэйнбоу Фоллс, ужасная ситуация. Возможно, это не дошло еще до национальных новостей, но история станет известной. Она покажется слишком странной для большинства средств массовой информации, чтобы поверить в нее сразу, но подтверждение разобьет их недоверие. У меня нет времени тебе рассказывать, так что включи телевизор в комнате отдыха и готовься к этому грядущему ужасу.

Брат Костяшки рассмотрел грузовик и сказал:

— Сколько времени у тебя уходит на то, чтобы добраться отсюда туда?

— Абсолютно нисколько.

— Мне бы хотелось совершить такое путешествие.

— Возможно, мы как-нибудь это сделаем.

Брат Костяшки мгновение изучал его.

— Если бы я еще был тем человеком, что раньше — отчаянные головы и несерьезные пари, то думаю, что не поставил бы много денег на то, что какое-либо подобное путешествие когда-нибудь произойдет. Мы увидим тебя здесь когда-нибудь снова? Вообще?

Девкалион посмотрел на небо, вечность звезд и сказал:

— Скоро пойдет снег. Через девять ночей, около семи вечера. Когда он закончится, у тебя будет фут свежей пороши.

Глава 56

После поджога кухни Мериуэзера Льюиса они ждали снаружи, под валящим снегом, с дробовиками наготове, чтобы увидеть, попытается ли кто-то вырваться. Языки пламени взлетали быстро и ярко, Салли Йорк такого яркого огня никогда не видел, первая вспышка — голубая, от «Стерно», затем белая и оранжевая, когда воспламенилось масло для жарки. Быстрее, чем он ожидал, от сильного жара начали лопаться окна, что было лучшим подтверждением правильности замысла этой операции. Когда кухню охватил бушующий огонь и ни один мерзкий злодей-пришелец не попытался бежать — охваченный ли огнем или в другом состоянии — через дверь, оставленную открытой для насыщения пламени кислородом, их работа в этом месте казалась выполненной. Даже с противопожарной системой пламя от взрывчатого источника было способно охватить здание, оставив выгоревший каркас, истребляя всех остальных внеземных злодеев, которые могли висеть там повсюду.

Салли не одобрял разрушение ради самого разрушения, что казалось даже более распространенным в современном мире, но он был всеми руками за сгоревшее или уничтоженное как-то иначе Зло, когда Зло просто не могло не поднимать головы и оставаться в тени, когда оно приходит прямо к тебе со скалящимися зубами. Миру требовалось малое Зло, чтобы Добру было с чем себя сравнить, но нельзя позволять ему думать, что оно может разъезжать по дороге и будет приглашено на обед.

Когда они направились к «Хаммеру», припаркованному между школьными автобусами, Грейс Эхерн сказала:

— Если они планировали скормить Строителям школьников начальных классов, то планировали сделать это и с учениками средней школы. Нам нужно сейчас отправиться туда и сжечь и этих козлов.

Грейс сказала то, что думала, и имела в виду то, что сказала, ей-богу, и Салли Йорку ничто не нравилось в этой жизни больше, чем звучание ее голоса, здравый смысл и неотступный дух, которые он передавал. Она воспитала молодого Трейвиса одна, усердно работая не на одной работе, и хотя за душой у них было не много, у них была гордость, и они были друг у друга. Он сомневался, что когда-либо услышит, как эта женщина жалуется или чем-то недовольна; она была неспособна на жалость к себе, как любой из «Сумасшедших ублюдков» в их время не способен был убежать от сражения — или проиграть его.

Брайс занял место впереди с Салли, а Трейвис сел сзади с мамой, и это было именно так, как и должно было быть, по нескольким причинам. Салли хотелось бы тратить половину времени на то, чтобы следить за дорогой, а половину, наблюдая за Грейс в зеркало заднего вида, но одним глазком — он не хотел так сильно отвлекаться. Черт возьми это все, если он не стал помешанным юнцом на склоне лет, что могло бы помешать, если бы не было настолько возбуждающим, и если бы она не была настолько блестящим примером отваги и мужества.

Конечно, он был для нее слишком стар, невозможно было доказать обратное. Они оба были слишком стары для нее, он и Брайс, хотя Салли был более чем на десять лет младше писателя и еще не на пенсии, определенно не дряхлый. Да, у него не было одного глаза и одного уха, а также одной руки, но также не было аппендикса и селезенки, и ни одна женщина до этого не обращала внимания на его прошлое. Он все же был слишком стар для нее, хотя на самом деле и можно было сказать, что он не был слишком стар для мужского влияния, которое потребуется Трейвису, чтобы он вырос крепким и соответствующим своему потенциалу.

Они подъехали к Средней школе Уильяма Кларка и припарковались на задней стоянке. В дополнение к основной работе Грейс в Мериуэзере Льюисе, она иногда по совместительству делала кое-какую работу в средней школе, вечернюю подготовку к ланчу на следующий день, и у нее был код для отключения системы безопасности.

Они включили свет, и она оказалась так же чертовски права, как пророчица Кассандра, и такой же скорой на бесстрашные действия, как богиня Диана на охоте. Хуже тараканов, заполонивших эту кухню, с потолка свешивалось еще больше этих омерзительных мешков. Являясь уже командой с распределенными задачами, они вчетвером работали вместе, чтобы создать еще один уничтожающий пожар.

Само великолепие!

Глава 57

Плазменные панели установлены в очень многих местах Улья. Потребовалась чрезмерная тщательность, чтобы убедиться, что Виктор Безупречный может получать информацию о событиях своевременно. Когда средства не ограничены, появляется склонность к избыточности конструкции важных систем, и это, конечно, пример нелепой избыточности. Экраны повсюду. Они вездесущи. Он желает только идти и думать, позволять вдохновляющим потокам блестящих идей, теорий и исследований литься через его выдающийся разум. Но куда он ни сворачивает, везде плазменные панели, дразнящие его сигналом тревоги из трех нот. Они серьезно раздражают.

Совершенно нет важных новостей, обычные комары на пути военной машины Коммуны. Строители, вынашивающиеся в коконах в Школе Мериуэзера Льюиса, больше не передают о своем прогрессе. Однако проблема не в тех Строителях, это всего лишь еще одна неполадка в оборудовании для слежения, которое хуже, чем правительственные излишки, ибо это — правительственные излишки, сделанные в Китае.

И теперь Члены коммуны отправлены на радиостанцию, чтобы снова ее захватить и прекратить передачу. Конечно, проблема не в Членах коммуны, потому что они — неодолимая сила, прекрасно сконструированы и произведены. Любая проблема находится здесь, на приемном конце: не вполне пригодное китайское оборудование для слежения снова провалилось, безусловно, саботированное недовольными рабочими в Шанхае, или Шэньяне, или Гуанчжоу, не считавшими, что они должны работать за два доллара в день, и поэтому выплескивающими свою злость на абсолютных незнакомцев, использующих их продукты на другом краю Земли. Идиотически-человеческие экономические системы.

Ответ на каждое незначительное затруднение один и тот же, и Виктор проходит, не повторяя его, потому что Члены коммуны во все времена следуют этой директиве: Проконсультироваться у основной программы стратегии и тактики, применить необходимые меры и привести в исполнение без задержек.

Среди практически бесконечного числа проблем с людьми, одна из самых худших — экономические системы, которые они создают. Будь то капитализм или коммунизм, или что-то между ними, они все чрезвычайно неадекватны, и в основном по той же самой причине: каждая система зависит от рабочих, которые ожидают получить какую-либо компенсацию за свой труд.

Это не касается Членов коммуны. Им не нужны деньги, чтобы пойти в кино или посетить концерт, или купить последний роман, написанный очередным литературным любимцем. У них нет интереса к таким вещам. Им не нужны деньги на машины или новую одежду, потому что они просто берут, что им необходимо. И они не продолжат хотеть и поглощать все с аппетитом вечно, потому что в итоге все одновременно будут уничтожены. Вот это совершенная экономическая система.

Чжунхуа Жэньминь Гунхэго. «Китайская Народная Республика». Проблему можно увидеть в названии этого места: Народная.

Еще одна плазменная панель воспроизвела сигнал тревоги из трех нот. И в этот раз прокручивающийся отчет информирует Виктора о том, что вынашивающиеся Строители в доме преподобного Келси Фортиса прекратили передачу час назад. Об их молчании система наблюдения не сообщала до настоящего времени.

Он предпочитает спуститься снова на те уровни этого сооружения, которые находятся перед этими, подкидывающими работу, к спокойствию коридоров и комнат, в которых нет плазменных панелей. Но внизу нет Членов коммуны, служащих ему, и он должен оставаться здесь, особенно сейчас. Обеспокоенному этими нескончаемыми отчетами о проблемах, которые проблемами не являлись, а были только лишь ошибками в наблюдении, ему требуется, возможно, большее внимание, чем обычно.

Когда Виктор поворачивает за очередной угол, его ждет стол на трех ножках. На нем стоит бутылка холодной воды. Рядом с бутылкой бледно-лиловое блюдце. На блюдце ждут две жжено-оранжевые капсулы и кислотно-желтая таблетка размером с десятицентовик.

Он удивлен, что эти вещи положены перед ним так скоро после того, как он выпил ярко-красную капсулу и белую таблетку, которые были предложены на желтом блюдце. Но, без сомнения, они были ему нужны.

Не только его основные жизненные показатели, но и мозговые волны — альфа, бета, дельта и тета — а также набор уровней гормонов дотошно отслеживаются телеметрически в любое время дня и ночи. В интересах того, чтобы иметь в распоряжении наибольшую силу своего беспрецедентного интеллекта в режиме 24/7, он разработал блестящую диету из натуральных веществ — трав, экзотических специй, земляных корней, досконально очищенных минералов — и большого списка лекарственных препаратов в точно отмеренных дозах, которые приводили его к отображению тех телеметрических данных, которые он хотел.

Бутылка воды холодная, да, но она кажется Виктору менее холодной, чем должна быть. Для жжено-оранжевых капсул и кислотно-желтой таблетки бледно-лиловое блюдце подходит плохо. С другой стороны, ему никогда не требовались жжено-оранжевые или кислотно-желтые интеллектуальные улучшители одновременно, значит, Членам коммуны, запрограммированным заниматься с ним, потребовалось импровизировать. И, в конце концов, у них не было интереса к дизайну и искусству.

Он глотает то, что предложено. Как клон великого Виктора Франкенштейна, дистиллированный в большее великолепие, чем его тезка, еще более самоочищенный, он не был способен на ошибку. Поэтому Члены коммуны, его создания, так же не были способны ошибаться.

Через несколько минут Виктор начинает чувствовать себя лучше, чем чувствовал на протяжении нескольких часов. Воды его разума чище и глубже, а также захватывающе холоднее, чем когда-либо, искрятся мыслями, над которыми никогда не задумывался ни один человек или клон, огромные косяки идей, как серебристые рыбки, мчащиеся одна за другой в ослепительных формах и в изобилии.

Плазменные панели некоторое время молчат, но затем одна издает свои ноты и прокручивает новость о том, что Финансист отменил свой визит. Находясь в Денвере по делам, он с помощью большой хитрости укрылся со своим окружением на конспиративной квартире в Биллингсе. Оттуда он намеревался секретно прибыть на рассвете в Улей, на вертолете или во флотилии «Лэнд Роверов», если погода не дала бы лететь в вертушке. Он собирался получить экскурсию по этому сооружению. Вместо этого вернется в Денвер, отменив свои планы из-за трансляции KBOW, которая, как он заявляет, была записана людьми за пределами Рэйнбоу Фоллс и загружена на множество интернет-сайтов.

Виктор планировал незабываемый прием для Финансиста, и он недоволен этим абсурдом и трусливым откликом на такую легко решаемую проблему. Члены коммуны даже сейчас принимают соответствующие меры и энергично стремятся вперед без задержки. Однако Финансист всего лишь человек, и даже если он состоятельный и влиятельный, он предрасположен к ошибкам в суждениях. Когда KBOW будет захвачена, а ее команда будет заменена на Членов коммуны, они начнут транслировать извинения за розыгрыш, совершенный кем-то из их сотрудников. Публика легко будоражится, но точно так же покупается на ложное чувство безопасности. Со временем Финансист поймет свою ошибку — хотя никогда не признается — и окажет большую поддержку, чем прежде.

Из-за того, что Виктор Безупречный владеет всеми воспоминаниями исходного Виктора, он знает многих таких же, как Финансист. У них одинаковые желания и пороки. Их поведение предсказуемо.

Все будет хорошо, при любом раскладе все будет хорошо в этом мире Виктора Безупречного.

Глава 58

Расти Биллингем бежал по центру улицы, спасая свою жизнь, прямо в подгоняемом ветром снегу, который стал достаточно ледяным, и снежинки в основном не втыкались в его лицо и не таяли, а отскакивали, как песчинки. Он несколько раз оборачивался и кидал взгляд на «Трейлблейзер», ожидая увидеть его выезжающим из живой изгороди или уже двигающимся к нему, ведомым чем-то, о чем никто не станет писать песни, по крайней мере такие песни, которые писал Расти. Но внедорожник не двигался, он подумал, что блондинке-дьяволице, возможно, требуется время, чтобы переварить всех этих людей.

Должно быть, это самая сумасшедшая мысль, которая возникала когда-либо в его голове, но он знал, что глаза его не подводили. Факты были фактами, и они согласуются так, как есть, а не так, как хочется. Существует единственный верный способ создания соединения ласточкиным хвостом для выдвижного ящика, но не существовало ни одного способа отрицать, что она была не настоящей женщиной, а каким-то новым видом ненасытного хищника. Фильмы заставляли думать о пришельцах. Может, она им и была, но прямо сейчас не имело значения, кто она. Что имело значение, так это были ли поблизости еще такие же, как она, и сколько.

Звук стрельбы со стороны дома слева дал ему частичный ответ. Очередь полуавтоматического огня разбила окно на втором этаже, стекло высыпалось на снежную обивку крыши над крыльцом. Никто оттуда не закричал, но причудливые тени двигались в той части комнаты, которая была видна Расти. Всего лишь два выстрела, последовавшие после первой очереди, намекали на то, что либо стрелок, либо цель погибла, вероятно, не последняя.

