Андрей Пауль

Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда

Введение

В Средние века восточную часть Германии, примерно половину её нынешней территории, населяли славянские племена. В современном административном делении Германии бывшими славянскими являются федеративные земли Мекленбург-Передняя Померания, восточная часть земли Шлезвиг-Гольштейн, Бранденбург, Берлин, Саксония-Анхальт, Саксония, северо-восточная часть земли Нижняя Саксония, большая часть Тюрингии и большая часть Баварии. Отдельные славянские колонии и поселения существовали и намного западнее, доходя до Рейна и Северного моря, а также в Скандинавии. Несмотря на то, что история некогда населявших Германию славян чрезвычайно интересна и насыщена значительными событиями, без которых невозможно было бы представить себе средневековую историю многих европейских государств и Европы в целом, за пределами Германии об их существовании знают лишь единицы.

Некогда мощные славянские княжества и государства пали под натиском более сильного противника, а их потомки практически полностью вымерли или ассимилировались и стали немцами, утратив свои традиции, культуру, язык и самосознание. Из некогда огромных территорий, в настоящее время в Германии сохраняется лишь небольшой анклав лужицких сербов, являющихся потомками одной из ветвей этих средневековых славян, и насчитывающих, по самым оптимистичным подсчётам, не более 20000-30000 человек. Практически полное угасание славянства в Германии неизбежно привело к отсутствию историков из числа их потомков, как и вообще к крайне ничтожному числу историков из других славянских стран, специализирующихся или занимающихся историей германских славян. В послевоенное время изучением истории славянства в Германии занимались практически только немецкие археологи и лингвисты, труды которых в большинстве своём никогда не переводились на русский и остаются по большей части неизвестны русскоязычному читателю. А между тем в Германии к настоящему времени накоплен и частично систематизирован огромный материал, как археологический, так и лингвистический, фольклорный и источниковедческий, позволяющий говорить об истории германских славян и роли их в средневековой европейской истории уже вполне конкретно на основании многочисленных фактов.

Разумеется, ввиду огромного объёма материала, даже очень поверхностное его рассмотрение невозможно в рамках одного издания, потому данная работа и не ставит перед собой такой цели. Внимание в ней будет сосредоточено лишь на одной небольшой, самой северо-западной части славянских племён Германии, известных в историографии как ободриты. Но даже и в этом случае приведённый здесь материал никак не претендует на полное рассмотрение истории ободритов и предназначен, в первую очередь, для ознакомления широкого читателя с таким малоизвестным и очень интересным разделом истории Средневековья, как история северо-западных славян.

О наиболее раннем периоде истории славян в Германии практически ничего неизвестно. Ранние источники – преимущественно хроники Франкской империи – застают их здесь в VII веке н. э. и представляют уже как давних союзниках или же наоборот противников франков в их войнах с соседними саксами. Во второй половине VIII века, когда в результате присоединения Саксонии границы Франкской империи начинают доходить до Эльбы, сообщения о славянских племенах, ставших теперь уже прямыми соседями франков, начинают упоминать первые подробности относительно расселения и названий отдельных племён. В это время славянские племена имели как собственные княжества, так заселяли отдельные области на соседних территориях немецкого государства, признавая, при этом, верховную власть франкских императоров. Славяне селились племенами, объединявшимися в племенные союзы в ранний период зачастую на основе общего происхождения и культурной близости. Впоследствии такое деление становилось всё более и более размытым, и новые сильные славянские княжества и королевства нередко объединяли в одном государстве уже разные по происхождению племена.

Заселявшие восточную часть современной Германии славяне говорили на западнославянских языках, разделяясь в то же время на две достаточно заметно отличавшиеся между собой группы: северно-лехитскую и сербско-лужицкую. Отличия этих групп были не только в языке, но и в материальной культуре, обычаях и социальной структуре. Южная, сербско-лужицкая группа, по родству стояла ближе к соседним с ними славянским племенам Чехии и южной Польши. Северно-лехитская же, северная группа, была ближе к славянам северной Польши.

Однако от собственно поляков северные лехиты также отличались довольно сильно. Эту, самую северозападную часть славян, в историографии обычно называют балтийскими или полабскими славянами. Во избежание путаницы с одноимённым маленьким племенем полабов, далее мы будем использовать термин «балтийские славяне» для общего обозначения всей северной группы славянских племён Германии, а полабами называть уже конкретное маленькое племя, жившее к северу от Эльбы.

Карта расселения балтийско-славянских племён

География расселения балтийских славян довольно широка и, начинаясь на северо-западе на полуострове Вагрия у южной границы Ютландии, доходила на востоке до Вислы. На юго-западе её границы выходили за Эльбу, приблизительно доходя до районов современных городов Гамбург и Брауншвайг, а на юге доходили до рек Спрея и Гавола, в районах современных городов Берлин и Бранденбург, гранича там с сербско-лужицкой группой западных славян. В пределах современных государств балтийские славяне населяли примерно шестую, северо-восточную, часть Германии и около четвёртой, северной, части Польши, занимая всё южное побережье Балтики от Дании до Пруссии.

Балтийские славяне говорили на диалектах так называемой северно-лехитской группы западнославянского языка. Характерными особенностями их языка было сохранение некоторых архаичных особенностей праславянского, близость некоторых черт к балтским языкам и особая история развития, обусловленная тесным многовековым соседством с германцами. Среди языков или диалектов северно-лехитской группы принято в свою очередь выделять:

поморянский (нем. pomoranisch) – язык поморских племён северной Польши между Одрой и Вислой, из которых впоследствии развился кашубский язык с его словинским диалектом;

древнеполабский (нем. altpolabisch) – язык племён северной Германии между Одрой на востоке и Вагрией на западе. На юге граница древнеполабского проходила примерно по линии Магдебург-Берлин-Франкфурт-на-Одере. На этом языке говорили многочисленные племена велетов, ободритов и рюгенских славян;

дравенополабский (нем. drawehnopolabisch) – зафиксированный в XVI веке и вскоре полностью вымерший язык сильно онемеченных остатков славянского населения в районе нижнего течения Эльбы (области Дравен, от которой и происходит название).

В настоящее время существуют разные мнения относительно того, можно ли говорить о поморянском и дравенополабском, как о едином языке. Основная трудность заключается в том, что нет достоверных и достаточных памятников древнеполабского, реконструируемого исключительно на основе топонимики и по немногим славянским словам и именам, встречающимся в средневековых немецких хрониках. Однако даже этих скупых источников оказалось достаточно, чтобы выявить некоторые характерные черты древнеполабского. Такими чертами являются:

сохранение носовых гласных о и е (прасл. *dobъ, рус. «дуб») → древнеполаб. «Damerow» (топоним);

частичный переход праславянского е в а (прасл. *strela, рус. «стрела») → древнеполаб. «Stratow» (топоним);

переход праславянского tort в tart (прасл. *gord, рус. «город») → древнеполаб. «Gard», «Gartz» (топоним) – в схемах tort и tart вместо t может стоять любая согласная;

сохранение мягких t и d, без перехода в ts', dz' (прасл. *techa, рус. «утеха, радость») → древнепол. «Techin» (топоним) (Eichler/Witkowski 1985).

Исследования гидро– и топонимики северовосточной Германии и северной Польши указывают на то, что до балтийских славян эти земли населяли носители другого языка. Археология датирует появление материальной культуры балтийских славян VI веком, и принимается, что славяне сменили на этих землях древнегерманские племена. Однако это предположение до сих пор не удалось подтвердить ни письменными источниками, запечатлевшими смену населения или приход славян в эти земли, ни лингвистическими исследованиями. В бывших балтийско-славянских землях на территории Германии отчётливо прослеживается три языка: немецкий, принесённый колонистами, начиная с XII века; древнеполабский, датируемый VI–XII веками, и более древний слой, частью учёных относимый к языку первых индоевропейских поселенцев в центральной Европе (Witkowski 1970; Udolph 1990; Krahe 1964), а частью – к балтским языкам (Schall 1962; Schall 1965; Schall 1966; Топоров 1966 а; Топоров 1966 b; Топоров 1982). Исключение составляет лишь группа рек на небольшом замкнутом пространстве к районе Шпреи-Гаволы, в названиях которой одна группа исследователей видит древнегерманский и древнеиндоевропейский языки (Fischer/Schlimpert 1971, Herrmann 1985, S. 33–34), а другая – также балтский язык (Schall 1966). Так как в абсолютном большинстве случаев среднее звено «древних германцев» в предлагаемой лингвистической схеме (древние индоевропейцы древние германцы древние славяне) не находит ни лингвистических, ни исторических подтверждений, ограничимся лишь упоминанием предположения о древнегерманском дославянском населении интересующей нас территории.

Учитывая сложность, неоднозначность и недостаточную изученность вопроса, как и разнящиеся мнения учёных, наиболее подходящим описанием ситуации кажется формулировка: достоверно славянская материальная культура не позднее VI века сменяет на территории Германии более раннюю культуру эпохи Великого переселения народов. С археологической точки зрения смена более древнего населения балтийскими славянами, если она имела место, должна была происходить мирно, а остатки старого населения – быстро смешаться с новоприбывшими славянскими группами, так что археология не фиксирует следов войн и разрушений в предполагаемый переходный период от дославянского населения к славянскому. Такая быстрая ассимиляция могла быть обусловлена изначальной родственностью как языков, так и просто культуры и обычаев нового и старого населения. В многочисленных латиноязычных письменных источниках, начиная с VIII и по XII вв., население южной Балтики описывается как однородное славянское, и ни один из источников не упоминает наличия здесь какого-либо неславянского населения. С другой стороны, целый ряд источников указывает на тождественность южнобалтийских славян и некоторых более древних народов, причислявшихся римскими и греческими источниками к германцам. Начиная с VIII века, то есть с первых упоминаний балтийских славян франкскими источниками, прослеживается отчётливая традиция отождествления их с вандалами (Strzelcyk 1998, Steinacher 2002), в более редких случаях – также и с герулами (Гельмольд, I, 2), не ставившаяся в западноевропейском учёном мире под сомнение до конца XVI века. В целом, можно сказать, что вопрос о населении юга Балтики в первой половине первого тысячелетия н. э. и его преемственности с жившими здесь в последствии славянами крайне слабо изучен ввиду малого количества источников той эпохи.

Среди многочисленных племён балтийских славян можно выделить несколько групп, выказывающих между собой наибольшее сходство и в то же время некоторые различия с другими группами:

ободритские племена – племена варов или вагиров, ободритов в узком смысле или ререгов, полабов и смельдингов. Иногда к ободритским племенам причисляют также заэльбских древан и линонов;

рюгенские славяне – жители острова Руя и соседнего с ним берега континента;

поморяне – обобщающее название для нескольких более мелких племён, населявших северную Польшу к востоку от Одры (волиняне, пыричане, возможно, также словинцы и кашубы);

велеты или вильцы, делящиеся в свою очередь на: племенной союз лютичей или северно-велетские племена – редарии, толенцы, чрезпеняне и хижане;

южно-велетские племена – линоны, брежане, гаволяне или стодоряне, речане, замчичи, дошане, плоне или плоняне, укряне;

Племена моричан и шпреван жили в переходной смешанной зоне древнеполабской и сербско-лужицкой культур и составляют переходные группы. О другом маленьком племени моричан, жившем на озере Мюриц в Мекленбурге, на основании очень скудных и поверхностных упоминаний сложно однозначно сделать вывод, были ли они ободритским или велетским племенем.

Вопрос о том, были ли переданные латиноязычными хрониками названия славянских племён в действительности их самоназваниями, во многих случаях остаётся открытым. Этимологии многих из них неясны и до сих пор не были убедительно объяснены из славянских языков. С другой стороны, многочисленные примеры именования одного и того же племени в источниках несколькими разными именами, указывает как на существование не совпадавших немецких и славянских форм их названий, так и на нередкое применение хронистами «учёных», то есть почерпнутых ими из более ранних книг, но не соответствующих реальному положению вещей имён. Впоследствии происхождению названий рассматриваемых в книге племён будет уделено отдельное внимание.

Славянское расселение и освоение новых территорий осуществлялось преимущественно по водным путям, поэтому названия значительного числа славянских племён в Германии происходили от названий рек или совпадают с ними. Таковы, к примеру, названия племён полабов (от реки Эльбы, слав. «Лаба»), речане (от слав. «река»), гаволян (от реки Гаволы), толлензян (от реки Толлензы), укрян (от реки Укры), чрезпенян (от реки Пены, слав. «сидящие через/по другую сторону реки Пены»), спреван (от реки Спреи), дошан (от реки Доссы). О преемственности с более древним населением могут говорить имена велетов, варнов и, возможно, рюгенских славян. Не совсем ясными остаются этимологии названий племён ободритов, редариев, замчичей, стодорян и смельдингов. Названия племён моричан, плонян, волинян и поморян происходят от названий заселяемых ими местностей. Названия племён стодорян и редариев соответствуют названиям заселяемых ими областей, однако неизвестно, происходят ли названия племён от названия местностей или наоборот. В целом, можно отметить характерность связи топо– и гидронимики с названиями племён балтийских славян. Из общего ряда заметно выбиваются имена «ободритов» и «ререгов». Поскольку именно этим племенам посвящена данная книга, разбору их названия в дальнейшем будет посвящена отдельная глава.

Глава I

Материальная и духовная культура балтийских славян

Материальная культура большинства балтийско-славянских племён была во многом схожа, основные различия заметны не между племенами, а между жителями различных природных зон. Для всех балтийских славян были характерны округлые крепости, расположенные в основном на берегах водоёмов, речных и озёрных островах или полуостровах. По большей части крепости эти были небольшими и использовались либо как княжеская резиденция, либо для защиты местного населения в военное время. Исключение составляют лишь ранние велетские крепости на территории позднейшего союза четырёх лютичских племён. Эти крепости были намного большего размера, строились на высотах и отличались плотной жилой застройкой. Форма ранних велетских крепостей зависела от природных данных и могла отходить от привычной округлой. Отличной была и технология устройства крепостного вала. В ободритских землях своими размерами заметно выделялись столицы племён ободритов и варов Мекленбург и Старигард.

В Средние века балтийско-славянские племена представляли собой значительную военную и политическую силу, с которой вынуждены были считаться их германские соседи – Римская империя германской нации и наследовавшие ей немецкие королевства и герцогства, а также скандинавские государственные образования и королевства. История ободритов на протяжении столетий была неразрывно связана с историей соседних с ними саксов, данов и славян-велетов, в отношениях со всеми этими соседями были как войны, так и союзы, и династические связи.

Начиная с первой половины IX века отношения ободритов с соседними немецкими государствами характеризуются постоянными кровопролитными войнами, закончившимися окончательным поражением славян в конце XII века. Однако это четырёхвековое противостояние во многом было более противостоянием языческой и христианской культур, чем противостоянием собственно славян и германцев. Попытки насильственной христианизации принимались с немецкой стороны, начиная с IX века, и на деле совмещались с взиманием больших податей с основной массы славянского населения, так что образ христианина неизбежно смешивался с образом поработителя. Недовольство властью немецких и своих, принимавших христианство и способствовавших распространению церковных десятин правителей то и дело выливалось в значительные общеславянские языческие восстания. Едва ли найдётся другой европейский народ, столько раз возвращавшийся от христианства к язычеству и бывший настолько приверженным своей традиционной культуре. Суть этого противостояния, заключавшегося в стремлении к порабощению с одной стороны и борьбе за свободу и веру – с другой, хорошо понимали и сами немецкие завоеватели. Хронист Видукинд Корвейский в X веке замечал в своих «Деяниях саксов» об ободритах:

«Король поэтому часто сам водил против них войско, которое во многих [сражениях] нанесло им ущерб, поражение и довело их до крайнего несчастья. Тем не менее, они предпочитали войну, а не мир, и пренебрегали любым бедствием ради дорогой свободы. Ибо это такой род людей: грубых, способных переносить лишения, привыкших к самой скудной пище, и то, что для наших обычно представляется тяжелым бременем, славяне считают неким удовольствием. В самом деле, прошло много дней, а они сражались с переменным успехом, те ради славы, за великую и обширную державу, эти за свободу, против угрозы величайшего рабствa» (Видукинд, II, 20).

С конца X века, видя политические преимущества от союза с саксами, верхушка ободритской знати постепенно начинает принимать христианство. Христианские правители ободритов как правило признавали верховную власть немецких императоров и поддерживали тесные союзнические отношения с датским королевским домом, однако, их отход от традиций вызвал противоречия и вражду в самом ободритском обществе. В итоге принимавшие христианство законные ободритские князья воспринимались своими подчинёнными как тираны и предатели и могли утверждаться и поддерживать свою власть только с помощью союзных саксонских и датских войск. Нередко такие князья бывали свергаемы в ходе языческих восстаний, а их место занимали языческие правители. Начавшееся в конце XI века многолетнее противостояние христианской и языческой династий ободритских правителей в конечном итоге стало одной из главных причин общего ослабления их государства и одной из причин успешного завоеванию его саксонцами в XII веке. В условиях постоянной многовековой борьбы за свои земли с христианами, языческие традиции стали для славянского населения неким видом «национальной идеи» и запрет на них в XII веке вместе с окончательным переходом собственных правителей на сторону саксов-христиан привёл к тяжелейшему духовному кризису, быстрой утрате идентичности и ассимиляции славян немцами.

Вместе с тем, сама их языческая культура вовсе не была примитивной, не только не уступая противостоящей ей христианской культуре, но и во многом её превосходя. Привыкшие к постоянным опустошениям своих земель славяне лучшее из имевшегося у них или приобретённого в ходе войн в других землях посвящали своим богам, возводя им величественные храмы с роскошным убранством. Говоря об ободритах, Гельмольд замечал, что они не заботятся о постройке долговечных домов, все равно постоянно разрушавшихся в ходе вражеских набегов (Гельмольд, II, 13), однако при этом совершенно не переносят какого-либо осквернения их святынь. Этот же хронист, оставил и некоторые описания богов и святынь ободритов:

«Во всей славянской земле господствовало усердное поклонение идолам и заблуждения разных суеверий. Ибо помимо рощ и божков, которыми изобиловали поля и селения, первыми и главными были Прове, бог альденбургской земли, Жива, богиня полабов, и Редегаст, бог земли ободритов. Им предназначены были жрецы и приносились жертвы, и для них совершались многочисленные религиозные обряды. Когда жрец, по указанию гаданий, объявляет празднества в честь богов, собираются мужи и женщины с детьми и приносят богам своим жертвы волами и овцами, а многие и людьми – христианами, кровь которых, как уверяют они, доставляет особенное наслаждение их богам. После умерщвления жертвенного животного жрец отведывает его крови, чтобы стать более ревностным в получении божественных прорицаний. Ибо боги, как многие полагают, легче вызываются посредством крови. Совершив, согласно обычаю, жертвоприношения, народ предается пиршествам и веселью.

Есть у славян удивительное заблуждение. А именно: во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом, не скажу благословения, а скорее заклинания от имени богов, а именно, доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога они на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом, то есть черным богом.

Среди множества славянских божеств главным является Свентовит, бог земли райской, так как он – самый убедительный в ответах. Рядом с ним всех остальных они как бы полубогами почитают. Поэтому в знак особого уважения они имеют обыкновение ежегодно приносить ему в жертву человека – христианина, какого укажет жребий. Из всех славянских земель присылаются установленные пожертвования на жертвоприношения Свентовиту.

С удивительным почтением относятся славяне к своему божеству, ибо они не легко приносят клятвы и не терпят, чтобы достоинство его храма нарушалось даже во время неприятельских нашествий» (Гельмольд, I, 52).

Языческие храмы и священные места как правило либо находились вблизи главных политических центров славян, либо сами становились таковыми. Священная роща бога Прове или Проне находилась неподалёку от столицы племени варов, Старигарда.

Так же и в самом этом городе находилось языческое святилище с «медным изваянием Сатурна», разрушенное в X веке. В другом крупном политическом центре этого племени, крепости Плуне, находился храм бога Подаги. О местонахождении центра культа Живы в землях полабов неизвестно. Несмотря на то, что Гельмольд называет Редегаста богом земли ободритов, главный храм, посвящённый этому божеству находился в землях соседних с ними лютичей, городе-храме Ретре. Не исключено, что само переданное хронистом имя этого божества стало результатом путаницы. Так, наиболее ранний источник, оставивший подробные описания этого города-храма лютичей, Титмар Мерзебургский сообщает о том, что Редегост было названием самого города лютичей, а именем почитавшегося в нём божества было Сварожич (Титмар, VI, 23–25). Главный храм верховного бога балтийских славян, Свентовита, находился на мысе Аркона на острове Рюген. Оба этих храма одновременно были и политическими центрами. Наиболее важные решения, к примеру, о начале войны, у балтийских славян принимались с помощью гаданий и жребия. В присутствии высшей знати верховный жрец проводил специально содержавшегося при храме и посвящённого почитавшемуся в нём божеству священного коня через ряды скрещенных копий и по его поведению судил о воле богов. Если священный конь при прохождении через ряды не задевал копий, или задевал их правой ногой, это считалось знаком благосклонности богов к задуманному мероприятию. Такие гадания описываются в храмах Сварожича в Редегосте/Ретре (Титмар, VI, 24), храме Свентовита на Арконе (Saxo Grammaticus, 14.39.9) и храме Триглава в Щецине (Прюфенингский монах, II, 11). Главные храмы и святилища были так же и местами судов.

Так, в 1066 году захваченный в ходе языческого восстания в крепости Мекленбург епископ Иоанн был отослан для ритуальной казни или жертвоприношения в Ретру. Возле храма бога Проне в Вагрии каждый второй день недели проводились общественные суды в присутствии князя и верховного жреца.

Идолы балтийских славян часто изображались многоголовыми и многоликими, что, кроме славянской, находит параллели и в других языческих индоевропейских традициях – индийской, кельтской, греческой. Монахи Герборд и Эббо описывают трёхголовое изображение бога Триглава в поморском городе Щецине, Саксон Грамматик – четырёхголовое изображение бога Свентовита, пятиголовые изображения Поревита и Поренута, и семиголовое – Ругивита на острове Рюген. Подтверждают сообщения немецких монахов и данные археологии. Так, найденный в 1969 году на острове Фишеринзель в Толензском озере в земле редариев идол был двухголовым (Schmidt 1984, S. 132, Taf. 8), другие идолы более мелких размеров, найденные в поморском Волине и датском Свендоборге имели по четыре лица на одной голове (Jansen 1998). Такой канон изображения – несколько лиц под одной черепной коробкой или шапкой – можно назвать характерным для балтийских славян. Важными атрибутами в изображениях божеств было оружие: мечи, копья, щиты. В отдельных случаях в храме могла находиться и одна лишь почитаемая реликвия, без изображения божества. Гельмольд упоминает, что принесение клятв совершалось славянами у деревьев, камней и источников (Гельмольд, I, 83).

Миниатюрные культовые фигурки из различных регионов расселения балтийских славян: 1) бронзовая фигурка из Шведта (укряне/лютичи; 2) деревянная фигурка из Волина (поморяне); 3) оковка чехла для ножа из Старигарда (вагры) (по: Herrmann 1985; Müller-Wille 1991)

Культовое значение имели также и особенные священные знамёна, выносившиеся из храма лишь в случае войны и которые должны были способствовать победе. Сами стены храмов старательно украшались вырезанными изображениями богов и покрывались особыми несмываемыми красками, так удивлявшими немецких монахов. Отдельные помещения существовали для культовых пиров и праздников, на которые собиралось всё окрестное население. Известны примеры каменных языческих изображений славянского времени, нередко позже встроенных в ранние христианские церкви. По всей видимости, славяне почитали большие, выделяющиеся на местности валуны и камни с особыми природными или произведёнными руками человека углублениями, так называемые камни-чашечники и камни-следовики. В некоторых случаях на почитание таких камней указывают и сами их названия, как например большие валуны на Рюгене, носящие имена «Бускам» («божий», «бозий камень») и Свантекас («священный камень»). То обстоятельство, что названия сохранились на славянском языке, говорит о восхождении их с большой долей вероятности ещё к языческим временам.

Из форм имён языческих Богов, приводимых в хрониках, может сложиться впечатление, что у балтийских славян был некий свой собственный, отличный от прочих славян, пантеон. Но, при ближайшем рассмотрении оказывается, что Боги их – те же, что и у всех прочих славян, необычные же их имена были скорее эпитетами, причём, возможно даже не самих богов, а их изображений. По всей видимости, таким эпитетом было имя верховного бога Свентовита. Первая часть имени происходит от славянского «святой», «священный» вторая же, «вит», возможно представляла тот же корень, что и в слове «витязь» и обозначала таким образом мужское начало, воина или правителя. Судя по описаниям, Свентовит должен был представляться в виде священного небесного всадника на белом коне, поражающего противников оружием и ответственным так же и за урожай и плодородие. Такой образ наиболее близок к восточнославянскому Перуну и не исключено, что и само имя Свентовита было одним из его эпитетов. Имя собственно Перуна также было известно балтийским славянам и сохранилось, как в топонимах, так и в записанном в XVIII веке у дравенополабов на Эльбе названии четверга – Перундан. Скорее всего именно имя Перуна скрывается и под записанным Гельмольдом именем бога Проне или Прове, которому была посвящена дубовая роща возле Старигарда в Вагрии. В имени бога Яровита, ответственного за всходы растений и войну, храмы которого находился в лютичских городах Вологоще и Гавельберге, нетрудно увидеть близость с восточнославянским Ярилой, также связанным с плодородием и «яростью». Прямые параллели с восточнославянским Сварогом-«Гефестом» и Сварожичем-огнем находятся и в имени бога Сварожича, почитавшегося в городе Редегосте.

По всей видимости, балтийские славяне представляли себе устройство вселенной, как состоящей из трёх миров: нижнего, подземного мира мёртвых, управляемого Чернобогом; среднего, земного мира людей, животных и растений, и верхнего, небесного мира, населённого светлыми божествами, главным из которых был «добрый бог», Свентовит или Перун. О таком трехчастном делении мира упоминает в частности Герборд, говоря, что бог Триглав был владыкой над тремя мирами (Ebbo, III, 1). Ещё нагляднее эта картина славянского мироустройства становится видна по находке оклада ножен из Старигарда.

Последние значительные храмы и святыни балтийских славян были уничтожены в конце XII века и лишь в очень редких случаях удалось обнаружить их следы в ходе археологических исследований. Настоящей сенсацией как в археологии балтийских, так и всех прочих славян, стал найденный при раскопках славянского поселения возле деревни Гросс Раден языческий храм, предоставивший ценную информацию о дохристианской славянской архитектуре. Расположенное на некотором расстоянии от прочих, стоявших вплотную друг к другу жилых домов, здание храма выделялось на их фоне также и своей величиной. Различия с жилыми домами видны и в технике постройки и в сделанных внутри находках. Дополнительно храм был обнесен оградой, а стены его украшены антропоморфными деревянными изображениями. Найденные тут три конских черепа и два железных наконечника копий, могут указывать на жертвоприношения и хорошо известный по описаниям хроник процесс гадания по поведению священного коня, проводившегося через воткнутые в землю скрещённые копья. Перед северным входом также был найден бычий череп и довольно необычно выполненная, возможно, ритуальная чаша (Schuld 1985, S.35–49).

Тесно связанной с языческой традицией, обрядовыми, культовыми и магическими практиками должна была быть и медицина балтийских славян, отличавшаяся необычайно высоким, для своего времени, уровнем. При раскопках славянского могильника в Занцкове, в землях чрезпенян, был найден череп с совершенно уникальными протезом зубов. В десну страдавшей сильной формой пародонтоза 43-летней женщине была вживлена металлическая пластина, к которой с помощью цементоподобного раствора были прикреплены нижние передние зубы. По мнению археологов, операция носила сугубо косметический характер (Herrmann, 1985, S. 63–64). Погребение женщины с протезом не содержало никаких вещей, по которым можно было бы сделать вывод о высоком её социальном статусе, из чего можно предположить, что подобные операции могли быть вполне обычным делом и быть доступны обычным людям.

Загадкой и по сей день остаётся и применение балтийскими славянами сильных болеутоляющих и антисептических средств. Многочисленные примеры подтверждают, что какие-то их виды должны были известны им уже в Средневековье и могли применяться как для лечения ран, так, возможно, и в культовых целях. Удивителен найденный в Вагрии славянский череп с большим, возникшем в результате удара мечом отверстием. Каким-то чудом эту рану удалось залечить, и мужчина прожил после удара ещё долгое время.

Схожим образом должны были залечиваться раны и после сложнейших операций, проводившихся на черепе уже специально – трепанаций. В общей сложности пока найдено не менее четырёх трепанированных черепов в славянских землях восточной Германии, из которых три находки приходятся на земли балтийских славян, а одна – на смешанную зону балтийских славян и лужицких сербов (Herrmann 1985, S. 62, 63). Трое из четырёх пациентов удачно перенесли операцию и прожили ещё долгое время. Ещё одна, пятая, так называемая «символическая трепанация», известная с того же чрезпенянского кладбища, что и зубные протезы, отличалась от других. В этом случае в черепе не было проделано сквозного отверстия, а лишь нанесена глубокая бороздка, симулирующая настоящую трепанацию. О предназначении таких операций, к сожалению, ничего неизвестно. Предполагается, они могли применяться для лечения полученных во время битв травм черепа или других болезней, либо быть связаны языческим культом: быть инициациями жрецов или служить «открытию третьего глаза». На культовое назначение, возможно, указывает обстоятельство находки захоронения с успешной трепанацией, сделанное в земле редариев, на юге Толлензского озера. Мужчина с трепанированным черепом был захоронен в одной просторной домовине с воином, имевшим при себе меч и шпоры, что может указывать на захоронение жреца и его телохранителя.

Развитость медицины у балтийских славян стоит рассматривать в связи с развитым жречеством, которое, по всей видимости, сохраняло и передавало из поколения в поколение знания и технологии. После уничтожения жречества, преследования всех видов врачевания и процессов над «ведьмами», тот уровень медицины, что бытовал у язычников ещё в средневековье, в частности – зубные протезы и успешные трепанации – будет снова достигнут в Европе лишь через столетия.