Он был в хорошей форме, поддерживал ее после войны, и мог пробежать милю, а дыхание осталось бы таким же мягким и спокойным, как будто он всего лишь пересек комнату. Но сейчас он задыхался, сердце стучало так, как будто он преодолел полмарафона. Он хотел жить, но также хотел, чтобы жила Коррина, и эта возможная ее потеря внесла серьезный сбой в часовой механизм его страха.

С большого расстояния с запада, слишком неразборчивый, чтобы он обратил на него внимание, донесся еще один вопль. Затем больше одного визжащего, три или четыре, где-то к востоку, может быть, с улицы, параллельной этой. Когда Расти добежал до следующего перекрестка, две большие немецкие овчарки мчались по поперечной улице, тихо, как собачьи призраки, слишком испуганные, чтобы лаять, уносили ноги от чего-то, что даже собаки их размера и их легендарная храбрость не отваживались противостоять.

Пробегая через перекресток вслед за собаками, Расти увидел что-то пульсирующее в небе вдалеке на востоке, поначалу светло-желтый свет, который внезапно стал ярче и оранжевым. Не корабль-носитель, спускающийся с большим количеством бойцов, подобных той, что атаковала «Трейлблейзер», даже вообще не предмет, а огонь, отражающийся от низких облаков и падающего потока снега. Там что-то горело. Судя по распространению отсвета, это должна была быть большая конструкция.

В одно мгновение он шел домой под снегом таким же вечером, как и другие, а в следующее мгновение открылись врата Ада, и мир стал полон демонов. Он знал, что другие места были преисподними, настоящими или потенциальными, но не Монтана. Во всех других местах в мире ты мог приобрести тысячи вкусов безумия, но только несколько продавались здесь.

Коррина Рингуолд жила в предпоследнем доме этого квартала, по правой стороне. Посмотрите на него: не роскошный, но красивый, построенный с нежной заботой и с гордостью поддерживаемый, про который можно было сказать, что это «дом», что это «любовь» и «семья». Не то место, где мог бы жить Норман Бейтс[92] или Чарльз Мэнсон[93], не то место, где должны когда-либо случаться плохие вещи, но, тем не менее, могли. Необходимо было всегда помнить, что они могли.

Свет на крыльце горел, янтарные стекла в медном фонаре, ее приглашение для него. Она приготовила ему ужин. Он слышал внутри музыку, Род Стюарт пел «Кто-то присматривает за мной». Расти нажал на звонок, нажал снова, не дожидаясь, пока первый отрывок мелодии закончится. Внезапно он задумался о том, что будет делать, если на звонок ответит не Коррина, если это будет еще одна такая же, как блондинка в голубом платье. Он отступил на шаг, второй, боясь опоздать.

Коррина открыла дверь. Расти никогда в жизни не был так рад кого-либо видеть. Она была улыбающейся, расслабленной. Музыка уберегла ее от звуков нарастающего хаоса снаружи.

Открыв дверь, она сказала:

— Сегодня вечером нашим блюдом дня будет тушеное мясо… — Она прочитала его лицо с первого взгляда, и ее улыбка застыла. — Что? Что случилось?

Расти оглянулся на улицу. Никого. Пока что.

Он не снял ботинки, вместо этого взял ее за руку, переступил порог, закрыл и запер дверь. Потушил освещение на крыльце, лампы наверху в фойе.

— Выключи свет. В каждой комнате. Они могут подумать, что здесь никого нет, они могут не прийти.

Сбитая с толку, она сказала:

— Кто?

Он прошел в гостиную, гася лампы.

— Сначала свет, потом я объясню.

— Расти, ты меня пугаешь.

— К черту, я сказал. Поторопись!

Он никогда не повышал на нее голос. Она знала его слишком хорошо, чтобы обидеться, и поспешила сделать так, как он хотел.

Расти выключил си-ди-плейер и прошел в темноте к открытой части занавески, к одной из сторон окна гостиной. Он видел улицу под углом в сторону к югу — направление, из которого пришел.

Ничего. Не было машин. Не было женщин, которые не были женщинами. Не было убегающих собак.

Коррина вернулась по темному дому в гостиную.

— Ты где?

— Здесь, — ответил он и провел ее к противоположной от него стороне окна, так что они видели друг друга на расстоянии окна, которое было между ними, а их за стеклом не было видно.

Он видел ее как тень и бледное лицо, едва освещенное в слабом отражении уличного освещения.

— Я пыталась позвонить 911, — сказала она. — Телефон не работает.

— Наблюдай за северной стороной улицы. Мне хорошо видна южная.

— От тебя у меня мурашки по коже. За чем я должна наблюдать?

— За всем. Скажи сразу, когда что-нибудь увидишь. Там была женщина, стоящая на улице, просто стояла там, как будто в трансе. Она просила помощи. Она сказала: «Помогите» — и я побежал к ней. Люди ехали в «Трейлблейзере», опустили окно, чтобы спросить, в чем дело, и она убила их всех.

— О, господи.

— Если бы я был ближе, она бы убила меня.

— Она их застрелила? — спросила Коррина. — Так? Она просто застрелила их?

Мозги Расти крутились, думая о том, что еще нужно сделать.

— Мои следы на снегу. По дорожке и на крыльце. Может, они придут не сразу, может, пройдет достаточно времени, чтобы снег замел следы на дорожке.

— Они? Ты сказал, женщина.

— Следи за улицей. Не спускай глаз с улицы. Их больше одного. Они убивают людей по всему городу. Ты можешь их услышать снаружи. Вопли. Выстрелы. Что-то горит к востоку. Но сирен нет, кажется, никого это не волнует, возможно, потому что просто нет пожарных, которые могут отреагировать.

— Расти, ты так не шути.

— Нет, я не шучу. — Аромат тушеного мяса и картофеля с петрушкой предупредили его о другой опасности. — Если они придут сюда, а ужин практически на столе, они узнают, что мы дома. Неважно, где мы спрячемся, они будут искать, пока не найдут. Слушай, мы не можем отсиживаться здесь. Наш лучший шанс — оставаться в движении, как собаки, пока не сможем найти помощь.

— Собаки?

— Я никогда не видел таких напуганных собак.

Она сказала:

— Сюда идут какие-то люди, прямо посреди улицы.

Расти не мог их видеть со своей стороны, но не сомневался, что прибыла кавалерия. Все происходило быстро, как при перестрелке, только этому врагу не нужно было оружие, а у Расти его не было.

— Сколько их?

— Восемь. Они странные.

— Чем странные?

— Идут парами, просто уставившись вперед, идут, но выглядит почти так, как будто маршируют. Пятеро женщин, трое мужчин. Никто из них не одет по погоде.

Наклонившись вперед, Расти отважился показать свое лицо в окне и посмотрел на север.

Коррина сказала:

— Кто они, актеры или что-то в этом роде, судя по одежде?

Он снова отодвинулся назад, его сердце стучало так же сильно, как когда он бежал по улице.

— Они не люди. Они… изменяются. Черт, я не знаю, кто они такие.

Коррина что-то увидела в поведении восьмерки, и это так сбило ее с толку, что она ничего не спросила по поводу его странного утверждения.

— Пошли, — сказал он, — быстро, мы должны убираться отсюда через заднюю дверь.

Выйдя в фойе за ним, рывком открыв дверь гардеробной, Коррина сказала:

— Мне нужно пальто, обувь.

— Хватай пальто. Нет времени на обувь.

Она влезла в пальто, пока они продвигались по коридору к задней части здания.

Расти прокладывал путь. Когда он пересек порог темной кухни, то увидел на крыльце контуры фигуры, едва различимое лицо в окне. Отступил в коридор, затягивая ее с собой.

— Один уже там.

Когда они продвигались по коридору в сторону фойе, зазвучал дверной звонок. Одно из существ, должно быть, на парадном крыльце.

— На лестницу, — прошептал он, держа ее руку, чтобы она не упала, потеряв опору на неосвещенных ступенях.

Глава 59

В доме Снайдеров шеф Рафаэль Джармилло и такой же Член коммуны, помощник Керт Невис, обнаружили Уоррена Снайдера, генерального директора радио KBOW, в кресле своей гостиной. Его жена, Джуди Снайдер, и их девятнадцатилетний сын, Эндрю, сидели на диване. Они сидели неподвижно, потому что им так сказали, хотя их глаза были искажены от страха. Задолго до этого их должны были забрать и увезти, чтобы их переработали Строители в одном из товарных складов. Но они были здесь. Сын, судя по всему, помочился на диван.

Репликант Джуди Снайдер осталась здесь, чтобы присмотреть за этими тремя, но ее не было с ними. Джармилло и Невис обнаружили ее обнаженной на кухне.

Репликант без одежды стояла на четвереньках перед ведром с пахнущим сосной моющим раствором, оттирая пол щеткой и различными губками. Она не посмотрела на них, а осталась сосредоточенной на напольных плитках.

— Что ты делаешь? — спросил Джармилло.

Она сказала:

— В этом доме не было опрятности. Где нет опрятности, там нет порядка. У них есть кошка. С нее сыплется шерсть, как с дюжины котов. Шерсть, шерсть, шерсть повсюду. Я рада, что мы убиваем также и всех кошек. Я мела и мела, и наконец, шерсти больше не стало, хотя я не смотрела еще на полу верхнего этажа. Я уверена — там беспорядок. Я отправила кошачий туалет в корзину, он был отвратительным. Но кошачья шерсть и подстилка — это даже не половина. Нужно было оттереть эти кухонные столы. Особенно, стыки. Стыки были грязными. И холодильник, и теперь эти полы. Я буду часами на этом полу. Особенно, на стыках.

— Почему ты голая? — спросил Джармилло.

— Я заметила, что моя одежда измята. Это правда обеспокоило меня. Я не могла выкинуть из головы свою помятую одежду. Я не могла думать, так что сняла ее и погладила, сделала ее идеальной и надела опять. Но вы знаете, что произошло потом? Я только начинала что-то делать, всего лишь еще немного чистить, и снова смогла разглядеть несколько складок на ней. Мне требовалось снять ее и погладить, а затем она помялась снова, так что я сняла ее, погладила и не надела, просто повесила, так что теперь она будет без складок.

— У Уоррена есть запасные ключи от радиостанции? Где он их держит?

Энергично оттирая запачканный стык между напольными плитками, Член коммуны Джуди сказала:

— Я не знаю. Я не скачивала память тупой суки. Мне это не требовалось, потому что я не должна была притворяться тупой сукой, только помочь продырявить ее идиота-сына его репликанту.

Джармилло вернулся в гостиную, а помощник Невис остался наблюдать, как Джуди натирала пол.

— Уоррен, — сказал шеф генеральному директору KBOW, — у тебя есть запасные ключи от радиостанции?

У Уоррена Снайдера задрожала губа, но он не ответил.

— Ты не можешь не ответить мне, — сказал Джармилло. — У тебя нет возможности отказаться.

Запинаясь, Уоррен рассказал ему, где найти ключи. Они были в ящике с принадлежностями на кухне.

Шеф Джармилло вернулся на кухню и нашел помощника Невиса стоящим на четвереньках с губкой в руках — он помогал Джуди вымыть полы.

— Что ты делаешь? — спросил Джармилло.

— Единственное достоинство — эффективность, — сказал Невис. — Единственный грех — неэффективность. Ты не можешь добиться эффективности в беспорядочном окружении.

— Да, но это не твое окружение. Поднимайся и пойдем со мной.

В ящике с утварью было множество ключей. К счастью, они были промаркированы, но не одинаковым образом. За сорок девять секунд шеф нашел ключи от KBOW. Из организованного ящика он достал бы их за секунду, максимум, две. Он склонялся к тому, чтобы разложить все вещи правильно, но затем закрыл ящик.

Помощник Невис, будучи таким же, как шеф Джармилло во всем, так как был Членом коммуны, решил не сопровождать его до радиостанции, а остаться в доме Снайдеров, чтобы отмыть плинтусы. Он обратил внимание, что они требовали неотложного внимания.

Глава 60

Когда Девкалион выехал с автостоянки у монастыря святого Варфоломея и тут же перенесся на подъездную дорожку дома Сэмплзов, Карсон О’Коннор уже ждала. Она остановила его, когда он хотел выйти из грузовика, и поговорила с ним через открытую дверь.

— Здесь всего лишь три новых ребенка. Майкл продолжает их развлекать. Важная новость по поводу радиостанции. Произошла безуспешная атака на это место. У них в эфире с Мэйсоном Морреллом появился агент ФБР, какой-то парень с фамилией Фрост. И они говорят, что взяли одного из новых людей Виктора, он перешел на нашу сторону.

Глаза Девкалиона пульсировали светом другого места, другого времени.

Она вспомнила, когда впервые увидела эти глаза в Новом Орлеане, в квартире Бобби Оллвайна, где все было черным — пол, стены, потолок, мебель. Она тогда настороженно отнеслась к Девкалиону, но не испугалась, потому что никогда бы не оказала никому удовольствия контролировать ее с помощью страха. Увидев ее подозрение, он сказал: «Я больше не монстр. Я твоя лучшая надежда». Он был прав в этом, и до сих пор это было правдой.

Посмотрев на нее с высоты водительского сидения, он сказал:

— Это тот самый момент, Карсон. Мы покончим с этим сейчас, покончим с ним. У меня появились… причины, чтобы верить в то, что это его последний день. И в случае, если он прикончит меня или тебя с Майклом — или всех нас — если мы ему позволим… это было честью — знать вас обоих, быть вашим другом и союзником.

Она протянула руки вверх и взяла одну из его гигантских рук. Поначалу не могла говорить, только прижалась к нему. Но затем сказала:

— Ты не умрешь.

— Я давно должен был умереть. Каждый человек рождается со смертью, но я был рожден из смерти, и мне не страшен мой конец. Я люблю этот мир, его красоту, но нет ничего лучше, чем умереть, защищая его.

— Даже если ты умрешь, — сказала она, — ты не умрешь навсегда.

Он улыбнулся, свет в его глазах пульсировал, и он сказал:

— Поцелуй Скаут за меня.

Когда она отступила, он закрыл дверь. Наблюдала, как грузовик проехал половину круга — и пропал.