В источниках сохранились указания и на известность языческой культуре некой формы письменности. Так, Титмар Мерзебургский сообщает, что в храме Ретры на идолах были подписаны их имена. Однако о каком виде письменности могла идти речь точно сказать невозможно. Не исключено, что отголоском такой древней письменности или знаковой системы является сохранённая онемеченными потомками балтийских славян система знаков собственности. Такие знаки по виду походили на руны, буквы или некоторые элементы орнамента, и использовались в XIX для обозначения собственности. Немцы называли их марками, в русской терминологии они бы скорее соответствовали тамгам. Такие знаки были в ходу как у знати и попадали в последствии на гербы, так и у простых крестьян и рыбаков, которые помечали ими свои сельскохозяйственные инструменты, рыболовные сети, скот и прочее имущество (Lisch 1855; Ebbinghaus 1961). На Рюгене и близлежащих островах ещё в начале прошлого века каждый рыбацкий дом имел свой собственный знак. Он передавался по наследству, но сын изменял знак отца, прибавляя к нему новую черточку и делая, таким образом, своим собственным. Знаки эти могли переходить не только от отца к сыну; при продаже собственности они переходили вместе с домом к новому владельцу. Схожая знаковая система известна по всей Балтике, в том числе в скандинавских, балтских и финно-угорских землях, так что истоки её могут уходить в очень глубокую древность, когда культуры и обычаи этих народов были ещё очень близки.

Знаки собственности с острова Хиддензее, Рюген: а) знаки рыбаков в общественной коморке; б) знак на надгробье; в) знаки, применявшиеся для обозначения домов в деревне Ноендорф-Плёгсхаген (по: Lisch 1855; Ebbinghaus 1961)

О представлениях о загробном мире можно судить по захоронениям. Основные виды погребений можно разделить на два главных типа – кремации и трупоположения, каждый из которых имел множество разновидностей в обряде и мог представлять как грунтовые захоронения, так и курганы или другие надземные сооружения.

Захоронения в курганах. В землях ободритов до сих пор сохранилось и изучено лишь совсем немного курганов, большинство из которых было найдено вне связи с большими могильниками и не содержало инвентаря. Потому, в качестве близкой параллели можно привести реконструкцию из хорошо изученного большого курганного могильника в Ральсвике на острове Рюген. Здесь известны как трупоположения, так и кремации в курганах, а сам похоронный обряд происходил примерно следующим образом. Кремация как правило осуществлялась на расположенных поодаль устринах. Прах из устрины собирался в урну, либо некую ёмкость из органического материала, археологически установить которую оказывалось невозможно. Ёмкость с прахом помещалась в основание будущего кургана, которое в некоторых случаях предварительно очищалась огнём или посыпалась песком. Возведению курганной насыпи предшествовала прощальная трапеза, кости от которой или же пища, предназначенная мертвецу на том свете, могли быть оставлены рядом с погребальной урной. В некоторых случаях рядом вкладывался и инвентарь из бытовых вещей или украшений (Herrmann/Wamke 2008, S. 27–34) – очевидно, такие мелкие детали обряда определялись уже конкретно родственниками умершего и их возможностями. В других случаях урну не зарывали в основание кургана, а устанавливали на поверхности холма. В большинстве случаев основания курганов были овальными или округлыми, однако известны также квадратные и прямоугольные формы. Основания курганов могли обкладываться камнями.

Ингумации. Захоронения такого типа бывали разных видов. Кроме уже упомянутых трупоположений под курганной насыпью, были широко распространены и обычные захоронения в земле, в гробах или без. Ориентировка захоронений также бывала разной, как восток-запад, так и север-юг; известны и захоронения в сидячем виде. Не раз высказывались предположения о связи такого обычая с христианским или скандинавским влиянием, однако таким образом объяснить далеко не все из известных случаев. Трупоположения известны у балтийских славян с самых ранних времён и, в том числе, и в таких и местах, где все письменные источники указывали в это время на ярую враждебность славян христианству и приверженность языческим традициям. По захоронениям такого типа удалось узнать и некоторые детали религии балтийских славян. Так, о вере в вампиризм или возможное возвращение покойника из загробного мира могут говорить так называемые «вампирские захоронения». На голову или тело покойника укладывались большие тяжёлые валуны, чтобы предотвратить его возвращение из могилы. Причём, такой обряд мог проводиться как при изначальных похоронах, так и после них, по всей видимости, если были основания ожидать «возвращения» покойника, так и уже после них. К примеру, раскопки в Ральсвике на Рюгене показали, что изначально один из покойников был захоронен по обычному обряду, но позже могилу его раскопали и, придавив тело тяжёлыми камнями, закопали вновь (Herrmann/ Wamke 2008, Taf. 61, Grab 140).

Камерные захоронения и дома мёртвых. Сравнительно редким обрядом, полагавшимся лишь высокопоставленным членам общества – князьям или знати – были камерные захоронения. Тело умершего помещалось в выкопанную в земле большую, глубокую и обитую досками на манер «комнаты» или «камеры» яму, откуда и происходит название. Рядом с покойником укладывалось его оружие, украшения, бытовые вещи, еда и питьё. Богатый инвентарь таких погребений подтверждает знатное происхождение захороненных. Камерные захоронения известны из самых разных регионов балтийско-славянских земель: княжеской крепости Старигард в Вагрии (Gabriel/Kempke 1991, S.179; Gabriel/Kempke 2011, S. 83, 84, 156–159), Гросс Штрёмкендорфа недалеко от Висмара (Gerds 2011, S. 127), местечка Узадель в землях редариев (Schmidt 1992, S. 24), Вустерхаузене (Biermann 2009, S. 135), в районе расселения племён дошан и гаволян, острове Узедом (Fries 2001, S. 295–302; Biermann 2009, S. 135–143), находящегося на реке Одре польского города Цедыни (Warnke 1982, S. 201; Biermann 2009, S. 135–136), Ральсвика на Рюгене (Herrmann/Warnke 2008, S. 14), а также из находящихся в польском Поморье местечке Ципле (Biermann 2009, S. 139), южнее Гданьска, и Калдуса (Там же). В более южных областях Польши камерные захоронения извесны из Любово, Любони, Островожи, Скоковко (Biermann 2009, S. 142, Anm. 690).

Такой обычай был распространён и у других языческих народов северной Европы, однако у балтийских славян, в силу того, что они приняли христианство позже других, он сохранялся вплоть до XI–XII вв. Сооружение особых камер для мертвецов и вложение туда личных вещей и даже пищи, должно было быть связано с соответствующими представлениями балтийских славян о продолжении жизни человека после его смерти в этом подземном жилище. Этот обычай сохранялся у балтийских славян ещё и в ранний христианский период и нашли отражение в странных полухристианских-полуязыческих захоронениях знати в виде необычайно больших гробов (Gabriel I, Kempke 2011, S. 139; S. 149) или захоронениях без камер, но с вложением богатого инвентаря, в том числе и посуды (Fillipowiak/Gundlach 1992, S. 60). Арабский источник X века ибн-Русте описывал подобный обряд у русов следующими словами:

«Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда, и вместе с ним кладут в ту же могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении».

Сравнив камеру мертвеца с домом, ибн-Русте очень точно передал саму суть этих славянских представлений о загробном мире. Так, кроме обычая подземных домов для мертвецов, у балтийских славян хорошо известен и обычай сооружения и их надземных аналогов. Такие надземные дома мёртвых нередко соседствовали на славянских кладбищах с камерными захоронениями и, со всей очевидностью являясь следом тех же представлений о продолжении жизни покойника в новом «доме», указывают в тоже время и на сложность языческих похоронных обрядов. По всей видимости, разные типы домов мёртвых предназначались для разных сословий, или могли быть связаны с разными смертями захороненных. В некоторых случаях, как в упомянутом выше могильнике Узадель в землях редариев, имеются указания, что и надземные дома мёртвых могли быть связаны с высшими сословиями. В просторной домовине здесь было найдено два мужских погребения-ингумации и кремационный прах ребёнка. На высокий статус одного из покойников указывает вложенный в могилу меч, у другого же из инвентаря был найден лишь нож, однако на черепе его была зажившая трепанация, в чём можно увидеть указание на жреческое сословие. Найденные в некоторых домах мёртвых осколки керамики указывают на то, что кроме ингумаций и оставления кремационного праха в ямах, в таких сооружениях могли помещаться и урновые захоронения, либо же – на тот же обычай вложения продуктов в могилу, что известен и из камерных погребений. Не исключено также, что осколки керамики могли быть следами ритуальных трапез, проводимых родственниками умерших на их могилах. Такой обычай, корни которого уходят в языческую древность, известен и из других регионов северной и восточной Европы, где сумел сохраниться до Нового времени и быть зафиксирован этнографией. К примеру, в северо-западных областях России или в Белорусии деревянные дома мёртвых – домовины сохраняются на некоторых старых кладбищах и до сих пор.

Лодочные захоронения. Другим похоронным обрядом, более характерным для знати, были лодочные захоронения. Несмотря на то, что количество захоронений в лодках на каждом отдельно взятом кладбище составляло лишь крайне маленький процент от общего числа захоронений, такой обряд, тем не менее был известен в большинстве портовых городов балтийских славян – Гросс Штрёмкендорфе (Gerds 2010), Ральсвике на Рюгене (Herrmann/Wamke 2008, S. 39), Менцлине (Bleile/ Jöns 2006, S. 84, 85), на острове Узедом (Biermann 2009, S. 121), в Волине (Biermann 2009, S. 127, 128), Цедыне (Biermann 2009, S. 128). Во многих случаях похоронный обряд существенно различался. Могли использоваться как большие корабли (Ральсвик, Гросс Штрёмкендорф), так и совсем маленькие лодки, возможно, даже специально изготовленные для похорон. Можно предположить, что различия в величине лодок были связаны с социальным статусом умершего. Кроме того, что личные большие корабли могли иметь лишь представители знати или богатые купцы, указания на это находятся и в источниках. Обряд погребения в ладье у славян детально описал арабский путешественник Ибн-Фадлан, встретивший в X веке на Волге русских купцов-язычников:

«Мне не раз говорили, что они делают со своими главарями при [их] смерти дела, из которых самое меньшее – сожжение, так что мне всё время очень хотелось познакомиться с этим, пока не дошла до меня [весть] о смерти одного выдающегося мужа из их числа… А именно: если [это] бедный человек из их числа, то делают маленький корабль, кладут его в него и сжигают его [корабль]… Когда же наступил день, в который должны были сжечь его и девушку, я прибыл к реке, на которой [находился] его корабль, – и вот он уже вытащен [на берег] и для него поставлены четыре устоя из дерева хаданга и из другого дерева [халанджа], и вокруг них поставлено также нечто вроде больших помостов из дерева. Потом [корабль] был протащен, пока не был помещён на это деревянное сооружение… Потом явился ближайший родственник умершего, взял палку и зажёг её у огня. Потом он пошёл, пятясь задом, – затылком к кораблю, а лицом к людям, [держа] зажжённую палку, в одной руке, а другую свою руку на заднем проходе, будучи голым, – чтобы зажечь сложенное дерево, [бывшее] под кораблем. Потом явились люди с деревом [для растопки] и дровами. У каждого из них была палка, конец которой он зажёг. Затем [он] бросает её в это [сложенное под кораблем] дерево. И берётся огонь за дрова, потом за корабль, потом за шалаш, и мужа, и девушку, и [за] всё, что в нём [находится]. Потом подул ветер, большой, ужасающий, и усилилось пламя огня и разгоралось это пылание… И в самом деле, не прошло и часа, как корабль, и дрова, и девушка, и господин превратились в золу, потом в [мельчайший] пепел… Потом они соорудили на месте этого корабля, который они [когда-то] вытащили из реки, нечто вроде круглого холма и водрузили в середине его большое бревно маданга, написали на нём имя [этого] мужа и имя царя русов и удалились…» (Крачковский 1956, 102–115).

Кроме величины кораблей, лодочные захоронения различались и по типам обрядов. К примеру, если с острова Рюген известна идентичная описанным ибн-Фадланом кремация в большой корабле с последующим возведением над местом кремации кургана, то в могильнике Гросс Штрёмкендорфа большие корабли не были преданы огню, хотя и не содержали ингумаций. Оставленный в них для покойников инвентарь – керамика и оружие, впрочем, позволяет предположить, что здесь же мог быть захоронен и несохранившийся за века прах умершего. В таком случае, это было бы наглядным примером смешения обоих традиций знатных могил – лодочных и камерных захоронений, так что закопанный с прахом и инвентарём корабль, мог представляться и чем-то вроде «нового дома» умершего. Находки лодочных захоронений у балтийских славян известны в приморских городах, что вполне объяснимо. По всей видимости, обычай захоронения в лодке предполагался для тех людей, кто и при жизни много времени проводил в корабле – в первую очередь купцов, но возможно также и воинов или пиратов – и был всё тем же отголоском представления о загробном мире, согласно которому, человек продолжал жить в другом мире такой же жизнью, что и на земле, и потому там ему требовались наиболее важные при жизни вещи – дом, корабль, оружие, еда, личные вещи, в более редких случаях даже кони, животные или приближённые (жёны, слуги, наложницы). В поморских захоронениях, оставленных в совсем небольших лодках, можно предположить захоронения рядовых купцов. Такие захоронения бывали или безинвентарны, либо содержали самый простой небогатый инвентарь – ножи, пряслица. Вкладываемые в такие ладьи монеты могут указывать на наличие известного по древнегреческой мифологии представления об необходимости уплаты за вход в подземный мир. Кроме лодочных, находки монет известны и из других типов захоронений – курганов и грунтовых ингумаций. В обряду лодочных захоронений принято относить и каменные кладки в форме «ладей» (вытянутого эллипса), внутрь которых помещались, как правило, кремационные захоронения. Такие каменные кладки известны у северозападных славян в основном в Поморье: в Менцлине (Schoknecht 1977, S. 9-36), Русиново (Filipowiak 1989, S. 711–715), Слоновице (Müller-Wille 1968/69, S. 187, 86) и Радчиево (Müller-Wille 1968/69, S. 187, 87). Некоторые археологи связывают с обрядом лодочных захоронений и найденные в славянских погребениях в Росток-Альт Бартельсдорфе, Росток-Диркове и Волине (Biermann 2009, S. 121) корабельные заклёпки, предназначение которых остаётся неясным.

Захоронения в курганах бронзового века и мегалитах. Хотя такие типы захоронений и не отличались по обряду от вышеописанных и были либо кремациями, оставляемыми в урнах, либо трупоположениями, их всё же стоит выделить в отдельную группу. Такие захоронения нередки (Schuldt 1971, S. 82; Warnke 1982), происхождение же их загадочно. С одной стороны, едва ли славяне могли не знать, что хоронят своих покойников на более древних могилах, с другой стороны, некоторые дома мёртвых, в которых было найдено по нескольку захоронений, как и вторичные захоронения на курганах или, как это было в случае Старигардского камерного захоронения – вторичные захоронения поверх камеры, указывают на наличие у балтийских славян чего-то вроде традиции семейных усыпальниц. Любопытным в данном случае кажется и то, что дольмены и строились изначально (в каменном веке) как гробницы, в которых хоронили зачастую на протяжении поколений. Вопросом остаётся лишь, почему славяне хоронили мертвецов на месте чужих могил – считали ли они тех древних погребённых в дольменах и курганах бронзового века своими предками? Этот вопрос пока остаётся открытым. Возможно такой обычай стоит рассматривать в связи с использованием славянами дольменов в культовых целях. На многих из каменных дольменов северо-восточной Германии найдены такие же знаки и углубления, как и на почитавшихся славянами больших валунах. Так же многое говорит и за то, что одна из главных святынь Вагрии – посвящённая богу Прове дубовая роща возле Старигарда – находилась на месте самого большого мегалитического сооружения северной Германии (Gabriel 1991a, S. 73). Курган, скрывающий огромный дольмен, представляет из себя целую гору, а на вершине был найден прямоугольный славянский курган, или возможно – остатки домовины. Несмотря на накопление достаточно большого материала по вторичным славянским захоронениям на местах более древних захоронений каменных или бронзовых веков, как и на кладбищах римского периода, вопрос это связях и происхождении такого обряда или даже представлений, до сих пор практически не изучен, а материалы разных научных дисциплин не систематизированы и не сопоставлены.

Средневековые торговые центры, морские торговые пути и область распространения «скандинавского» погребального обряда (белые кружки) в славянских землях современной Германии (по: Herrmann 2009)

Из других видов погребального обряда можно отметить грунтовые безкурганные могильники, захоронения в которых оставлялись либо в погребальных урнах, либо просто в ямах. В отдельный вид, названный по первому месту находки типом Альт-Кабелих, часть исследователей выводит обычай оставления праха кремированных в больших прямоугольных или овальных ямах. По размерам и сохранившихся от них следам такие захоронения очень схожи с археологическими следами жилых домов, потому, другая часть исследователей считает их также остатками домов мёртвых. Достаточно характерным для найденных на юго-западном берегу кладбищ было разнообразие похоронных обрядов на одном кладбище, что, впрочем, не может быть объяснено только захоронением разных этнических групп. Настолько смешанный характер общества, с большими долями скандинавов и христиан во всех славянских поселениях, противоречил бы указаниям многочисленных письменных источников, однозначно называющими эти земли и города славянскими и ещё не принявшими христианства, а земли – враждебными для чужаков и христиан. Скорее объяснение такому явлению стоит искать в различии погребальных обрядов у разных сословий, рода занятий и, возможно, даже и характера смерти, в самом славянском обществе. Можно предположить, что знатных или просто состоятельных хоронили в «домах мёртвых» – как подземных камерах, так и в надземных сооружениях; состоятельных и связанных с мореплаванием купцов или воинов – в больших кораблях, менее состоятельных купцов – в маленьких однодревках. Для более бедной части населения, по всей видимости, возводились курганы, либо же прах умерших оставлялся в урнах или ямах. Ингумации могут указывать как на чужеземцев вообще (христиан, либо просто представителей других народов), так и на людей, возможно, умерших какой-то необычной смертью, либо же уже при жизни отделённых от общества (к примеру, считавшихся опасными «колдунами», как на это указывают «вампирские» захоронения) и которым по какой-то причине не полагался такой же переход в другой мир, как прочим. В целом, разнообразие и развитость погребального обряда, как и описания пышных обрядов и храмов, указывают на развитость ритуалов языческой религии балтийских славян. Из-за большого сходства или практически даже идентичности их погребальных обрядов с языческими погребальными обрядами северных германцев, часть исследователей подозревает возможное влияние скандинавов в сложении на юге Балтики несколько отличных от остальных славян представлений и ритуалов и выделяет всю зону расселения балтийских славян как «область погребального обряда, сложившегося под влиянием скандинавов».

Глава II

Южно-балтийский торговый путь

На протяжении многих столетий жизнь славян, проживавших на юго-западном побережье Балтийского моря, на территории современных Германии и Польши, была связана с Восточной Европой и землями Северной Руси тесными торговыми отношениями. Серебро из арабских стран наряду с редкими и дорогостоящими предметами роскоши из Византии пользовались в славянских княжествах немалым спросом и приносили немалый доход как привозившим их купцам, так и контролировавшим торговые центры и собиравшим торговый налог князьям. При поддержке местной знати торговля между западнославянскими городами южной Балтики и Русью бурно развивалась, начиная с самого раннего Средневековья, играя заметную роль в экономике и политической жизни региона, что в немалой степени определяло и ход истории.

Уже в VII–VIII веках на юге Балтики возникла разветвлённая сеть приморских торгово-ремесленных центров – инфраструктура, необходимая для поддержания остановок купеческих караванов в многодневных плаваниях между Восточной Европой и южной Ютландией. Так появился южно-балтийский торговый путь. По археологическим данным торговые контакты славянских торговых городов южной Балтики с Восточной Европой и северной Русью прослеживаются, начиная с конца VIII века и вплоть до позднего Средневековья. Однако в виду того, что земли эти не имели до крещения своей летописной традиции, описания морского южно-балтийского торгового пути встречаются в письменных источниках лишь с X века, после саксонского завоевания и начала христианизации.

Одно из первых подробных описаний земель южно-балтийских славян оставил посетивший во второй половине X века Германию и земли ободритского князя Накона еврейский купец Ибрагим ибн-Якуб, особое внимание уделявший торговле и экономике: «В общем славяне мужественны и воинственны и, если бы только они не были разобщены и разделены на множество ветвей и частей, ни один народ в мире не смог бы противостоять их натиску. Они населяют плодороднейшие и наиболее богатые продуктами земли. С большим усердием занимаются они земледелием и хозяйственной деятельностью и превосходят в этом все народы севера. Товары их по суши и по морю отправляются на Русь и в Константинополь» (Ибн-Якуб/Аль-Бекри).

Торговый путь из балтийско-славянских княжеств на Русь начинался из Старигарда (по-немецки называвшегося Ольденбургом) в Вагрии и шёл с многочисленными остановками в торговых городах по южному берегу Балтики, через прусские земли и остров Готланд. Следующее, более подробное описание этого пути, восходит к началу христианизации ободритских земель и содержится в написанной во второй половине XI века хронике Адама Бременского. Описывая Юмну – богатейший славянский торговый город в устье Одры, бывший, по мнению Адама, самым большим городом Европы, он замечал: «От этого города [Юмны] коротким путём добираются до города Димина, который расположен в устье реки Пены, где обитают руяне. А оттуда – до провинции Земландии, которой владеют пруссы. Путь этот проходят следующим образом: от Гамбурга или от реки Эльбы до города Юмны по суше добираются семь дней. Чтобы добраться до Юмны по морю, нужно сесть на корабль в Шлезвиге или Ольденбурге. От этого города 14 дней ходу под парусами до Острогарда Руси. Столица её – город Киев, соперник Константинопольской державы, прекраснейшее украшение Греции» (Адам, II, 18 (22)).

Первые письменные указания на торговые центры балтийских славян такого рода относятся к началу IX века. Под 808 годом анналы королевства франков сообщают о разрушении датским королём Готтфридом ободритского эмпория Рерик, сбор налогов с которого приносил немалый доход тогдашнему князю ободритов Дражко. По всей видимости, это событие было не в малой степени спровоцировано пересечением торговых интересов и конкуренцией между ободритами и данами на юго-западе Балтики. Переселив купцов из Рерика в датский торговый центр Хаитабу, Готтфрид тем самым стимулировал рост датской торговли и, соответственно, собиравшихся с неё пошлин. Рерик же после этого должен был придти в упадок. После нападения Готтфрида в 808 году он упоминается впоследствии в письменных источниках лишь единожды в следующем году, как место убийства самого Дражко, после чего уже навсегда пропадает со страниц хроник. Попытки определить местоположение легендарного ободритского города предпринимались многими поколениями немецких историков. В качестве претендентов на его звание предлагались самые разные города, но лишь археологические исследования последних двух десятилетий смогли немного прояснить вопрос. Найденные в ободритском торговом центре Гросс Штрёмкендорф, отождествляемым большинством современных исследователей с историческим Рериком, указания на торговлю с восточной Европой, в том числе арабское серебро и возможная находка ладожской керамики, указывают на возникновение торговых связей ободритов с восточной Европой уже в конце VIII – начале IX веков и существовании в то время южнобалтийского торгового пути.

Одновременно с Рериком в VIII–IX вв. на юге Балтики существовали и другие торговые центры: Старигард/Ольденбург в Вагрии, Старый Любек в Висмарской бухте, крепость Мекленбург, бывшая столицей ободритских князей, Дирков в черте современного города Росток в устье реки Варнов в землях племени хижан, Менцлин в устье реки Пены в землях чрезпенян, Ральсвик на острове Рюген, Волин, Щецин, Колобжег, Камень и Швилюбе – в землях племени поморян, на территории современной Польши. Остановки и маршрут этого южнобалтийского торгового пути отлично маркируют находки кладов арабского серебра, найденные на Балтике.

Условно славянские торгово-ремесленные центры и города южной Балтики можно разделить на два типа: открытые поселения без крепостных валов (Гросс Штрёмкендорф, Дирков, Менцлин, Ральсвик на Рюгене) и укреплённые города (Старигард, Любица, Димин, Вологощь, Узедом, Волин, Щецин, Камень, Колобжег). Торговые центры открытого типа были более характерны для наиболее раннего периода VIII–X вв. и более – для балтийско-славянских племён, живших к западу от Одры. Можно выделить и некоторые другие особенности, отличающие такой тип от прочих, к примеру, использование землянок в качестве основного типа домов (Гросс Штрёмкендорф, Дирков, Менцлин).

Спектр ремёсел торговых центров и городов балтийских славян был, в общем, схож: резьба по кости и рогу, изготовление гребней, обработка стекла и производство стеклянных бусин, производство керамики, производство железа, кузнечное и ювелирное дело, обработка цветных металлов. Торговля приносила большой доход, и взимание налога с таких торговых центров обогащало местных правителей. Известный отрывок Франкских анналов 808 года сообщает о солидной прибыли, которую приносил эмпорий Рерик ободритскому князю Дражко. Сама история с разрушением Рерика в указанном году данами и переселением из него купцов в датский Хаитабу, говорит о существовавшей уже тогда напряжённой конкуренции между соседними торговыми центрами. Таким образом, уже в начале IX века морская торговля имела на юге Балтики такое значение, что определяла политику местных правителей и могла провоцировать войны за право собирать налог с приморских эмпориев.

Тесная связь южно-балтийских торговых центров с властью местной знати находит отражение и в археологии. Все славянские торговые центры западнее Одры были основаны в непосредственной близости от важнейших княжеских крепостей. Старигард в Вагрии был одновременно и торговым центром, и княжеской резиденцией варских князей. Гросс Штрёмкендорф, который в настоящее время отождествляется с историческим Рериком, был расположен вблизи двух основанных ещё до него крепостей – Илово и Мекленбург. Обе они впоследствии (Мекленбург – начиная с X, а Илово – в XII вв.) известны как важнейшие крепости ободритских князей. Крепость Мекленбург при этом была племенной столицей и также описывается как большой и богатый рыночный город. Гельмольд называет Мекленбург «знаменитым городом ободритов», о чём говорит и сама этимология названия (старо-сакс. «великий город»). Ибн-Якуб упоминает эту крепость как резиденцию князя Накона. Из хроники Гельмольда известно, что во второй половине X века здесь существовал женский монастырь, куда принявший христианство ободритский князь Биллунг поместил свою дочь. Первое славянское восстание (983 – до рубежа тысячелетий) способствовало тому, что до второй волны христианизации ободритских владений, начавшейся при Готтшальке, эти земли выпадают из поля зрения письменных источников.

Снова на страницах хроник Мекленбург появляется в 1066 году, описываясь как «знаменитый город ободритов» и место проживания семьи князя Готтшалька. Перенос столицы в Любицу князем Генрихом Готтшальковичем произошёл в конце XI века, однако и после этого крепость Мекленбург оставалась одной из важнейших. В XII веке Гельмольд упоминает здесь продажу до 700 датских рабов «в рыночные дни» после удачных походов славян на Данию (Гельмольд, II, 13), из чего можно заключить, что город был известен, в том числе, и как крупный рынок, куда поступали привозимые морским путём товары (в данном случае – рабы). Схожая ситуация наблюдается и для столицы варов Старигарда, для которого сообщается о существовании некой «приморской области города», впоследствии разрушенной данами (Гельмольд, II, 13). Этот рынок продолжал существовать рядом со Старигардом и после его разрушения в XII веке, так как епископ Винцелин получил от графа Адольфа владения, прилегающие к руинам Старигарда и ещё действовавшего рынка в районе 1150 г. Также сообщается и о нахождении рядом с Любицей еженедельного, проводившегося по воскресениям рынка, на который «собирался весь народ этой земли», т. е. Вагрии (Гельмольд, I, 83).

Все три свидетельства хорошо дополняют друг друга, подтверждая связь княжеских резиденций и племенных столиц с торговой деятельностью, больших еженедельных рынках рядом со столицами и рыночных днях, куда стекалось большое число местных жителей и привозились товары, добытые за морем. Нахождение вблизи княжеской крепости облегчало сбор налога, одновременно местная знать получала и удобную возможность для приобретения заморских предметов роскоши и редких товаров, а купцы – защиту от гарнизона крепости. С другой стороны, постоянное присутствие иноземных купцов и товаров не могло не оказывать и культурного влияния на местную знать. Особенно хорошо это стремление знати к подражанию «величественным» обычаям соседних немецких и датских правителей прослеживается в археологии Старигарда – как в большом числе импорта со всей Европы и даже Азии, так и в подражании архитектуре резиденций франкских императоров, «знатном» датском погребальном обычае погребения в повозке. При этом показательно и сохранение собственных «княжеских» погребальных традиций камерных погребений и домовин, с началом христианизации трансформировавшихся в несоразмерно большие гробы. Такие тенденции отчётливо показывают, что причиной перенятия некоторых традиций была вовсе не «метисация» или скандинавская колонизация, а лишь стремление местной знати не уступать в роскоши или пышности ритуалов правителям соседних стран, вполне сохраняя при этом, по единогласному утверждению всех источников, славянское самосознание.

Ни в одной из трёх упомянутых выше столиц археологически подтвердить описанные в хрониках рынки не удалось, лишь в Любеке у стен крепости были обнаружены следы застройки и ремесленного района, что сопряжено со сложностями раскопок. Проводившиеся на окраине крепости Мекленбург в 1970-х годах раскопки части вала ожидаемо не дали богатого материала, проведение же раскопок в центре городища невозможно из-за нахождения там кладбища. Интересными в вопросе исследования причин появления южно-балтийского торгового пути в то же время кажутся датировки брёвен Мекленбургской крепости, по которым её основание пришлось на конец VI века. Основание торгово-ремесленного поселения в Гросс Штрёмкендорфе по дендрохронологии датируется первой половиной VIII века. Застройка его землянками в «шахматном порядке» указывает на то, что оно возникло не из разросшейся рыбацкой деревни, а основание его носило спланированный характер. Всё это, наряду с сообщением франкских анналов об экономической важности Рерика для Дражко, позволяет видеть в основании этого, одного из самых ранних торговых центров балтийских славян, результат деятельности и осознанной политики ободритских князей.