* * *

Появившись с подъездной дорожки Сэмплзов, грузовик переехал мертвых мужчин, лежащих на автостоянке KBOW. Они были не людьми, конечно, а самой Новой расой Виктора, которая встретила куда более совершенное вооруженное сопротивление, чем могла себе представить.

Выйдя из грузовика, Девкалион понял, что эти перебитые противники умерли недавно, прошли какие-то минуты. Те, которых он не переехал, были покрыты лишь тонкой пудрой свежего снега.

Он обошел труп и вошел в уголок инженеров в здании.

— Вы взяли в плен одного из них?

Ральф Неттлз поднял глаза с пульта управления, не удивленный, а с выражением «где-тебя-носило-так-долго».

— Не я. Один эксцентричный старик. Он в офисе Сэмми с репликантом копа, которого звали Барри Бозмен.

Глава 61

Когда Расти Биллингем с Корриной достигли верха темной лестницы, дверной звонок зазвучал снова. Этот колокольный звон был приятным в обычных обстоятельствах, два такта чего-то классического, возможно, произведения Бетховена, но теперь каждая нота была ледяной и зловещей, колебалась сквозь него, как будто позвоночник был трубчатым колокольчиком. Двойное нажатие на звонок практически подряд у темного дома казалось насмешкой, если не осмеянием. Они говорили: «Мы знаем, что ты здесь. Если ты не выйдешь поиграть, мы принесем игру к тебе».

Окна выходили на крыши переднего и заднего крыльца. Но на каждом крыльце был один из этих убийц, кем бы они ни были. Не было выхода наружу, только еще выше.

— У тебя есть чердак? — спросил Расти.

— Да, но…

— Где выход на него?

— Гардеробная в основной спальне.

Разбилось стекло. Судя по звуку, в задней части дома.

— Покажи мне путь, — сказал Расти. — Быстро.

Он был на втором этаже ее дома только однажды, во время экскурсии по дому перед ужином, каждый из них с бокалом хорошего красного вина, был вполне приятный вечер, мир был тогда таким нормальным. Она знала дом лучше него, и даже в темноте, только при внешнем освещении ночи, давящей на окна, Коррина повела его по коридору, через дверь, по спальне и в гардеробную с отдельным входом.

Когда внизу разбилось еще одно окно, Расти закрыл за ними дверь и нащупал выключатель. С опускной двери свисала веревка. Он потянул, и дверь на тугих пружинах опустилась вниз, показав сложенную лестницу, прикрепленную к ней.

Коррина сказала:

— Но с чердака нет выхода. Нас загонят в угол.

Раскладывая лестницу, он прошептал:

— Я не иду наверх. Только ты. — Он развязал простой узел, которым крепилась веревка для опускания к кольцу на нижней поверхности двери. — Затем я их отвлеку. Насколько им известно, я могу быть дома только один. Они возьмут меня и перестанут сильно искать.

— Нет. Я не могу тебе позволить.

Он прошептал:

— Глупо умирать обоим.

Он схватил ее обеими руками, поцеловал так, как никогда не целовал прежде в их решительно платоническом романе, и сказал:

— Иди. Иди!

Она поднялась в темноту.

Когда она поднялась наверх, он крикнул вдогонку:

— Веди себя тихо.

Она повернулась, чтобы посмотреть вниз, лицо бледное, как корка пресного хлеба.

— Пока… что?

— Пока я не вернусь за тобой.

Она не спросила, что ей делать, если он никогда не вернется. Если бы спросила, у него не нашлось бы ответа.

Когда Расти сложил лестницу, дверь с противовесом повернулась и закрылась, закрывая Коррину на чердаке, с тихим звуком, заставившим его вздрогнуть. Он закинул висящую веревку на полку над развешанной одеждой.

Выключив в гардеробной свет, он постоял мгновение, прислонив ухо к двери, прислушиваясь, нет ли движения в комнате. Было тихо, но он знал, что это может быть тишина чего-то поджидавшего, пока он появится.

Он осторожно открыл дверь. Основная спальня была черной за исключением двух прямоугольных окон, едва освещаемых уличными фонарями, закрытыми снежной вуалью.

Он пересек порог и мгновение спустя разглядел открытый дверной проем, ведущий в холл верхнего этажа, который был немного менее темным, чем черная стена, в которой он вырезан.

Если что-то, похожее на блондинку в голубом платье, ждало его здесь, оно бы уже напало. Он отчетливо помнил поразительную змеиную скорость, с которой она набросилась на людей в «Трейлблейзере».

Нагнувшись вперед, вытянув руки вперед и вниз в поисках заграждающей путь мебели, Расти осторожно двинулся в сторону дверного проема. Ему нужно было как можно скорее выбраться из основной спальни до того, как он привлечет к себе внимание и отвлечет от Коррины. Он обошел на ощупь кресло, прошел мимо высокого комода и добрался до открытой двери, не издав ни звука.

Его рот был сухой, как соляной источник. Желудочный сок обжигал горло, чего не было с войны.

Некоторое время он постоял в проеме. Тишина, как луна в безветренную ночь, говорила о том, что убийцы или не вошли в дом, или уже вышли.

Он сделал всего два шага по коридору верхнего этажа и снова замер, прислушиваясь. Здесь не было окон. В тусклом свете, доносившемся через окна фойе и через окно возле нижней части лестницы, невозможно было ничего разобрать.

Тишина. Тишина. Звяк-звяк-звяк на расстоянии. Он подумал, что звук доносится с нижнего этажа. Звяк-звяк-звяк. Неправильно. Не снизу. Он доносился с дальнего конца находившегося в кромешной тьме коридора, в котором он стоял. Звяк-звяк-звяк, звяк-звяк. В этот раз он точнее определил источник: слева от него, на расстоянии вытянутой руки.

Глава 62

Намми О’Бэннон иногда слушал радио, но он никогда не был внутри места, где его создают. Там не было музыкантов и певцов, как он ожидал. Комнаты были почти все сплошь кабинетами, за исключением управления космическим кораблем, где работал мистер Ральф Неттлз, а столы все были забросаны хламом, совсем не прибраны.

Мистер Лисс наблюдал за сломанным монстром, Слепком Боза, в одном из этих кабинетов, а Намми наблюдал за ними обоими. Он боялся, что Слепок Боза начнет делать обычные отвратительные штуки, которые делают монстры, так как там не было пианино, чтобы на нем поиграть, так что он внимательно следил за существом. Он также внимательно следил за мистером Лиссом, потому что старик всегда делал что-то интересное, даже если это было что-то из того, что не одобрила бы бабушка.

Несколько минут все шло более спокойно, чем все время с момента, когда Намми встретил мистера Лисса, а затем случилась самая значительная вещь за весь странный день. На самом деле это была вторая важная вещь в жизни Намми, первая была тогда, когда умерла бабушка, и он остался один.

В комнату зашел мужчина, самый большой мужчина из тех, что видел Намми, не толстый, а высокий и с множеством мускулов, и можно было говорить, что они там были, несмотря на то, что на нем была куртка с капюшоном. Он был больше, чем Бастер Стилхаммер, рестлер, и его руки были настолько большими, что, наверное, он был способен показывать фокусы с исчезновением яблок тем же способом, каким фокусники делают это с монетами. На одной стороне его лица была татуировка, но второй той самой вещью, которая случилась с Намми, были его глаза.

Когда гигант посмотрел на Намми, свет, прошедший через его глаза был таким же, как движущийся свет на аппарате в больнице, продолжавший плясать по экрану, показывавшему сердцебиение бабушки, хотя тот свет был немного и слабее, и ярче, чем этот, также не страшный, а красивый и успокаивающий. Намми не знал, почему свет в глазах мужчины не напугал его, как он мог бы ожидать, особенно с наполовину поврежденным лицом и татуировкой — а затем узнал.

Бабушка сказала, что на земле были ангелы, ангелы-хранители, но они работали секретно, и их нелегко было отличить от других людей, потому что у них не было крыльев или ореолов. Она сказала, что единственным способом, которым иногда можно их различить, было увидеть в их глазах свет любви. Они были так наполнены любовью, говорила бабушка, что иногда они не могли удержать ее всю внутри, и они выдавали себя с головой светом в своих глазах.

Намми никогда раньше ангела не видел, и сейчас здесь был один из них, и он сказал Намми:

— Не бойся, сынок. Ты переживешь эту ночь. Через пятьдесят дней все изменится к лучшему.

Ангел перевел глаза на Слепок Боза, долго на него смотрел и затем сказал мистеру Лиссу:

— Вы заявляете, что этот репликант сломан.

Мистер Лисс, должно быть, не увидел ангельский свет в глазах большого мужчины — или если увидел его, то не знал, что это такое. Для старика самой важной вещью было одно слово, которое использовал ангел. Его глаза выпучились, и его волосы, казалось, встали дыбом сильнее, чем обычно, как животное в мультфильме, вставляющее лапу в электрическую розетку, и весь его мех становится «бз-з-з-з».

— Заявляю? — сказал мистер Лисс. — Заявляю? Это такое двусмысленное слово, чтобы не говорить мне в лицо, что ты думаешь, я вру, мерзавец? Ты пришел сюда как хозяин, на твоем странном лице татуировка больше, чем на заднице у какой-нибудь рок-звезды и ты делаешь какие-то вкрадчивые предположения, что Конуэй Лисс — лжец? Я поступал хуже с людьми, которые называли меня лжецом, чем Сталин поступал с котятами, и, поверь мне, Сталин ненавидел котят. Он вырывал им горло зубами, когда ловил. Это существо, которое хочет называть себя Барри Бозменом, сломано, и это понятно любому дураку, но ты должен это видеть. Посмотри на его подлое лицо, его позу побитой собаки на этом стуле. Он запрограммирован не убивать себя, хочет, чтобы я убил его, но я не сделаю этого, пока я, к черту, не буду достаточно готов, чтобы его убить. Никто не говорит мне, когда его убивать, даже какой-нибудь печальный сломанный монстр Франкенштейна.

Намми увидел реакцию ангела на имя «Франкенштейн», но тот не спросил, не сошел ли мистер Лисс с ума и не назвал его лжецом. Он вообще ничего больше не сказал старику, но подошел и посмотрел на Слепка Боза сверху, разглядывая его. Слепок Боза попросил ангела убить его, и Намми подумал, что ангел скажет, что не смог бы, что это то, чего не может сделать ангел. Но вместо этого он сказал более тактично:

— Я твой брат. Две сотни лет разделяют… наше рождение. Ты узнаешь меня?

Слепок Боза долго всматривался в глаза ангела и затем тихо сказал:

— Я… не знаю.

Мистер Лисс расстроился по поводу брата и захотел узнать, не было ли это чем-то вроде дьявольского собрания монстров. Никто, даже Намми, не обратил внимания на разглагольствования старика.

Ангел спросил Слепка Боза:

— Что есть твоя жизнь?

— Каторга.

— Должны ли мы остановить его навсегда?

— Я не могу поднять руку на своего создателя.

— Думаю, я могу. И подниму. Где он?

— Улей.

— Возможно, ты не сломан.

— Но я сломан.

— Возможно, ты здесь, чтобы завлечь меня в западню.

— Нет.

— Помоги мне поверить в то, что я могу тебе доверять, — сказал ангел.

— Как? — спросил Слепок Боза.

— Он не называл это Ульем.

— Нет. Это наше слово.

— Как он называет это место, прикрытие, под которым работает?

Слепок Боза сказал:

— Прогресс для совершенного порядка.

Помолчав, ангел спросил:

— Ты знаешь, где это?

— Да.

— Покажи мне.

Слепок Боза поднялся со стула, и ангел проводил его в коридор. Намми пошел следом, заинтересованный тем, что может сделать ангел, а мистер Лисс увязался в одиночестве следом, дуясь на что-то. Они подошли к карте на стене другого кабинета, и ангел сказал, что на ней показана вся зона покрытия KBOW, какой она была. Он показал, где Рэйнбоу Фоллс, а где округ, и некоторую область вне округа, а потом попросил Слепка Боза показать место, называемое Ульем. Монстр показал. Ангел сказал, что они отправятся туда вместе, и если это место окажется тем, что сказал монстр, то ангел даст ему «благодать быстрой и безболезненной смерти», что звучало хорошо, за исключением части про смерть.

Отвернувшись от настенной карты, смотря в глаза мистеру Лиссу, ангел сказал:

— Через пятьдесят дней вы получите свой шанс. Используйте его правильно.

Мистер Лисс лишь что-то бормотал себе под нос по поводу карты, но теперь взорвался снова.

— К черту все, сначала практически ни за что ни про что называешь меня лжецом в тот момент, когда мы встречаемся. Теперь ты намекаешь — на что? — что я обычно делаю все неправильно? Учитывая, что половина моего лица не повреждена, как сошедший с путей поезд, и затем я не пытался скрыть это под какой-то тупой психоделической чернильной работой, я полагаю, что позабочусь о деле намного лучше, чем ты.

Вместо того чтобы ответить мистеру Лиссу, ангел посмотрел на Намми и улыбнулся. Он положил руку Намми на голову и погладил его волосы, почти точно так же, как делала бабушка, и глаза Намми наполнились слезами, хотя он не понял, почему.

Он старался сдержать те слезы, когда случилась следующая вещь, хотя он не был уверен в том, что видел, как это на самом деле произошло. Но выглядело это так, что ангел взял Слепка Боза за руку, повернулся с ним, как будто для того, чтобы выйти из комнаты, но пропал во время поворота.

Мистер Лисс выдал проклятие из семи слов, и было хорошо, что ангел не мог этого услышать, и выбежал в коридор в поисках этих двоих. Но не нашел ни одного.

Намми последовал за мистером Лиссом обратно в комнату, где они наблюдали за Слепком Боза. Они уселись на стулья, и Намми наблюдал за стариком, который сидел некоторое время, наклонившись вперед и опустив голову на руки. Намми хотел спросить, не болит ли у мистера Лисса голова, и не дать ли ему немного аспирина, но он не хотел возбуждать старика неверным словом.

Через некоторое время мистер Лисс посмотрел на Намми.

— Пичез, помнишь, раньше я тебе говорил, что это намного больше, чем космические пришельцы или Франкенштейн, что этой ночью в городе намного большее Зло?

Намми кивнул.

— Большее Зло и также что-то еще.

— Я говорил, что мы должны были умереть уже десять раз, и я совершенно уверен в том, что знаю, почему не умерли.

— Вы сказали, что объясните это позже.

— Ну, причина, по которой мы не умерли — причина, по которой я не умер — это ты, и то, какой ты. Я сейчас не объясню большего. Что я хочу сказать сейчас… на некоторое время я забыл, что сказал раньше. Я забыл все о чем-то очень важном за ночную работу, и я только что вернулся, чтобы стать собой. Ну, я просто был наказан. Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, сэр, — сказал Намми.

— Я смирился. Я просто дал себе увидеть, какой я есть, что мне требуется. Пичез, я собираюсь попробовать вести себя с тобой правильно, но когда я вернусь к тому облику, в котором был всегда, не обращай на меня внимания. Я изменюсь со временем к лучшему. Я ленивый, раздражительный, несдержанный мерзавец и ненавистник людей мирового класса, и, возможно, я могу измениться, но я не могу измениться легко или за ночь.

Удивленный, Намми спросил:

— Каких людей ты ненавидишь?

— Всех их. Всех, кого когда-либо встречал. Кроме тебя.

Глава 63

Карсон вернулась в дом, после того как Девкалион отправился в место, которое могло оказаться финальным столкновением с Виктором; Майкл был в гостиной, играл в игру «куда-я-спрятал-твой-нос» с тремя маленькими детьми, ожидающими эвакуацию, и дети хихикали от удовольствия. Она стояла, наблюдая за ним, любя его, думая о маленькой Скаут, о своем брате Арни, вернувшемся в Сан-Франциско, пока не начался визг.

Снаружи. В передней части участка. Первые визги быстро сменялись массированной стрельбой. Что-то прорвалось к войскам, размещенным поблизости.

Всадники, находившиеся в гостиной, схватили оружие. Один из них кинулся к закрытой на задвижку парадной двери и вставил деревянный брус сечением четыре на шесть дюймов в прочные стальные кронштейны, прикрученные к косяку, создав дополнительное препятствие нападению через этот вход.

Карсон бросила взгляд в примыкающую столовую, где Всадницы, бывшие всегда наготове, бросили свои кулинарные занятия и подняли оружие.

Она знала — возможно, они все знали — что эту войну нельзя выиграть огнестрельным оружием. Тех Строителей на видео в мобильном телефоне, за считанные секунды уничтоживших Джонни Танкредо и других Всадников у придорожной закусочной «Пикин и Гриннин», невозможно остановить пулями. Над ними нельзя будет одержать победу с помощью чего-либо вообще, что могло свалить обычного противника. В этот наихудший момент бури, она, Майкл и все те, с кем они собрались, не могли сражаться за победу, только за отсрочку.

Если они смогли бы удерживать свою позицию достаточно долго, у Девкалиона могло хватить времени, чтобы найти крысиную нору своего создателя и войти в нее за ним. Если клон Виктора Гелиоса по прозвищу Франкенштейн был подвержен дефекту, присущему и его тезке, а было похоже, что это так, то он не допустит возможности того, чтобы эти создания жили после его смерти. Как и в Луизиане, убийство Виктора обеспечит смерть каждого создания, рожденного в его лабораториях.

Стрельба прекратилась. Вопли уступили место крикам замешательства. Что-то сильно ударилось о входную дверь. Засов и укрепляющий брус выдержали первый удар, второй, третий.

Слева от двери разбилось окно. Освещенные сзади лампами с крыльца сияли светлые волосы, как сверхъестественный нимб вокруг головы молодой женщины, и в распространяющемся свете гостиной ее изящное лицо, казалось, впитывало свет и возвращало его вдвое более сильным сиянием, таким же ярким, как люмены, которые она получила. Она была, несомненно, Строителем, но появилась не спокойно и блаженно, как Строители на первых кадрах видео с придорожной закусочной. Ее возбужденные голубые глаза горели ненавистью. Ее идеальные-для-рекламы-зубной-пасты зубы были обнажены в беззвучном рыке. Она появилась дикой, жаждущей, движимой какой-то невообразимой потребностью. Всадники укрепили окно деревянными брусками два на четыре дюйма; это привело ее в ярость, и она скребла их, отрывая деревянные щепки. Она открыла рот, как бы в крике, но из нее извергся звук, отчасти похожий на расположенный внутри перемалывающийся наполовину испорченный фрукт, а частично на хихикающего аниматроника[94], в которого встроена предсказательная машина. Из ее рта выпорхнуло тонкое серебристое облачко, как будто она отхаркнула глубокую затяжку мерцающего дыма, но затем облачко растворилось между ее губами.

Один из Всадников прошел мимо Карсон, просунул дробовик между деревянными брусками и уложил четыре патрона в лицо Строителю, оглушительный грохот раскатился по комнате. Она получила смертельные жемчужины картечи не с большим эффектом, чем они могли бы вызвать, будь выпущены в тихий пруд: пена эмульгированной плоти, грубые отверстия, развороченные ткани, а затем вернулась гладкая поверхность.

Строитель изрыгнул то, что оказалось массой влажной золы, светящейся серебряными блестками, которая окружила дымящийся ствол дробовика и вырвала его из рук испуганного Всадника, который отступил и убрался с пути. Похожая на щупальце, омерзительная серая масса втянулась через деревянные бруски, забирая с собой оружие, по-видимому, растворяя его, вместе с прикладом из ореха, стучащим о них, и исчезла во всасывающем горле так нелепо, что Карсон не смогла бы дальше думать о создании как о «ней», независимо от формы, которую она может выбрать для показа.

На самом деле Строитель не вернулся в режим Мисс Вселенной, а в бешеной ярости — при условии, что человеческие эмоции к этому могли быть применены — существо вошло в дом в виде роя. Он разделился между деревянными брусками на три потока, но слился в один в гостиной.

Майкл собрал детей в углу. Он предложил себя в качестве их человеческого щита.

Когда рой поднялся к потолку, Карсон повернулась в сторону мужа. У них обоих в руках было по «Эрбен Снайперу», которые могли умертвить разозленного быка — но не смогли бы остановить Строителя.

Рой наноживотных кружил над головами, жужжа и шипя, исследуя пределы этого пространства, как будто их миллиарды совещались о том, что проглотить следующим.

Интуиция, казалось, послала одинаковое сообщение всем, находившимся в гостиной, как Всадникам, так и Карсон с Майклом: рой, возможно, привлекает движение, и кто двинется первым, может первым и умереть.

Глава 64

Девкалион и репликант Бозмена прибыли на Шоссе Конца Времен в несущемся снегу. Прямая дорога резко снижалась с верхушки холма за ними и исчезала дальше, на западе, безмолвные белые линии растворялись в падающих белых хлопьях, вся белизна уходила в темноту, которая в этот момент казалась вечной. На обеих сторонах дороги располагались большие темные контуры вечнозеленых растений, как возвышающиеся стены какого-то громадного замка, их ветви были еще не полностью покрыты хлопьями, их слабый запах, почти сладкий в хрустящем холодном воздухе.

Не было следов шин, изрезавших покрытую покрывалом мостовую, что было неудивительно, учитывая, что никто не жил вдоль этих двадцати четырех миль дороги. Ночь была такой тихой, как будто некоторое время назад холодная война превратилась в горячую, подвергнув ядерному удару и облучив все человечество до полного уничтожения, оставив мир, где единственным существенным шумом были изредка случающиеся сейсмические активности, движущаяся вода и ветер.

— Где? — спросил Девкалион репликанта, руку которого сжимал.

— Точно на север, по меньшей мере, двести ярдов в лес. Наверное, даже триста.

— Шагни со мной, — сказал Девкалион и переместил их в лес.

Восхитительно дикий и огромный, но все же уютный в каждом промежутке между деревьями, лес мог быть собором днем, однако был серией часовен ночью. Он, должно быть, казался абсолютно непроглядной пустыней для репликанта, но для Девкалиона был рядом комнат, переходящих одна в другую в каждом направлении, воздух пах и наполнялся ароматом природного ладана сосен и горных пихт. Из-за того, что в течение дня в лесу до земли достигало мало света, подлесок путь не преграждал, и пока вес лежащего на ветвях снега не заставлял их заметно сгибаться, только летящие хлопья прокладывали себе путь через вечнозеленое укрытие к колким маленьким холодным поцелуям на его лице.

— Где? — спросил он снова, и репликант сказал:

— Вниз.

Девкалион рассматривал землю под ногами, и различил лишь сплошной слой, плотный и широкий… но затем увидел полые пространства еще ниже, королевство странных комнат.

— Повернись со мной, — сказал он репликанту, и в повороте они шагнули из часовни леса в длинный коридор с белыми стенами и серым полом.

Тишина здесь была более глубокой, чем в лесу наверху, как будто королева давно оставила этот улей, ее рабочие и трутни сопровождали ее бодрствование.

За несколько вдохов, однако, Девкалион понял, что попал в логово Виктора — сейчас Виктора Лебена, клона Виктора Гелиоса — несмотря на все прозвища и все эры, навсегда Франкенштейна. Выдающий запах, доносившийся до него, был не следом феромонов и совсем не потом и кровью. Вместо этого он чувствовал сырые каменные стены ветряной мельницы, которая была переделана в первую лабораторию известного человека далеко в Европе, озон создавался проскакивающими электрическими дугами между полюсами загадочных и старомодных машин, смердящий запах своего собственного недавно умершего тела, который задержался даже после момента успешной реанимации. Его создатель бродил по этому подвалу, близко и все ближе.

— Убей меня, — попросил репликант Бозмена, и Девкалион дал ему эту милость, сломав шею и осторожно опустив на пол.

* * *

Крики и топот ног над головой совсем не мешали.

Эддисон Хок работал с Эрикой в гостиной, передвигая диваны, кресла и скамейки для ног, которые будут использоваться в качестве кроватей, чтобы освободить больше места на полу для временной замены матрасам, состоящим из лоскутных и шерстяных одеял, полотенец, теплых зимних курток и других вещей.

Работая, они узнавали друг друга. Эддисон не мог вспомнить ни одной женщины, с которой было бы так легко разговаривать, в чьей компании он чувствовал бы себя так комфортно. Он не был дамским угодником. Он был таким же Доном Жуаном, как оловянная фольга сусальным серебром. Эта привлекательная женщина так очаровала его, что он разговорился, стал менее застенчивым, чем когда-либо с представительницей прекрасного пола.

Множество шагов прогремели вниз по лестнице, в сторону кухни, в сопровождении громкого визга и хохота.

С самого начала красота Эрики, конечно, его ослепила, но вскоре ее внешний вид вряд ли вообще имел значение по сравнению со многими ее другими качествами. Она была спокойной и сведущей — казалось, знала, что именно нужно делать в каждый момент времени, когда разворачивались эти странные события. Она была сама мудрость, как будто везде побывала и все видела, но в то же время оставалась скромной без покладистости, сдержанной без замкнутости, доброй, но не мягкой.

Радостный звон крошечных колокольчиков донесся с нижнего коридора.

Эддисон обнаружил, что Эрика состоит из множества слоев, до такой степени, что казалась непостижимой. Как она могла быть такой доступной и обходительной, при этом оставаясь загадочной, он не знал. Она вселяла в него и удивление, и любопытство. Что-то в этой женщине было недоступно для понимания, отдалено от обычного восприятия, почти мистическое.

В коридоре перед лестницей, за аркой появился Джоко, в одной из своих четырнадцати шапок, украшенных колокольчиками, возглавляющий вереницу детей, исполняющих латиноамериканский танец, некоторые из них надели по одной из оставшихся тринадцати шапок.

— Шаг налево, шаг направо, вперед прыг, прыг. Шаг налево, шаг направо, вперед прыг, прыг. Пируэт!

Эрика приостановила работу, чтобы посмотреть на шествие. Ее добрая улыбка была изгибом любви, материнской ласки. Эддисону хотелось поцеловать эту улыбку, не просто Эрику, а эту улыбку, чтобы ощутить вкус и получить ее безмятежность.

Джоко добрался до передней лестницы и начал подниматься.

— Три ступеньки вверх, одну назад, пошлепать по задним булочкам — шлеп, шлеп, шлеп! Вперед три ступеньки, отойти на одну, пофыркать, как свинка — круто, круто, круто!

Когда дети поднялись за Джоко и все шлепающее и фыркающее удалилось, Эрика сказала:

— Они будут хорошо спать ночью.

— Особенно Джоко, — сказал Эддисон.

— О, Джоко спит редко. Иногда он вставляет вилку для еды в электрическую розетку и бьет себя током около часа. Я не знаю, почему это его не убивает, но не убивает, и я научилась с этим жить.

* * *

В неосвещенном коридоре, сразу перед спальней Коррины Рингуолд, Расти знал, что что-то находилось рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки слева от него, и он предположил, что это, должно быть, еще одна из тех мерзостей, которая убила всех людей в «Трейлблейзере». Звяк-звяк-звяк. Он не мог расслышать дыхания существа, но, возможно, такие, как они, не дышали. Звяк-звяк. Он ожидал, что оно двинется вперед и растворит его или что они там делали с людьми, как с теми, что во внедорожнике, но создание было лишь тенью в бархатной черноте. Звяк-звяк.

Он подумал побежать вправо, пробившись через темноту к тусклому отсвету ступенек от нижних окон. Но не стал, когда подумал о других существах, которые могли ждать там, чтобы заполучить его, что они зажали его в клещи, что он, должно быть, обречен, независимо от того, куда повернет. Он очень давно был на войне, его нервы стали гражданскими, и он не смог бы за такое короткое время мобилизовать себя против смертельного страха до такой степени, как он с этим справлялся на поле боя.

Не прошло и половины минуты, как Расти понял, что свет был бы предпочтительнее непрерывной темноты, независимо от того, какое скрытое присутствие может обнаружиться. Он ощупал место за собой, вдоль стены около двери спальни, и нашел пластиковую крышку, зазубренную головку шурупа, а затем выключатель в центре. Он поколебался мгновение, разоблачение ожидало его команду, и когда трепет ужаса, холодный, как сухой лед, прошел через него, он включил верхний свет в коридоре.