Схожая ситуация наблюдается и на Рюгене. В конце VIII или в начале IX вв. на берегу Большого Ясмундского залива, в 6 км от известной впоследствии как резиденция и столица рюгенских князей крепости Ругард (впоследствии и по сей день столица Рюгена – Берген), расчищается от леса и выжигается место для будущего торгово-ремесленного центра (впоследствии – деревня Ральсвик). Целый ряд факторов, таких как упорядоченная застройка, наличие и обустройство портовой гавани с пристанями для кораблей в самой ранней фазе существования поселения, так и обнаруженный в одном из домов этой первой фазы большой клад арабского серебра, привезённого сюда из Хазарии через северорусские земли уже в середине IX века, также свидетельствует о спланированном основании Ральсвика в результате политики рюгенских князей. Из крепости Ругард не было взято дендропроб, однако палинологическая датировка её началом IX века такому ходу событий не противоречит. Найденные в Ругарде указания на торговлю – весы, гирьки и комплекс арабских монет начала IX века – дают этому предположению дополнительные аргументы. Показательно и то, что старшая из найденных в Ругарде арабских монет датируется 822 годом, в то время как старшая монета ральсвикского клада – 844, что можно рассматривать как указание на более раннее появление торговых контактов Ругарда с Восточной Европой, чем Ральсвика, очевидно, для более удобного поддержания этих контактов и основанного.

Схожим образом ситуация обстоит и в случае основанных в VIII веке торгово-ремесленных центров в Диркове и Менцлине. В непосредственной близости от Диркова известно сразу три славянских крепости: Росток-Петрибляйхе (ок. 2 км), Кессин (ок. 5 км) и Фрезендорф (ок. 8 км). С исторической точки зрения на контролировавшую Дирков крепость более подходит кессинская крепость, по всей видимости, являющаяся остатками исторического славянского города Кессин – столицы одноимённого племени, в результате чего она должна была быть и княжеской резиденцией.

В случае Менцлина на роль контролировавшей могут претендовать славянская крепость в деревне Грюттов и город Анклам. Многочисленные находки оружия, импорта из Руси и клады арабского серебра из Анклама и расположенной между ним и Менцлином деревни Гёрке, свидетельствуют, скорее, в пользу последнего предположения. Некоторые находки из Гёрке, например, орнаментированный сакс VI века, датируют появление здесь военных дружин или знати ещё до основания торгово-ремесленного центра, что хорошо согласуется с общей картиной появления и развития приморских торговых центров в славянских землях к западу от Одры. Таким образом, появление торгово-ремесленных пунктов на южной Балтике от Ютландии до Одры можно связать с политикой славянских князей, их экономическими (доходы от сбора налогов) и культурными (роскошь) интересами.

Иначе дело обстояло в поморских землях к востоку от Одры. Торговые центры здесь возникают на месте существовавших уже долгое время до этого рыбацких, крестьянских или соледобывающих поселений. Характер поселений, увеличение роли торговли и ремесла, появление импорта и кладов в округе здесь происходит одновременно с превращением вышеупомянутых деревень в крепости. Таким образом, речь здесь уже в VIII веке шла о торговых городах, без разделения на открытый эмпорий и контролировавшую его крепость. Причины несколько иного развития поморских городов можно найти в отличиях социального строя поморян в ранний период. Согласно сообщению ибн-Якуба, племя унана (или убаба), жившее на морском берегу, не имело своих королей, а власть принадлежала старейшинам. Из соседних славянских племён схожий социальный строй был характерен для северной части велетов или вильцев, в то время как у ободритских племён с раннего времени отмечается сильная княжеская власть, а на Рюгене главенствующую роль занимало жречество, при одновременном выделении очень высокого титула местных правителей.

Постепенным развитием «городов-республик», одновременно совмещавших в себе и торговые центры, и крепости, получает объяснение и отмечаемые в источниках большие, по сравнению с соседними племенами, размеры их городов. Приморский город племени унана/убаба, имевший 12 ворот и порт, описывает уже ибн-Якуб. Адам Бременский и Гельмольд называли поморский город Юмну самым большим в Европе. Схолия 121 к тексту Адама также отмечает различие между расположенными по соседству Рюгеном и городом Юмна, что только у рюгенцев был собственный король. Различия могли быть обусловлены разным происхождением племён, к примеру, общим происхождением поморских и северно-велетских племён. Обращает на себя внимание, что для последних до IX века также были характерны большие крепости (так называемый тип «больших фельдбергских крепостей на высотах»).

Имеющийся на настоящий момент материал позволяет частично реконструировать на основании археологии и исторических источников историю развития торговых отношений между балтийскими славянами и землями северной Руси следующим образом. В VIII веке в результате политики и покровительства славянской знати возле важнейших княжеских столиц и под их контролем на юге Балтики между Ютландией и устьем Одры основывается ряд торгово-ремесленных центров «открытого типа», сбор налога с которых является одним из важных источников пополнения княжеской казны: «приморский район» Старигарда в Вагрии, Рерик/Гросс Штрёмкендорф в Висмарской бухте, Дирков в устье реки Варнов, Менцлин в устье реки Пены, Ральсвик на берегу Большого Ясмундского залива на острове Рюген. В это же время начинается процесс превращения бывших рыбацких, крестьянских, ремесленных и соледобывающих поселений в торговые города в устье Одры: Волин, Щецин, Колобжег. История их развития несколько отличается от западных открытых торговых поселений, что, по всей видимости, было обусловлено различиями в социальном строе восточных балтийско-славянских племён поморян и велетов и меньшим влиянием Франкской империи. Таким образом, закладывается основа для сложения южнобалтийского торгового пути, окончательное сложение и начало функционирования которого можно датировать второй половиной-концом VIII века.

Самые ранние контакты с Восточной Европой прослеживаются в основном по арабским монетам VIII века. Для Старигарда это несколько аббасидских монет, найденных при раскопках крепости. Арабские дирхемы второй половины VIII века известны и из Гросс Штрёмкендорфа, однако в виду того, что детальные данные по сделанным с начала 90-х гг. находкам ещё не были опубликованы, судить в этом случае было бы преждевременно. Арабские монеты 783–784 гг., найденные в Ростоке (Kiersnowscy 1964, S. 57, 58) можно связать с существовавшим в VIII веке торгово-ремесленном центре в Росток-Диркове. Многочисленные дирхемы VII–IX вв. найдены в торговом центре в Менцлине (Bleile/Jöns 2006, S.91). Археологи Р. Бляйле и Х. Йонс подозревали происхождение из Ладоги и в найденном в Менцлине отлитом из бронзы изображении человеческого лица, датировка которого в этом случае также пришлась бы VIII веком (Bleile/Jöns 2006, S.90). Находки монет VIII века известны из польской части Поморья – из Карсибора (714/715) (Kiersnowscy/Kiersnowscy 1959, S. 56), крепости Барды (786–814 гг.) (Filipowiak 1989, S.709), города Волина, островов Узедом и Волин (Wehner 2007, S. 51, Abb. 21). Концом VIII века, 789 годом, датируется и клад из Пенцлина в восточном Мекленбурге (Kiersnowscy 1964, S. 52).

Другим возможным указанием на торговые контакты с северорусскими землями могла бы стать одна из находок керамики, классифицированная шведским исследователем Т. Брорссоном как ладожский тип. По мнению специализирующегося на северорусской керамике археолога А. Плохова эта классификация была неверной.

Однако расцвет торговли южной Балтики с Восточной Европой приходится на следующий IX век, причины чего можно усмотреть, в том числе, и в изменении политической ситуации в Западной Европе. В конце VIII – начале IX вв. ободритское королевство находилось в близких союзнических отношениях с Франкской империей. В это время в их подчинении находились и северо-западные саксонские провинции Вигмодия, Нордальбингия и, по всей видимости, часть Барденгау, начало славянского заселения которой началось ещё в VII веке. Эти близкие связи прослеживаются и в археологии – так, спектр находок из Гросс Штрёмкендорфа/Рерика, заметно отличается от прочих славянских торговых центров гораздо большим процентом франкской, фризской и саксонской керамики, франкскими украшениями. Чуть менее тесны, однако так же отчётливо заметны и торговые контакты с соседними данами. Дружественные отношения с данами, прослеживающиеся до начала века по торговым контактам, не меняются даже несмотря на короткий период противостояния, отразившийся в нападении Готтфрида и убийстве им Дражко в 808/809 гг. и ответном походе ободритов и саксов в Ютландию и на датские острова в 815 году.

Возможно, не только одновременные смены правителей, но и какие-то перемены политики самих франков, отразившиеся, например, в установлении Диденхофским капитулярием запрета на продажу славянам оружия в 805 году, привели к постепенному разрыву ободритско-франкского союза и новому сближению ободритов с данами. В 817 году князь Славомир объявляет франкам войну и в сопровождении датского флота нападает на франкскую крепость-колонию в Нордальбингии. В 821 году вместе с данами выступает против франков сменивший Славомира Чедраг. Не меняет общей картины и упоминание послов ободритов при дворе франкского императора в 822 году – начиная с первой трети IX века отношения славян с Франкской империей то и дело переходят в открытое противостояние, отразившееся в основании франками приграничных крепостей на Эльбе и многочисленных войнах, продлившихся до окончательного поражения ободритов на реке Раксе в 955 году и первого принятия христианства их правителями во второй половине X века.

Ввиду этих, зачастую ежегодных, войн и взаимных нападений славян и франков и саксов, события, происходившие на юго-западе Балтики с первой трети IX до второй половины X в., практически полностью выпали из поля зрения западноевропейских хронистов. Путаница Франкскими анналами имён и событий середины IX века, наглядно показывает, насколько отрывочными и недостоверными были сведения о юге Балтики, доходившие до хронистов тех лет. Противостоящую франкам и саксам силу Франкские анналы называют норманнами, славянами, чаще же – просто язычниками, лишь в очень редких случаях указывая, о каких конкретно племенах и народах идёт речь. Возможно, в этом разрыве отношений и переходу к долгой перманентной войне с западными и южными соседями славян – Франкской империей и саксонскими племенами – и как следствии, потери западных торговых партнёров, стоит искать связь с всплеском торговли южной Балтики с Восточной Европой. Именно с этого периода, со второго десятилетия IX века, фиксируется большой приток арабского серебра, отразившийся в многочисленных кладах.

Клады арабского серебра IX века известны из Прерова на полуострове Дарс (803 г.) (Kiersnowscy 1964, S. 52, 54), Анклама (811 г.) (Rüchhöft 2010, S. 460, 461), крепости Ругард (815 г.) (Kiersnowscy 1964, S. 52, 58) и торгового центра в Ральсвике (844 г.) – оба на острове Рюген, Гжибово (815 г.) (Kiersnowscy/Kiersnowscy 1959, S. 51) и Карнице (867 г.) (Kiersnowscy/Kiersnowscy 1959, S. 55, 56) – оба неподалёку от Колобжега, Ной-бранденбурга (819 г.) (Kiersnowscy 1964, S. 52, S. 48, 49), Пиннова (864 г.) (Kiersnowscy/Kiersnowscy 1959, S. 81). Ранние клады арабского серебра находят, особенно в устье Одры, сравнительно часто, к примеру, только в 2000-х гг. у слияния Пены и Одры было найдено два клада IX и X вв., которые ещё не попали на карты, хотя приведённая выше карта была неполной.

Однако по картам развития торговых центров и городов на юге Балтики, как и по приведённым выше не самым актуальным и полным картам выпадения кладов, нетрудно заметить, что наибольшей торговой активностью с самого раннего периода был отмечен регион устья Одры, включая прилегающие к нему земли к северу от реки Пены и остров Рюген. Клад арабского серебра из Ральсвика на Рюгене настолько показателен в плане выявления ранних торговых контактов с Русью, что заслуживает того, чтобы остановиться на нём подробнее. Найденный в одном из жилых домов первой фазы существования торгового центра (конец VIII – середина IX вв.), этот клад, таким образом, должен был принадлежать одному из проживавших на Рюгене купцов. Общий вес в 2750 грамм (около 2211 монет и их частей) делает этот клад самым большим, из известных на Балтике до 850 года, подчёркивая роль Рюгена на Балтике в этот период. По мнению исследовавшего монеты клада А.В. Фомина, клад должен был сложиться на территории Хазарии (Fomin 2006) и, судя по тому, что самые поздние из чеканок (старшая монета – 844 г.) не выказывали следов длительного использования, должен был быть доставлен на остров ненамного позднее этой даты. Найденные в кладе помимо арабского серебра так называемые «пермские украшения» – серебряные браслеты, бывшие в ходу у финно-угорских племён северо-восточной Европы и верховьев Волги – говорят о том, что по пути рюгенские купцы должны были торговать и с финно-уграми. На это же может указывать и сам спектр находок в Ральсвике, где исследователями было выявлено или подозревается исключительно высокое для юга Балтики число предположительно финно-угорских или балтских вещей.

Неизвестность кладов арабского серебра этого периода в более западных регионах, может иметь то объяснение, что большинство из них было утеряно ещё до инвентаризации. К примеру, из 13 известных на 1972 год кладов Вагрии славянского периода, 5 было утеряно (Vogel 1972, S. 60, S.66).

В качестве возможных товаров, которые гипотетически могли предложить в Восточной Европе рюгенские купцы, можно представить оружие собственного или франкского производства, железные изделия, производившиеся в Ральсвике, и в ещё большей степени – рабов, захваченных в ходе пиратских набегов. В дальнейшем рюгенские славяне будут известны своим пиратством. В то же время карта находок монет типа Ард-аль-Хазар из ральсвикского клада не позволяет предположить посредство скандинавов в торговле Рюгена с Восточной Европой.

Находки монет Ард-аль-Хазар в Европе в IX веке (по: Fomin 2006)

В этом плане находку ральсвикского клада можно назвать самым показательным подтверждением функционирования южно-балтийского пути, как пути, соединявшего, в первую очередь, славян юга Балтики с Хазарией, арабскими купцами и северной Русью. Находку ещё одного «пермского» браслета в Шверинсбурге, немного южнее устья реки Пены, также можно связать с деятельностью рюгенских славян – в 11 веке, которым датируется второе украшение, Адам Бременский упоминал их как население расположенного на Пене города Деммина, бывшего, в свою очередь, одним из звеньев южно-балтийского пути.

В середине X века, после практически не прекращавшихся полтора века войн, происходит завоевание большинства славянских земель юга Балтики, от Ютландии до устья Одры, саксонцами. В источниках можно встретить информацию о подчинении ободритов Генрихом Птицеловом уже в 930-х годах. Однако окончательное принятие ими саксонского вассалитета произошло лишь после битвы на Раксе 955 года, подробно описанной Видукиндом Корвейским. Войска ободритских князей Накона и Стойгнева были разбиты, один из братьев (Стойгнев) казнён, другой же (Након) сохранил власть и, по всей видимости, вынужден был принять христианство. Согласно Видукинду, не в малой степени исход битвы помогли решить рюгенские славяне, выступившие на стороне саксов против ободритов.

После завоевания южной Балтики и принятия христианства князем Мстивоем-Биллунгом в Саксонию начинает поступать гораздо больше информации о жизни здешних славян. Одним из важнейших источников этого времени является описание земель Накона, оставленное посетившим его страну предположительно в 960-е годы еврейским купцом Ибрагимом ибн-Якубом. Оно же, по всей видимости, являясь древнейшим упоминанием пути «из варяг в греки» («славяне отправляют свои товары по суши и морю на Русь и в Константинополь»), любопытно ещё и тем, что указывает на изменения направлений торговли, произошедших после образования в Восточной Европе русского государства с центром в Киеве. Если археология указывает на использование балтийскими славянами в IX веке Волжско-балтийского пути и направленности их на торговли с северной Русью, финно-угорскими племенами, Хазарией и арабскими купцами, то упоминание ибн-Якубом Константинополя как конечной торговой цели наряду с Русью, говорит о том, что присутствие купцов балтийских славян в это время можно ожидать и на Днепре, в Киеве, как и в самой Византии. Подтверждения таким контактам можно найти и в археологии. Через несколько лет после сообщения ибн-Якуба о торговле балтийских славян с Русью (960-е гг.) к власти в Киеве приходит Владимир Святославич (970 г.), начавший чеканить собственные монеты, находки которых известны из кладов западного Поморья и нижнего течения Варнова. Неизвестность их в Швеции и Бирке также не позволяет увидеть в это время посредничество скандинавов в торговых контактах юга Балтики с Русью.

Находки серебряников князя Владимира (по: Mülle-Wille 2011)

На X век приходится и наибольший расцвет торговых городов устья Одры. Только из Волина в этот период известно не менее 8 кладов. Значительное увеличение числа кладов характерно в это время и для других земель балтийских славян.

Вассальная зависимость славян южной Балтики от Саксонии продлилась недолго и была уничтожена в ходе славянского восстания уже в 983 году. Куда более значительное влияние на ход истории оказало принятие христианства ободритскими князьями. Во время восстания Мстивой-Биллунг бежал в Саксонию, где должен был быть хорошо принят, возможно, из-за династических связей (Гельмольд сообщает, что он был женат на сестре ольденбургского епископа Ваго). С этого времени начинается история христианской ободритской династии, политика которой определялась поддержанием близких отношений и династических связей с данами и саксами, но сталкивалась с полным неприятием, нередко заканчивающимся восстаниями против попыток христианизации славянских земель. Эти тесные контакты с Саксонией становятся хорошо заметны по кладам. Если в VIII–IX веках в кладах встречается исключительно или преобладают арабские монеты, то с X века доля саксонских монет в них начинает расти. Такая тенденция впоследствии будет только усиливаться, хотя в X веке доля арабских монет ещё достаточно велика. В качестве показательного примера можно назвать находки монет в Вагрии. В кладе первой трети X века из Гикау преобладали арабские чеканки, но в незначительной доле уже были представлены и западноевропейские монеты. Хазарские чеканки говорят об использовании Волжско-балтийского пути (MüllerWille 2011, S. 259).

В другом кладе из Вагрии, найденном возле деревни Ватерневерсторф, оставленном во второй половине X века (976 г.) (Müller-Wille 2011, S. 260), доля западноевропейских монет составляет уже около %. Присутствие в кладе волжско-хазарских чеканок говорит об использовании Волжско-балтийского торгового пути, в то время как появляющиеся монеты из Византии хорошо согласуются с сообщением ибн-Якуба о торговле балтийских славян с Константинополем через Русь, примерно в это же время. Также и усилившиеся связи с немецкими землями становятся понятны, учитывая окончательное подчинение ободритов саксонцами в 955 году и создании в Вагрии первого на юго-западе Балтики епископства в Старигарде/Ольденбурге в конце 960-х или начале 970-х.

Та же ситуация прослеживается и по находкам монет в самом Старигарде. В то время как монеты VIII– первой трети X вв. представлены исключительно арабскими чеканками, со второй половины X века здесь встречаются уже западноевропейские монеты.

В XI веке арабские монеты практически выходят из употребления в Западной Европе, что связано, в первую очередь, с процессами, происходившими в самих восточных странах. Однако сомневаться в функционировании южно-балтийского торгового пути в последующих веках не дают описания Адама Бременского и Гельмольда. С этого времени становится возможным подчеркнуть контакты балтийских славян с восточной Прибалтикой и северной Русью с помощью нумизматического материала уже собственно южной Балтики – находкам нижнеэльбских агриппинов и монет ободритского князя Генриха, отчётливо маркирующих всё тот же, хорошо известный с IX века маршрут. Находки импорта из Киевской Руси этого времени, вроде глазированной керамики и «киевских писанок» (Gabriel 1991 b, S. 262), овручский шифер (Brather 2001, S. 244) или карнеоловых бусин (Brather 2001, S. 241), а также многочисленные восточные и византийские вещи и украшения лишь дополняют общую картину.

Находки монет Генриха Любекского (по: Mülle-Wille 2011)

Прослеживающиеся, таким образом, торговые связи позволяют говорить о существовании прямого сообщения населённого славянами юга Балтики с русскими землями на протяжении всего раннего Средневековья, начиная не позднее, чем первой половиной IX века и просуществовавшими вплоть до немецкой колонизации этих земель в XII веке. Отчётливо заметная связь развития морской торговли на юге Балтики с интересами и политикой славянской знати говорит о значении этой торговли для местной экономики и позволяет объяснить многие происходившие в регионе события. С конкуренцией и стремлением к контролю над территориями, по которым пролегали торговые маршруты и обеспечением прав на сбор налогов с богатых торговых городов можно связать, к примеру, некоторые войны: поход Готтфрида 808 года, участие рюгенских славян в битве на Раксе в 955 году, завоевания Генриха Готтшальковича в XI веке и рюгенско-поморские войны XII века.

Находки нижнеэльбских агриппинов (по: Mülle-Wille 2011)

Это же стремление к контролю над морскими торговыми маршрутами можно подозревать и в случае славянской колонизации соседних датских островов. Особенно любопытной здесь кажется археология Борнхольма, где славянские следы обнаруживаются в связи с указаниями на торговлю. В случае колонизации островов Фальстера, Мёна и Лолланда ситуация выглядит не столь однозначной. Датская история Х-XII вв. достаточно хорошо известна, потому оставшееся незамеченным письменными источниками славянское завоевание и колонизация таких масштабов кажутся несколько подозрительными. Гораздо более вероятной кажется датировка этих событий временем до середины X века, в особенности всё тот же «тёмный» период середины IX – до середины X вв., когда путаница данов и славян в сообщениях франкских источниках не позволяет точно судить об истории юга-запада Балтики того периода. А вместе с тем, в это время на юге Балтики должны были произойти и другие, не менее значительные события.

Во второй половине IX в. прекращает существование большой и мощный союз велетов, распавшись на северную, впоследствии известную как союз лютичей, и южную части. Несмотря на постоянные войны, немецкого подчинения этих земель до первой трети X века не произошло, потому за этим скорее должны были стоять какие-то события, произошедшие в самих славянских землях. К противостоянию велетов и ободритов на юге Балтики, связываемому франкскими летописцами со «старинной враждой», по всей видимости, присоединяются рюгенские славяне, экспансия которых на континент по источникам прослеживается с середины IX века. Археологически же начало рюгенской экспансии, частичное или полное подчинение или, по крайней мере, включение в свою «сферу влияния» земель к северу от реки Пены и устья Одры, прослеживается по распространению здесь в это время рюгенской фрезендорфской керамики. Причины её можно подозревать всё в том же стремлении к контролю над самым богатым участком южно-балтийского торгового пути от Деммина до Волина.

Эти внутренние славянские войны использовались впоследствии саксами для завоевания юга Балтики, как это видно на примере 955 года, когда рюгенские славяне выступили союзниками саксов против ободритов в решающем сражении на реке Раксе. Внутренние славянские войны, предполагаемое противостояние Старигарда и Мекленбурга с Рюгеном, наряду с внешним наступлением немцев на ободритов с юга, можно предположить в качестве одной из причин исхода славянского населения, поиска ими новых земель и колонизации ближайших датских островов. Датское участие во всех этих событиях, если такое имело место, остаётся невыясненным. Прочные династические связи ободритов и данов с начала XI века, как и упоминания совместных нападений ободритов и данов на Саксонию в более ранние времена, начиная с первой трети IX века, говорят скорее о том, что даны могли быть в этом противостоянии на стороне ободритов, в то время как рюгенские славяне выступали на стороне саксов. Так или иначе, какие-то оставшиеся незамеченными в западноевропейских хрониках события должны были привести к кардинальным изменениям политической ситуации на юго-западе Балтики в середине IX – до первой трети X вв., отразившись и на соседних не славянских регионах.

История развития южно-балтийского торгового пути, таким образом, оказывается неразрывно связана с историей балтийских славян. Как это часто бывает в истории, то, что на протяжении веков было причиной возвышения как отдельных городов, так и целых королевств, не в малой степени давало разрозненным племенам балтийских славян ресурсы для успешного многовекового противостояния намного превышающим их силам Франкской империи и немецких королевств и способствовало сложению особенной материальной культуры юга Балтики, в конечном итоге послужило и причиной их гибели. Можно предположить, что именно стремление к контролю над южно-балтийским морским путём во многом спровоцировало немецкую колонизацию XII века. Развитая инфраструктура городов и остановок на южно-балтийском пути, отработанные морские маршруты и торговые контакты с другими землями были использованы и развиты немецкими колонистами, став основой сначала для «союза вендских городов», а в последствии и для Ганзейского союза, основу для которого на юге Балтики составили всё те же древние торговые славянские города – Любек, Росток, Деммин, Щецин…

Нельзя не отметить и культурного влияния южнобалтийского торгового пути на балтийских славян. В силу ряда обстоятельств, а именно – преемственности балтийских славян с более древним населением юга Балтики, культура которого был очень схожа с культурой континентально– и северогерманских народов, так и теснейшее взаимодействие с соседними континентально– и северогерманскими племенами (саксами, фризами, данами, свеями и др.) в период VI–VIII вв. привело к появлению здесь особой культуры, достаточно сильно отличавшейся от культуры прочих славян, живших на континенте. Для ободритов, рюгенских славян, поморян и даже вильцев был характерен так называемый «скандинавский погребальный обряд» – захоронения с ладье, камерные захоронения и каменные кладки у подножия курганов. Также и большое число украшений с «северной» символикой – в первую очередь, равноплечных, овальных, дисковидных и прочих фибул, как и трапециевидных и «молотообразных» подвесок, в историографии получивших название «молоточков Тора», указывает на большое сходство культуры юга Балтики в первую очередь с северогерманскими народами.

Ранее большинство из этих балтийско-славянско-скандинавских параллелей в материальной культуре объясняли присутствием скандинавов в южнобалтийских городах, однако детальное исследование приморских торговых центров южнобалтийского пути выявило местное производство многих из этих амулетов и фибул, как и славянскую принадлежность камерных и лодочных захоронений. Отличить балтийского славянина из торгового центра вроде Менцлина, Ральсвика или Волина от скандинава в большинстве случаев оказывается невозможным для археологов, в результате чего весь юг Балтики в настоящее время маркируется на археологических картах как «зона распространения скандинавского погребального обряда и материальной культуры». Такую формулировку, впрочем, нельзя признать особенно удачной. На самом деле, культурный обмен южного и северного побережья Балтики был одинаково интенсивным в обоих направлениях, и славяне оказывали в это время на скандинавов не меньшее культурное влияние. Многие области Скандинавии – несколько областей Ютландии, целый ряд крупных островов между Ютландией и Швецией, как и принадлежавшая в то время Дании, расположенная за западе современной Швеции область Сконе и остров Борнхольм – были частично или массово колонизированы балтийскими славянами в раннем Средневековье. Влияние славянской материальной культуры прослеживается по практически повсеместному распространению славянской керамики в датских средневековых провинциях, как и, чуть менее массово – в Швеции и Готтланде. Речь в настоящее время идёт уже не об импорте славянской керамики, а настоящем переходе скандинавов на славянскую керамику, для которой скандинавскими археологами теперь употребляется «нейтральный» термин «балтийская керамика». Так же в Скандинавии в больших количествах известны и другие, характерные для юга Балтики находки – клады чехлов для ножей, серьги, височные кольца и пр. Вместе с целым пластом заимствований в северогерманские языки из славянского, связанных с торговлей и мореплаванием («торг», «ладья», «безмен», «шёлк» и др.) перед исследователями предстаёт отчётливая картина – сложение морских торговых путей, связывающих славянские земли со Скандинавией, привело к интенсивному культурному обмену между славянскими и германскими культурами и традициями, в результате чего уже в конце VIII века по всей Балтики начинает складываться общая «циркумбалтийская культура». Славяне, в первую очередь – славяне южной Балтики – не просто заимствовали германские культурные элементы, а именно принимали активное участие в создании этой материальной культуры и были настолько же равноправными её наследниками, как и сами скандинавы.

Глава III

Варины, которых называли ободритами

В средние века ободриты занимали самую северозападную часть огромного средневекового славянского мира. Западной границей их расселения был полуостров Вагрия в южной Ютландии, южной – река Эльба, по-славянски называющаяся Лабой, на северо-востоке – река Варнов в районе современного города Шван. О прохождении юго-восточной границы не сохранилось достоверных свидетельств, её могло быть или верхнее течение реки Варнов или Мюрицкое озеро. Таким образом, ободриты граничили на западе с саксами-нордальбингами (жителями исторической области Нордальбингия, между полуостровом Вагрия, устьем Эльбы и Северным морем), на юге с саксами-бардами, на востоке со славянами велетами или лютичами, а на севере с данами в районах исторической области Англия и города города Хаитабу/Шлезвиг. Ободритам принадлежали также и некоторые острова в Балтийском море, из которых самым крупным был остров Фемарн (предполагается происхождение названия от славянского «в море») и ряд более мелких островов в Висмарской бухте. Также в средневековье славянами были колонизированы прилегающие к ободритским землям, но находившиеся в зависимости от Дании, острова Лолланд, Фальстер и Мён. Отдельные славянские колонии были известны и на других датских островах и в Южной Ютландии.

Расселение по морскому побережью и тесное соседство с германскими народами определяло историческое развитие ободритских племён, в жизни которых постоянные войны как с саксами и данами, тесные культурные контакты и династические связи с ними играли значительную роль. В то же время, мореходство, торговля, колонизация новых земель и стремление к контролю над торговыми путями, составляли не меньшую часть экономики, чем также очень развитое земледельчество и скотоводство и так же определяли политику местной знати. Кроме собственно славянских земель, ободритам на протяжении длительного времени подчинялась и изначально саксонская провинция Нордальбингия (нем. «земли к северу от реки Эльбы»), непродолжительное время – саксонская область Вигмодия (между современными городами Гамбургом и Бременом), в отдельные периоды – также жившее на Эльбе племя линонов, изначально, по всей видимости, принадлежавшее к велетским племенам, а, начиная с XI века, также лютичские племена хижан и чрезпенян.

Изначально ободритские земли в тоже время имели и внутреннее деление на 3 области – область племени вагров или варов (полуостров Вагрия в южной Ютландии, от реки Эйдер на северо-западе до реки Травы на юго-востоке), область смельдингов и, позднее, полабов (земли к северу от нижнего течения Эльбы, примерно между современными городами Дёмиц и Ратцебург) и землю варинов, ререгов или ободритов в узком смысле (от реки Траве на западе до Зверинского озера на юге и реки Варнов или Мюрицкого озера на востоке). Баварский Географ во второй половине IX века сообщал, что у северных ободритов (Nortabtrezi), граничивших с данами, было 53 города, и эта их земля делилась на более мелкие области, управлявшиеся более мелкими правителями. Такое положение вещей вполне подходит для полуострова Вагрия, где впоследствии Гельмольд описывал несколько провинций: Альденбургскую землю в центром в Старигарде, Плуньскую землю с центром в Плуне, Утинскую землю с центром в Утине, Лютеленбургскую землю с центром в Лютеленбурге, «приморскую область» и возможное указание на Любицкую землю.