Ничего не ждало его слева, как он боялся, но прямо справа от него стоял мужчина в деловом костюме, лицо которого ощетинилось осколками разбитого стекла. На самом деле, его лицо было разбитым стеклом, не было плоти или черт лица, только волосы вверху и уши по сторонам, тонкая нижняя линия лица, точка подбородка. Все же лицо само по себе было составлено из острых осколков прозрачного оконного стекла, которые передвигались чем-то похоже на цветные осколки на дне калейдоскопа: звяк-звяк-звяк… звяк-звяк…

Пока Расти стоял, замороженный ужасом, элегантный деловой костюм превратился в пар, дымку, которую существо образовало, чтобы тут же поглотить, раскрывая не человеческое тело, а не более, чем форму человека, составленную из какого-то пятнистого серого вещества с венами мерцающих серебристых частиц. Вдруг стекло, выступающее из тела в некоторых точках, приняло форму, похожую на остролепестные цветы, которые сверкали десятками остриев.

Расти вспомнил звук разбитого стекла, доносившийся с первого этажа раньше, и чувствовал, что шквал звенящих осколков имел отношение к этому странному представлению, хотя не мог понять, как или почему.

Оттуда, где на этом колючем лице должен был находиться рот, вылетели несколько копьевидных осколков, просвистевших рядом с головой Расти так быстро, как стрелы из лука. Они разбились о стену в конце коридора.

Расти побежал к лестнице.

* * *

Рой над головой кружил, кружил, жужжа-шипя, и Карсон не могла отпустить идея, что каждый человек в комнате был ничем иным, как частью закуски, которую можно съесть. Это плотное облако серых и блестящих наноживотных, которому требовалось топливо, чтобы создавать, учитывая его параметры, сопоставляло свой выбор со своим желанием. Предполагать, что эти миллиарды крошечных существ имеют такие же вкусовые сосочки и кулинарные предпочтения, было глупо, конечно, но эта колония была настолько чужда по своей природе, что Карсон не могла представить, как или почему она решила делать то, что делала, и она попыталась проанализировать ее действия и предсказать следующий ход, думая в терминах, привычных ей, несмотря на то, насколько неприменимыми эти термины могли быть.

Теория о том, что передвижение привлечет жадную атаку, оказалась ложной. Рой внезапно начал образовывать воронку, блестящая спиральная дымка вытянула себя в быстро затягивающуюся форму. Из центра массы на одного из Всадников, который был так же парализован, как остальные, свалилось что-то похожее на воронкообразное облако, а затем высосало его по кусочкам, как будто он не сильно отличался от желатина, скормив его торнадо в виде грозовых туч над головой, не оставив ни кусочка плоти, ни клочка одежды.

* * *

Покинув девять пылающих коконов в средней школе, Салли Йорк и новые «Сумасшедшие ублюдки» забрались в «Хаммер» и отправились нарываться на неприятности.

Находясь снова на переднем пассажирском сидении, Брайс Уолкер казался Салли более увлеченным, более живым, чем восемнадцать месяцев назад, когда умерла его Ренни. Что-то умерло в Брайсе вместе с ней, что было понятно, так как их долгий брак был не просто чередой лет во взаимно приемлемых отношениях, но также выражением истинной любви. Переживание любви было доступно каждому, кто открывал сердца, но истинная любовь была редкой и надежной вещью, к черту все, если не была надежной вещью, которая требовала вмешательства судьбы: два сердца, которым предначертано быть как будто одним целым, найти друг друга среди миллиардов по всему миру. Истинная любовь, ей-богу, была Экскалибуром[95] эмоций, и если вы распознаете ее при взгляде, если приблизитесь к этой возвышенности, лезвию, сверкающему из камня, ваша жизнь будет великим путешествием, даже если вы прожили всю жизнь в одном маленьком городке.

Салли знавал любовь, но никогда истинную любовь. Истинная любовь не определялась готовностью умереть за того, кого любишь. Это было ее частью, но небольшой. Черт, он был готов умереть за женщину, которую любил, за женщину, которую не любил, и даже за несколько страшненьких женщин, к которым испытывал антипатию, так он и остался с одним глазом, одним ухом и с одной рукой. Истинная любовь означала готовность жить ради женщины, бывшей другой камерой твоего сердца, работать на износ ради нее, если необходимо, знать ее мысли, как знаешь свои, любить ее, как любил себя, заботиться о ней больше, чем обо всех мирских вещах до конца своих лет. Была героическая и воодушевляющая жизнь, более волнующая, чем десять тысяч экспедиций по десяти тысячам Амазонок!

Салли посмотрел в зеркало заднего вида на Грейс Эхерн, сидящую на заднем сидении с храбрым юным Трейвисом.

— Что это? — спросил Брайс.

Когда Салли взглянул на писателя, то подумал, что вопрос был вызовом его совершенно невинному вниманию к Грейс. Но Брайс наклонился вперед, всматриваясь через работающие стеклоочистители и валящий снег.

Впереди на улице стояли мужчина и женщина, бок о бок, но на расстоянии шести футов между собой, блокируя обе полосы. Они были одеты не по погоде, она в простом черном коктейльном платье, он в смокинге. От них веяло чем-то драматическим, как будто улица была сценой, а они собирались показать ошеломляющее действо, он иллюзионист, а она его почти-исчезнувшая-в-летящих-голубях помощница. Когда Салли затормозил и остановился менее чем в двадцати футах от них, то увидел, что они были, даже в лучах яркого уличного освещения, необыкновенно привлекательными людьми, более яркими, чем кинозвезды.

Грейс сказала с заднего сидения:

— Точно такие же. Они похоже на тех двух, что были на кухне Мериуэзера Льюиса, те, что сказали: «Я ваш Строитель», а затем уничтожили всех и свили коконы.

— Нам не нужен этот бой, — сказал Брайс.

Салли включил заднюю передачу, проверил зеркало заднего вида, и к черту все, если такая же пара не стояла на улице за ними. Четыре Строителя, по одному на каждого, кто был в «Хаммере».

* * *

Пустынность и пустота. Пустынность и пустота. Темнота на поверхности океана. Так это было; и так будет снова.

Дух двигался по поверхности океана, и был свет. Солнце не отвечало потребностям Виктора Безупречного, и все же свет в мире останется. Но после Коммуны не будет глаз, чтобы видеть его, не будет кожи, чтобы чувствовать тепло.

Вознесенный на новые вершины четкости и силы мышления огненно-оранжевыми капсулами, кислотно-желтой таблеткой, Виктор идет, чтобы подумать, и думает о мертвом мире. Являясь ярчайшим провидцем, он вглядывается в будущее, в то время, когда ничего не летает, ничего не ходит, ничего не ползает, ничего не скользит и ничего не плавает, в то время, когда мало что растет, а то, что растет, не разрастается, время пустых небес, бесплодных земель, мертвых морей.

В этом возвышенном настроении он подходит к комнате, где он мог провести наиболее интересную встречу с Финансистом, если бы этот дурак правильно интерпретировал одну небольшую заминку, которая не могла привести к катастрофе. Здесь, с телохранителями в другой комнате, они бы встретились, только они двое — поначалу — чтобы обсудить, какое дополнительное оборудование, инвентарь и денежные средства потребуются на предстоящие месяцы.

Комната находится за небольшим вестибюлем и двумя парами пневматических дверей, которые со свистом — одна, потом другая — входят в стены. Она круглая, тридцать футов в диаметре, с куполом. Толстые бетонные стены и куполовидный потолок покрыты звукоизоляционной доской, с количеством слоев, как у слоеного теста, а сверху серый на вид обивочный материал и тысячи шестидюймовых в длину обитых снаружи конусов. Во времена холодной войны паранойя диктовала необходимость гарантий выживания; даже на такой глубине взрывозащищенное сооружение, постройкой которого занимались самые надежные архитекторы-патриоты, они посчитали обязательным оснастить комнатой, из которой не вырвется ни слова в коридор или сопредельное пространство, где может выстрелить дробовик, не привлекая внимания. Здесь крик звучит как шепот, но даже слова, сказанные шепотом, четкие, как крик.

Виктор ожидает увидеть серую восьмипанельную ширму на колесиках, стоящую у дальнего конца комнаты, но не ожидает увидеть стол на трех ножках с очередным предписанием всего несколько минут спустя после предыдущего предложения. Стол со стоящими на нем бутылкой холодной воды и черным блюдцем ожидает прямо в дверях, ведущих из вестибюля. На блюдце две маленьких белых капсулы, одна желтая капсула побольше, одна пятиугольная розовая таблетка и один голубой шарик размером с конфету «Эм-энд-Эмc».

Это беспрецедентное количество и разнообразие улучшенных искусственным интеллектом добавок, представленных на одном блюдце. Поэтому Виктор Безупречный предполагает, что его великолепные мозговые волны и другие физиологические данные, постоянно передающиеся телеметрически, предупредили его персонал о том факте, что он на краю умственного прорыва, рядом с волной, ведущей к новым высотам восприятия, вероятно, поднимающихся до грани мыслей и идей настолько революционных и настолько крайне мудрых, что удивят даже его, хотя его непросто — если вообще возможно — удивить. Он запил все пять элементов холодной водой.

С удовольствием предвкушая эффект от искусных добавок, Виктор пересекает комнату к ширме и откатывает ее в сторону. На каталке лежит обнаженный репликант, глаза закрыты, как бы в стазе[96], ожидая указаний. Он идентичен по виду с Финансистом, который не ушел бы живым из этой комнаты. При всем своем состоянии и могущественности, этот дурак, кажется, никогда не понимал, что с помощью такой малости, как один его волосок, его можно скопировать, и он станет лишним. Зачем пускать слезу перед ним и умолять о больших денежных вложениях, о большей поддержке, когда он будет заменен покорным Членом коммуны, с которым можно быть уверенным, что все необходимое будет исполнено немедленно?

Из-за Виктора грудной голос, возможно, грубый, но сглаженный до кристально-чистого шепота комнатой, произносит:

— Я доволен.

* * *

Надеясь отвлечь стеклолицее, стеклоплюющее создание от главной спальни и мыслей о чердаке, где пряталась Коррина, Расти поспешил вниз по лестнице. Свет из коридора находился за ним, впереди только отфильтрованный бурей свет, давивший на окна первого этажа, но не пробивавшийся через них. Насколько знал, он мог спускаться в руки женщины в голубом платье или кого-то, как она, или кого-то невообразимо более странного.

В фойе он не колебался перед тем, как включить свет. И обнаружил, что один.

Стеклолицее существо спускалось по лестнице в погоне за ним, и Расти отступил к парадной двери, почти открыл ее, но отскочил обратно, когда увидел лицо мужчины в одном из окон, расположенных по бокам двери. С красотой любимца женщин, парень имел такую обаятельную улыбку, которая могла продать что угодно кому угодно, даже мертвому надежду. Расти не сомневался, что это был один из восьмерки, которая маршировала на улице ранее.

На лестничной площадке стеклолицее существо упало, разбилось, и Расти повернулся посмотреть на блестящие осколки создания, разлетевшиеся по нижнему пролету лестницы. Когда осколки упали, они каким-то образом превратились в миниатюрных стеклянных мужчин различных размеров, десятки и десятки. Их конечности отвалились, когда они упали, и лежали, дрожа, на ступеньках. Дюжина их переместилась невредимыми в фойе, где они ползли или ковыляли то так, то сяк, возможно, в поисках него, но не могли узнать, где он, затем сталкивались, ударяясь и разбиваясь на осколки.

Война никогда не приводила Расти Биллингема близко к грани безумия, но с каждой минутой невозможные события этой ночи отталкивали его все дальше от спокойного центра здравого рассудка к его внешней границе. Он знал, что не галлюцинировал, однако то, что он видел, не поддавалось объяснению и намекало на галлюцинацию, если не на бред.

Стеклянные статуэтки не могли ни ползать, ни ходить, как эти. Когда они разбивались одна о другую, осколки не должны были дергаться, как змеи, когда им отрубают головы, но эти стеклянные конечности, туловища и головы делали именно это, разламываясь на все более и более мелкие кусочки, пока вдруг не останавливались.

Если стеклолицее чудовище было машиной убийства, как и женщина в голубом платье, что-то, судя по всему, ее сломало.

Зазвонил дверной звонок.

Расти намеревался направиться по коридору на кухню, надеясь вырваться через заднюю дверь и увлечь этих существ прочь от дома. Но что-то вышло из темной гостиной, заблокировав его побег.

Его разум переместился с окраин здравого рассудка к его границе.

* * *

Виктор Безупречный обладает всеми воспоминаниями исходного Виктора. Поэтому он знает значение слов, произнесенных позади: Я доволен.

Более двухсот лет назад, вскоре после того, как Девкалион убил невесту Виктора, Элизабет, на берегах озера Комо, великий ученый и создатель людей вернулся в Женеву. Там, стоя на коленях на кладбище, клянясь отомстить, его создание сказало ему язвительно из темноты: Я доволен, жалкий негодник! Ты решил жить, и я доволен.

Девкалион имел в виду, что теперь боль его создателя так же сильна, как и его, и они оба будут страдать остаток своих дней, Виктор за то, что потерял благодаря своей гордости и неосторожным исследованиям, а Девкалион был навсегда обречен быть чужим, единственным в своем роде.

Виктор Безупречный оборачивается и видит гиганта, который уже прожил столетия, до того, как он сам восстал, чтобы заменить исходного Виктора в Новом Орлеане. Ни малейшего страха в нем не возникает. Скорее, его исключительный интеллект заинтересован, его любопытство становится острым, как скальпель.

Девкалион говорит:

— Очень давно ты рассказал свою историю Роберту Уолтону, тому человеку на борту ледокола в Арктике. Его письма и журналы использовала Мэри Шелли для своего рассказа. Уолтон сказал, что ты умер на корабле и сфабриковал тошнотворную историю о том, что я посетил твое смертное ложе и раскаялся ему. Сколько ты заплатил Уолтону, чтобы он сказал о твоей гибели на этом судне?

— Не я, — отвечает Виктор Безупречный. — Твой создатель заплатил ему, и щедро. Ты забыл, что я не тот, кто создал тебя. Я всего лишь его клон.

— Ты — это он, кем бы он ни был, — настаивает гигант. — Он в тебе, все его знания и все его грехи. Ты — его концентрат. Используя доверчивого Уолтона, ты показал себя миру дефектной, но сострадательной, любящей, благородной фигурой, многое переставив с ног на голову и так решительно представил правильным все неправильное, что делал. Каждый раз, когда я читал твои слова, страницы смердели твоим фальшивым смирением, выраженным с таким же лицемерием, как и с чрезмерностью.

Создание подходит и кажется с каждым шагом больше. Но Виктор Безупречный не отступает. Он не знает, как. Кроме того, он неуязвим для него.

Девкалион говорит:

— Страницы воняли твоей бездонной жалостью к себе, так плохо замаскированной, к сожалению, кривлянием твоего многословного самоосуждения, хитрым свойством твоего раскаяния, как у материалиста, которого заботит не Бог и поэтому это не раскаяние вовсе, а только безысходность от последствий твоих действий. На протяжении веков я был монстром, а ты — исполненным благих намерений идеалистом, утверждающим, что исправишь все, что натворил, если только выпадет шанс. Но такие, как ты, не исправляют. Ты делаешь такое же зло снова и снова, даже с большим пылом, вызывая даже большие страдания, потому что ты неспособен признать ошибку.

— Я не совершал ошибок, — с уверенностью заверяет его Виктор Безупречный, — и не был твоим создателем.

Увеличиваясь в размерах, гигант говорит:

— Ты мой создатель.

— Это твоя ошибка, которую ты, судя по всему, неспособен признать. Я не Виктор, а Виктор Безупречный.

Девкалион кладет руки на плечи Виктору, сжимая так сильно, что невозможно ими подвигать или вырваться.

— Я был когда-то монстром, когда ты создал меня, — говорит гигант. — Полон ярости и горяч на убийство. Но молния мне дала свободу воли… и переделала меня за прошедшие столетия. Я больше не монстр. Но ты монстр, которым был всегда.

— Отпусти меня, — требует Виктор.

Гигант ничего не говорит, но странный свет пульсирует в его грозных глазах.

— Посмотри на себя в зеркало, — предлагает Виктор. — Ты хочешь, чтобы нормальная часть была так же изуродована, как и другая? Или я должен вместо этого заставить твой череп взорваться и покончить с тобой навсегда?

— У тебя нет надо мной такой силы, какая была у него.

— О, — не соглашается Виктор, — я совершенно уверен, что есть.

* * *

Воронкообразное облако наноживотных высосало Всадника с пола, растворив его, когда он встал, и включило его в состав роя, загрязнявшего воздух у потолка, кружащего зловеще над большей частью гостиной, увеличившись теперь за счет массы проглоченной жертвы.

Карсон и другие до сих пор оставались парализованными, все еще боясь, что если двинутся, то превратятся в цели.

Рой встряхивался, как прежде, более темный и, по-видимому, переполненный так же, как грозовые тучи беременны дождем. Затем облако начало извергать вещи, как будто выплевывая их: человеческую ступню, со ртом на ступне, со скрежещущими зубами; то, что было похоже на пару почек, висящих подседельными сумками на бьющемся сердце; абсурдно большой нос с покачивающимися пальцами, высунутыми из ноздрей… Кисть руки упала на ковер, и на тыльной ее стороне, расположенные высоко, как у краба, находились глаза, которые очень походили на человеческие.

Рука побежала по полу, беззубая, но все равно тревожащая, и Карсон закричала — «Майкл!» — но у него была та же идея, что побудила ее закричать. Он уже заталкивал троих детей в соседнюю столовую.

Если бы они смогли добраться до кухни, то между ней и столовой была дверь, и еще одна между ней и нижним коридором. Они могли бы удержать рой снаружи и обосноваться там.

Они были в центре столовой, когда женщины в фартуках начали проталкиваться через дверь из кухни. Еще один Строитель проник в заднюю часть дома.

* * *

После неудачного штурма KBOW Сэмми Чакраберти был не в настроении праздновать. Он знал, что грядет худшее. Он неотступно кружил по крыше, проводя наблюдение с каждой стороны радиостанции.

Он больше всего беспокоился о задней части здания, где радиовещательная башня поднималась в падающий снег. В пятидесяти ярдах за ней лежал небольшой лесок, после которого был луг и мотель. Он не мог видеть ни огней мотеля, ни луг за сосновой рощей, но считал, что должно быть несложно приблизиться к KBOW пешком под покровом тех деревьев.

Когда он стоял, вглядываясь через открытые перекладины в сторону леса, на автостоянку пригрохотал грузовик. Он поспешил через крышу к своей исходной позиции, рухнул на колени перед парапетом и через амбразуру увидел мужчин — или существ, похожих на мужчин — вываливающихся из кузова другого сине-белого грузовика. У некоторых из них было оружие, и они начали распылять пули по зданию.

Сэмми открыл по ним огонь из «Бушмейстера».

* * *

Шеф Рафаэль Джармилло и заместитель Нельсон Стернлаген, равные по должности, как и все Члены коммуны были равны — поэтому никто из них на самом деле не лидировал и никто не следовал — провели двух Строителей через сосны, расположенные за KBOW. У Джармилло были дубликаты ключей Уоррена Снайдера, но он бы уступил их без колебания Стернлагену, если бы по какой-либо причине заместителю стало более эффективно быть тем, кто откроет заднюю дверь.

Они приостановились на границе леса, подождали, пока не услышали стрельбу, а затем побежали по снегу к радиовещательной башне.

* * *

Два Строителя перед «Хаммером» начали двигаться к нему, как и те двое, что были за ним. Они приблизились не беспорядочно или на бегу, а с улыбкой и необъяснимой неторопливостью, что наводило на мысль о том, что они были уверены в триумфе.

Салли Йорк был не из тех, кто защищает свою позицию, когда есть возможность из нее атаковать. Никто не был мертвее тех, кто не рисковал, когда все находилось под риском.

Как будто записался глубоко в сознание достаточного количества героев романов-вестернов, чтобы знать глубинные процессы мыслительной деятельности Салли, Брайс Уолкер сказал:

— Сделаем это.

Даже если это были какие-то машины-убийцы, а не люди, которыми они казались, Салли выбрал заняться мужчиной в смокинге вместо женщины в черном коктейльном платье, потому что благородство нельзя на время отменить, когда оно было привычкой всей жизни.

Уверенный в исключительной силе сцепления и стойкости к плохой погоде «Хаммера», Салли надавил ногой на газ, и большой внедорожник, не забуксовав, понесся вперед. Смокинговый сукин сын не увернулся с пути, как поступило бы большинство трусливых изнеженных парней. «Хаммер» сильно его ударил, встряхнув все внутри, и затем случилось что-то, казавшееся подтверждением, что он, должно быть, эстрадный фокусник, которым и казался.

Строитель не упал, он стоял на земле, а внедорожник разделился вокруг него, растворился вокруг него. Двигатель заглох, может быть, прекратил свое существование, фары вырубились, и автомобиль, задрожав, остановился. Строитель стоял теперь прямо перед ветровым стеклом, в своеобразных тисках «Хаммера» из стали и деталей грузовика, саркастически улыбаясь, как бы говоря, что удар был чертовским наслаждением, большое спасибо. Существо положило расправленную ладонь на ветровое стекло, и Салли Йорк подумал впервые за свою полную приключений жизнь, что конец близок: стекло разобьется, Строитель ворвется внутрь, они все будут уничтожены и отправлены в коконы.

Вместо этого волшебник нахмурился, открыл рот, вроде бы рыгнул, и из него извергнулся клубок ремней и вентиляторов. Его рука на ветровом стекле превратилась в сгусток из свечей зажигания и проводов. Его смокинг замерцал и почти исчез, а через мгновение он потерял весь человеческий вид. Он трансформировался в нечто похожее на твердую серую массу, отдаленно похожую по форме на человека, хотя из него торчали различные детали двигателя, как будто это была скульптура человека, сделанная из ненужных автомобильных деталей.

Салли интуитивно понимал, что Строитель перестал работать, как любая машина может зависнуть, если ее зубчатые колеса обездвижены металлическими опилками, забившимися между зубцами. Они были спасены.

С другой стороны, «Хаммер» был теперь бесполезен, и еще трое Строителей окружали их.

* * *

Обнаженная женщина, вышедшая из темной гостиной Коррины Рингуолд в фойе, не была блондинкой, как та в голубом платье, но была даже более красивой брюнеткой, менее реальной, чем любая ретушированная фотография любой пластифицированной и заботоксенной голливудской звезды. После того, как она вышла на свет и дала Расти момент полюбоваться своей физической совершенностью, ее нос завалился в череп, ее лицо сморщилось вокруг этой дыры, а затем завернулось внутрь, и голова потонула, исчезнув с глаз в отростке шеи.

Позади Расти, когда он пытался сохранить остатки разума, снова прозвучал дверной звонок.

Лицо брюнетки сформировалось на животе ее безглавого тела, ее груди теперь выглядели как выступы на лбу. Ее глаза были зелеными и свирепыми, а голос — обольстительный и торжествующий, когда она сказала:

— Я твой Строитель.

* * *

Находясь в захвате Девкалиона, уверенный в своей силе над гигантом, Виктор, тем не менее, решает изменить тактику:

— Зачем быть защитником их вида? Они хуже тебя. Они такие же люди, как и все, все человечество, и вдобавок ненавидят друг друга, сговариваются друг против друга, воюют друг с другом.

— И некоторые желают другим смерти, — говорит Девкалион.

— Да, за что-то, что называется долгом и за что-то, что зовется любовью — и это идеи, а не что-то реальное. Ты не можешь отрицать, что они живут ради похоти, ради жадности, чтобы завидовать и оправдывать насилие своей завистью, чтобы искать силу друг над другом и безжалостно ее применять.

— Большинство из них не такие, — говорит гигант. — Но среди них достаточно таких, как ты, Виктор, сбивающих их с пути снова и снова, коварных политиков и противных самим себе интеллектуалов, самодовольной элиты, совращающей их с их лучших качеств. По миру ходит змей, и подписав с ним соглашение, ты потратил свою жизнь — свои жизни — распространяя его яд.

Виктор знает, что находится на правильной стороне в этой дискуссии, и он не стесняется напирать дальше, в лицо:

— Они считают себя особенными, часть из них — бессмертными, но судя по миру, который они создали, это сточная труба из порока и эгоизма, из кишащего червями хлеба и нелепых цирков, становящихся все более мрачными год от года. Они претендуют на жизни, имеющие значение, при этом гонятся ни за чем иным, как за бессмысленным возбуждением.

— Потому что среди них такие, как ты, запекающие червей в хлеб и пишущие сценарии для цирков. Ты повторяешь тот же избитый аргумент.

— Но если нет другой причины, — говорит Виктор Безупречный, — то, несомненно, человек, такой старый, мудрый и разумный, как ты, должен ненавидеть их за непокорную индивидуальность, каждая личность отличается от другой, весь огромный, бурный океан из них, не фракция, организованная как скромно ползающие муравьи, бурлящий эксцентричностью, безграничным разнообразием страстей и предубеждений, пристрастий и неприязни, планов…

— Надежд и грез, — говорит Девкалион.

— … капризов и бесполезных индивидуальностей…

— Шарма и талантов, — говорит Девкалион, — способностей и добродетелей.

Ожидая, когда сила его интеллекта вознесется на беспрецедентные высоты, когда последний раунд дополнений свалит с ног, Виктор Безупречный не пытается освободиться от гиганта, но поднимает одну руку к неповрежденной половине татуированного лица зверя, нежно трогая его, почти так, как может его трогать любящий отец, и Девкалион не отстраняется от контакта.

— Определенно, ты видишь, — говорит Виктор, — что они не будут никогда едины, работать как один, объединяться без навыков в поиске величия. Они никогда не принесут в жертву свою индивидуальность для усовершенствования расы, не направят свои миллиарды сознаний и сердец к единой цели и тем самым не покорят природу и Вселенную навсегда.

— Бог бережет их от этого, — отвечает Девкалион.

А затем начинает происходить удивительное и неприятное.

* * *

Девкалион не знал, как можно было бы провести казнь, только бы этот Виктор, этот самопровозглашенный Безупречный, мог бы кануть в вечность вместе со всей своей мерзкой работой.

Конец пришел, когда он начал осознавать пульсации света, проходящие через его глаза. Раньше он видел этот феномен только в зеркалах или водоемах со спокойной водой. Сейчас же холодные белые волны света проходили через приподнятое лицо Виктора. В испуганных глазах клона тоже пульсировало свечение накаливания, хотя это было не внутреннее свечение, а отражение сияния глаз его палача.

Своим мысленным слухом Девкалион слышал бурю — и еще больше — той ночи, когда он был рожден из мертвого: нарастающие раскаты грома, сотрясавшие небеса, как будто срывая их, как камни свода под ударами землетрясения, но грохот и жужжание загадочных машин отражалось от стен старой ветряной мельницы, его мученические крики, когда он сопротивлялся своему созданию, пронзительный крик триумфа его создателя, безумная какофония. И в своем воспоминании он еще раз увидел первую вещь, которую видел, когда открыл глаза в ту давнюю ночь: колоссальные удары зигзагообразных молний, превращающих ночь в яркий день за окнами мельницы и трещащих в кабелях, с помощью которых Виктор направлял их в свой дьявольский механизм, не обычная молния обыкновенной бури, а молния беспрецедентной взрывной силы, живой свет.

Сейчас он чувствовал ту же необработанную силу, проходящую через него, через его руки в пальцы, в тело этого Виктора Безупречного. Одежда безумца задымилась и воспламенилась, но пламя не жгло руки Девкалиона. Кожа Виктора почернела и зашелушилась, его глазницы полностью осветились огнем, языки пламени выходили из его рта, и за считанные секунды он вывалился из захвата Девкалиона, превратившись в прах и фрагменты обуглившихся костей.

Более двух веков планирования утопии подошли к концу. Единственным значимым результатом, которого достиг Виктор, были многие тысячи жертв, и даже это казалось несущественным в сравнении с действиями Гитлера, Сталина, Мао и других, которые убивали десятками миллионов. Под всеми своими именами — Лебен, Гелиос и Франкенштейн — Виктор был маленьким человеком маленьких идей, большим только на серебристом экране кинотеатра своего сумасшедшего разума.