Линоны, подчинявшиеся ободритам до 808 года, согласно Баварскому Географу, в IX веке имели 8 городов. В это же время ободритам подчинялось и племя смельдингов, обитавшее где-то в нижнем течении Эльбы и, очевидно, известное позднее как полабы или древане. Баварский географ сообщает, что у смельдингов, вместе с бенетичами и моричанами было 11 городов. Не ясно, имелись ли в виду южнобалтийские ободриты, под «восточными ободритами» (Osterabtrezi) для которых Баварский Географ указывает 100 городов, так как они указаны, как не граничащие на прямую с Франкской империей. Сложность заключается в том, что Франкские анналы знают в IX веке и «восточных ободритов» на юге Балтики, так и неких ободритов на Дунае, для которых географическое определение как «восточных» по отношению к франкам, так же было бы вполне естественно. Однако ввиду того, что ободриты на Дунае неизвестны ни из одного источника, кроме единственного краткого упоминания во Франкских анналах 824 года, так, что едва ли можно предположить существовавшее на Балканах в то время и настолько многочисленного и в тоже время оставшегося неизвестным племени, стоит принять под восточными ободритами Баварского Географа скорее восточную часть южнобалтийских ободритов.

Отделение восточных ободритов от северных ободритов в этом источнике в тоже время может иметь и более простое объяснение. Так, племена смельдингов, линонов, бенетичей и моричан названы им отдельно от ободритов и граничащими с империей. Эти племена жили по Эльбе и к северу от неё, отделяя Франкскую империю от собственно восточной части ободритов, так что франки действительно не граничили с ними напрямую. С северными же ободритами – полуостровом Вагрия, соответствующим описанию «граничившего с данами», и в тоже время напрямую граничившими с Нордальбингией, контролировавшейся во время создания этого описания, второй половине IX, в составе Франкской империи, франки граничили напрямую, подобно смельдингам или линонам. Таким образом, гораздо более вероятно, что под «восточными ободритами» Баварского Географа должна была подразумеваться восточная часть южнобалтийских ободритов. В таком случае подконтрольные ободритам земли могли насчитывать до отпадения линонов в начале IX века не менее 164–165 городов только в славянских землях к северу от Эльбы и – не менее 156–157 городов во второй половине IX века.

Принимая, что каждый город был центром небольшой области, состоящей по крайней мере из нескольких открытых крестьянских поселений, первые более-менее подробные описания земель ободритов представляют их крайне многочисленным народом. К примеру, для северных вильцев, бывших восточными соседями ободритов, и занимавших сопоставимые по размерам территории, Баварский Географ называет 95 городов. При том, что сами франкские источники во время похода Карла Великого на вильцев, характеризовали их как очень многочисленный народ. Для сравнения, для моравов Баварский Географ называет 40 городов, а для богемцев всего 15.

Несмотря на многочисленные упоминания ободритов на южном берегу Балтики, начиная с конца VIII века, первые подробные описания их земель относятся лишь к XI веку. После завоевания этих территорий Оттоном I в середине X века немецкими миссионерами предпринимаются попытки систематической христианизации бывших до этого язычниками южнобалтийских славян. Ободритские земли входят в Гамбургскую епархию, в племенных столицах и наиболее важных их городах возводятся церкви, монастыри и создаются епископства. Начиная со второй половины X века христианство распространяется среди высшей ободритской знати. Этот процесс не был быстрым и до начала XI века переход ободритских князей от язычества к христианству и обратно был явлением совершенно обычным. Принятие христианства давало вполне зависимым от немецких королей племенным князьям ощутимую политическую выгоду, однако основная масса народа до XII века оставалась убеждёнными язычниками, что, наряду с нововведёнными тяжёлыми церковными налогами, способствовало накоплению противоречий между народом и его правителями, приводя к частым восстаниям. Адам Бременский, написавший во второй половине XI века известный труд о истории гамбургского архиепископства, описывал эти земли следующим образом:

«Область славян, самая обширная провинция Германии, населена винулами, которых некогда называли вандалами; говорят, что она в 10раз больше, чем наша Саксония; особенно, если считать частью славянской земли Чехию и живущих по ту сторону Одера поляков, ибо ни по наружности, ни по языку они ничем от них не отличаются. Эта страна, изобилующая оружием, воинами и плодами, со всех сторон окружена лесистыми горами и реками, которые [служат] её надёжными границами. В ширину она [простирается] с юга на север, то есть от реки Эльбы до Скифского моря. В длину же она, начинаясь, по-видимому, в Гамбургском приходе, тянется на восток, включая неисчислимые земли, вплоть до Баварии, Венгрии и Греции. Славянские племена весьма многочисленны; первые среди них – ваигры, граничащие на западе с трансальбианами; город их – приморский Ольденбург. За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь. Далее, также по направлению к нам – полабы, и их город Ратцебург. За ними [живут] линоны и варнабы. Ещё дальше обитают хижане и черезпеняне, которых от толензян и редариев отделяет река Пена, и их город Деммин. Здесь – граница Гамбургского прихода» (Адам, II, 18(22)).

Таким же образом, с запада на восток, кажется естественным построить рассмотрение ободритских земель и в данной книге.

Вагры с полуострова Вагрия

Полуостров Вагрия, на котором обитало племя варов или вагров, расположен в восточной части современной федеративной земли Шлезвиг-Гольштейн и является южной границей Ютландии. На севере Вагрия граничит с датскими землями – исторической областью Англия – из которой, как предполагается, германское племя англов, вместе с частью соседних саксов переселилось ранее на Британские острова. Славянами был заселён также и примыкающий к Вагрии и отделённый от неё узким проливом остров Фембре, в настоящее время называющийся Фемарн, название которого, как предполагается, происходит от славянского «в море».

По морю Вагрия граничит с датскими островами Лолланд, Лангеланд и рядом более мелких. Столицей этой земли был город Старигард, называвшийся немцами Альденбург, ныне Ольденбург в Гольштейне, что представляет собой немецкий перевод славянского названия (от нем. «альт» – старый и «бург» – город). По сообщению Адама Бременского, острова Фембре и Лолланд были видны из столицы вагров невооружённым глазом:

«Недалеко от области славян находятся, насколько нам известно, три примечательных острова. Первый из них называется Фембре. Он лежит напротив ваигров, так что его, как и Лолланн, можно видеть из Ольденбурга» (Адам, III, 18).

Как в русскоязычной, так и в немецкоязычной историографии для обозначения славянского племени, обитавшего на полуострове Вагрия, принято использовать форму «вагры», хотя, в действительности она отнюдь не является ни единственной, ни даже преобладающей в исторических источниках, на что уже обращалось внимание исследователями (Меркулов 2011). Напротив, наиболее ранние источники знают «вагров» как «варов». Первым соседнее с ободритами и связанное с ними, но управляемое своим князем, племя варов упоминает в конце Х века Видукинд Корвейский в отрывке 3-68. В разных рукописях (А, В) известны формы написания Waris и Waaris: «Selibur praeerat Waris, Mistav Abdritis» (A) «Selibur praeerat Waаris, Mistav Abdritis» (B) (Селибур правил варами, Мистав – абдритами).

Видукинд Корвейский сообщает о двойном делении «ободритских» земель и управлении ими в Х веке князьями Селибуром (возможно, Желибором), правившим варами и Миставом (Мстивоем). В начале XI века тоже самое подтверждает и Титмар Мерзебургский в отрывке 8–4: «et mens populi istius, qui Abodriti et Wari vocantur», «разум того народа, что зовётся абодриты и вары».

Сообщение Титмара не является цитатой из Видукинда, представляя собой, таким образом, второй источник, в котором форма названия этого племени воспроизводится как «вары». Намного позже, лишь в конце 11 века в источниках для обозначения этого племени появляется форма «ваигры» (Waigri). Она известна по хронике Адама Бременского из отрывков 2-18, 3-18 и схолий 13, 16 и 29. При этом форма «вагры» (Vagri) известна у Адама лишь в одной рукописи и только в одном из вышеперечисленных фрагментов, что в таком случае должно рассматриваться скорее как описка (пропуск i в Va[i]gri). В остальных случаях форма названия этого племени у Адама передаётся как «ваигры» (Waigri).

В XII веке для составления своих хроник текст Адама использовали Саксонский Анналист и Гельмольд. Саксонский Анналист подходил к тексту Адама не критически и просто переписывал из его хроники целые пассажи, без всякой их правки. Сам он при этом не сообщает какой-либо новой и неизвестной до этого из цитируемых им хроник своих предшественников, информации о землях ободритов. Потому неудивительно, что в тексте Саксонского Анналиста форма waigri (uuaigiri) из текста Адама предсказуемо повторяется в идентичном виде. По этой же причине текст Саксонского Анналиста не может рассматриваться как отдельный источник в вопросе о самоназвании обитавшего в Вагрии племени.

Совсем иным источником является хроника Гельмольда, самого долгие годы прожившего в Вагрии и хорошо знавшего местных славян. Вагры часто упоминаются Гельмольдом, среди проводимых им форм, преобладает «вагиры» (Wаgiгi), несколько реже встречается форма Wairi. Список упоминаний вагров у Гельмольда приводится по изданию Б. Шмaйдлера (Helmolds Slavenchrocnik, 1937), цифрами указан отрывок, в случае различных форм написания в одном отрывке в разных списках рукописей такие формы приведены в одной строке с разделительным знаком /, в тех случаях, где упоминания вагров у Гельмольда являются цитатами текста Адама, эти отрывки указаны в скобках. Форма Wairi выделена жирным шрифтом.

1-2. Wagirensem provinciam (Адам, 2-18)

1-2. Wairis (Адам, 4-18)

1-6. Wagiri (Адам, 2-18)

1-12. Wagirorum (Адам, сх. 16, 29)

1-12. Wagricae/Wagrice

1-12. Wagirorum

1-12. Wagirorum

1-12. Wagirorum

1-14. terram Wagirorum

1-18. Wagiri

1-18. Wagirorum

1-18. Wagiri

1-20. Wagirorum provinciam (Адам, 3-19)

1-25. Wagirorum

1-36. Wagirensium

1-36. Wagiri

1-49. terram Wagirorum/terram Wairorum

1-49. terram Wagirorum

1-52. Wairensium provinciam

1-53. Wairensi provincia/Wagirensi provincia

1-56. Wairensium provinsium/Wairencium provinsium/ Wagirensium provinsium

1-56. Wairensi terra/Wagirensi terra

1-56. Wairorum terra/wayrorum terra/Wagirorum tera

1-57. terrram Wairensium / terram wairencium /terram Wagirens.

1-57. deserta Wairensis provinciae

1-62. Wagirensium terram

1-63. Wagirensium provinciam/wairensium provinciam

1-63. Wagirensium terram/wairensium terram

1-64. Wagirensium terram/Wagirencium terram/ wairensium terram

1-64. terra Wagirorum/terra wairorum

1-67. Wagirensi terrae

1-67. Wagirensem terram

1-67.Wagirensis provincia

1-71. terra Wagirorum

1-76. terrae Wagirensi/terrae wairensi

1-80. Wagirensem terram

1-80. Wagiram/wairam

1-83. Wagiram/wairam

1-83. Wagiram/wairam

1-84. Wagiram/waira

1-84. Wagira/waira

1-84.Wagirensi terra/wairensi terra

1-87. terrae Wagirensis/terrae wairensis

1-89. terra Wagiorum/terra wairorum

1-92. Wagirrensium/wairensium

1-92. Wagirensi/wairensi

1-92.Wagirensi/wairensi

1– 94. Wagirensem/wairensem

2-108. Wagirensis/wairensis

Таким образом, форма Waigri, используемая Адамом Бременским, у Гельмольда превращается в Wagiri, в некоторых местах и списках встречается форма Wairi, что, с одной стороны, может объясняться как опиской (выпадением g), так и указанием на равноправность обоих форм написания. Для подтверждения первого предположения, однако, потребуется анализ текстов рукописей и подробный анализ всей «Славянской хроники» на предмет описок с выпадением g в других местах. Очевидно, что правка ваигров на вагиров или ваиров была осуществлена Гельмольдом намеренно. Можно предположить, что все 3 формы (Waigri, Wagiri, Wairi) были попытками передать в латинской транскрипции какой-то звук, отличный от «классического» а, отсутствующий в латыни и очевидно происходивший или из диалекта местных славян, или появившийся уже собственно в немецкоязычном окружении, возможно, в среде немецких монахов, занимавшихся в то время активной христианизацией этих земель. В этой связи не лишним будет обратить внимание на то, что латиноязычные средневековые источники зачастую называют племена балтийских славян не собственно славянскими формами их самоназваний, а немецкими формами, использовавшимися их саксонскими соседями, а в некоторых случаях – «учёными» и не соответствующими действительности формами, почёрпнутыми летописцами из трудов ещё римских историков. Такое явление на самом деле вполне естественно, так как сами хронисты в большинстве своём не владели славянским языком, а многие так и вовсе в славянских землях могли никогда лично не бывать. Свои сведения они получали из разных источников, среди которых были как написанные на латыни исторические труды их предшественников, так и современные им немецкоязычные и датские информаторы – саксонские купцы, торговавшие со славянами, приближённые саксонских дворов, лично общавшиеся с христианскими представителями ободритской знати, немецкие монахи, посылаемые в славянские земли для проповедей и т. д. Потому для мелких и незначительных племён, о которых было известно лишь от побывавших непосредственно в этих землях саксонцев и мало говорилось в самой Саксонии, шансы на близкую к славянской передачу формы их самоназвания в немецких хрониках больше, чем у наиболее известных и значительных племён, какими были вагры и ободриты, имена которых были на слуху веками и славянские формы названий могли претерпевать фонетическое изменение в результате долгого употребления в чисто немецкоязычной среде. Ободриты часто совершали походы на Саксонию, нередко даже владели этими землями, а их христианские князья были частыми гостями в главных саксонских городах и центрах христианства того времени – Гамбурге, Люнебурге, Бардовике и пр. Ввиду того, что их хорошо знали в Саксонии, о них часто должны были говорить на немецком сами саксы (а не только записывали в свои хроники учёные, труды которых в то время имели возможность прочесть лишь единицы) и, так как славянская фонетика довольно трудна для произношения немцами (как в свою очередь и немецкая – для славян), совершенно естественным было возникновение уже собственно немецких форм для названий наиболее известных славянских племён, более удобных для произношения немцами. Использование одновременно славянских, «учёных» – латинских и немецких (т. е. употреблявшихся немцами в народе) – форм названий славянских племён вполне характерно и для рассматриваемых нами хронистов Адама Бременского и Гельмольда. Одной из таких «народных немецких» форм было впервые упоминаемое Адамом название рюгенских славян – раны. Более ранние источники называют их ругинами (Беда Достопочтенный, VII в.) или руянами (Видукинд Корвейский, X век), а сам остров в королевских грамотах X века должен называли Ругианой, о чём говорит термин «ругианское море», которым обозначали границу гавельбергского епископства. Эта форма могла восходить к традиции отождествления рюгенских славян с древними ругами, указания на что имеются у Оттона Фрейзингейского, либо передавать самоназвание рюгенских славян. В любом случае, Адам Бременский, приводя форму «ране», полагался в этом случае на информацию немецкоязычных источников, называвших этих славян фонетически отличной от их самоназвания и «учёной» традиции, но в тоже время более лёгкой для фонетического воспроизведения немцами формой «ране». Это подтверждается в частности и хроникой Гельмольда, знавшего и использовавшего уже обе формы – «учёную» или самоназвание (ругиане) и немецкую (ране). В одном месте он приводит форму ране, не восходящую к тексту Адама и указывающую на немецкое словообразование – это название огромного кургана «Раниберг», возведённого Генрихом Любекским для погибших под Любеком рюгенских славян. Вторая часть слова – берг – немецкое слово, обозначающее «гору», из чего можно сделать вывод, что название кургана должно было возникнуть именно в немецкоязычном мире и используемая немцами форма для названия рюгенских славян отличалась от их «учёной» латинской формы или самоназвания. Имея такие предпосылки с использованием немецких форм названий славянских племён, заведомо отличных фонетически от славянских, в тексте Адама, нельзя исключать такого же варианта и для появившихся у него «ваигров».

Как бы то ни было, форма «Wari» является по отношению к формам «Waigri», «Wagiri» и «Wairi» хронологически более древней, и упоминается в современных событиям и независимых друг от друга источниках чаще, чем Waigri/Wagiri/Wairi. Является ли возникновение какого-то отличного от «а» звука в первом слоге названия варов следствием каких-то особенностей диалекта славян, проживавших на полуострове Вагрия, или же она возникла в силу каких-то причин в немецкоязычном мире, остаётся невыясненным. В пользу второго варианта может говорить отсутствие топонимики с основой «вагры», указывающей на славянское словообразование, в то время как, топонимика с основой «вар», носящая черты славянского образования, известна из ободритских земель. В конце XII века в стихотворном житии епископа Винцелина появляется более близкая к современной форма хоронима Вагер (pontificem Wagerorum) (Versus de vita Vincelini, S. 232). Современное название полуострова «Вагрия» также восходит к латинской форме конца XII века, впервые появлется также в немецких «церковных» источниках: письме Сидо (Sidonis epistola, S. 237) и «Видении Готтшалька» (Godeschalcus, S. 90), и с этого времени закрепившейся как название территории и соответстующего титула её правителя.

Возможно, изменение формы wari *wairi → waigri → wagiri/wairi отображает те же процессы фонетического изменения форм в славянско-немецком мире, какие известны в тоже время и в случае рюгенских славян, для которых приводятся формы runi (Адам), ruiani (Видукинд, Гельмольд), rugiani (Гельмольд). Многие десятки грамот рюгенских князей XII–XIV вв. отчётливо показывают, что формы Ruia / Ruya / Ruga / Rua были синонимами. Само чередование g-y(i) известно в это время как у немцев, так предполагается и для балтийских славян, потому не исключено, что ваиры и вагры в латиноязычных хрониках немецких авторов вполне могли быть синонимами и без всяких описок. О языке собственно вагров и отличии особенностей их диалекта от прочих славян, к сожалению, нет почти никаких данных, но такие отличия вполне могли быть. С другой стороны, этот звук «й» мог возникнуть и уже собственно в немцкоязычном мире, как произошло в случае старого немецкого названия русских – reussen (ройсен), где никакого «й» в «славянском оригинале» не было.

Сама этимология имени варов или вагров при этом остаётся неясной. Различные попытки объяснить происхождение названия как народа, так и полуострова, предпринимались уже в XIX веке. В то время как П. Шафарик затруднился с ответом, немецкий исследователь Р. Узингер, проанализировав в 1872 году раннюю историю Вагрии, пришёл к выводу, что наиболее ранние формы названия Wari/ Waari тождественны названию жившего здесь ранее племени варинов (Usinger 1872), однако его исследование осталось без внимания. В 1929 году лингвист М. Фасмер предложил (Zeitschrift für slavische Philologie, VI, Leipzig, 1929), что название Wagria происходило от древнескандинавского обозначения бухты vagr и было в таком виде, вместе с окончанием – r, заимствовано славянами, подобно тому, как вместе с окончанием было заимствовано в русский греческое «уксус». Однако, видя недостатки такой этимологии, уже в 1934 году он подкорректировал её, предложил исходной формой не топоним северогерманского происхождения, а северогерманское название жителей полуострова *vāgwarioz, происходящее, в свою очередь, от древнегерманского *vāgverjar (Vasmer 1934), и означавшее – «живущие и моря, у бухты» (др. – сканд. vāgr – «море, бухта», др. – сакс. wāg – «волна, потоп»). В качестве аргумента Фасмер приводил одну из форм записи названия баварцев Peigiri, происходившую из древнегерманского Baiawarjos. Схожего мнения придерживался и германист В. Штайнхауэр в 1953 году (Steinhauer 1953). В дальнейшем, насколько нам удалось установить, новых попыток этимологии вагров немецкими исследователями не предпринималось. Другие, занимавшиеся этим вопросом лингвисты, не принявшие или не учитывавшие этимологию Фасмера, сами также не смогли предложить удовлетворительных версий. Так, в 1950 году известный исследователь западнославянской топонимики Р. Траутманн затруднился объяснить происхождение названия как племени, так и полуострова, констатируя, что «исходная форма едва ли подлежит установлению (нормальная форма Wagri, Wagria может быть искусственного происхождения) и, по всей видимости, дославянская, т. е. германская» (Trautmann 1950, S. 158), чем вызвал «удивление» самого Фасмера в 1955 году (Vasmer 1955). Также и немецкие лингвисты Э. Айхлер и Т. Витковски три десятилетия спустя высказались по этому поводу, что «объяснение этого имени ещё полностью открыто [для исследований]» (Herrmann 1985, S.13).

Предложенное Фасмером в качестве основы северогерманское название залива vāgr восходит к индоевропейскому корню *ṷeĝh-, означавшему движение (Pfeifer 1989, S.1987), и семантически действительно не плохо подходит для названия полуострова. Однако принятию такой этимологии мешает целый ряд требующих объяснения обстоятельств.

1. Отсутствие доказательной базы. Никакого племени *Wāgwarioz, которое могли бы ассимилировать славяне, переняв при этом его имя, источникам неизвестно, в то время, как для этой местности известно о проживании племён с другими названиями.

2. В случае, если *Wāgwarioz было не ассимилированным славянами германским племенем, а германским обозначением славянских жителей Вагрии, т. е. экзоэтнонимом, требуется объяснить появление этой формы в немецких хрониках XI–XII вв. Отсутствие суффиксов принадлежности – ani или – ini в имени вагров не позволяет предположить, что германское название местности было перенято славянами и их самоназвание происходило от этого топонима (ожидаемые славянские формы в этом случае *Wāg-ane/Wāg-ini, но даже, если предположить перенятие окончания – *Wāgr-ane/*Wāgr-ini, но не Wagri). В таком случае «вагры» должно было быть исключительно германским обозначением своих славянских соседей, экзоэтнонимом, неизвестным славянам. Словообразование, позволяющее вывести *Wāgwarioz, в Средневековье не было характерно для саксов и должно было быть, в таком случае, датским. Косвенно это обстоятельство подтверждает и полное отсутствие попыток перевода или объяснения названия Вагрии немецкими хронистами, в отличии от действительно древнесаксонских и понятных им названий вроде Альденбург=Старигард, Михеленбург=Великий город и т. д. как непосредственно в славянский период, так и позднее[1]. Такое положение вещей указывает на то, что самим саксам название Вагрии ни о чём не говорило и не было понятно. Не известно и других случаев, чтобы какие-то области ободритов имели отличные от славянских саксонские названия – даже в случае «земли ободритов в узком смысле» речь идёт не о топониме, а о чисто книжном обозначении земель, напрямую зависящих от крепости Мекленбург. Современное немецкое название Вагрии Wagrien происходит от латинского Wagria, в то время, как, если бы это название было саксонским и развивалось в живой саксонской речи непрерывно из основы *Wāg, то можно было бы ожидать нижненемецкой формы *Wāg-en, либо другие схожие формы без – r-. Сохранение – r– в нижненемецкой форме указывает на то, что основой было Wagr – происходящее или от латинской формы, или от северогерманской, но не немецкой. В случае же, если название жителей Вагрии *Wāgwarioz происходило не из древнесаксонского, оно могло происходить лишь из диалектов соседних данов. Но именно для данов как раз и известно собственное, не схожее с «Вагрией», название этой области Brammensis provincia и её жителей Bramnesii, переданные Саксоном Грамматиком. «Вагрия» же, вопреки всему этому, была известна только немецким соседям славян.

3. Принимая изначальной основой германское *Wāgwarioz, невозможно объяснить хронологически хорошо прослеживающееся развитие формы Wagria из Wari/Waari (X– начало XI вв.) → Wagiri/Waigri/Wairi (вторая половина XI – вторая половина XII вв.) Wagria (конец XII в.). Другими словами, для этимологии, из множества известных, была взята самая поздняя форма конца XII века, а наиболее ранние – проигнорированы.

Полная неизвестность славянских или германских суффиксов принадлежности и соответствующих окончаний ни в одной из известных многочисленных и разнообразных форм записи вагров указывает скорее на то, что скорее именно название полуострова вторично поотношению к этнониму, а не наоборот. Если всё же искать объяснение этнонима в названии местности, то, учитывая хорошо прослеживаемое в источниках развитие формы wagri из wari, более подходящей в этом случае кажется этимология из индоевропейского корень «вар» (*ṷor-, *ṷer-, *ṷr-), означавшего воду и также семантически хорошо подходящего для названия приморской области. Само латинское Wari в тоже время могло соответствовать славянскому «варь», а не «вары» – такие формы этнонимов хорошо известны в употреблении у восточных славян: русь, чудь, жмудь, сумь, водь, емь, и др. в основном использовавшиеся для финских и балтских племён, но также и для некоторых славянских. Ближайшей параллелью здесь может быть этноним русь, также изначально не славянского происхождения, но достоверно использовавшийся славянами в тоже время, что и Wari, также имевший одинаковые формы этнонима и хоронима, и в западноевропейских латинских текстах также записывавшийся с – i на конце. Возможно, произошедшее из древнего и.-е. обозначения воды название ранее имела вся приморская область, занимаемая в средние века ободритами. Перенятие или сохранение древне-индоевропейской топо– и гидронимики славянами-ободритами, как и соседними с ними германцами-саксами, хорошо прослеживается в регионе. Более подробно вопрос о изначальном самоназвании всех ободритов, как и заселявших эти с начала н. э. варинов, будет рассмотрен в дальнейшем. Также, ввиду всего вышесказанного, в дальнейшем повествовании формы «вары» и «вагры» будут использоваться равноправно, как синонимы, а под обоими ими – пониматься славянское население полуострова Вагрия.

Как уже упоминалось, источники, сообщающие о Вагрии и варах до XII века малочисленны, а сами сообщения о них имеют фрагментарный характер. Но даже из этих скупых свидетельств, можно сделать некоторые выводы о политическом делении ободритских земель и особом положении в них области варов. Франкские анналы сообщают о том, как датский король Готтфрид пойдя в 808 году войной на ободритов, подчинил себе «две их области». Зависимые от ободритов в то время племена смельдингов и линонов указаны в этом источнике отдельно от ободритов, что соответствуют данным Баварского Географа, согласно которым смельдинги и линоны перечислялись также отдельно от них. Можно предположить, что под этими «двумя областями ободритов» Франкских анналов подразумевались «северные ободриты» и «восточные ободриты», о которых Баварский Географ сообщает в том же IX веке. Немногим позже, в 823 году Франкские анналы сообщают о гибели короля вильцев Люба в сражении с «восточными ободритами» (orientalibus Abodritis), из чего следует, что под «восточными ободритами» в IX веке франки подразумевали восточную, отделённую от Франкской империи жившими по реке Эльбе племенами смельдингов и линонов, и граничившую с вильцами часть южнобалтийских ободритов – ту их область, что в источниках XI–XII веков станет известна как просто «земля ободритов». Вторая область ободритов, захваченная Готтриком в 808 году, тогда должна была соответствовать «северным ободритам» Баварского Географа земле варов источников Х-XI вв. и «земле ваигров/ваиров/вагиров» источников XI–XII веков. Таким образом, уже с первых земель упоминаний ободритов в IX веке, эти земли предстают как разделённые на две области – полуостров Вагрию и земли к востоку от него, каждая из которых управлялась своих князем (Баварский Географ). Такое, практически равноправное положение Вагрии в изначально ободритских землях, в корне отличалось от положения прочих, зависимых от ободритов племён – смельдингов или линонов. Можно, предположить, что такие различия обуславливались тем, что ободриты и вары изначально представляли из себя одно племя, разделение же его на две части могло представлять обычное разделение большого княжества между двумя наследниками на две части.

Ободриты, представлявшие очень весомую силу в регионе, за свою историю подчиняли себе многие соседние славянские и саксонские племена, однако положение этих подчинённых племён внутри ободритского государства всегда сильно отличалось от такового варов. Так, подчинённые ободритам племена смельдингов и линонов в 808 году, во время нападения данов, поднимают мятеж и отпадают от ободритов, перейдя на сторону данов. Смельдингов ободритам удалось вернуть в своё королевство в следующем 809 году только посредством силы, взяв штурмом их главный город. Снова подчинить линонов ободритам в тоже время не удалось, о чём говорит война франков с линонами в 810 году и восстановление крепости Хохбуки, предназначенной для отражения славянских нападений и находившейся напротив столицы линонов Ленцена.

Впоследствии линоны, как и лютичские племена хижан и чрезпенян, входят в подчинение уже христианских князей ободритов, однако предпринимают восстания, как только выдаётся подходящая возможность. Так, народное восстание против христианских ободритских князей в 1066 году начинается с убийства ободритского князя Готтшалька в столице линонов Ленцене. При попытке захватить власть над славянскими землями юга Балтики следующего христианского ободритского князя, наследника Готтшалька, Генриха, в начале XII против него также восстают зависимые от ободритов племена – первая битва с противниками этой династии происходит в землях полабов (Гельмольд, I, 34) (очевидно, более позднем названии смельдингов), за ней следуют войны с рюгенскими славянами (Гельмольд, I, 36; I, 38), поход на линонов и восстания брежан и гаволян (Гельмольд, I, 37). Схожим образом развиваются события и в середине XII века, при очередной смене власти у ободритов, в результате которой против нового ободритского князя Никлота восстают подвластные ему племена хижан и чрезпенян (Гельмольд, I, 71). Вагры же, находясь в составе ободритских земель, при смене власти никогда восстаний не поднимали. Описанный Видукиндом Корвейским конфликт ободритских и варских князей был совершенно другого характера, речь в нём шла о «старинной вражде, унаследованной князьями от своих отцов» и взаимных обвинениях ими друг друга перед саксонским герцогом. Так как конфликт в этом случае разрешался именно саксонским герцогом Германом, данное свидетельство говорит лишь о конкуренции ободритских и варских князей во второй половине X века, но никак не подтверждает прямое подчинение варских князей ободритским, как это было в случае смельдингов, полабов, линонов и пр., иначе ободритский князь Мстивой смог бы разрешить конфликт силой без вмешательство герцога. Возможно, на такую конкуренцию указывают и события 817 года, приведшие, подобно описанным Видукиндом событиям X века к обращению ободритских князей за справедливым судом к немецких правителям, верховную власть которого они признавали.