С расположенной поблизости каталки, когда горел Виктор, пыталось подняться обнаженное тело репликанта, но дернулось и упало обратно, мертвое. До сих пор Девкалион не осознавал, что конкретно этот Член коммуны был копией Президента Соединенных Штатов.

* * *

Когда трое Строителей подошли к выведенному из строя «Хаммеру», Салли Йорк сказал:

— Черт меня возьми, если я позволю этому так закончиться. Брайс, давай устроим с тобой этим троим мерзавцам такое несварение желудка, чтобы дать время Грейс и Трейвису убежать.

Он распахнул водительскую дверь и, издавая оглушительный боевой клич, выбрался под падающий снег с оружием и всем жизненным опытом выживания в безнадежных ситуациях. Он слышал, как Брайс выбрался через пассажирскую дверь, и подумал: «Слава Богу, это всегда здорово — задать паршивцам взбучку с хорошим человеком за спиной».

Он почти разочаровался, когда до начала сражения Строители одновременно развалились в обездвиженные кучи чего-то похожего на гравий, но не являющегося им.

* * *

Под звук стрельбы в дальней части здания шеф Джармилло и заместитель Нельсон Стернлаген добрались до задней двери KBOW, два Строителя сразу за ними. Джармилло передал ключ Стернлагену — он не вполне понимал, зачем — а Стернлаген передал его обратно ему, и они некоторое время стояли, уставившись на ключ в руке шефа. Они так и не вставили его в замок.

* * *

Лицо в брюшной полости безглавой женщины заявило: «Я твой Строитель». Рот широко растянулся, и из него вышла струя серебристой серой густой грязи — которая замерла в нескольких дюймах от лица Расти, задрожала в воздухе и упала на пол, как и безглавая женщина. Эта когда-то фантасмагорическая и грозная фигура была теперь похожа на безвредную кучу… чего-то.

Со все еще бешено стучащим сердцем Расти заметил, что фрагменты стеклоглазого мужчины продолжали разламываться, пока теперь не приняли форму небольших холмиков чего-то похожего на песок, но не песок. И дверной звонок больше не звонил.

Он включил свет на крыльце и нерешительно выглянул в окно. Судя по всему, на крыльце никого не было.

Когда он открыл дверь, красивого мужчины с улыбкой «я-могу-продать-тебе-что-угодно» уже не было. Ничего не осталось, кроме еще одной странной кучи… чего-то.

Расти стоял на холоде на крыльце, прислушиваясь к ночи. Он не слышал выстрелов. Воплей. Кадровый состав моделей, марширующих по улице. Появилась красивая пара немецких овчарок, уже не убегающих в ужасе, а бесцельно бродящих, нюхающих там и сям. Одна из них вдруг кинулась в свежевыпавший снег и перевернулась на спину, радостно пиная воздух.

Кошмар закончился так же неожиданно, как и начался.

Вернувшись в дом, Расти звал: «Коррина, Коррина» весь путь, пока поднимался по лестнице. К тому времени, как добрался до хозяйской спальни, он напевал ее имя.

* * *

За центральным компьютером Улья, в комнате, забросанной телами людей Виктора, Девкалион несколько часов работал, как одержимый, каким он, собственно, и был. В состоянии одержимости он творил чудеса с кладезью данных, уничтожая все, что показывало, как Виктор создал своих Членов коммуны и Строителей, в то же время оставляя достаточно подтверждений того, что он сделал.

В отличие от телефонов в Рэйнбоу Фоллс, в Улье они все еще работали. С легкостью, что позже навело на мысль, что ему кто-то помогал, Девкалион смог наладить онлайн-контакт с надежным репортером крупной новостной кабельной сети, которому раскрыл все многочисленные цифровые файлы, которые только что скомпоновал.

* * *

Карсон и Майкл должны были выбраться из этого дома скорби, в котором умерло четверо членов Церкви Всадников небесных — двое мужчин, одна женщина и ребенок. Карсон знала, как и Майкл, что они не могли бы спасти маленькую девочку, что никто не смог бы, даже тогда их враги были двумя колониями наноживотных, от которых не могло защитить никакое оружие. Они шли вместе в рассветных тенях от огромных вечнозеленых растений, укрывавших владение Сэмплзов. Ранний свет, чистый и золотистый, пробивался там и сям между нагруженными ветвями деревьев, освещая те части земли, куда выпадал снег, оставляя темными области, устланные отмершими иголками.

Буря прекратилась до первых лучей света. Теперь вибрирующие винты вертолета становились громче, громче и прошли над головой, вне поля зрения над деревьями. Она подумала, что экипаж, должно быть, из полиции штата Монтана или другого правоохранительного агентства штата. Вскоре небо будет заполнено вертолетами, а шоссе, ведущие в город, будут переполнены первыми корреспондентами и журналистами.

Карсон была невыразимо благодарна за то, что осталась жива, рука об руку с Майклом, но, как никогда прежде в ее рискованной жизни, она ощущала сильное чувство вины за то, что выжила, когда так много людей погибло. Ее любимый и заботливый муж, обычно легкий на веселье, не мог развеселить ее сейчас; но она бы полностью потерялась, если бы его не было рядом.

Они прошли мимо массивных стволов двух горных пихт, а впереди к ним шел Девкалион, там, где его мгновение назад не было. Они встретились в колонне света.

— Теперь это закончилось навсегда, — сказал гигант.

— Мы и прежде так думали, — напомнил Майкл.

— Но на этот раз нет ни единого шанса. Никакого. Я чувствую, что меня… зовут назад. Я должен был понять после Нового Орлеана, что если бы это на самом деле закончилось, мое путешествие в этом мире тоже должно было подойти к концу.

— А теперь оно закончится? — спросила Карсон.

— Оно заканчивается прямо сейчас, — сказал он. — Я вернулся только для того, чтобы подарить вам спокойствие, заверить вас, что Франкенштейн — это история, и что ваши жизни никогда снова не переплетутся с его. Будьте счастливы, живите в мире. Я должен идти.

Майкл протянул руку Девкалиону.

Гигант покачал головой.

— Я пришел не сказать «до свидания». Это не расставание навсегда.

Облако закрыло колонну солнечного света, и на них упала тень.

Девкалион сказал: «До встречи», и отвернулся от Карсон и Майкла.

Она ожидала, что он исчезнет в повороте, но он не покинул их в своей привычной манере. Он уходил в сумрак раннего утра под деревьями, хотя не растворялся, как тень в тенях. Вместо этого, когда он удалялся вглубь леса, в нем нарастало свечение, поначалу слабое, а затем ярче, ярче, пока он не стал сияющей фигурой, явлением чистого света. Когда на расстоянии он достиг колонны солнечного света, он слился с ней — и ушел.

Глава 65

Через девять ночей после того, как Девкалион доставил грузовик с детьми в монастырь святого Варфоломея, и через пять дней после того, как они на автобусе доехали домой, незадолго до семи часов вечера этого холодного октября, брат Сальваторе, также известный как брат Костяшки, вышел во двор из гостевого крыла и стоял, смотря в вечернее небо, в котором не сверкали звезды. Снег начал падать точно по часам. Он постоял под ним некоторое время, не чувствуя озноба.

* * *

В начале декабря прошло пять свадеб. Сначала они задумывались, как отдельные церемонии, но учитывая 3 298 смертей, городу Рэйнбоу Фоллс требовалось воодушевление и мотивация к дальнейшей жизни. Кто предложил общую церемонию и как она прошла, никто точно не помнит. Священники различных вероисповеданий согласились с манерой, в которой будет проведена церемония, церковь была заполнена до предела, и более двух тысяч собравшихся на площади снаружи слушали переносные громкоговорители, установленные, чтобы они могли разделить момент с теми, кто внутри.

Салли был слишком стар для своей невесты: факт, с которым никто бы не поспорил, но никто из его шаферов — ни Трейвис, ни Брайс — не допустили бы, чтобы кто-нибудь это сказал вслух, и никто так не поступил. Все невесты были красавицами, в том числе Грейс и Эрика Эддисона Хока. Ей-богу, самым любимым моментом всего события для Салли — за исключением слова «согласна» Грейс — был тот, когда юный Расти Биллингем спел песню, которую написал для Коррины.

* * *

Мистер Лисс был одним из героев — и таким ярким — и поэтому он был нарасхват для интервью. Люди хотели заплатить ему за рассказ своей истории, но он рассказывал ее бесплатно. Это заставляло Намми гордиться стариком.

Он продал маленький домик бабушки. Затем узнал, что мистер Лисс когда-то был кем-то, кого называют дипломированным общественным ревизором и хотел бы вернуться на эту работу, адвокат бабушки, следивший за наследством Намми, не отнесся подозрительно к старику. Кроме того, мистер Лисс на самом деле хорошо привел себя в порядок. Иногда Намми думал, что мистер Лисс больше не выглядит как мистер Лисс, а больше похож на мистера Чипса из того старого фильма о школе для мальчиков[97].

Так что сначала мистер Лисс взял Намми посмотреть что-нибудь потеплее, с пальмами и всем остальным, что звалось Калифорнией. Они остановились в небольшом мотеле, где все для Намми было удивительным, до тех пор, пока мистер Лисс не купил лотерейный билет. Он всегда говорил, что у него есть выигрышный билет в кошельке, но это было ложью. Не удивительно. Мистер Лисс пытался больше не врать, и обычно не врал. Но ему не нужно было врать, когда новый билет выиграл. Гигант в KBOW рассказал Намми, что все изменится за пятьдесят дней, и оно так и случилось, когда мистер Лисс выиграл больше денег, чем Намми мог сосчитать, если бы прожил тысячу лет.

Мистер Лисс купил дом с видом на море. Они с Намми проводили много времени на патио, разговаривая совершенно обо всем, и это было здорово. Мистер Лисс купил Намми настоящую собаку вместо набивной, которая была у него раньше. Эта ничего не говорила, если нажать на кнопку за ухом, но эта собака была куда веселее набивной. Наверное, лучшей вещью из всех было, когда мистер Лисс провез тело бабушки весь путь из Рэйнбоу Фоллс и похоронил ее снова на кладбище с пальмами, поблизости, так что они могли навещать ее каждую неделю.

К слову сказать, когда они положили бабушку в землю во второй раз, мистер Лисс сказал что-то, что Намми не понял, а мистер Лисс не объяснил. Старик посмотрел на ее гроб в могиле и сказал:

— Мэм, я никогда не смогу отблагодарить вас должным образом за все, что вы для меня сделали. Никто за всю мою жизнь не сделал столько. Вся моя радость, пока я буду жив — благодаря вам.

Это было лишено всякого смысла для Намми, потому что бабушка умерла до того, как мистер Лисс появился в Рэйнбоу Фоллс. Она никогда не встречалась со стариком. Но мистер Лисс имел в виду именно то, что сказал, потому что, когда он это сказал, его глаза были полны слез.

Это было тем, что зовется загадкой.

* * *

Когда пришли репортеры, Джоко подумал, что его жизнь снова будет полна палок. Палки, ведра и дубинки. Люди, бьющие его зонтами. Не представлял себе, что станет звездой телевизионного шоу для детей. Известного от края до края. «Прыгай с Джоко!» Самое лучшее — его снимали в Рэйнбоу Фоллс. Перевезли студию к нему. Нет необходимости выезжать из славного маленького домика в Голливуд. Голливуд: Юк. Блек. Га-а-а. Га-а-а. Кэк. Фе. Фа. Фу. И шапки! У него были сотни забавных шапок с колокольчиками, одна забавнее другой. Он жил с Эрикой, Эддисоном и Принцессой Крисси, и всегда будет. Но теперь у него был первый лучший друг, который был также продюсером и директором своего успешного телевизионного шоу. Сэмми Чакраберти! Телевизионный гений! Сто тридцать фунтов поразительных развлекательных идей! Трудно поверить, что Джоко когда-то был опухолью. Когда-то жил в сточной трубе. Когда-то ел мыло. Жизнь — странная штука. И удивительная.

* * *

В марте следующего года, выключив ночник, Карсон сказала Майклу:

— Приятных снов. Да, и мы беременны.

Он вздохнул.

— А я выгляжу так глупо в платье для беременных.

Примечания

1

Дао (кит., буквально — путь) — одна из важнейших категорий китайской философии. Конфуций и ранние конфуцианцы придали ему этическое значение, истолковав как «путь человека», то есть нравственное поведение и основанный на морали социальный порядок.

2

В научной фантастике: искусственное подобие человека.

3

Лицо, выдающее себя за другое лицо.

4

KBOW — реальная радиостанция, деятельность которой лицензирована на территории г. Бьютт, штат Монтана, США.

5

Peaches (англ.) — персики. Распространенное в Америке прозвище, дается за румяные пухлые щечки.

6

Салфетки, производящиеся компанией «Клинекс/Kleenex». Название салфеток стало нарицательным.

7

В названии улицы Беатрэк/Bear Track слово «Bear» переводится на русский как «медведь».

8

Байю Кейн/Bayou Cane — город в штате Луизиана.

9

Каджун — франкоязычный житель штата Луизиана.

10

Популярный негритянский музыкальный стиль южной Луизианы, соединяющий в себе танцевальные мелодии каджунов, ритмы блюзов и музыки стран Карибского бассейна. Такая музыка обычно исполняется небольшой группой на гитаре, стиральной доске и аккордеоне. Стиль появился в 1950-е.

11

Большой Легкий / Big Easy — прозвище Нового Орлеана, легкий в смысле приветливости к новым людям/гостям города.

12

Джонни Кэш/Johnny Cash (1932–2003) — американский певец, ключевая фигура в музыке кантри второй половины XX века.

13

Кристофер Эштон Катчер/Christopher Ashton Kutcher (род. 1978) — американский актер, ведущий и продюсер.

14

Ханна Дакота Фэннинг/Hannah Dakota Fanning (род. 1994) — американская актриса и модель.

15

Экссон Мобил Корпорейшн/Exxon Mobil Corporation — американская компания, крупнейшая частная нефтяная компания в мире, одна из самых крупных корпораций в мире по размеру рыночной капитализации.

16

Все четыре возгласа являются международными вариантами возгласа «ура!».

17

Можно перевести как «Джоко думает о жизни». Такой сайт действительно существует, правда, на нем написано, что он не имеет отношения к Дину Кунцу и его книгам.