После смерти ободритского князя Дражко в 809/810 году, власть над ободритами перешла к князю Славомиру в обход прямого наследника Дражко, Цедрага. После того как Цедраг в 817 году обратился к франкскому императору за помощью в подтверждении своих прав на престол, Славомир поднял мятеж, напал на франков, за чем последовал постепенный разрыв франкско-ободритских отношений и переход их во вражду. Не бывший прямым наследником Дражко, Славомир вполне мог происходить из варских князей. Возможно, в таком случае именно его мог иметь в виду Гельмольд, сообщая, что в Старигарде «иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] ободритов, хижан и тех, которые живут еще дальше». Впрочем, ввиду того, что о событиях, происходивших в землях ободритов и варов начиная с середины IX и до середины X веков, кроме отрывочных упоминаний практически ничего неизвестно, старигардские князья вполне могли в течении этого периода занимать какое-то время верховное положение над всеми ободритскими землями, в результате чего ко второй половине X века, вражда ободритских и варских князей и выглядела, как «унаследованная ими от своих отцов».

Стоит отметить, что разные немецкие хронисты отмечали большой опыт варов в ведении войны на суше и на море, умение их сражаться с соседними славянами, данами и саксами и высокий моральный дух. Даже Видукинд Корвейский, отличавшийся крайне негативной оценкой славян по отношению к саксам и предвзятостью в частом желании превознести подвиги саксов и унизить славян, в отрывке 3-68 высказывает удивление поведению варов во время осады их крепости саксонскими войсками:

«Находились такие, которые утверждали, что славяне лишь делают вид, что ведут войну, что [их] война на самом деле не настоящая, что представляется невероятным, чтобы люди, с детства привыкшие к войне, были столь плохо в военном деле подготовлены».

Из чего можно заключить, что вары должны были быть известны саксам в то время как опытные и сильные воины. Адам Бременский в Х! веке отмечал, что принадлежащий ваграм остров Фембре «переполнен пиратами и безжалостными разбойниками, которые не щадят никого из приезжих» (Адам, III, 18). Однако наиболее подробные описания и характеристики этого славянского племени оставил Гельмольд, сам живший и написавший свою хронику в Вагрии. Всякий раз, заводя речь о ваграх, Гельмольд подчёркивал их храбрость и умение воевать. Так, в одном месте он сообщает, что «этот город [Старигард], или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами, так как, находясь во главе Славии, имел соседями народы данов и саксов, и [всегда] все воины или сам первым начинал или принимал их на себя со стороны других, их начинавших» (Гельмольд, I, 12). В другом месте он замечает: «Очень много марок имеется и в славянской земле. Из них не самой худшей является наша вагирская земля, где имеются мужи храбрые и опытные в битвах как с данами, так и со славянами» (Гельмольд, I, 67). Ещё более подробно эти их качества он описывает уже в конце своей хроники:

«Дания в большей части своей состоит из островов, которые окружены со всех сторон омывающим их морем, так что данам нелегко обезопасить себя от нападений морских разбойников, потому что здесь имеется много мысов, весьма удобных для устройства славянами себе убежищ. Выходя отсюда тайком, они нападают из своих засад на неосторожных, ибо славяне весьма искусны в устройстве тайных нападений. Поэтому вплоть до недавнего времени этот разбойничий обычай был так у них распространен, что, совершенно пренебрегая выгодами земледелия, они свои всегда готовые к бою руки направляли на морские вылазки, единственную свою надежду, и все свои богатства полагая в кораблях. Но они не затрудняют себя постройкой домов, предпочитая сплетать себе хижины из прутьев, побуждаемые к этому только необходимостью защитить себя от бурь и дождей. И когда бы ни раздался клич военной тревоги, они прячут в ямы все свое, уже раньше очищенное от мякины, зерно и золото, и серебро, и всякие драгоценности. Женщин же и детей укрывают в крепостях или по крайней мере в лесах, так что неприятелю ничего не остается на разграбление, – одни только шалаши, потерю которых они самым легким для себя полагают. Нападения данов они ни во что не ставят, напротив, даже считают удовольствием для себя вступать с ними в рукопашный бой» (Гельмольд, II, 13).

Получив некоторое представление о племени варов вообще, нелишним будет остановиться поподробнее на основных их городах и племенных центрах.

Старигард – главный город Вагрии

В раннем Средневековье Вагрия быта практически разделёта на две части вдающимися вглубь с запада и востока полуострова проливами, так, что расположенная в центральной части полуострова столица вагрийских князей, Старигард, до XI–XII веков имела выход к морю. В средневековых хрониках этот город чаще упоминается под его немецким названием Альденбург или Ольденбург, бывшем переводом славянской формы (от нем. «ай», «old» – «старый» и «burg» – «город»).

«Ольденбург – это крупный город славян, которые зовутся ваиграми; он расположен возле моря, которое называют Балтийским или Варварским, в одном дне пути от Гамбурга» – сообщалось в схолии к хронике Адама в конце XI века (Адам, Схолия 15 (16)). Гельмольд в конце XII века приводил более подробные сведения:

«Альденбург – это то же, что на славянском языке Старгард, то есть старый город. Расположенный, как говорят, в земле вагров, в западной части [побережья] Балтийского моря, он является пределом Славии. Этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами, так как, находясь во главе Славии, имел соседями народы данов и саксов, и [всегда] все воины или сам первым начинал или принимал их на себя со стороны других, их начинавших. Говорят, в нем иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] ободритов, хижан и тех, которые живут еще дальше» (Гельмольд I, 10).

Первые следы заселения места будущей Старигардской крепости восходят ещё к доримскому периоду. На основании археологических находок – жертвенной чаши и следов ритуального сжигания – предполагается, что в это время здесь находилось языческий жертвенный комплекс или святилище. Во второй половине VII века на 16 метровой возвышенности была возведена первая славянская крепость округлой формы и отличавшаяся немалыми размерами – около 140 м в окружности – уже в первой фазе своего существования. По всей видимости, город планировался как столица и торгово-ремесленный центр изначально. С момента своего основания он активно развивался, за крепостными стенами вскоре возникло открытое поселение-посад. Во второй половине VIII века сносится прилегающая к посаду часть крепостной стены, в то же время крепостными стенами обносится сам посад, так что в конечном итоге возникает новая крепость овальной формы вдвое больших размеров и протяжённостью около 260 метров.

Реконструкция Старигардской крепости в историческом музее города Ольденбург

Внутри новой стариградской крепости фиксируется застройка жилыми домами и нескольких, отличавшихся значительными размерами длинных, построенных столбовой техникой домов, самый большой из которых, очевидно, был княжеским дворцом. Просторное здание этой княжеской резиденции с внутренними размерами 20,5х7 метров было разделено несколькими поперечными стенами, так что центральное место отводилось, возможно, использовавшемуся для приёмов залу с расположенным по центу очагом. Не исключено, что идея такой планировки княжеского терема могла возникнуть у варских князей после посещения резиденций франкских императоров. До середины IX века ободриты поддерживали с франками тесные союзнические отношения, их послы и князья не редко упоминаются в это время при императорских дворах в Падеборне, Аахене, Ингельхайме, Франкфурте и Компанье. Своими размерами и внутренним устройством первый княжеский двор в Старигарде вполне сопоставим с королевской резиденцией Карла Великого (ок. 777 года) в Падеборне. Мало уступая императорской резиденции, дворец старигардских князей имел и свои особенности, видимые на контуре как второй ряд столбов, окружающих строение. Предназначение их остаётся невыясненным – служили ли они для опоры выступающей крыши или некого навеса или только декоративным целям – остаётся неясным. Однако, так как эта деталь сохраняется во всех трёх дворцах, менявших свои размеры и внутреннее строение, можно предположить в этом некую местную старигардскую традицию. Как параллели можно привести известные у балтийских славян примеры внешних украшений языческих храмов и святилищ. Уже упомянутый выше языческий храм в Гросс Радене также представлял самое большое по размеру строение в поселении, к несущим стенам которого с внешней стороны была прикреплена ещё одна декоративная стена из резных досок. Так же и о находившемся в непосредственной близости к Старигарду святилище Проне, Гельмольд сообщает об окружавшем его заборе или изгороди с резными украшениями.

Возможно, первое упоминание Старигарда, содержится в хронике Видукинда Корвейского, сообщающей о конфликте князя ободритов Мстивоя (Mistav) с князем варов Желибором (Selibur) в 967 году. В результате этой «вражды, унаследованной князьями от своих отцов», войсками Германа Биллунга была взята и разграблена крепость Желибора, в том числе сообщается и о вывозе из крепости находившейся там медной статуи Сатурна. Что именно за изображение подразумевалось под этими словами, скорее всего уже навсегда останется тайной, однако из этого сообщения можно сделать вывод, что несмотря на сообщения о подчинении ободритов и «всех славян» в 934 году Генрихом I, варам, возможно, удалось сохранить независимость. Адам Бременский сообщает о завоевании Генрихом I, кроме славянских земель, и Дании и установлении немецкой границы на севере по реке Ейдеру и городу Хаитабу/Шлезвигу, то есть на границе с Вагрией. За этим последовала христианизация соседних с Вагрией областей – Нордальбингии и Дании, однако ни основание церквей или даже просто христианские миссии в саму Вагрию в это время не упоминаются, из чего складывается впечатление о независимости вагрийских князей в это время. В 955 году отпавшие ободриты были разбиты саксонскими войсками на Раксе, с ободритской стороны в ней принимали участие два брата – Након и Стойгнев. Након должен был быть князем ободритов, так как его столицей ибн-Якуб называет «великий город» (Мекленбург). Учитывая давнее деление ободритских земель на 2 или 3 части, можно было бы предположить, что брат Накона, Стойгнев, мог быть князем варов, правившим одновременно с Наконом. Однако ни убийство Стойгнева, ни общее подчинение ободритов саксами в 955 году, не привело к принятию ваграми христианства. В сухом остатке остаётся признать, что о первые достоверные сообщения немецких хроник, указывающие на варов, относятся только к завоеванию города Желибора в 967 году. После этого поражения крепость была восстановлена. Предполагается, что первая, деревянная, церковь в Старигарде могла быть построена уже вскоре после разрушения святилища в 968 году. В 972 году в Старигарде было основано первое епископство, просуществовавшее всего 11 лет. В 983 году началась череда славянских восстаний, после которых от усилий христианской миссии в ободритских землях не осталось и следа. Осквернение и уничтожение языческого святилища христианами должно было оставить в памяти горожан сильный след, а последующая насильственная христианизации – восприниматься очень тяжело, так как именно в Старигарде Адам Бременский описывает наиболее жестокие и массовые расправы над 60 священниками в ходе восстания (Адам, II, 43(41)). Несмотря на важное сообщение Адама о многочисленном населении Старигарда на рубеже первого и второго тысячелетий, цифра в 60 священников кажется скорее всё же преувеличением. Скорее речь в этом случае шла не о постоянно проживавших в городе священниках, а о доставленных сюда и из других мест ободритских земель для публичной казни, в том числе и из разрушенного только что Гамбург – главного христианского центра земель к северу от Эльбы. Схожим образом происходили события и в ходе следующего языческого восстания, когда из ободритской столицы Мекленбург епископ Иоанн для публичной казни был доставлен в город лютичей Ретру. Археология действительно фиксирует в это время разрушение в Старигарде интерпретируемой как церкви постройки. На её месте был сооружён каменный постамент, с похожим на яму от столба углублением, в котором археолог И. Габриель подозревал след от деревянного идола (Gabriel/Kempke 1991 S. 173–178). Таким образом, на месте разрушенной церкви в городе около 1000 года могло быть снова восстановлено языческое святилище, просуществовавшее в городе до 1018/1019 гг. В непосредственной близости от каменной кладки с углублением были найдены лошадиные черепа и части костей передних ног, возможно, указывающих на жертвоприношения.

Следующая попытка христианизации Вагрии была предпринята в 1040–1060 годах ободритским князем Готтшальком. К последней дате относится основание в Старигарде второго по счёту епископства. Рядом с местом первой стариградской церкви в это время была построена вторая. При раскопках этой второй церкви и в непосредственной близости с ней были найдены богатые захоронения, по всей видимости, уже христианских правителей, из которых стоит упомянуть женское захоронение в телеге и мужское захоронение с мечом и средневековой настольной игрой, распространённом в скандинавских и славянских землях подобии шахмат, более известной под скандинавским названием хнефатафль.

Однако оно просуществовало оно ещё меньше, чем первое, – уже в 1066 году второе всеобщее славянское языческое восстание, возглавленное князем Круто, привело к полному уничтожению церквей и изгнанию христиан из славянских земель. Сам Старигард до XII века должен был остаться одним из главных приморских торговых центров на Балтике. Описанные Адамом Бременским торговые связи города с другими славянскими торговыми центрами и Русью подтверждаются археологией. В крепости найдено немало импортных вещей или указаний на присутствие иностранных купцов, как из Руси (карнеоловые бусины, овручский шифер, «киевские писанки»), так и из франкских (шпоры, язычки ремней, татингская керамика, стеклянные бокалы, оковки ножен, фибулы), фризских и саксонских (керамика с круглым дном), скандинавских (фибулы, застёжки ремней, норвежский стеатит, нанесённые на кость руны), англо-каролингских (крепления ремней ножен) и пр., что вполне соответствует статусу города как богатой княжеской столицы и торгового центра. Судя по находкам, варской знати были доступно большинство дорогостоящих, редких и ценившихся в то время товаров Европы. Культурным центром западной Европы на протяжении долгих столетий оставалась Франкская империя, потому неудивительно, что при наличии тесных франкско-ободритских связей до середины IX века и продолжившейся и в последствии торговле, франкское культурное влияние на варов прослеживается достаточно чётко. Кроме уже упоминавшихся аналогий в дворцовой архитектуре, можно отметить и особый вид керамики, так называемую «ольденбургскую роскошную керамику» (нем. oldenburger Prachtkeramik), производившуюся только в Старигарде. Предполагается, что этот особенный, превосходивший орнаментикой прочие, производимые в регионе славянские типы керамики, изготавливался придворными гончарами варских князей и возник непосредственно в городе, возможно, под влиянием татингской керамики. Одновременно с ними в городе изготавливалась и более простые славянские типы гончарной керамики, хоть и уступавшие, в отличии от «роскошной керамики» франкским образцам, однако, тем не менее, превосходившие при этом качеством современные им типы современные им типы фризской, саксонской и скандинавской керамики. Тесные связи с данами, прослеживающиеся с IX века, а в X–XI веках скреплённые ещё и традицией династических браков ободритов и данов, возможно, нашли своё отражение в погребальном обряде варской знати. Так, традиция захоронения в повозке связывается в первую очередь с северными германцами. В Скандинавии и особенно в Дании по такому обычаю хоронили знатных особ женского пола. В случае старигардского захоронения можно предположить, что традиция эта могла быть перенята знатью вместе с династическими связями и как следствие, присутствием датской знати в городе. Возможно, впрочем, что и сама захороненная в Старигарде женщина была датской женой одного из представителей местной знати. В целом, археология Старигарда, вкупе с сообщениями хроник, позволяют составить вполне ясную картину жизни города и стремлений варских князей. Оставаясь, с одной стороны, ярыми приверженцами языческих традиций, они в тоже время были открыты для технических и материальных новшеств и охотно принимали лучшее из того, что возникало в их время в соседних странах, откровенно «живя на широкую ногу», стремясь как жить по комфорту «не хуже императора», так и хоронить «не менее пышно, чем датские короли».

Возможно, с разрастанием города к XII веку или же с обмелением части соединявшего Старигард с морем залива, связано возникновение ещё одной, «приморской», не укреплённой части города (Гельмольд, II, 13), возможно, бывшей торговым центром, разрушенным данами около 1170 года. С другой стороны, археология подтверждает, что ранее должен был иметь выход к морю и сам город. В 1860 году у стен крепости были найдены остатки планочного корабля, около 15 шагов в длину, однако сохранились лишь описания этой находки (Gabriel 1991a, S.80). В 1138-39 гг. значительная часть Вагрии подчиняется и начинает колонизироваться саксами, однако «старигардская земля» остаётся под контролем ободритского князя Прибислава. В 1148-49 гг. крепость была разрушена данами. Согласно Гельмольду, епископ Герольд, которому поручено около 1150 года было поручено в третий раз восстановить старигардское епископство, застал город разрушенным и пустым, сам же Прибислав жил в это время неком «далёком селении». При этом разрушенная крепость продолжала ещё оставаться культурным, политическим и экономическим центром окружающих её славянских земель, «старигардской земли». У её руин в то время существовал большой еженедельный рынок, представлявшийся немецким миссионерам, как место собрания большого числа славянского деревенского населения, «оплотом язычества», так что здесь была учреждена миссия и в дальнейшем построена церковь. Кроме языческого святилища и идолов в самом Старигарде, в его пригороде до середины XII века располагалась священная роща, «бога альденбургской земли Прове», детальные описания которой оставил Гельмольд:

«По дороге пришли мы в рощу, единственную в этом краю, которая целиком расположена на равнине. Здесь среди очень старых деревьев мы увидали священные дубы, посвященные богу этой земли, Прове. Их окружал дворик, обнесенный деревянной, искусно сделанной оградой, имевшей двое ворот. Все города изобиловали пенатами и идолами, но это место было святыней всей земли. Здесь был и жрец, и свои празднества, и разные обряды жертвоприношений. Сюда каждый второй день недели имел обыкновение собираться весь народ с князем и с жрецом на суд. Вход во дворик разрешался только жрецу и желающим принести жертву или тем, кому угрожала смертельная опасность, ибо таким здесь никогда не отказывалось в приюте…

Когда мы пришли в эту рощу и в это место безбожия, епископ стал увещевать нас, чтобы мы смело приступали к уничтожению рощи. Сам же, сойдя с коня, сбил шестом лицевые украшения с ворот. И, войдя во дворик, мы разрушили всю его ограду и свалили ее в одну кучу вокруг священных деревьев, и, подкинув огонь, устроили костер из множества бревен, однако не без страха, как бы на нас не обрушилось возмущение жителей. Но господь покровительствовал нам» (Гельмольд, I, 83).

Несмотря на то, что сама ограда, судя по описанию антропоморфных изображений на ней, была украшена изображениями языческих божеств, Гельмольд сообщает, что Прове не было посвящено идола как такового, а только лишь роща.

Из рассказа Гельмольда может сложиться впечатление, что священная роща располагалась на единственном ровном месте в Вагрии, что, скорее всего, было оговоркой. Противоречие такой «равнинной» формулировки бросается в глаза при ближайшем знакомстве с окрестностями Старигарда, описываемой Гельмольд ом «альденбургской земли». Дело в том, что вся эта область представляет собой одну сплошную равнину, так что выражение «единственная равнина в альденбургской земле» решительно теряет всякий смысл. Однако выделение хронистом положение рощи на местности должно было преследовать какую-то цель – всё-таки он сам присутствовал при описываемых событиях и что-то в положении рощи ему при этом запомнилось. Интересное предположение высказал немецкий археолог И. Габриэль, предположив, что в процитированном выше отрывок было пропущено слово: «пришли в единственную рощу в том краю, [в остальном] целиком расположенном на равнине».

Действительно, если священная роща выделялась из общего ландшафта, то в «альденбургской земле» она могла быть только возвышенностью. Возведение святынь на возвышенностях и горах в тоже время было очень характерно для славян. В этом случае определить местонахождение бывшей священной рощи можно с большой долей вероятности. Даже сейчас ещё, при восхождении на заметно понизившиеся с веками остатки валов старигардской крепости, взгляд непременно останавливается на одной точке на горизонте – горе Винберг. Эта гора является наивысшей точкой на практически всего полуострова и прекрасно видна здесь отовсюду, действительно являясь ориентиром. Любопытно и само её название – Винберг, в переводе с немецкого «освящённая гора». В качестве другого возможного указания на нахождение здесь священной рощи можно привести название поля возле горы Винберг – «Путлос». «Пут» на языке балтийских славян или в передаче его немцами значило «под» или «рядом». Так, находящийся на соседнем со Старигардом острове Фемарн славянский топоним «Путгартен» означает «под гардом» – то есть «под (рядом) с городом». Путлос же в таком случае могло значить – «под (рядом) с лесом». Славянское название «подлесья», как окружающих гору Винберг полей, подтверждает, что предполагаемый лес должен был быть здесь именно в славянские времена.

В случае, если все эти догадки верны, не может не вызвать интерес и сам выбор славянами места для старигардской святыни. Дело в том, что гора Винберг является огромным курганом, насыпанным над самым большим дольменом северной Германии ещё в каменном веке. Длина холма составляет около 115 метров, а высота холма – более 60. Знали ли, считавшие это место священным славяне, что оно является древней гробницей? Любопытно также и то, что на вершине горы-дольмена археологи обнаружили и уже собственно славянский курган.

Многое говорит в пользу того, что под именем бога Прове мог скрываться славянский бог Перун.

По описаниям Гельмольда, Прове была посвящена дубовая роща, а дуб известен у прочих славян в связи с культом Перуна. Так же на связь с Перуном указывает и само имя Прове, в некоторых из рукописей Гельмольда записанное как Проне (Helmold, S. 102), что с учётом местных диалектов и немецкой передачи вполне соответствует восточнославянскому «Перун». К примеру название одной из современных деревень в Вагрии сейчас звучит как Пронсторф (нем. Pronstorf – «деревня Прона»), а первое её упоминание в 1199 году звучало как «Пероне» (Perone). Другая деревня, сейчас называющаяся Прон (Prohn), находится возле Штральзунда, также впервые упоминается в 1302 году как Перун (Perun). Оба примера наглядно показывают, что изначальное славянское Перун в записываемой немцами на латыни топонимике со временем переходило в Прон. Впрочем, такой переход мог быть связан и не с немецким искажением, а с особенностями самих местных славянских диалектов. Так, в единственном сохранившемся из языков северно-лехитской группы кашубском языке известен некий «злой дух Парон». В кашубских магических формулах-заклинаниях он также известен в близких к «Пероне/Пароне» формам (ala peränove! ala taronove! alaporönove!) (Popowska-Taborska 1998, S. 37–39).

В первой половине XII века упоминается и жрец этой священной рощи Прове/Проне со странным именем Мике (Гельмольд I, 69), возможно, бывший последним её жрецом. Вскоре после уничтожения священной рощи, на месте славянского рынка у разрушенной городской крепости была построена новая церковь, которая стоит здесь и по сей день. Третье старигардское епископство, однако, просуществовало не дольше своих предшественников и уже в 1160 году было перенесено в Любек. И хотя современный город

Ольденбург, возникший возле руин древнего Старигарда, был основан в основном переселявшимися сюда немецкими колонистами, славянское население сохранялось в нём ещё сотни лет, что запечатлелось в названии «славянской улицы» («Went straten» в 1377 г. и «wenne straten» в 1443/53 гг.). В 1233 году Ольденбург становится городом «любекского права», но впоследствии ему уже никогда более не суждено было достичь значения и славы своего славянского предшественника.

Крепость Плуне – столица Плуньской земли

Другой важный племенной центр варов был расположен на юго-западе Вагрии, в районе Плёнского озера. Ландшафт, состоящий из Большого и Малого Плёнских и ещё ряда более мелких озёр, был достаточно густо населён и по реке Свентатне имел выход к морю в районе Кильской бухты. Сразу несколько славянских поселений и крепостей существовали в средневековье по берегам и на островах Большого Плёнского озера.

В XI–XII веках главным городом-крепостью в этом регионе была расположенная на острове крепость Плуне, бывшая центром второй по важности области Вагрии – «Плуньской земли» (terra plunensis у Гельмольда). Наиболее ранние следы славянского заселения, по данным археологии, находятся на южном и юго-восточных берегах озера – в районах современных деревень Бозау (Bosau I. 1974, S. 75 ff.) и Мёлленкамп (Bosau VI.1983, S. 30–48). При раскопках в обоих местах были обнаружены следы поселений и захоронения доримского железного века и поздней эпохи Великого переселения народов, вплоть до V – раннего VI вв. И в Мёленкампе и в Бозау поселения эпохи ВПН сменили поселения раннеславянской культуры, что даёт археологам основания подозревать возможную преемственность между славянским и дославянским населением на Плёньском озере (Bosau II. 1977, S.70). Центром для расположенных в окрестностях поселений в раннеславянский период была крепость на острове Бишофсвардер (нем. «епископский остров»), в настоящее время практически целиком находящаяся под водой. Проводившиеся на этом острове в 1970-х раскопки показали застройку внутреннего пространства крепости землянками, а также следы ремесленного поселения. Дендрохронологический анализ брёвен определил дату основания крепости 726 годом, а прилегающего к ней славянского ремесленного поселения-посада 792 годом (Bosau V. 1986, S. 73–98). На рубеже VIII–IX веков крепость была разрушена, однако вскоре снова восстановлена. По брёвнам следующие этапы ремонта крепости датируются 832 и 870 гг., но уже к X веку она была оставлена, возможно, из-за повышения уровня воды. В VIII–IX веках остров Бишофсвардер был ещё соединён с южным берегом перешейком, так что крепость изначально находилась не краю выдающегося в озеро полуострова. Подъём уровня воды, со временем превративший полуостров в настоящий остров, должен было негативно сказываться на устойчивости крепостных валов, подмываемых озером. Утратив своё оборонительное значение, славянская крепость на южном берегу Плёнского озера уступила своё место городу Плуне, расположенному на одном из северных островов. Однако славянские поселения в Бозау и Мёлленкампе продолжали использоваться и после X века. Славянское поселение на месте современной деревни Мёлленкамп по всей видимости идентично известному по сообщению Гельмольда деревней Дульзаницей, принадлежавшей владениям церкви в Бозау (Гельмольд, I, 70). С исторической точки зрения поселение в Бозау интересно тем, что именно здесь в XII веке находился один из главных христианских центров Вагрии.

Одним из главных источников по истории балтийских славян является написанная монахом Гельмольдом в 1170-х годах в церкви деревни Бозау «Славянская хроника». Кроме того, что этот объёмный и уникальный источник написан живым и выразительным языком, в ярких красках и мелких подробностях описывая историю и обычаи балтийских славян, он ценен ещё и тем, что был создан прямым свидетелем событий, монахом, посвятившим значительную часть жизни христианизации славян, прямо «на месте», в Вагрии, а не в далёких немецких землях, со слов купцов и путешественников. Судя по собственным рассказам Гельмольда о виденных им в юности руинах крепости Зегеберг, он прожил в Вагрии большую часть своей жизни. Предполагается, что он мог прибыть сюда с родителями в числе немецкого гарнизона построенной императором Лотарем в 1134 году крепости Зегеберг. На основании хорошего знания Гельмольдом географии Гарца и событий, происходивших там в XI веке и известных лишь по его хронике (исход саксов-нордальбингов в Гарц после обрушившихся на них репрессий славянского князя Круто), издатель и исследователь его хроники, Бернхард Шмайдлер предполагал, что из предгорий Гарца мог происходить и сам будущий хронист (Helmolds Slawenchronik, Einleitung, VI). Выучившись в юности в расположенном на славянской границе саксонском городе Брунзовике, Гельмольд был ближайшим сподвижником епископа Герольда, назначенного после смерти Винцелина епископом в церковь Бозау. Кроме своей деятельности непосредственно в Бозау, он немало ездил с Герольдом по Вагрии, в том числе, бывал в Старигарде и Любеке, общался со славянскими князьями XII века и принимал участие, к примеру, и в уничтожении старигардской священной рощи, что придаёт его свидетельствам, как очевидца, ещё большую ценность.

Церковь Винцелина в Бозау в наши дни

Предшественники Гельмольда – христианские миссионеры под руководством епископа Ваго – должны были поселиться в славянской деревне Бозау уже в конце X века. Однако строительство церкви, в которой была написана знаменитая «Славянская хроника», относится к 1142/1143 гг., ко временам предшественника Гельмольда и Герольда епископа Винцелина. Само название Бозау, известное в формах Buzu/Bosove/Bosau, предположительно происходить от славянского имени Боз – возможно, её владельца или основателя. Единичные находки древностей известны из церковного сада Бозау уже с конца XIX века, однако планомерные раскопки в саду между кладбищем и церковью проводились уже только в 1970-е. Сменившее поселение эпохи ВПН славянское поселение существовало здесь непрерывно с VIII по XIV века. Поселение в Бозау состояло из землянок, нескольких надземных домов и общественной пекарни, а основная часть находок датируется серединой XII века, что можно связать уже непосредственно с поселением христианской миссии времён Гельмольда.

Славянская крепость, защищавшая Бозау и Дульзаницу до X века к этому времени уже перестала существовать, а полуостров должен был превратиться уже в настоящий остров. Его немецкое название Бишофсвардер, т. е. «епископский остров», указывает на принадлежность его, как и Дульзаницы, церкви в Бозау. Предполагается, что после изменений ландшафта крепость была перенесена на расположенный в северной части Плёнского озера остров Ольсборг. Следов крепостных валов здесь обнаружить не удалось, однако на существование на этом острове крепости указывает само его название, означающее, в переводе с немецкого, «старая крепость». Раскопки на Ольcборге, выявившие следы славянского ремесленного поселения позднеславянского периода, хотя и не подтверждают полностью тождественности этого места с городом Плуне, но и не противоречит такой, принимаемой в настоящее время интерпретации.

С XI века город Плуне или Плён должен был быть весьма значительным в регионе. Впервые он упоминается в одной из схолий к хронике Адама:

«Река Цвентина вытекает из озера, на котором расположен город Плён. Затем она протекает через леса Изарнхо и впадает в Скифское море» (Адам, схолия 13(14)).

«Город этот, как это можно и теперь видеть, окружен со всех сторон весьма глубоким озерам, и [только] очень длинный мост обеспечивает приходящим доступ к нему» (Гельмольд I, 25) – писал о Плуне в последствии Гельмольд. В другом отрывке он сообщает и о нахождении в городи языческого храма:

«У славян имеется много разных видов идолопоклонства, ибо не все они придерживаются одних и тех же языческих обычаев. Одни прикрывают невообразимые изваяния своих идолов храмами, как, например, идол в Плуне, имя которому Подага» (Гельмольд, I, 83).

О природе божества с несколько странным, на первый взгляд, именем Подага, деталях его культа или устройстве храма Гельмольд не приводит никаких сведений. Сама плёнская крепость фигурирует в «Славянской хронике» в основном в связи со свержением христианской ободритской династии и возглавленным князем Крутом языческом восстанием 1066 года. У убитого в ходе восстания христианского князя Готтшалька осталось двое сыновей, один из которых, Генрих, бежал в Данию, а другой, Будивой (Бутуй), попытался возвратить себе власть над ободритскими землями. При помощи саксонского войска ему удалось в 1170-х годах захватить незащищённую крепость Плуне, однако уже на следующее утро её окружили войска Крута.

«Из-за голода Бутуй и его товарищи с большим трудом выдерживали осаду» – продолжает рассказ Гельмольд. – Бутуй сказал своим товарищам: “Жестокие условия, о мужи, предлагаются нам, – чтобы, выйдя, мы сдали оружие, Знаю, что голод принуждает нас к сдаче. Но если, согласно предложенным нам условиям, мы выйдем безоружными, то все равно подвергнем себя опасности. Сколь изменчива, сколь ненадежна искренность славян, мне пришлось не раз убедиться. Мне кажется, осторожнее для общего спасения будет отсрочкой этого [выхода], хотя и тяжкой [для нас], жизнь купить и подождать, быть может, господь пошлет нам откуда-нибудь помощников”. Но товарищи его воспротивились этому, говоря: “Мы признаем, что предлагаемое нам неприятелем условие двусмысленно и внушает тревогу, однако им надо воспользоваться, так как избежать этой опасности другим путем невозможно. Чему поможет отсрочка, когда нет никого, кто избавил бы [нас] от осады? Голод приносит более жестокую смерть, чем меч, и лучше скорее жизнь окончить, чем долго мучиться”.

Бутуй, видя, что товарищи его укрепились в решении выйти [из крепости], приказал принести ему нарядные одежды и, одевшись в них, вышел с друзьями. Пара за парой перешли они мост, сдавая оружие, и, таким образом, были приведены к Круту. Когда все пред ним предстали, одна знатная женщина обратилась из крепости к Круту и к остальным славянам с повелением, говоря: “Погубите этих людей, которые сдались вам, и не вздумайте пощадить их, потому что они учинили великое насилие над женами вашими, которые были оставлены с ними в городе, смойте позор, нанесенный нам”. Услыхав это, Крут и сподвижники его тотчас же накинулись на них и острием меча истребили все это множество [людей]. Так были Бутуй и с ним все отборное войско бардов под крепостью Плуней в тот день убиты» (Гельмольд, I, 25).

Гельмольд пытается преподнести убийство Бутуя как некое предательство Крута, что и понятно – это точка зрения немецкого монаха, для которого Крут был врагом христианства и мучителем его соратников. Однако детали описаний правления Крута, очевидно, не вполне сознательно сообщаемые Гельмольдом, неминуемо приводят к выводу, что в глазах самих славян он должен был представляться настоящим героем. Принявшийся за активную насильственную христианизацию ободритов и варов Готтшальк должен был быть крайне непопулярен в народе. Он был убит кем-то из своего же окружения, после чего в обход его христианских сыновей на вече на княжение был выбран Крут. О той ненависти, которую вызывала политика Готтшалька говорит сообщение, что его датская жена голой, то есть с позором и лишённая имущества, была выгнана из бывшей княжеской столицы Мекленбурга. Гельмольд прямо сообщает, что народ не желал утверждать князьями Бутуя и Генриха, опасаясь репрессий с их стороны. Возглавив языческое восстание, Круту в короткий срок удалось не только избавить от немецкой зависимости все балтийско-славянские племена, включая северных и южных велетов, но и перейти в наступление, разрушить два главных опорных пункта саксонцев в их завоевании и христианизации славянских земель – Гамбург и Шлезвиг – и вновь завоевать Нордальбингию, сделав данниками славян три саксонских племени. Такой успех мог быть возможен лишь при массовой народной поддержке Крута славянским населением, а итоги его успешных войн и «возмездия» ненавистным саксам – только способствовать его дальнейшей популярности в народе. Будивой же в войне с Крутом на поддержку славян рассчитывать не мог и по этой причине использовал набранные в Бардовике и Нордальбингии саксонские войска. Детали описаний сражения с Крутом у Плуне говорят о том, что изначально Крут не собирался его убивать, возможно, по причине его княжеского происхождения. Окружив крепость, он тем не менее не предпринял попытки захватить её силой, а позаботившись о том, чтобы осаждённые не смогли покинуть её на лодках, приготовился ждать, когда голод выведет к нему Будивоя живым по мосту.

Как признаёт и сам Гельмольд, неожиданным поворотом событий стало совершённое Будивоем или его войсками изнасилование женщин Плуне. Примечательно, что хотя Гельмольд и называет Крута повсюду разбойником и другими нелестными словами, именно к нему женщины города Плуне обращаются в надежде на справедливый суд. Не менее удивительным кажется и мгновенное исполнение Крутом этого суда, уже совершенно не взирая на княжеское происхождение Будивоя. Последнее на самом деле представляло из себя совершенно не характерную для ободритов ситуацию. Князья ободритов, особенно те из них, кто по происхождению имел право на титул короля (в древнерусской терминологии соответствующий титулу великого князя) достаточно часто погибали в результате заговоров или смут, однако, как правило, эти убийства не производились руками конкурирующих князей напрямую. Так, в смерти Уто/ Прибигнева был повинен некий «сакс-перебежчик», в смерти его сына Готтшалька – его тесть Блуссо, после этого и сам устранённый конкурентами, так и в смерти сына Генриха, внука Готтшалька Гельмольд винил коварство некого сакса-нордальбинга.

Ещё более показательно в этом плане и рассказ Саксона Грамматика о третьем сыне Никлота, предателе-христианине Приславе, перешедшем на сторону данов и бывшем проводником датского войска в походе 1160 года. Во время осады крепости Никлота Вурле, видимо, как раз во время его убийства, другой его сын Прибислав отправился к устью Варнова, чтобы встретить и не дать пройти к осаждённому Вурле датскому флоту, вошедшему в гавань Ростоке, где встретился со своим братом Приславом и бранил его за предательство. Несмотря на такое отношение к нему в славянских землях, даже членов своей семьи, Прислав был полностью уверен в своей безопасности. Так, он предостерегал данов от углубления в ободритские земли, где им могла угрожать большая опасность от действовавших в окрестных лесах отрядов Пробислава, самому же ему, по его мнению, ничего не угрожало, «так как происхождение его было настолько высоко, что ни один славянин не осмелился бы причинить ему вреда».

Учитывая, что убийство представителей королевского, княжеского рода считалось у ободритов совершенно недопустимым ни при каких обстоятельствах, убийство Бутуя лично Крутом, точнее – его суд над Бутуем, кажется в этом плане совершенно уникальным и особенным случаем. Не удивительно, что в глазах славянского населения своей страны Крут должен был выглядеть освободителем и защитником, способным отстоять их интересы. Едва ли может быть случайным, что Крут был единственным правителем ободритских земель начиная с середины XI века, при котором подвластные ему славянские племена не поднимали восстаний.

Кроме старигардской и плуньской земель, Гельмольд сообщает и о других, менее значительных, областях Вагрии: Сусле, Утине, Лютьенбурге, о которых практически не сохранилось современных славянам описаний. Северо-восточная граница Вагрии проходила по устью реки Травы и городу Любице, за которым начинались земли «ободритов в узком смысле», а юго-восточная – по Ратцебургскому озеру, откуда начинались земли полабов.

Любица и ободритский король Генрих

Город Любица, ныне называющийся Любеком, был расположен у южного края Вагрии, у слияния рек Травы и Свартов (совр. Schwartau). В конце XI века Любица стала столица всех ободритов, будучи перенесённой сюда князем Генрихом из Мекленбурга, однако история города началась гораздо раньше. На основании дендрохронологических анализов брёвен любекской крепости, основание её относят к 819 году (Dulinicz 2006, S. 46), в письменных же источниках Любица появляется много позже. Впервые Любек появляется в хронике Адама Бременского:

«Травена – это река, которая протекает через земли вагров и впадает в Варварское море», – сообщается в схолии 12 (13). – На этой реке расположены единственная гора Альберк и город Любек».

Крепость в Любеке была тесным образом связана с христианскими князьями ободритов. Адам сообщает, что уже во время правления князя Готтшалька, вернувшегося из датского изгнания (1043–1066), в Любице (Leubice) имелись христианские монастыри (Адам, III, 19). Сам город поставлен им в ряд с наиболее значительными, подчинёнными ободритам городами того времени – Старигардом, Ратцебургом и Ленценом. В 1066 году произошло языческое восстание, в результате которого Готтшальк был убит, а к власти пришёл язычник Крут. Сложно сказать, как эти события отразились на истории Любицы. Адам и Гельмольд сообщают о репрессиях на христиан и разрушение церквей, произошедшие в ходе восстания в главных городах и христианских центрах ободритов после смерти Готтшалька – Мекленбурге, Ратцебурге, Ленцене – однако ни тот ни другой хронист ни словом не обмолвились о происходившем в это время о Любице, так же бывшей значительным христианским центром.

Тем не менее, указание на то, что во всей ободритской стране были разрушены христианские церкви и подвергнуты гонениям христиане, позволяет предположить, что тоже самое должно было произойти и в Любице. Возможно, в ходе славянского восстания город был даже разрушен, так как Круто во время своего правления построил напротив Любицы, всего в 5 км южнее старого города, у географически очень схожего места на слиянии рек Травы и Вокуницы (совр. Wakenitz) новую крепость, название которой Гельмольд передаёт как Буку, а Винцентий Кадлубек – как Буковец. Несмотря на то, что начиная с XI века Любица и Буковец неоднократно упоминаются, а ход событий в ободритских землях с начала XII века достаточно подробно описан в «Славянской хронике», проследить историю города оказывается непросто.

Гельмольд сообщает о том, как в конце XI века, Генрих, набрав у данов флот, принялся разграблять «всю приморскую область славян», в том числе и город Старигард (Гельмольд, I, 34), упоминая о не менее, чем трёх таких походах. По всей видимости, в это время должна была быть разрушена и крепость Крута Буковец, простоявшая, таким образом, менее 3 десятилетий, так как далее Гельмольд сообщает об обнаружении руин Буковца саксонским графом Адольфом и возведении на их месте уже немецкого города Любек в 1143 году:

«Граф Адольф пришел в место, которое называется Буку, и обнаружил здесь вал разрушенного города, который был выстроен злодеем божьим Крутом, и остров, окруженный двумя реками. Ибо с одной стороны его обтекает Травна, с другой – Вокница, у обеих болотистые и недоступные берега. С той же стороны, где путь пролегает по суше, находится небольшой холм, спереди загороженный валом крепости. Увидев столь удобное место и превосходную гавань, сей ревностный муж начал строить здесь город и назвал его Любек, потому что от находился неподалеку от старого порта и города, которые некогда выстроил князь Генрих» (Гельмольд, I, 57).

Разрушивший Буковец Генрих (1093–1127) тем не менее возвёл новую крепость на его месте, а на месте старой Любицы, в чём можно увидеть семейную традицию. Любица была важным христианским центром и княжеской ставкой отца Генриха, Готтшалька. Возможно, что разрушение её Крутом и возведение новой крепости уже на другом месте имело в том числе и символический характер – место, связанное до этого с властью христианской ободритской династии и, возможно, ассоциировавшееся с насильственной христианизацией ободритов, было уничтожено, как были изгнаны и сами потомки Готтшалька. Однако стратегические и экономические выгоды расположения крепости в этом месте должны были, независимо от идеологических противоречий, быть очевидны как христианским, так и языческим славянским князьям. Видны они были, как показывает приведённый выше отрывок и сменившим здесь славян немцам. Потому выбор Генриха в восстановлении города на месте христианского центра его отца, помимо стратегических и экономических интересов, мог также носить и символический характер – Крут, а вместе с ним и язычество, были повержены, оплот их уничтожен и, восстановив власть династии Готшалька, Генрих восстановил и его город.

Перенос столицы из Мекленбурга в Любек Генрихом скорее всего мог быть связан с мерами личной безопасности. Христианская династия ободритских князей, к которой принадлежал Генрих, была крайне непопулярна в народе, остававшемся по преимуществу язычниками. Всего несколькими десятилетиями ранее из Мекленбурга с позором была изгнана Зигрид, мать Генриха. Гельмольд говорит об изгнании вместе с ней и «других женщин», возможно, имея в виду христианских монахинь мекленбургского женского монастыря или свиту Зигрид. В последнем случае кажется возможным, что вместе с ней мог быть изгнан из Мекленбурга и сам, возможно, ещё малолетний (дата его рождения неизвестна) тогда Генрих.

После убийства Крута и захвата власти, Генриху пришлось столкнуться с повсеместными восстаниями подвластных ранее Круту славянских племён и подавлять их силой. Память об убийстве отца в «языческом» Ленецене, после неудачной попытке превратить его в христианский город, или о позоре, оскорблении и изгнании его семьи из Мекленбурга, могли стать причиной переноса княжеской резиденции Генрихом в заново отстроенную и уже чисто христианскую Любицу, где он мог бы не опасаться разделить судьбу отца от рук ещё вчера бывших язычниками придворных.

Таким образом, современный немецкий Любек стоит на месте Буковца, крепости Крута. На месте же генриховской, некогда богатой и известной Любицы, в одном из окраинных районов современного разросшегося немецкого Любека сейчас только пустырь. В XII веке генриховская Любица переживает два нападения рюгенских славян. Первый поход, относящийся ко времени правления Генриха, заканчивается для рюгенцев полным поражением. Судя по всему, этот поход рюгенских славян на Любицу был попыткой снова сместить христианскую династию Генриха. Любопытным образом история двух крепостей в устье Травы – Любицы и Буковца – является как бы и отражением противостояния двух династий. Немецкие историки XVI века, Томас Кантцов и Николай Маршалк, были уверены в происхождении Крута с острова Рюген. Источники их не совсем ясны, однако такая версия очень хорошо вписывается в общий ход истории и могла бы объяснить многие неясные моменты. Указание на рюгенское происхождение Крута и его династии можно усмотреть и в хронике Гельмольда. Гельмольд сообщал о давней вражде, связывающей династии Крута и Генриха, в результате чего их потомки продолжили воевать друг с другом и после смерти Генриха. В отрывке I, 48 Гельмольд сообщает о разрушении Любицы во времена сына Генриха Святополка (между 1127 и 1129 гг.):

«Священник Вицелин, видя, что князь славянский обращается с христианами человеколюбиво, пришел к нему и снова повторил ему намерение, на выполнение которого было получено некогда согласие его отца. Добившись у князя благосклонности, он послал в Любек достопочтенных пастырей, Людольфа и Фолькварда, чтобы они заботились о спасении народа. Они были милостиво приняты купцами, немалое число которых привлекли сюда вера и благочестие князя Генриха, и поселились в церкви, расположенной на холме, что напротив города, за рекой. Прошло немного времени, и вдруг на не защищенный кораблями город напали раны и разрушили его вместе с крепостью. Достойные пастыри, когда язычники ворвались в церковь через одну дверь, ускользнули через другую и, спасшись благодаря близости леса, бежали в порт Фальдеру».

В отрывке же I, 55 Гельмольд почти дословно повторяет историю с разрушением Любека и бегством из него священников в Фальдеру, однако помещает это событие уже во времена Прибислава (около 1138 года):

«Священник же Людольф и те, которые находились с ним в Любеке, не были разогнаны этим опустошением, потому что жили в замке, под покровительством Прибислава, оставаясь в этом месте и в такое трудное и полное ужасов смерти время. Ибо кроме того, что им приходилось испытывать нужду и ежедневную опасность для жизни, они были вынуждены видеть оковы и различные мучения, причинявшиеся христианам, которых разбойничье войско обычно в разных местах захватывало. Некоторое время спустя пришел некий Раце, из рода Крута с войском, рассчитывая захватить в Любеке врага своего, Прибислава. Ибо два эти рода, Крута и Генриха, вели между собой борьбу за первенство. Но поскольку Прибислав все время находился вне Любека, то Раце со своими разрушил крепость и окрестности. Священники же, укрывшись в тростнике, нашли убежище в Фальдере».

Нетрудно заметить, что имена священников, бежавшего из Любицы перед разрушением её язычниками, в обоих историях одинаковы: в первом случае это Людольф и Фольквард, во втором – Людольф и «те, что находились с ним в Любеке». В обоих историях одинаковы не только главное описываемое событие – разрушение христианской Любицы язычниками (и род Крута и рюгенские славяне были ярыми противниками христианства), но даже и детали вроде бегства священников в Фальдеру и укрытие их в во время побега в тростнике. Кажется крайне маловероятным, чтобы Любица была разрушена в течение десятка лет дважды подряд, и оба раза в ней оказались священники с одинаковыми именами, которым оба раза удалось одинаково чудесным образом бежать в одно и то же место. Очевидно, что Гельмольд попросту два раза рассказывает одну и ту же историю. Вполне естественно, что монаха Гельмольда судьба его коллег-священников и их чудесное спасение волновали и интересовали куда более, чем разрушение города и происхождение разрушивших его язычников. Вероятно, эту историю он мог услышать непосредственно от самих священников или других христиан в Фальдере, где он нередко бывал, но не совсем понял или спутал точное время, когда с ними произошла эта история.

После смерти Генриха в королевстве ободритов началась смута. Между сыновьями Генриха, Звенике, Кнудом и Святополком разразилась междоусобица за наследство отца, в результате которой все трое погибли. Династическая линия Генриха на этом прервалась и на власть теперь претендовали более далёкие родственники – племянник Генриха Прибислав и Никлот, о родственных связях которого с Генрихом Гельмольд ничего не сообщает. Сам Генрих, бывший сыном Готтшалька от датской принцессы Зигрид, был, таким образом, наполовину даном и поддерживал с датским королевским домом близкие отношения, долгие годы прожив в датском изгнании и восстановив свою власть также с помощью датского флота. Возможно, это обстоятельство привело к тому, что датский королевский дом считал себя вправе претендовать на ободритский престол.

В 1129 году датский король Кнуд Лавард заточает в темницу оставшихся в живых ободритских князей Прибислава и Никлота, а сам, выкупив право быть королём ободритов у императора Лотаря за большие деньги. Однако правил он недолго и умер уже в 1131 году. После этого ободритское королевство было разделено между Прибиславом и Никлотом, вернувшимися из плена. Прибислав, бывший племянником

Генриха и сыном убитого Крутом Будивоя, принадлежавший таким образом к христианской династии Готтшалька, получил во владения земли к западу от Травы, в том числе и Любицу. Во время очередной смены власти у ободритов потомки Крута предприняли попытку сместить своего «кровного врага» Прибислава. Разрушение Любицы князем Раце из рода Крута Гельмольд связывает именно с враждой обоих династий и охотой, устроенной потомками Крута на Прибислава. В другом отрывке Гельмольд сообщает, что до Прибислава (видимо между смертью Кнуда Лаварда и разделом ободритского королевства между Прибиславом и Никлотом) в другом важнейшем, доставшемся ему городе, Старигарде правил князь Рохель из рода Крута. Сообщается, что в правление Рохеля в Старигарде в священной роще бога Прове/Проне был жрец по имени Мике. В правление же Прибислава описывается история с вырубкой священной рощи, что и понятно – происходивший из династии Крута Рохель должен был быть язычником, в то время, как Прибислав был христианином.

Другими словами, в 1127–1138 гг. происходили постоянные смуты, междоусобицы и смены власти, так, что перепутать смуту между славянскими князьями времён Святополка с противостоянием славянских князей во времена Прибислава, Гельмольду было не так уж и трудно. Некоторые детали, сообщаемые им в других местах, позволяет восстановить ход событий таким образом, что Любица была разрушена в это время лишь один раз – в 1138 году. Так, Гельмольд сообщает о посещении Кнудом Лавардом Любицы во время его правления ободритскими землями (11291131), подробности которого позволяют пролить свет на всю историю: «Прибыв же в Любек, он [Кнуд Лавард] велел освятить здесь в присутствии достопочтенного Людольфа и других, которые были переведены сюда из Фальдеры, церковь, построенную еще при Генрихе» (Гельмольд, I, 49).

Учитывая, что в 1129–1131 гг. существовала не только сама крепость Любицы, но в ней стояла невредимой и построенная ещё при Генрихе церковь, разрушение Любицы язычниками едва ли могло придтись на время Святополка (1127–1129). Таким образом, разрушение Любицы должно было произойти при Прибиславе в 1138 году, Гельмольд же попросту перепутал датировку событий, изначально поместив их во времена Святополка. Возможно, что он и сам понял свою ошибку, но не стал переписывать и уничтожать уже написанное, а попросту поместил сообщение (всё-таки отношение к письменному труду было в его времена совсем иным, чем сейчас) о разрушении Любицы второй раз уже правильно. Установленное, таким образом, тождество рассказов Гельмольда о разрушении Любицы в отрывках I-48 и I-55 вместе с тем обозначает и тождество армии рюгенских славян с армией потомка Крута Раце, что даёт уникальный ключ к пониманию истории южной Балтики в ХЬ XII века.

Если потомки Крута были рюгенскими славянами, то логично будет предположить, что и сам он был рюгенским князем, как о том и писали в ХУ1 веке немецкие историки. Противостояние династий Готтшалька и Крута, наполнившее собой жизнь всей южной Балтики почти на целый век, в этом свете представляется борьбой за контроль над славянскими племенами от Вагрии до Одры не только между язычниками и христианами, но и между ободритами и рюгенскими славянами. Поход рюгенских славян на Любицу при Генрихе был в таком случае вполне ожидаемой попыткой потомков Крута взять реванш, отомстить за его убийство и вернуть себе власть над ободритскими землями. О этих их планах Гельмольд сообщает прямым текстом:

«Раны же, у других называемые рунами, – это кровожадное племя, обитающее в сердце моря, преданное сверх всякой меры идолопоклонству. Они занимают первое место среди всех славянских народов, имеют короля и знаменитейший храм. Именно поэтому, благодаря особому почитанию этого храма, они пользуются наибольшим уважением и, на многих налагая дань, сами никакой дани не платят, будучи неприступны из-за трудностей своего месторасположения. Народы, которые они подчинили себе оружием, принуждаются ими к уплате дани их храму. Жреца они почитают больше, чем короля. Войско свое они направляют, куда гадание покажет, а одерживая победу, золото и серебро относят в казну бога своего, остальное же делят между собой. И вот, побуждаемые стремлением к господству, они пришли в Любек, чтобы завладеть всей вагирской и нордальбингской землей» (Гельмольд I, 36).

В случае, если вражда династий Генриха и Крута длилась к началу XI века уже несколько десятилетий и стоила обеим сторонам немалых сил, становится ясно и то значение, которое Генрих придал победе над рюгенскими славянами под Любицей, приказав праздновать день этой победы с тех пор ежегодно и сделав, таким образом, национальным праздником ободритов. Однако противостояние Рюгена и Любицы на этом не прекратилось. Не многим позже рюгенскими славянами был убит сын Генриха, Вольдемар, что в контексте постоянного истребления друг друга представителями рюгенской и ободритской династий совсем не удивляет. После убийства сына Генрих уже сам предпринимает поход на Рюген и подчиняет рюгенских славян своей власти, становясь единовластным правителем всех земель от Северного моря до устья Одры или ещё далее на восток. После смерти Генриха, во время многочисленных смут, потомки Крута предпринимают попытку взять реванш. Рохелю из рода Крута удаётся закрепиться в Старигарде, а Раце, охотясь на Прибислава, окончательно уничтожает «семейную крепость» князей династии Готтшалька Любицу.

Археологическое изучение крепости старой Любицы началось ещё в XIX веке. Уже первые раскопки, проводившиеся в 1852–1867 гг. священником К. Клюгом, выявили фундамент построенной Генрихом каменной церкви. В 1882 году раскопки продолжил любекский инженер Э. Арндт, в результате чего были обнаружены остатки деревянных конструкций, указывавший на поселение за пределами крепости. В 1906 и 1908 гг. раскопки в Любеке проводил В. Онезорге. Последний этап исследований пришёлся уже на послевоенное время 1947–1950 гг., начавшись под руководством польской исследовательницы А. Карпиньской и продолженный В. Хюбнером и другими немецкими исследователями. Было выявлено три периода существования крепости, а само её основание датируется 819 годом. Находки в культурных слоях были представлены в основном керамикой: лепной в наиболее раннем слое и гончарной средне– и позднеславянской в двух последующих слоях. Наиболее значительные и богатые находки были сосредоточены в церкви или в непосредственной близости от неё. Как рядом с церковью, так и внутри неё был найден ряд погребений, очевидно, принадлежавший знатным христианам из окружения Генриха. О высоком статусе посещавших церковь и погребённых в ней людей говорят находки 6 золотых височных колец, 4 золотых перстней, христианской паломнической реликвии в виде раковины, серебряной монеты и железной чаши. Один из золотых перстней содержал надпись Thebal Cuttani. Такие перстни известны в западной Европе в связи с высшей знатью и духовенства. В двух известных случаях носителями колец «Тебал» в раннесредневековой Германии были немецкий император и епископ.

Сама церковь отличалась от прочих, известных в то время в северной Германии, своими малыми размерами и архитектурой. Так, в частности, неясной остаётся предназначение фундамента ещё одной стены равной церкви по ширине, и проходящей снаружи параллельно её задней стене. Исследование известковой породы, показало, что материал для церкви был привезён не из известном в то время месте добыче на горе Зегеберг в Вагрии, а с датских островов. В происхождении не характерной формы также подозревается датское влияние, либо же самостоятельное развитие в славянских землях. Связи с Данией тем не менее выглядят более, чем естественно, принимая во внимание датские корни самого Генриха и долгие годы, проведённые им в датском изгнании. Перед крепостью находилось довольно обширное ремесленное поселение-посад с указаниями на токарную резьбу по дереву, обработку кожи и кузнечное дело (Neugebauer 1965, S.181–212). Среди наиболее интересных находок в ремесленном поселении можно отметить раскопки мастерской резчика по дереву, в которой кроме уже готовой продукции и заготовок был найден необычный резной гребень со стилистическими изображениями по всей видимости мифологических сюжетов.

Находки из крепости Старой Любицы:1) золотой перстень с надписью Thebal Cuttani;2) золотой перстень с резной звериной головой; 3) пряслице из овручского шифера; 4) резной гребень с языческими мотивами (по: Neugebauer 1965, Heiden und Christen 2002)

Исходя из немногочисленных сообщений в хрониках Адама и Гельмольда, граница между варами и ободритами проходила по реке Траве. Судя по тому, что при разделе ободритских земель между Прибиславом и Никлотом, Прибиславу достались Вагрия и Полабье и ему же принадлежали города Старигард и Любица, получается, что или сами ободриты относили Любицу уже к Вагрии или же приграничный ободритский город достался Прибиславу как традиционная семейная резиденция христианской династии Готтшалька, к которой он принадлежал, будучи внуком Готтшалька и племянником Генриха. Таким образом, после смерти Кнуда Лаварда и прихода к власти в Вагрии Прибислава, Любица на короткий период с 1131 до разрушения её в 1138 году должна была стать столицей Вагрии. Столицей всего государства ободритов этот город был с 1093 до 1127 или 1131 года.

Полабы и смельдинги

К югу от Вагрии и ободритских земель проживало племя полабов, именовавшееся так по месту проживания, реке Эльбе, по-славянски называвшейся Лабой. Возможно, что название полабы было собирательным для нескольких более мелких славянских племён. Впервые полабы упоминаются лишь в XI веке: в грамоте короля Генриха 1062 года упоминается земля Полабов (pago Palobi) (MUB, 1062, S. 27), а в 1070-х о «провинции Полабингов», как и о самих полабингах, сообщает Адам Бременский. В более ранних источниках полабы неизвестны, но на протяжении IX века, к югу от ободритов на Эльбе неоднократно упоминается племя смельдингов, по всей видимости, населявших местность в районе современного городка Дёмиц, и бывших, начиная с конца VIII века, составной частью ободритского государства. Первое их упоминание сообщает уже об их отложении от ободритов во время датско-велетского нападения 808 года. В этом же году, оказывая союзническую помощь ободритскому князю Дражко, с ними воюет сын Карла Великого. В 809 году Дражко с помощью саксонского войска удаётся снова подчинить себе смельдингов, осадив их столицу. Название этой столицы анналы Муассака передают как «Конобург» (smeldinc-conoburg/Smeldingonoburg). Последняя часть слова, – бург – немецкого происхождения и обозначает «город». Оставшаяся часть «Коно» позволяет предположить, что славянским названием столицы смельдингов могло быть «Конов», или же речь идёт и вовсе не о славянском названии города, а в латинский текст попросту было вставлено немецкое слово, обозначающее «город смельдинконов». Именно в такой форме Smeldingon, смельдинги последний раз упоминаются во второй половине того же IX века. Баварский Географ называет их вместе с другими мелкими племенами, жившими на юге современного Мекленбурга: «Linaa – народ, имеющий 7 городов. Рядом с ними находятся те, которые называются Bethenici, Smeldingo и Morizani, имеющие 11 городов».

В случае, если анналам Муассака была известна та же форма названия смельдингов, что и Баварскому Географу, то название Smeldingono-burg должно было попросту быть немецким обозначением «города смельдингов». Все перечисленные Баварским географом племена жили к юго-востоку от ободритов. Линоны жили в районе современного города Ленцен на Эльбе, в Средневековье бывшего их столицей. Моричане – на озере Мюриц, возможно, бывшем юго-восточной границей ободритов или же имелось в виду племя Mortsani, жившее к югу от бенетичей и стодорян, выше по Эльбе, где-то в районе Магдебурга. Бетеничи населяли историческую область Прингиц на Эльбе, в районе современного города Гавельберг и известны впоследствии как prissani. Область расселения смельдингов, ранее упоминавшихся на Эльбе в одном ряду с линонами, таким образом, можно определить, как нижнее течение Эльбы, к западу от линонов (так как земли к востоку от них были заняты бетеничами и моричанами), от современного города Дёмиц на востоке и до Гамбурга на западе. На севере их граница могла достигать Шверинского и Ратцебургского озёр. Несколько сложнее дело обстоит с южной границей. Уже в VII–VIII веках земли к югу от Эльбы, составлявшие северную часть исторической саксонской области Барденгау, достаточно плотно заселяли славяне, жившие там ещё в XVIII веке и позднее известные как древане. Они должны были занимать эти земли уже во время первых упоминаний ободритов, смельдингов и линонов, однако не упоминаются в то время ни в одном из источников как отдельное племя. Можно было бы предположить, что славяне, впоследствии ставшие известными как древане или жители Ганноверского Вендланда, были потомками смельдингов и линонов, расселение которых изначально выходило за Эльбу, что, однако, не было зафиксировано в письменных источниках в силу известных особенностей франкского проведения границ.