18

«Уорлд Рестлинг Энтертейнмент/World Wrestling Entertainment — крупнейшая в мире федерация рестлинга. Основана в 1952 году.

19

По-видимому, выдуманная энергетическая компания. Есть компании с похожим названием, но в других районах США.

20

Данную фразу использовал Готфрид Лейбниц (1646–1716), немецкий философ и эрудит в сочинении «Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла».

21

«Маппет-шоу/The Muppet Show» — англо-американская телевизионная юмористическая программа, созданная Джимом Хенсоном. Выходила в 1976–1981 годах. Основными действующими лицами были куклы-маппеты.

22

Bicycle (англ.) — велосипед.

23

Игра слов. Piano (англ.) — в общем смысле фортепьяно, upright piano — пианино, т. е. буквально прямостоящее пианино в отличие от рояля. Но слово upright имеет также значение «честный».

24

Молочное стекло — непрозрачное матовое стекло, как правило, молочно-белого цвета, прессуемое в самых разнообразных формах.

25

Свинка Оливия — персонаж серии детских книжек, написанных и иллюстрированных Ианом Вудвардом Фолконером/Ian Woodward Falconer (род. 1959).

26

«Льядро/Lladró» — компания, образованная братьями Хуаном, Хосе и Висенте Льядро в Испании в 1953-ем году.

27

Название также связано с медведями. Именем Бруин обычно зовутся медведи, особенно в детских рассказах.

28

Имеется в виду фильм «Любовь находит Энди Харди» (1938).

29

Frost (англ.) — мороз.

30

Энергичная игра народной или кантри-музыки на струнных музыкальных инструментах, особенно на гитаре или джамбо, с широкой улыбкой.

31

Дональд Кларк «Донни» Осмонд/Donald Clark "Donny" Osmond (род. 1957) — американский певец, музыкант, актер, танцор, радиоведущий и в бывшем подростковый идол. Олив Мари Осмонд/Olive Marie Osmond (род. 1959) — американская певица, актриса, дизайнер кукол, а также участница семейной музыкальной группы «Осмонды/The Osmonds».

32

Уайетт Берри Стэпп Эрп/Wyatt Berry Stapp Earp (1848–1929) — американский страж закона, ганфайтер, картежник времен освоения американского Запада. Получил широкую известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерн.

33

Соус, используемый для пасты, состоящий из масла, сливок, чеснока и сыра пармезан.

34

Отсылка к роману «Степфордские жены/Stepford Wives» (1972), написанного Айрой Левиным/Ira Levin (1929–2007), в котором мужья заменили своих жен роботами.

35

Фантастическое животное из поэмы Льюиса Кэрролла (1832–1898) «Охота на Снарка/The Hunting of the Snark» (1876).

36

Часть лицевой стороны ладони под большим пальцем.

37

Халапеньо (исп. jalapeño) — сорт овощного перца.

38

Лаура Кэтрин Шлезинджер/Laura Catherine Schlessinger (род. 1947) — американская ведущая ток-шоу, социально-консервативный комментатор и автор.

39

Филлип Кэлвин «Фил» Макгроу/Phillip Calvin "Phil" McGraw (род. 1950) — американский психолог, писатель, ведущий телевизионной программы «Доктор Фил».

40

«Начало/Inception» (2010) — научно-фантастический триллер Кристофера Нолана, основанный на идее осознанных сновидений.

41

SWAT — подразделения в американских правоохранительных органах, которые используют легкое вооружение армейского типа и специальные тактики в операциях с высоким риском, в которых требуются способности и навыки, выходящие за рамки возможностей обычных полицейских.

42

Колин Клайв/Colin Clive (1900–1937) — британский актер, создавший образ доктора Франкештейна в двух классических фильмах ужасов 1930-х годов.

43

«Общество красных шляп/Red Hat Society» — общественная организация, образованная изначально в 1998 году в США для женщин от 50 лет и старше, но сейчас открыта для женщин всех возрастов. В 2011 году организация имела 40000 филиалов в США и 30 других странах.

44

Специальное оружие, используемое полицией. Внешне напоминает электрический фонарик. С расстояния в 5 м в тело преследуемого выпускаются два небольших дротика с зарядом в 15 тыс. вольт, которые временно парализуют преступника, не вызывая отдаленных последствий.

45

Перемещение содержимого полого органа в направлении, противоположном физиологическому, в результате сокращения его мышц.

46

Крис (либо керис) — национальный кинжал с характерной асимметричной формой клинка. Появился на острове Ява, распространен по всей Индонезии, на Филиппинах и в Малайзии.

47

Набкери/Knobkierrie — африканские дубинки (палицы), которые использовались преимущественно в южной и восточной Африке. Обычно имеют большой шар на одной из сторон, который можно использовать для метания в животных на охоте или наносить удары по голове врага.

48

Духовая трубка — духовое оружие (пневматическое оружие, в котором для сжатия воздуха используется мускульная энергия легких человека).

49

Тонто/Tonto — выдуманный персонаж, представитель коренных американских народов, компаньон Одинокого Рейнджера, популярный герой американских вестернов, созданный Джорджем Вашингтоном Трендлом/George Washington Trendle (1884–1972) и Фрэном Гамильтоном Страйкером/Francis Hamilton Striker (1903–1962).

50

Кемо сабе/kemo sabe — так обращается к рейнджеру Рейду индеец Тонто в знаменитой американской радиопостановке 1930-х гг. "Одинокий рейнджер".

51

«Паутинка Шарлотты/Charlotte’s Web» — детская книга американского писателя Элвина Брукса Уайта (1899–1985), впервые опубликованная в 1952 году.

52

«Пег-борд/Peg Board» — торговая марка перфорированной панели с предварительно просверленными равномерно расположенными отверстиями. В отверстия вставляются колышки или крючки для поддержки различных элементов.

53

«Буря столетия/Storm Of The Century» — американский мини-сериал 1999 года, снятый по сценарию Стивена Кинга режиссером Крейгом Баксли.

54

Национальная ложа покровителей сельского хозяйства/National Grange of the Patrons of Husbandry — старейшая фермерская организация страны. Основана в 1867. В 1870-е возглавляла движение грейнджеров.

55

Фатом — морская сажень, английская единица длины = 6 футам или 182 см.

56

«Уиндекс/Windex» — чистящее средство для стеклянных и твердых поверхностей, производящееся с 1933 года.

57

Фрэнк Моррисон Спиллейн/Frank Morrison Spillane (1918–2006) — американский писатель, автор популярных произведений в жанре «крутой детектив». Написал более 20 романов тиражом более 140 млн. экз.

58

Джон Данн Макдональд/John Dann MacDonald (1916–1986) — американский писатель. Писать начал в середине 1940-х годов, главным образом из-под его пера выходили научно-фантастические и детективные произведения.

59

Стивен Хантер/Stephen Hunter (род. 1946) — американский писатель и кинокритик.

60

Винс Флинн/Vince Flynn (род. 1966) — популярный американский писатель, автор политических триллеров.

61

«Капля/The Blob» — американские фильмы ужасов (1958, 1988). По сюжету из космоса на землю падает метеорит, содержащий в себе некоторую субстанцию, похожую на каплю, которая пожирает все живое.

62

Syfy Universal (Syfy) (первоначальное название — Sci Fi Channel) — американский кабельный телевизионный канал, открытый в 1992 году. Специализируется на показе научно-фантастических, фэнтезийных, паранормальных, мистических, хоррор-сериалов и фильмов, а также транслирует разнообразные развлекательные реалити-шоу.

63

Джеймс Мейтленд Стю́арт / James Maitland Stewart (1908–1997) — американский киноактер, который знаменит прежде всего тем, что за полвека создал обширную галерею «маленьких людей» большой Америки.

64

Суккуссия — шум плеска, прослушиваемый в полости тела (например, в плевральной полости) при наличии в ней большого количества жидкости, если эта жидкость внезапно приходит в движение или если она специально приводится в движение путем встряхивания тела человека.

65

Лига плюща / Ivy League — ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Считается, что члены лиги отличаются высоким качеством образования.

66

Имя Трейвис / Travis имеет французские корни, и его значение можно перевести как «пересечение, перекресток». Вероятно, Салли выдумал свое значение этого слова, чтобы подбодрить Трейвиса.

67

Predator (англ.) — хищник.

68

Фленшерный нож — напоминающий хоккейную клюшку нож, который служит для разделки китовых туш.

69

Дословный перевод, данный в тексте, лучше отражает то, что хотела сказать Долли. В русском синодальном переводе соответствующая строчка Притчей звучит следующим образом: «Светлый взгляд радует сердце».

70

Луис Ламур/Louis L’Amour (1908–1988) — американский писатель, наиболее знаменитый и плодовитый автор вестернов.

71

Элмер Стивен Келтон/Elmer Stephen Kelton (1926–2009) — американский журналист и писатель, известный в т. ч. по своим вестернам.

72

Перегородка преддверия носа.

73

Йеллоустон находится на северо-восточном краю равнины реки Снейк, гигантской арки, вырезанной в горах, которая прослеживает путь Северо-Американской тектонической плиты через центр активности земной мантии за последние 17 миллионов лет. Современные пейзажи парка отражают последние проявления активности этого центра, расположенного тут совсем близко к поверхности земли под земной корой. Йеллоустоунская кальдера — самая большая вулканическая система Северной Америки. Часто ее называют «супервулканом», так как она образовалась в результате катастрофического извержения 640 тысяч лет назад.

74

«Над пропастью во ржи/The Catcher in the Rye» — роман (1951) американского писателя Джерома Сэлинджера/Jerome David Salinger (1919–2010). Подробное описание внешности Холдена в романе не дается. Рожденный для обеспеченной и привилегированной жизни, Колфилд смотрит свысока на элитарный мир, в котором он живет. Он подвергает сомнению ценности своего общества и порой отвергает принятые в нем правила поведения. Холдену свойственны наблюдательность, самоанализ, язвительность, цинизм и сарказм.

75

«Стерно/Sterno» — Легковоспламеняющееся углеводородное желе, поставляемое в банках для использования в качестве топлива для кулинарных печей.

76

Насекомое-вредитель.

77

Бугалу/Boogaloo — стиль латиноамериканских танцев и музыки, особо популярный в США в 1960-е годы.

78

Популярный в Америке ритм-н-блюз танец, в котором танцоры делают движения руками и ногами, подражая курице. Впервые показан в музыкальной комедии «Братья Блюз» (1980) режиссера Джона Лэндиса с Джоном Белуши и Дэном Эйкройдом в главных ролях.

79

Первый фильм с названием «Маленькие женщины/Little women» по одноименной книге вышел в 1917 году в Великобритании, затем книга многократно экранизировалась под этим же либо похожим названием.

80

Ханаан — древнее название Палестины, Сирии и Финикии.

81

Эсе/Ursa (англ.) — Медведица (в созвездиях Большой и Малой Медведицы/Ursa Major и Minor). Продолжение ряда названий улиц в Рэйнбоу Фоллс, связанных с медведями.

82

Игра слов: reincarnation (англ.) — реинкарнация, carnation (англ.) — гвоздика.

83

Сандро Боттичелли (итал. Sandro Botticelli, настоящее имя Алессандро ди Мариано ди Ванни Филипепи (итал. Alessandro di Mariano di Vanni Filipepi; 1445–1510) — великий итальянский живописец, представитель флорентийской школы живописи.

84

Томас Кинкейд/Thomas Kinkade (1958–2012) — американский художник, отличался распространением печатных репродукций своих работ, в частности его картины часто встречаются на пазлах.

85

Пол Ревир/Paul Revere (1734–1818) — американский ремесленник, серебряных дел мастер во втором поколении. Один из самых прославленных героев Американской революции.

86

День независимости — основной государственный праздник в США, отмечаемый 4 июля в честь принятия Декларации независимости.

87

Бальза (исп. balsa — «плот») — монотипный род деревьев семейства Мальвовые (подсемейство баобабовые), произрастающее, в частности, в Южной Америке. Редкая порода, древесина ее в сухом виде чрезвычайно мягкая и легкая.

88

Вообще говоря, термин кооптация подразумевает включение кого-либо куда-либо (например, в состав какого-либо органа). Но в контексте повествования его следует воспринимать как переход на сторону противников (не людей).

89

Видимо, идет отсылка к истории Детройта. В XX веке город стал крупным автопромышленным центром. Во второй половине столетия из-за бензинового кризиса Детройт пришел в упадок, многие его заводы закрылись, население разъехалось, оставив целые районы города заброшенными.

90

В дальнейшем монастырь называется святым Бартом, потому что в английском языке аналог библейского Варфоломея читается и пишется как Бартоломью/Bartholomew.

91

Территория, расположенная в Калифорнии.

92

Норман Бейтс/Norman Bates — вымышленный персонаж, психопат, страдающий раздвоением личности, созданный писателем Робертом Блохом, персонаж знаменитого триллера Альфреда Хичкока «Психо/Psycho» и его сиквелов. Прототипом Нормана Бейтса является реальный убийца Эд Гейн.

93

Чарльз Миллз Мэнсон/Charles Milles Manson (род. 1934) — американский маньяк-убийца, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 году совершили ряд жестоких убийств.

94

Аниматроника — методика, применяемая в кинематографии, мультипликации, компьютерном моделировании для создания спецэффектов подвижных искусственных частей тела человека. Робот-аниматроник — модель, запрограмированная на все необходимые движения, включая мимику. Скелет и сервомоторы, управляющие моделью, скрыты под искусственной кожей.

95

Экскалибур — меч короля Артура, вытащившего его из каменной глыбы, доказав тем самым право на престол.

96

Стаз — остановка кровотока или тока других жидкостей организма.

97

Речь идет о фильме «До свиданья, мистер Чипс/Goodbye, Mr. Chips» (1939, Великобритания). Действие происходит в одном из городков викторианской Англии, куда приезжает новый учитель — мистер Чипс. На протяжении фильма старый учитель вспоминает свою долгую жизнь и многолетнюю преподавательскую карьеру в школе-интернате для мальчиков. Лейтмотивом картины является разрушительное воздействие войн на британское общество: сюжет охватывает начало франко-прусской войны и заканчивается приходом Гитлера к власти.

Content

Дин Кунц
«Франкенштейн: Мертвый город»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Примечания