Управлявшие огромной, включавшей в себя множество народов империей, франки рассматривали и называли земли по их историческому названию или административному делению, что нередко не совпадало с этнической принадлежностью их населения. Границы таких областей указывались по наиболее выразительным географическим ориентирам – большим рекам, горам или лесам – и могли не совпадать при этом с расселением племён. Так, как границы со славянами упоминаются limes saxoniae и limes sorabicus – «саксонская» и «сербская» границы. Однако достоверно известно, что славянское расселение уже во времена их первого упоминания выходило далеко за обе эти границы. То есть, эти территории продолжали называться Саксонией и Тюрингией даже когда собственно саксов и тюрингов в некоторых их областях уже не жило. Так и в IX веке, когда

Франкские анналы называют реку Эльбу границей Саксонии, славяне уже жили к югу и западу от неё повсеместно и построенные в этот период франкские крепости «на границе» (Хохбуки, Бардовик, Магдебург) оказались немецкими колониями в окружавших их со всех сторон заселённых славянами областях. В 795 году Франкские анналы сообщают о походе Карла Великого в интересующий нас регион – будущие земли древан к югу от нижнего течения Эльбы. Он остановился предположительно где-то в районе Бардовика в ожидании ободритского князя Витцана, попавшего в засаду и убитого саксами при переправе через Эльбу, как раз в районе, уже в немалой степени заселённом славянами, предками будущих древан.

Исходя из того обстоятельства, что Франкские анналы описывают этот поход Витцана, как поход в Саксонию, но вместе с тем знают и жившие по Эльбе племена линонов и смельдингов, можно заключить, что под племенами смельдингов и линонов франкские источники подразумевают только славян, живших к северу от Эльбы, не зависимо от того, в каком родстве они в то время находились со славянами северной Саксонии. Обращает на себя внимание, что предки живших к югу от Эльбы древан вообще не упоминаются как отдельная политическая сила. Не только в ранних Франкских анналах, но и у более поздних и куда более детальнее разбиравшихся в живших в нижнем течении Эльбы славянах хронистов вплоть до XII века эти земли упоминаются просто как Саксония, а то и вовсе – один из её политических и экономических центров.

На славянское заселение к югу от нижнего течения Эльбы указывает разве что брошенное вскользь Адамом замечание о том, что «река Эльба в среднем течении отделяет язычников от саксов» (Адам, II, 22(19)) – из чего выходит, что язычники, не бывшие саксами, должны были населять все земли к западу от Эльбы за исключением района Магдебурга. Но когда, к примеру, Гельмольд описывает бегство ободритского князя Будивоя «к саксам бардам» или упоминает Брунзовик (Бардовик) как один из наиболее значительных саксонских городов, уже совершенно невозможно догадаться, что этот город был саксонской колонией в густонаселённой славянами области, славянское население и деревни которой так отчётливо прослеживаются как по дарительным грамотам, так и по топонимике, начиная с раннего Средневековья, и сохранялись там чуть не до XVII–XVIn вв. При этом жившие к югу от Эльбы славяне вполне могли в этническом плане быть как частью племени ободритов, зашедших в процессе колонизации далее других на юг, так и смельдингов, линонов или велетов. Культурные и языковые различия между этими племенами в раннем Средневековье, несмотря на чёткое их различие хронистами, были слишком малы, чтобы можно было проследить их археологически или лингвистически по топонимике. Достаточно точно можно сказать лишь, что земли эти не подчинялись ободритам, начиная с первой трети IX века, потому, едва ли их имеет смысл рассматривать как «ободритские».

Не совсем ясным остаётся и то, были ли смельдинги ободритским племенем, или же имели изначально иное происхождение и в какой-то период были включены в ободритское государство силой, подобно линонам. За последнее говорит то обстоятельство, что во всех источниках они упоминаются отдельно от ободритов. Притом, что современные упоминаниям смельдингов франкские источники знают о делении ободритов на две группы – северных и восточных – даже и так, они представляют их единым племенем с единым самоназванием, а не союзом племён. На фоне выделения отличного от ободритов названия племени смельдингов должно было иметь какие-то причины. Так же и в 2 из 3 упоминаниях смельдингов сообщается об их войнах с ободритами и насильственном подчинении последними первых. С другой стороны, из франкских источников выходит, что смельдинги в IX веке населяли примерно те же территории, что впоследствии стали известны как земли племени полабов, бывших частью ободритов – где-то, не совсем определённо, к югу от Ратцебургского и Шверинского озёр, на юге до Эльбы, между Гамбургом и Дёмитцем. Смельдинги упоминаются в этих землях к северу от Эльбы до конца IX века, а полабы – начиная со второй половины XI века, так, что складывается впечатление, что «полабы» могло быть просто более поздним названием смельдингов.

О самих полабах известно немногим более, чем о смельдингах. Первые более-менее подробные упоминания о них содержатся в хронике Адама, который называет их полабингами:

«Славянские племена весьма многочисленны; первые среди них – ваигры, граничащие на западе с трансальбианами; город их – приморский Ольденбург. За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь. Далее, также по направлению к нам – полабинги, и их город Ратцебург. За ними [живут] линоны и варнабы» (Адам, II, 21(18)).

Таким образом, полабинги населяли область к востоку от линонов с их городом Ленцен, находясь в юго-западной части ободритских земель, между ободритами и Гамбургом. Само их название (по [реке] Лабе) недвусмысленно говорит о том, что их земли должны были простираться до Эльбы. Их столица Ратцебург в таком случае должна была располагаться на самом северо-западном краю их земель. Привлекает внимание и форма их наименования polab-ing-i, содержащая тот же суффикс – ing, что был до этого известен и в форме smeld-ing-i. Суффикс – ing широко применялся в германских языках для обозначения связи групп людей с населяемыми ими территориями или правителем. В случае полабингов, кажется логичным происхождение такой формы от славянского названия местности Полабье (земли по реке Лабе; латинское pago Palobi, где, очевидно, попросту были перепутаны гласные) и суффикса – ing, указывающего на принадлежность полабингов к Полабью. Другими словами, полабинги – могло быть германским названием жителей славянской области Полабье, как их называли, к примеру, соседние саксы.

Использование хорошо знавшим местность Гельмольдом в большинстве случаев уже формы полабы (polabi), при том, что им ни разу не употребляется ожидаемое славянское название племени «полабяне» (*polabani, *polabini; ср: название племени Pomerani – «поморяне» и название их провинции «Поморье»), вместо которого он употребляет неотличимую от хоронима форму названия племени Polabi, скорее также говорит о первичности названия местности Полабье, которое было больше на слуху, по отношению к названию племени. Форму полабинги Гельмольд упоминает лишь единожды в отрывке I, 20 и также в географическом контексте – provincia Polabingorum (провинция полабингов). Другими словами, скорее всего Полабьем называлась вся область к северу от Эльбы между Гамбургом, Дёмитцем, Ратцебургским и Зверинским озёрами. Эта область имела собственную столицу в Ратцебурге и, по всей видимости, могла управляться собственным, но признававшим верховную власть Мекленбурга или Старигарда князем, и «полабами» или «полабингами» назывались все жители этой области, возможно, изначально включавшей в себя несколько более мелких племён – тех же смельдингов.

Несколько сложнее дело обстоит с самими смельдингами. Иногда в качестве реконструкции их самоназвания предлагается славянские формы смоляне (*Smolane) (Trautmann 1950), смолинцы (*Smolinci) (Трубачев 2005, стр. 97, впрочем, признавая натяжки такой этимологии), однако это предположение не удовлетворяет ни лингвистическому, ни историческому контексту. Даже принимая, что суффикс – ing мог быть германским прибавлением, славянская основа названия племени всё равно должна была в таком случае восходить к *Smeld, а не *Smol. Не менее серьёзные проблемы возникают и с семантикой реконструкции самоназвания смельдингов как «смолян», если допустить, что оно должно было произойти от вида их деятельности и хозяйства – расчищении и выжигании лесов – с которой они сами, или их земля, должны были ассоциироваться у соседей. Как уже и было отмечено выше, из немногих упоминаний смельдингов, достоверно можно предположить заселение ими в IX веке области по Эльбе между городом Ленцен и Дельбедерским лесом/рекой Дельбенде, то есть в области современного города Дёмитц. Эта область действительно сильно выделяется от окружающих её земель, но, по совсем другому признаку – она представляет собой самую большую внутреннюю (не на морском берегу) дюну в Европе. Это неплодородные песчаные земли, более похожие на настоящую пустыню.

В этом плане представляет интерес сообщение Адама Бременского, при описании географии Германии, замечавшего:

«Саксония славится своими мужами, оружием и плодами. Не считая редких холмов, она почти всюду представляет собой широкую равнину. В ней нет разве что сладкого вина, все остальные продукты она производит самостоятельно. Почва везде плодородна, богата лугами и лесами. На подходе к Тюрингии, а также к Заале и Рейну она прямо-таки тучная, хотя в других местах качество её резко ухудшается; так, в районе Фризии она болотистая, а возле Эльбы – песчаная» (Адам, I, 1).

Песчанная дюна в районе города Дёмитц, предполагаемая область расселения смельдингов

В раннем Средневековье лесами были покрыты значительные пространства современной восточной Германии, и едва ли не всюду, где впоследствии селились люди, им приходилось заниматься вырубкой и выжиганием леса, однако и при этом некоторые области все равно выделялись как «лесистые», а некоторые – наоборот, как «пустынные». О том, что уже в славянские времена в районе нижнего течения Эльбы некоторые области ассоциировались с густыми лесами, говорят немецкое названия находившейся к западу от смельдингов и полабов Гользатии (от нем. «хольц» – дерево, лес) и славянское название, находившейся к югу от Эльбы области Дравен (от слав. «древо»). Вместе с тем, сообщение Адама показывает, что в это же время некоторые области возле Эльбы ассоциировались не с лесами, а с песками и самая большая внутренняя песчаная дюна Европы, находящаяся как раз в области смельдингов подходит для такой ассоциации как нельзя лучше. Эти земли продолжали ассоциироваться с песком и после немецкой колонизации. Из-за большого содержания песка в почве, придающей ей сероватый цвет, с позднего Средневековья эти места стали известны как историческая область Griese Gegend (нем. «серая земля»).

Стоит обратить внимание и на другое обстоятельство – южные и западные земли ободритов, особенно в районе нижней Эльбы и расселения смельдингов, выказывают большую концентрацию дославянской гидро– и топонимики. Этимологии из дославянского, не германского языка предполагаются для города Eutin (Wulf 2000, Eutin, LVIII), к востоку от Плёнского озера, реки Траве (Krahe 1964, S. 44, 45), разделявшей варов и ободритов, реки Эльбы (Krahe 1964, S. 52, 53), реки Дельвенау (Krahe 1964, S. 27), реки Эльде (Donat/ Fischer 1994, S. 26, 27) и стоящего на ней города Эльдена. Как раз в междуречье Эльбы, Дельвенау и Эльды в IX веке и должны были проживать смельдинги. Здесь же можно отметить и не славянское название самого полуострова Wairia и возможно не славянское происхождение расположенного напротив Вагрии острова Фемарн (Laur 1992, S.247).

Исходя из того, что часть гидронимики восточной и центральной Германии, как и соседнего с ней Польского Поморья, имеет балтское происхождение и объясняется лингвистами при помощи балтских языков (Krahe 1943, Schall 1962, Schall 1965; Schall 1966, Топоров 1966 a, Топоров 1966 б, Споров 1982, Udolph/Casemir 2006)[2], не случайной кажется прямая параллель названия смельдингов с балтским словом «смелтине» – «песчинка», нередко встречающимся в Прибалтике, как название песчаных мест. В качестве наиболее показательной параллели можно привести известное название песчаной дюны на Куршской косе – Смельтине. Этимология названия племени смельдингов от балтского «смелтине» – «песчаная местность» отвечала бы одновременно и лингвистическим и семантическим требованиям. Собственно, «песок» в балтских языках называют «смелис» (лит.) или «смилтис» (лат.), так что и топоним Schmölln, не имеющий немецкой этимологии и восходящий, таким образом, к славянским временам, также можно было бы объяснить от балтского обозначения песка. Деревня Schmölln (Шмёльн), разделённая ныне на Большой Шмёльн (Gross Schmölln) и Малый Шмёльн (Klein Schmölln), является пригородом Дёмитца и именно между Малым и Большим Шмёльном находится, примыкающая к Эльбе, самая большая внутренняя песчаная дюна Европы. Возможно, вся местность, известная в последствии под немецким названием Griese Gegend, называлась в IX веке ещё продолжала называться древним балтским словом Смелтис («песчаная местность»). Название племени Smeld-ing-i в таком случае могло быть германским обозначением жителей этой области, подобно тому, как после смены её названия на славянское «Полабье», её жителей соседние саксы называли Polab-ing-i. С другой стороны, большая концентрация дославянской топонимики в регионе, говорит о том, что славяне, как и германцы, должны были столкнуться здесь с каким-то отличным от тех и других народом, говорящим на другом языке. В случае, если древнее реликтовое население нижнего течения Эльбы говорило на языке, близком к балтским, словообразование smeld-ingi могло быть и не германским, но и собственно балтским, так как у древних балтов также известно применение суффикса – ing, как суффикса принадлежности в этнонимах (такой суффикс известен, к примеру, в балтской форме имени племени Jatving, славянская форма которого была ятвяг).

Дославянская топо– и гидронимика в пределах королевства ободритов

В таком случае это подтверждало бы изначально не ободритское происхождение смельдингов и объясняло бы упоминание их франками всегда отдельно, так же, как и подчинение их ободритами силой их последующую борьбу за независимость. Борьбу эту смельдинги всё же проиграли. Можно предположить, что окончательно подчинённое и уже жившее к концу IX века не менее сотни лет в ободритском королевстве изначально небольшое, имевшее всего 3–4 города (исходя из указания Баварского Географа о 11 говорах у племён смельдингов, бетеничей и моричан) племя, было в значительной мере ассимилировано в X–XI вв. собственно славянами-ободритами. После окончательной ассимиляции смельдингов ободритами, более древнее балтское обозначение местности Смелтине в XI веке сменилось на славянское название «Полабье», обозначающее по сути тоже самое – местности к северу от реки Лабы. Не исключено, что реликтом-балтизмом, а не германским экзоэтнонимом, указывающим на ещё не полную их ассимиляцию или возникшие в результате ассимиляции балтского субстрата различия-балтизмы в диалекте полабов, является и приводимая Адамом в XI веке форма полабинги. В XII веке, во времена Гельмольда, ассимиляция реликтового населения ещё более продвинулась, так, что в это время начинает доминировать уже чисто славянская форма полабы, балтизм или, здесь уже скорее всё же германизм, «полабинги» употребляется в это время лишь изредка для обозначения территории, а само балтское название песчаной земли, в прошлом употреблявшееся для всей области, к XII–XIII вв. сохраняется лишь непосредственно как название песчаной дюны в пригороде Дёмитца.

Столицей полабингов или полабов в XI–XII веках был город Ратцебург, находящийся на одноимённом Ратцебургском озере. Иногда название города связывают с именем Ратибора – одного из ободритских князей XI века, упоминаемого в хронике Адама: «Этот Ратибор был христианином и считался среди варваров мужем великой силы. У него было 8 сыновей, славянских князей, которые все до единого были убиты данами, когда пытались отомстить за отца. Желая отомстить за его смерть, винулы уже тогда явились со всем своим войском и, разоряя окрестности, дошли до самого Рибе» (Адам, II, 79(75)).

И хотя название города Ратцебург (изначально Racesburg) лингвистика действительно выводит от славянского личного имени Ратибор (Trautmann 1948, S. 49) (т. е. Ратцебург – «город Ратибора»), подтверждения этому предположению не находится в источниках. Впервые и ободритский князь Ратибор и город Ратцебург, бывший столицей полабов, упоминаются в середине-второй половине XI века, в контексте начатой Готтшальком христианизации. Ратибор погиб в 1043 году и, исходя из того, что на момент смерти у него уже было 8 сыновей в возрасте, в котором они уже могли принимать участие в боевых действиях, сам он должен был быть уже в вполне зрелом, а то и вовсе почтенном возрасте. Время основание Ратцебурга в таком случае могло бы прийтись начало XI века. Настолько позднее основание столицы полабов теоретически сходится с предполагаемым временем окончательной ассимиляции смельдингов соседними племенами и превращение их в новую общность – полабов. Также и первые упоминания Ратцебурга как христианского центра не противоречат сообщениям о христианской вере жившего примерно в то же время князя Ратибора. И всё же подобную, основанную лишь на множестве предположений, при отсутствии прямых свидетельств, конструкцию стоит признать слишком ненадёжной для однозначных выводов. Имя Ратибор было широко распространено у славян, в том числе и у балтийских (к примеру, поморский князь Ратибор и противостоящий династии Готтшалька князь Раце из рода Крута – оба были носителями этого имени в XII веке), так что название столицы полабов могло и не быть связано с ободритским князем Ратибором первой половины XII века, а возникнуть, как и сам город, намного ранее. Сам Адам при этом никак не связывал Ратибора ни с полабами, ни с Ратцебургом.

Во времена правления сменившего Ратибора Готтшалька (после 1043 – до 1066 гг.) Ратцебург был уже одним из важнейших городов ободритских земель. Как и в двух других племенных столицах ободритов – Старигарде и Мекленбурге – в 1050-х или даже начале 1060-х гг. в Ратцебурге создаётся первое епископство, просуществовавшее до 1066 года, когда восставшие язычники побили в нём камнями монахов. Второе епископство было создано здесь Генрихом Львом через сто лет, в 1054 году. Гельмольд сообщает, что богиней полабов в XII веке была Жива (Siwa/Siwe/Synna), однако никаких подробностей относительно её культа не сообщает.

Не исключено, что построенный 1160 году в наивысшей точке острова ратцебургский собор – в наше время единственное, что напоминает об ободритских временах в городе – мог быть возведён на месте разрушенного храма или святыни, посвященной Живе. Славянская крепость Ратцебурга находилась на живописном острове в одноимённом Ратцебургском озере. Сейчас этот остров является историческим центром современного немецкого города Ратцебург. Масштабных археологических раскопок здесь не проводилось, но в ходе небольших спасательных или строительных раскопок на территории бывшей крепости и рядом с ней было обнаружено несколько сотен черепков славянской керамики, на основании которых крепость датируется (крайне предположительно) первой половиной XI–XII вв. (Schmidt-Hecklau 2002, S. 175). Значительных находок здесь сделано не было, из наиболее интересных можно упомянуть золотую оправку чехла для ножа позднеславянского периода (Schmidt-Hecklau 2002, S. 269; Taf 114-5), шпоры и 17-сантиметровый каменный идол (Schmidt-Hecklau 2002, S. 270; Struve 1958, Taf. 1).

Нанесение археологических находок в области полабов на карту позволяет отчётливо выделить наибольшую их концентрацию к юго-западу от Ратцебургского озера по реке Штекниц (Stecknitz), так, что центр племени полабов пришёлся бы на область между Ратцебургом, Триттау, Мёлльном и озером Шаль, но не доходя при этом на юг до Эльбы около 15 км. Исторически, кроме Ратцебурга, известно название лишь ещё одного города или местности полабов – Смилово, упоминающееся Гельмольдом как место битвы вернувшегося из датского изгнания Генриха Готшальковича с восставшими против него подчинёнными. Населённый пункт с таким названием (ныне Schmilau) сохранился и до сих пор как раз в области большой концентрации археологических находок славянского периода между Ратцебургом и Мёлльном, однако каких-либо значительных артефактов не было найдено и здесь. В качестве предшествовавшей Ратцебургу столицы полабов A. Schmidt-Heckau предполагал крепость возле населённого пункта Хаммер, расположенную в 4 км северо-западнее Мёлльна.

Датировка этой крепости концом VIII – началом XII вв. (Schmidt-Hecklau 2002, S. 229) действительно позволяет такое предположение. Как и Ратцебургская крепость, более ранняя крепость в Хаммере имела неукреплённый посад и сопутствующие поселения, подчёркивающие значение этих мест, как региональных центров. Находки из Хаммера также представлены в основном многочисленной керамикой, без каких-либо выдающихся артефактов. Схожая ситуация с археологическими находками характерна и для всей исторической области расселения полабов и объясняется тем, что масштабных и планомерных раскопок здесь никогда не проводилось. Это обстоятельство, вместе с практически полным отсутствием детальных описаний Полабья в хрониках славянского периода, делает полабов и их земли самым малоизученным на настоящий момент ободритским племенем и регионом.

Ободриты в «узком смысле»

Племя «ободритов в узком смысле» населяло западную часть современной федеративной земли Мекленбург – Передняя Померания. Гельмольд называл реку Траву западной границей ободритов, отделяющей их от вагров. На юго-западе их границы должны были доходить до Ратцебурга, где они граничили с полабами, а на юге – до Шверинского озера и города Пархим. В другом месте Гельмольд сообщает, что северо-восточной границей ободритов была крепость Вурле на реке Варнов, за которой начинались земли хижан-лютичей. О прохождении юго-восточной их границы упоминаний не сохранилось. Она могла проходить либо по верхнему течению реки Варнов, либо доходить до озера Мюриц, где начинались земли моричан.

Вопреки тому, что форма «ободриты» в качестве названия славян, населявших вышеназванные территории, прочно вошла в международную научную историографию и стала в ней общепринятой, существуют серьёзные основания сомневаться в том, что именно она и была их славянским самоназванием. Дело в том, что форма эта встречается только в континентально-германских или зависимых от них источниках. В то же время она осталась неизвестна их ближайшим соседям – ни в Польше, ни в Дании или Скандинавии, ни на Руси, хотя во всех этих землях ободриты должны были быть хорошо известны. Подозрение вызывает уже сам факт, что употребляемая немецкими источниками форма «ободриты» не имеет убедительной славянской этимологии, в чём видится указание на вероятный экзоэтноним. В качестве возможного решения вопроса можно было бы предположить, что название «ободриты» было перенесено франками на мекленбургских славян с какого-то обитавшего в IX веке на Дунае племени. Так, анналы королевства франков сообщают о том, как немецкий император в 824 году принимал в Баварии послов «абодритов, которые повсюду называются преденеценты и живут по соседству с болгарами на Дунае в Дакии» (Annales Regni Francorum, 824). Можно было бы предположить, что изначальная прародина этого славянского племени находилась в придунайских землях, откуда часть ободритов прибыла в северную Германию, а часть осталась на месте, однако этому сложно найти какие-либо подтверждения в археологии и лингвистике. В действительности же, с пришельцами из придунайских земель если кого и можно связать из славянских племён Германии, то более южные племена, известные под собирательным названием лужицких сербов. Славяне, жившие в Мекленбурге, в то же время оказываются как в культурном (суково-дзедзицкая керамика), так и в языковом (северно-лехитские диалекты) отношении ближайшими родственниками славян из северной Польши. О.Н. Трубачёв предполагал, что «Praedencenti» в процитированном выше отрывке Франкских анналов нужно читать как латинское «грабители», так, что эти «Praedencenti» были бы латинским переводом славянского глагола *obfa)drati «ободрать, ограбить» (Трубачев 1992). Таким образом, «ободриты» должно было быть славянским словообразованием, «устрашающим этнонимом-эпитетом», данным ободритам их славянскими соседями и заимствованным от этих славянских соседей ободритов также и франками. Однако такую версию нельзя назвать бесспорной. С не меньшей лёгкостью ситуация могла быть и с точностью до наоборот: «Praedencenti» могло быть латинской транскрипцией или немецкой передачей исходно славянского «придунечане», а ободриты в таком случае должно было быть немецким аналогом этого славянского названия. Общий смысл фразы был бы в таком случае: «абодриты, которые повсюду [т. е. в окружающих славянских землях] называются преденеценты [придунечане] и живут по соседству с болгарами на Дунае в Дакии».

Впрочем, ещё более вероятной причиной этого странного и единичного отождествления преденецентов и ободритов, кажется обычная путаница. Согласно Франкским анналам, в 824 году император Людвиг принял в Аахене послов славянских племён болгар и преденецентов. Преденеценты пожаловались Людвигу на притеснявших их болгар и попросили помощи, после чего хронист оставил разъяснение о том, что преденеценты живут на Дунае по соседству с болгарами и всюду зовутся ободритами. Усомниться в верности переданной информации можно уже на основании того, что славянское племя с названием ободриты неизвестно на Дунае ни одному другому источнику – ни византийскому, ни славянскому. Ни до этого мимолётного упоминания, ни после, о дунайских ободритах нигде более не сообщается. Притом эта информация входит в противоречие и с более ранними сообщениями самих Франкских анналов. Так, под 822 годом этот же источник сообщает о схожем одновременном посольстве сразу нескольких славянских племён к императору Людвигу: ободритов, сорабов, вильцев, богемов, моравов и преденецентов. В этом случае ободриты и преденеценты упоминаются как два разных племени. Очевидно, что одно их двух этих сообщений должно было быть ошибкой. Так как сообщение об ободритах на Дунае не подтверждается другими источниками, велика вероятность ошибки именно в сообщении 824 года. Путаница могла возникнуть из-за одновременных посольств преденецентов и ободритов, подобно тому, как их совместное посольство известно из 822 года.

Источник хрониста при дворе Людвига, наблюдая здесь одновременное посольство сразу нескольких не слишком хорошо знакомых ему народов, мог попросту принять послов малоизвестных преденецентов, за находившихся здесь же более известных ободритов. Возможно, сказалось то, что у живших на Дунае преденецентов действительно существовало и другое, фонетически схожее с ободритами название. В этом плане интерес представляет список живущих за пределами Франкской империи славянских племён в Баварском географе. Преденеценты оказались в нём не упоминаются, но в то же время указывается некие племена Attorozi и Eptaradici (ободриты в том же источники названы Abtrezi), помещённые сразу за племенем Neriuani. В случае, если под последними имелись в виду неретвяне, то есть, жившие по реке Неретве славяне, то и локализация Attorozi и Eptaradici пришлась бы на Балканский полуостров, примерно тот же регион, где были «пропущены» преденеценты.

В сообщении Франкских анналов 822 года все славянские послы, включая ободритов и преденецентов, были названы обобщающим термином «все восточные славяне» (omnium orientalium Sclavorum). Схожий термин «восточные ободриты» франкский хронист употребляет в сообщении следующего 823 года. Однако под этими восточными ободритами, воевавшими с вильцами, в этом случае могли пониматься только южнобалтийские ободриты. Подобное выделение южнобалтийских ободритов, как «восточных», не может не показаться странным в том случае, если бы в это время существовали и ободриты на Дунае, для которых «восточное» название подходило бы куда лучше.

Схожую путаницу показывает и Баварский географ, помещая «северных ободритов» по соседству с данами, а «восточных» упоминая лишь через значительный промежуток, так, что по логике повествования они должны были бы жить где-то в другом месте. Однако, если под «восточными ободритами» Франкских анналов 823 года могла пониматься только восточная часть ободритских племён или «ободриты в узком смысле», населявшие междуречье Травы и Варнова, то можно предположить, что и посольство к императору прибывало именно от этой, «восточной» ветви, столицей которой был Мекленбург. Это ли их «восточное» название и послужило причиной путаницы, в результате чего плохо знакомые с реалиями юга Балтики придворные императорского двора интерпретировали его как «восточные, по отношению к франкам» и отождествили со схоже звучащими именами балканских славян, или что-то другое – выяснить на основании скупых свидетельств не представляется возможным. Однако некоторая путаница относительно деления ободритов и их локализации во франкских источниках в это время несомненно имела место.

Попытки объяснить этноним ободритов из самых разных языков неоднократно принимались в прошлом. Кроме уже приведённой выше попытки этимологии от славянского «обдирать» – «грабить», известна версия происхождения их названия из греческого «apatrides» – «безродные» (Kunstmann 1981), вполне справедливо раскритикованная О. Трубачевым. В. Крогманн (см. также этимологию ободритского города Рерик этого же автора и этого же года, выводящую её из др. – исл. «рейр» – «тростник» в главе о Рерике) пытался объяснить их название от древнего индоевропейского обозначения воды «водор» (Krogmann 1938, S. 138–140), совершенно не замечая, что в славянском языке «вода» так «водой» и называется, а вовсе не «водором». Это мнение было с исчёрпывающей критикой отвергнуто М. Фасмером (Vasmer 1939, S. 361, 362). Не находит никаких подтверждений и предположение о связи этнонима ободритов с названием реки Одры, появившееся уже в XIX веке (Kühnel 1881) и наиболее подробно разобранное польским лингвистом Т. Лер-Сплавинским (Lehr-Splawinski 1939). Иногда оно упоминалось и в более позднее время, впрочем, спорность такой трактовки признавалась при этом и самими исследователями (Herrmann 1985, S. 13). И уже совершенно никакой критики не выдерживает старая версия П. Шафарика, видевшего в ободритов неких «бодричей» – такая форма попросту неизвестна ни из одного из источников.

Такой разброс мнений, как и появление самых фантастических этимологий из самых разных языков, очень наглядно показывает, насколько сложно объяснить это название из славянского, насколько не характерно оно для славянских племён региона и насколько мало в действительности известно о происхождении этого народа как лингвистам, так и историкам. Нам же кажется, что в тупик исследователей в данном случае завела неверная методология. Большинство предыдущих попыток этимологии ободритов рассматривали лишь сами известные их формы записи на латыни, практически не анализируя при этом историю этого племени, как и сами особенности текстов и авторов хроник, упоминавших «ободритов». Не менее важным для исследования вопроса кажется и объяснение не только самих форм упоминаний, но и географическая локализация этих источников, а также «обратная методика» – попытка осмысления не только упоминаний, но и неизвестности или намеренных неупоминаний формы «ободриты» источникам, достоверно знавшим этих славян.

«Франкская традиция» и англо-саксонские источники

Форма ободриты впервые начинает употребляться во Франкской империи в конце VIII века (первое упоминание в анналах королевства франков в 789 году).

Для этой ранней франкской традиции характерна запись её через «А» – Abotriti (Ранние Лоршские анналы), Abodriti (Анналы королевства франков), Abodriti (Фульдские анналы), Abodriti (Бертинские анналы), Abodriti (Эйнхард), Abodriti (Анналы Муассака), Abodriti (Метцские анналы).

Здесь же не лишним будет отметить и некоторые характерные для франкского летописания особенности именования соседних с империей северных племён. Соседние с империей «варварские» королевства или другие государственные образования описывались франкскими книжниками как единые политические субъекты. Обозначение их осуществлялось либо по тому племени, из которого происходили правители (ободриты, даны), либо обобщающими терминами (славяне, норманны), в результате чего у современного читателя без должной подготовки может сложиться неверное мнение об этнически однородных государствах того времени, населёнными одними лишь данами или ободритами.

К примеру, для франкского летописания VII–IX вв. было характерно обозначать любых жителей датского королевства или обобщающим термином «норманны»/«нордлюти», т. е. «живущие к северу», или этниконом «даны». Последний применялся, однако, не в этническом значении «племени данов» в узком смысле, а обозначал любых подданных датского королевства, независимо от племенной принадлежности (ср: «даны, так же, как и свеоны, которых мы называем норманнами, владеют северным побережьем и всеми его островами» – Эйнхард, 12).

Такое же положение вещей характерно и для франкских описаний соседних с ними славян. «Ободритами» франкское летописание этого времени называло любых жителей королевства ободритов, независимо от племени. К примеру, франкским хроникам IX века совершенно неизвестны подчинявшиеся ободритским правителям племена вагров или полабов, в то время, как для соседних с ободритами, но независимых от них племён смельдингов и линонов Франкские анналы всегда называют племенные названия.

Такой описательный приём применялся во франкских источниках совершенно умышленно, даже когда авторам было известно о конфедеративной, а не монолитно-племенной, природе соседних государственных образований. В любых описаниях франкских отношений с датским и ободритским королевствами речь в это время никогда не шла о нескольких союзных племенах (к примеру, «ваграх и ободритах» или «данах и ютах»). Даже когда таких подробностей требовало повествование, «племена» соседних государств в нём заменялись на «географические регионы» (ср. «северные и восточные ободриты» у Баварского Географа, «две [обе] области ободритов» во Франкских анналах 808 года, «восточные ободриты» там же в 823; или Гериольд, «который как король правил одной частью данов», т. е. континентальной Англией у Римберта, 7).

Эта «франкская» традиция наименования всех входивших в «абодритскую марку» или славян сохранялась до развития в X веке саксонского летописания, в вместо старой формы «абодриты», возможно, в силу диалектных различий, появилась новая через «о» («ободриты»), применявшееся уже в совсем другом смысле – для конкретного славянского племени, населявшего междуречье Травы и Варнова в современной федеративной земле Мекленбург-Передняя Померания. Для обозначения же королевства ободритов вместо франкского Abodriti в саксонской традиции стал применяться термин Sclavia или Sclavania, восходящий к традициям церковной канцелярии

Гамбургской епархии. Как будет показано ниже, эта франкская традиция «абодритов» могла быть патронимической – возникнуть от имени основателя правящего рода славян, подчинившего своей власти всё славянское население будущего Ободритского королевства. Эта традиция должна была появиться в самой Франкской империи и известна исключительно из континентально-германских источников её бывших провинций.

Единственным упоминанием термина «ободриты» за пределами континентально-германского мира, которое мне удалось обнаружить, является древнеанглийский перевод Орозиуса, выполненный для английского короля Альфреда в конце IX века. В описании населяющих Балтику народов южными соседями данов там названы Afredi, что фонетически очень близко к современным формам записи ободритов во франкских источниках и действительно географически соответствует проживанию ободритов в Южной Ютландии и по морскому побережью к югу от датских островов.

Фрагмент с описанием Балтики в переводе Орозиуса был составлен на основании нескольких разных источников. Часть данных должна была быть получена непосредственно от купцов и путешественников, как это видно из описаний путешествия Вульфстана в Трусо и путешествия в Бьярмию. Другая часть, там, где собственно и упоминаются Afredi, очевидно имела другое происхождение – она отличается и по стилистике повествования, представляя из себя «сухой» список-описание племён Германии, так и по отличию наименования славян на юге Балтики, от таковых в описаниях путешествий Вульфстана и Оттара.

Ряд особенностей текста позволяет предположить, что данная информация поступила ко двору Альфреда из германоязычного, скорее всего – немецкого источника. Так, в рассматриваемом отрывке перевода Орозиуса указываются следующие славянские племена (The Old English Orosius, p. 12, 13): ободриты (Afrede), вильцы (Wilte), гаволяне (Haefeldan), сюсилицы (Sysyle), моравы (Мароара), богемцы (Behemas), каринтийцы (Carendran), булгары (Pulgara), далеминцы (Dalamentsan), хоригти (Horigti), сербы (Surpe), серменды (Sermende). Для ряда из этих перечисленных племён, достоверно известно об одновременном существовании двух форм их названия: славянского самоназвания и немецкого экзоэтнонима. К примеру, немецким экзоэтнонимом была форма вильцы. Славянским самоназванием этого союза племён, как о том сообщает несколькими десятилетиями ранее Эйнхард, было велатаби.

Также и гаволяне имели и другое название стодорян. Последняя форма имеет черты славянского образования от названия области Стодор при помощи суффикса – яне. Показательно, что в то время, как немецким источникам были известны обе формы названия – гаволяне и стодоряне – славянским источникам (Козьма Пражский) была известна лишь славянская (Стодор), но не германская. На странность формы хабелдун (название области по реке Havel в грамотах Оттона первой половины X века) или хефелди давно было обращено внимание лингвистами, и в ней подозревается германский экзоэтноним, происходящий от дославянского гидронима реки Хафель. Та же картина наблюдается и для далеминцев – Титмар Мерзе-бургский сообщал, что такая форма была немецким названием, в то время как сами эти славяне называли себя гломачами, по области Гломач, в которой жили. Более того, и сама форма винеды, применяющаяся в переводе Орозия для обобщающего названия славян, достоверно была германским экзоэтнонимом, а не славянским самоназванием. Таким образом, из германских и славянских форм в «списке племён» во всех случаях был выбран германский экзоэтноним, что можно считать указанием на германоязычный источник информации переводчика.

Не менее показательна и география этих описаний. Описание начинается «выделением» территории к востоку от Рейна и северу от Дуная. Народы описываются с юго-запада на северо-восток. Сначала указываются восточные франки, далее свебы, баварцы, богемцы, тюринги, саксы, фризы и даны – то есть, германоязычные племена, населявшие территорию современной Германии – за которыми следует разобранный выше список славянских племён. Выделение области к востоку от Рейна и северу от Дуная хорошо известно по более ранним текстам. Эта традиция, называющая земли между реками Рейном, Дунаем и Вислой, «Великой Германией», была начата ещё римскими учёными (наиболее ярким примером можно назвать Тацита) и продолжала использоваться учёными Франкской империи в раннем Средневековье. В IX веке можно указать на использование этой традиции Эйнхардом и анонимным «Описанием городов и земель к северу от Дуная» («Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam Danubii)». Последний источник, в историографии более известный как «Баварский Географ», был написан во франкских землях южной Германии во второй половине или конце IX века – то есть, приблизительно в то же время, что и древнеанглийский перевод Орозиуса. На возможную связь обоих источников указывают не только сходство форм записи славянских племён в обоих источниках (Орозиус: afrede, haefeldan, surfe; Баварский Географ: abtrezi (Nord-, Ost-), Hehfeldi, Surbi), но и географическая локализация перечисленных в них племён.

Едва ли случайным является то обстоятельство, что большинство перечисленных в переводе Орозиуса славянских племён проживало непосредственно у границ Баварии – славянские племена далеминцев, сюсильцев, сербов и зеримунтов проживали к северу от Баварии, в то время, как моравы и богемцы жили у её восточных границ, а каринтийцы – у южных. Чем дальше на север от Баварии и Дуная, тем меньше информации о славянских племенах можно встретить в списке. Так, из более, чем 10 существовавших в то время вильцских племён, в переводе по имени названо лишь самое южное из них – гаволяне. В то же время, никаких подробностей относительно проживавших на южном побережье славянских племён – вагров, хижан, руян, поморян и пр. – не сообщается.

Всё это позволяет заключить, что информация для перевода Орозиуса была получена не только из немецкоязычного источника, но и, с большой долей вероятности, не от путешественников или купцов, совершавших плавания по южнобалтийскому торговому пути (в противном случае можно было бы ожидать детальные описания именно южнобалтийских племён, а не мелких и не значительных в международном плане племён, соседствовавших с Баварией, вроде зеримунтов, далеминцев и сюсиле). При этом сам составитель, пользуясь полученной из Франкской империи информацией, сам явно крайне плохо представлял себе, где именно находились перечисленные им племена. В переводе не только неверно указаны стороны света (ободриты указаны севернее данов, вильцы – северо-восточнее ободритов и т. д.), но и наблюдается путаница в локализации окружавших Баварию мелких славянских племён далеминцев, сербов, серментов со схоже звучащими названиями восточноевропейских племён, что опять же говорит в пользу того, что для «списка» использовался письменный источник, а не рассказы побывавших в тех местах очевидцев.

Стоит отметить и наблюдение издательницы древнеанглийского перевода Орозиуса Дж. Батели о том, что в «списке славянских племён» были использованы две разных формы записи этнонима богемцев. Одна из которых, Baeme, восходила к латинской традиции записи Boemi, а вторая, Behemas – к древневерхнемецкому (то есть как раз баварскому) названию Богемии Beheima, Behemi (The Old English Orosius). Всё это говорит если не об использовании для перевода Орозиуса современного ему баварского «Описания городов и земель к северу от Дуная», то, по крайней мере, указывает на получение информации о славянских племенах Германии из баварских учёных кругов IX века, в которых был создан и Баварский Географ. В то же время, можно с уверенностью сказать, что в Баварском Географе форма «ободриты» также была немецким экзоэтнонимом. Она приводится там в двух вариантах – Nord-abtrezi и Ost-abtrezi – оба имеют черты германского словообразования (германские приставки «норд» – северные и «ост» – восточные). Таким образом, по крайней мере, в случае Баварского географа, можно с уверенностью сказать, что те формы названия, которые он приводит для «ободритов», не употреблялись славянами, а возникли в германоязычном мире и существовали только в нём. Иными словами, для единственного не континентально-германского источника упоминания ободритов, можно с уверенностью говорить о сильном влиянии на баварской традиции Франкской империи IX века, для которой была характерна замена славянских самоназваний немецкими экзоэтнонимами. Очень показательно при этом, что в двух других отрывках перевода Орозиуса – рассказах скандинавских путешественников Оттара и Вульфстана, лично проплывавших мимо ободритских берегов рядом с Хаитабу, термин «ободриты» не упоминается. Соседние с Хаитабу северные ободриты или вагры там названы просто «венедами», а земли их «Веонодоландом» (страной вендов).

Скандинавские источники и «саксонская традиция»

Форма «ободриты» осталась неизвестна скандинавским источникам. Выше уже было указано на то, что в переводе Орозиуса, в тех местах, где речь идёт о рассказах очевидцев – скандинавских путешественников, форма «ободриты» не используется, а ободриты названы «вендами». Норвежский путешественник Оттар называл соседних с городом Хаитабу славян, то есть подчинявшуюся ободритам Вагрию, или «северных ободритов» современных франкских источников, словом Winedas. Так же и другой путешественник, Вульфстан, сообщал, что если плыть из Хаитабу в Пруссию, то по правую сторону будет Weonodland – страна вендов, протянувшаяся от Хаитабу до устья Вислы. Как видно из этого описания, северные германцы в большинстве случаев не различали славянские племена юга Балтики, называя их всех общим германским названием славян «венды» или «винеды». В силу этого, понять, где о каком славянском племени южной Балтики идёт речь в сагах, зачастую невозможно.

В качестве таких примеров, где речь шла достоверно об ободритах, но они были названы просто «вендами», можно привести описания датских походов против Никлота 1147 и 1160 гг. в «Саге о Кнютлингах» и «Круг земной». В последнем источнике о свадьбе шведского короля Олафа сообщается, что он женился на дочери ярла из Виндланда (dottir jarls af Vindland), в то же время, из Адама Бременского известно, что жена Олафа была из ободритского знатного рода (Olaph rex Sueonum christianissimus erat filiamque Sclavorum Estred nomine de Obodritis accepit uxorem – Adam, II 37).

Но, если неизвестность «ободритов» скандинавским сагам можно объяснить использованием скандинавами общего термина «венды» для всех балтийских славян, то неизвестность «ободритов» «Деяниям данов» Саксона Грамматика – одному из наиболее подробных и важных источников по истории средневековой Балтики – уже сильно настораживает, так как это обстоятельство крайне сложно объяснить незначительностью «ободритов» для повествования хроники, плохим знакомством автора с их землями или использованием общий терминов. Самих славян, которых франки и за ними саксонские летописцы называли ободритами, Саксон знал прекрасно, что вполне понятно. Ободриты были прямыми и ближайшими соседями ютов и принимали самое непосредственное участие в истории средневековой Дании. В «Деяниях данов» неоднократно упоминаются их основные князья, начиная с середины XI века:

– Удо, которого он знает под его славянским именем Прибигнева

– Готтшальк, сын Удо-Прибигнева

– Ратибор (не назван по имени, но упоминаниется о битве при Шлезвиге и смерть 8 его сыновей)

– Генрих, сын Готтшалька

– Никлот

– Прибислав, сын Никлота

– Прислав, сын Никлота

– Кнут, сын Прислава

По крайней мере, со второй половины X века, со времён Тофы, выданной замуж за Гаральда Синезубого дочери ободритского князя Мстивоя, династические связи ободритов и данов были очень близки и прочны. Удо-Прибигнев, Готтшальк, Генрих, Прислав и Кнут определённые периоды жизни, в иных случаях – до десятилетий – провели в Дании, породнились с датским королевским домом, а некоторые, как Прислав и Кнут, имели здесь ленные земли и острова. Потому, вполне естественно, что все они были в своё время хорошо известны в Дании. Саксону были известны и наиболее значительные ободритские города и географические объекты – Зверин, Добин, Илов, Любек, Ратцебург, Росток, река Гудакра (Варнов), остров Пёль, Ольденбург и Лютьенбург. Вагрия была известна Саксону как «область Брамнес». Не совсем понятно, была ли эта «область Брамнес» Саксона тождественна только «Ольденбургской земле» Гельмольда или же была названием всего полуострова, однако связь этого датского названия с названием столицы Вагрии, не вызывает сомнения. Гельмольд указывал, что датским названием Старигарда/Ольденбурга было Бранденхуз. Последняя компонента – хуз, по всей видимости, тождественна континентально-германской компоненте – хаузен, хорошо известной в немецкой топонимике обозначением городов и поселений (от герм. «хаус» – дом). В таком случае, Бранденхуз – это «город [области] Бранден», что сходится с упоминанием Саксона об Ольденбурге, как единственном городе области Брамнес. С другой стороны, в «легендарной», основанной на сагах, части труда Саксона «брамнесы» предстают скорее как отдельный народ юго-западной Балтики, причём – отличный от славян. Так, в восьмой книге Саксон описывает сбор богатырей на Бравальскую битву. Кроме трёх женщин-воительниц собираются Хакон из Шлезвига (Sle), Бо, сын Брами (Bo Brami filius), Брат Ют (Brat Iutus), Орм Англ (Orm Anglicus), Убо Фриз (Ubbo Fresicus), славяне Дал и Дюк (Dal et Duc Sclavicus) и другие персонажи. Учитывая, что большинство имён в этом списке оказывается именами-эпонимами народов южной Ютландии (население Шлезвига, юты, англы, фризы, славяне), то и «Брами» в этом списке с большой долей вероятности должно было относиться к жителям области Брамнес, то есть Вагрии («Бо, сын вагрийца»).

Несмотря на то, что Саксон не приводит названий ни одного из ободритских племён, страна ободритов представляется им вполне конкретным государством – «страной славян». Прислав был изгнан из «страны славян», в поход на ободритов даны идут в «страну славян», города Илов, Зверин и Ратцебург находятся там же, как и всё, чем владел Никлот. Саксон часто использует это общее обозначение «славяне», но, в то же время ему известны и имена большинства из наиболее значительных славянских народов, таких как русские и поляки. Он называет множество более мелких и менее значительных племён юга Балтики – ругиан, чрезпенян, поморян, также имена их князей и основные города. Кессинов-хижан он не упоминает, видимо, потому, что они в его время находились в составе ободритского государства: хижанский город Росток он описывает как раз в этом контексте датского похода на «страну славян» Никлота в 1160 году. Кажется, ему было известно и общее название восточных соседей ободритов – вильцев. В VI книге «легендарной части», в рассказе о богатыре Старкатере, наделённом Тором могучестью и телом великанов, он упоминает немецкую форму их имени, как эпоним противника легендарного богатыря: после путешествия Старкатера на Русь и в Византию, он отправляется в Польшу и побеждает там знатного воина Васце, «которого немцы по-другому записывают как Wilcze». Возможно, Саксон связал здесь две известные ему по эпическим преданиям истории – о короле Вилькине и великане Вади – однако приведённая им со ссылкой на немцев, форма Wilcze может говорить о знакомстве его с употреблявшимися в его время немцами формах названий славянских племён.

Саксон знает названия большинства племён по всему берегу Балтики, начиная от реки Пены и далее на восток: чрезпенян, ругиан, поморян, самбов, куров, эстов, земгалов, русских, финнов, свеев, готов, сконцев, зееландцев и прочие северогерманские племена Скандинавии в мельчайших подробностях – вплоть до ютов и соседних с ними саксов, гользатов, дит-маршей и фризов. Белым пятном в «Деяниях данов» в географии Балтики остаются лишь подконтрольные ободритам земли, сами по себе известные Саксону не хуже, чем все остальные. Рассказы о «стране славян», т. е. ободритов, занимают в этом источнике достаточно много места (к примеру, повествование об отношениях Генриха Готтшальковича и Кнуда Лаварда, описание крестового похода на Добин, или походе 1160 года) так что в одних и тех же отрывках ободриты называются «славянами» по нескольку раз. Учитывая тот факт, что часть сведений об ободритах (упоминание похода Ратибора, биография Готтшалька и др.), по всей видимости, была почёрпнута Саксоном из Адама Бременского или Гельмольда, в свою очередь, использовавших термин «ободриты», не упоминание Саксоном имени ни одного из ободритских племён должно было быть намеренным и иметь какие-то причины. Лишь в одном месте можно подозревать отход Саксона от этой «славянской» традиции – стоит обратить внимание на два упоминания вандалов в «Деяниях данов»:

1. Igitur Wandali, solam sibi in armis libertatem restare credentes, fugae eiusperinde ac victores insultare coeperunt (Saxo Grammaticus, 11.14.6 (p. 326, 5)).

2. Iisdem temporibus, effusis piraticae habenis, a Wandalicis finibus Eidoram usque omnes per Orientem vici incolis viduri ruraque culturae expertia iacuere (Saxo Grammaticus, 14.15.5 (p. 395, 17))

Р. Штайнахер в своей, посвящённой исследованию употребления этнонима вандалов, как названия славян, диссертации, полагал, что в обоих этих цитатах речь шла о славянах (Steinacher 2002, S. 86). Однако скорее можно принять мнение Альфреда Хольдера, подготовившего ещё в XIX веке издание Саксона Грамматика и указывавшего, что под вандалами в первой цитате имелись в виду вендильцы – жители одной из северных областей Ютландии (Holder 1886, S. 722). Первое упоминание вандалов Саксоном помещено им в контексте восстания жителей северной Ютландии против Кнуда Святого, так что принятие этой цитаты, как упоминания славян было бы спорным. Во второй же цитате речь идёт о славянском вторжении и разорении Ютландии. Под «вандальским концом Эйдоры», начиная от которого пришли в запустения все земли восточной Ютландии, в таком случае должна была подразумеваться граница данов и ободритов. Река Эйдор, или Эдигора, в южной Ютландии действительно считалась южной границей Дании всё Средневековье. Западный отрезок Эйдора отделял ютов от саксов-нордальбингов, в то время, как в восточной части к нему примыкали славянские земли ободритов. Выражение Partibus Slavorum, que sunt a flumine Pene usque ad fluuium Edigore («части Славии между реками Пене и Эдигоре») в Средневековье было устойчивым юридическим обозначением границ Гамбургского диоцеза. Такая формулировка употребляется в папских грамотах Анастасия I (912913), Иоанна Х (914–920), Иоанна XV (989), Клемента II (1047), Льва IX (1053), Виктора II (1055) (Klempin 1868, S. 4, S. 7, S. 8).

Схожее наименование всех земель Гамбургского диоцеза, включая Гользатию (т. е. по всей границе с данами по реке Эйдоре), славянскими, встречается и у Арнольда Любекского в предисловии к его современной Саксону хронике (Арнольд, стр. 306). Как известно, Гамбургский диоцез был создан для христианизации Нордальбингии, Дании и ободритского королевства и начиная с IX века предъявлял права на все подконтрольные некогда ободритам территории, включавшие в себя, кроме собственно ободритских племён, ещё и лютичское племя кессинов. Таким образом, Гамбургский диоцез и был другим, церковным, обозначением ободритского королевства, правители которого нередко владели и всей Нордальбингией, обозначением тех самых территорий, которые Саксон Грамматик называл «страной славян». «Вандальский конец Эйдоры» в таком случае можно понимать как указание на отождествление Саксоном ободритского королевства, «страны славян» с «землями вандалов».

Само по себе отождествление славян и вандалов было с VIII века делом достаточно обычным и особенно часто встречается в хрониках, титулах и грамотах германских народов. Однако общее отождествление всех славян с вандалами можно назвать скорее именно что не характерным для Саксона. Из двух упоминаний вандалов в «Деяниях данов», после критического анализа остаётся лишь одно, но и оно представлено прилагательным, в контексте упоминания ободритской границы. Другими словами, есть основания подозревать отождествление здесь с вандалами не всех славян, а конкретно ободритов. Известно, что датский хронист активно применял в качестве источников северогерманские эпические предания, и потому, не лишним будет обратить внимание на известность народа варинов северогерманским сказаниям. Упоминание варинов с их правителем Биллунгом в Видсиде вызывает внимание тем, что Биллунгом звали и одного из наиболее известных правителей ободритов, связанного с датским королевским домом династическими связями. Также и упоминание Старшей Эддой варинов в нескольких топонимах на юге Балтики любопытно в контексте того, что и у Саксона «вандальский конец Эйдоры» предстаёт именно топонимом. В качестве объяснения этого обстоятельства можно было бы предположить использование Саксоном римской традиции отождествления, но не славян и вандалов, а вандалов и варинов. Уже Плиний Старший указывал на тождественность названий варинов и вандалов, сообщая, что варины были одним из вандальских племён, живших на территории Великой Германии. Этот же римский термин Germania, активно использует и Саксон, применяя его для немцев даже чаще, чем Teutonia и teutoni.

Можно предположить, что осознанное наименование всех подчинявшихся ободритскому правителю племён «славянами» в этом источнике связано с традиционным для «саксонской традиции» названием самого ободритского королевства – «Славия». Учёные Франкской империи использовали для описания соседних славянских земель римскую традицию «Великой Германии» и для этой «франкской традиции» было характерно наименование всех объединённых в ободритском королевстве славянских племён «ободритами». Франкским источникам до X века было известно о территориальном делении ободритского королевства на несколько провинций, управлявшихся подчинёнными королю ободритов князьями более мелкого ранга, что, по всей видимости, соответствовало известному в дальнейшем племенному делению, однако ни в одном из франкских текстов этого периода не передано ни одного из племенных названий. Вместо этого используются термины «провинции» или «области ободритов», а также – «северные» и «восточные ободриты». Такое положение вещей недвусмысленно говорит, что франки воспринимали ободритов как политический субъект, подданных ободритского королевства, и не разделяли этих подданных по этническому происхождению.

Ситуация меняется в середине X века в силу изменения политической обстановки. В первой трети X века королём Восточно-Франкского королевства впервые становится саксонский герцог Генрих Птицелов, которому после нескольких лет войн и череды крупных побед удалось подчинить себе большинство славянских племён современной Германии, в том числе и ободритов в 931 году. Ободритские правители вынуждены были принять христианство и признать верховную власть немецкого короля. После нескольких неудачных попыток восстания, силы ободритов были окончательно сломлены после их поражения на реке Раксе в 955 году. С этого времени в земли ободритов с христианской миссией начинают проникать саксонские проповедники, в их племенных столицах создаются монастыри и епископства. Со второй половины X века начинается и новая традиция немецкого летописания, которую для отличия со старой, «франкской», можно условно назвать «саксонской». В описании славянских земель эта традиция опиралась на данные побывавших здесь саксонских купцов и церковников и передаёт намного более детальную информацию как об именах славянских правителей, так и территориальном и племенном делении. Наиболее важными источниками «саксонской традиции» по истории ободритов можно назвать хронистов Видукинда Корвейского, Титмара Мерзебургского, Адама Бременского, Саксонского Анналиста и Гельмольда. В то время, как Видукинд и Титмар применяют ещё более характерную для «франкской традиции» форму Abdriti (у Титмара также Apodriti, Abotriti), Адам и Гельмольд переходят на написание её через «O» – Obodriti, Obotriti. Вместо старых «франкских» терминов «северные» и «восточные ободриты» эта традиция называет уже конкретные имена ободритских племён – вары, полабы и ободриты. Термин «ободриты» использовался «саксонской традицией» уже в ином смысле – для обозначения не всех славян ободритского королевства, а одного племени, жившего между реками Траве, Эльбой и Варнов, столицей которого был город Мекленбург. Вместо «франкского» термина «ободритов в широком смысле» «саксонская традиция» использовала новый – королевство «Славия» или «Славания». Он известен уже по первым подробным описаниям южнобалтийских земель, оставленных Адамом Бременским:

Sclavania igitur, amplissima Germaniae provintia, a Winulis incolitur, qui olim dictisunt Wandali (Адам, II 18).

(Итак, Склавания – самая большая провинция Германии, населена винулами, которых ранее называли вандалами).

Так как это сообщение следовало прямо за цитатой с описанием «Германии» у Эйнхарда, становится очевидно, что Адам попытался дополнить «римскую традицию» Эйнхарда своими собственными данными. Термин «Славания» употребляется Адамом в нескольких разных смыслах. В узком смысле он использовал его как обозначение королевства ободритов. К примеру, в отрывке II 40 речь идёт об «уничтожении всех церквей в Славании». Учитывая, что крещены к этому времени были только входившие в ободритское королевство земли, именно его и должен был подразумевать Адам. В отрывке II 70 в Славанию гамбургским архиепископом назначается епископ Абхелин, что является уже прямым отождествлением Славании с Ольденбургским епископством, в юрисдикцию которого в это время также входили все подчинённые ободритскому правителю племена, включая линонов и хижан. В отрывке II 79 Адам сообщает о том, как Готшальк возвращается в Славанию (своё королевство) и завоёвывает её с боями, а в отрывке III 18 речь идёт об успешной христианизации Славании при Готтшальке и постройке в ней церквей (причём, известно, и где именно – в Ольденбурге, Мекленбурге, Ратцебурге, Любеке и Ленцене – племенных столицах ободритского королевства). То же относится и к наименованию им Мстивоя «князем Славании». Во всех этих случаях «Славания» употребляется Адамом как название ободритского королевства.

В других случаях Адам использует термин «Славания» в более широком смысле и обозначает им все славянские земли на восток до реки Одры. В процитированном выше отрывке II 18, цитируя Эйнхарда, он отождествляет Славанию с описанными последним завоеваниями славянских земель Карлом Великим. Адам использует термин sclavi в этническом смысле – он понимал под ним носителей славянского языка и культуры. По всей видимости он понимал, что название королевства ободритов Sclavania связано со словом «славяне» и означает ни что иное, как «страна славян», из-за чего и развилась дальнейшая путаница в узком и широком смысле. Действительно, если sclavi было общим латинским обозначением любых славян, то под характеристику «страны славян» не меньше, чем ободритские земли, подходили и любые другие – к примеру, велетские, завоёванные Карлом Великим. Высказанные им в отрывке II 18 сомнения по поводу, относить ли к Славании поляков и чехов, лишь подтверждают это предположение. Зная «Славанию», как название ободритского королевства, размышляя над этим названием и поняв его смысл («страна славян»), он в то же время не знал, правомерно ли называть так и другие славянские страны.

Живший в ободритских землях Гельмольд, оставил гораздо более подробные описания. Он уже не делает такого чёткого выделения «германской провинции Славании между Эльбой и Одрой» из прочих славянских земель. Хоть и переписав этот фрагмент из хроники Адама в свою хронику, самому ему скорее была чужда «римская традиция» выделения «Германии» или завоёванных Карлом Великим областей. И то, и другое окончательно перестало быть актуальным в его время, к тому же, что такое «страна славян» он знал по личному опыту, а не только по старым текстам. Для обозначения королевства ободритов Гельмольд употребляет термин «королевство славян» (regnum Slavorum). В его хронике этот термин тождественен термину «королевство ободритов» (regnum Obotritorum), более того, оба эти термина он отождествляет со Славией (Slavia) (Гельмольд, I 49).

Очевидно, что речь в обоих источниках шла об одной и той же Славии. «Славия» изначально должно было быть названием областей, подчинённых Гамбургскому приходу – между Северным морем на западе, рекой Эйдер на севере, рекой Эльбой на юге и рекой Пеной на востоке. Сам же гамбургский приход был основан для христианизации ободритского королевства на границе с Саксонией в начале IX века и в таком случае его границы отражают и границы ободритского королевства на начало IX века. Таким образом, становится понятной равноправность терминов «ободриты» франкской традиции, «Славания», «Славия», «королевство ободритов» и «королевство славян» – традиции саксонской. Все эти термины обозначали территории подчиненные ободритскому королю. Жителями «Славии» при этом нередко выступали не только не собственно ободритские племена, но и лютичское племя хижан и даже саксонское население Нордальбингии, как о том говорит церковная приведённая выше юридическая формулировка partibus Slavorum, que sunt a flumine Pene usque ad fluuium Edigore, где «Славия» тождественна Гамбургскому приходу. Часть упомянутых выше грамот с такой формулировкой признаётся фальшивками, однако в нашем случае это скорее плюс, чем минус. Эти грамоты были подделаны уже в средние века – так, на эти фальшивые грамоты ссылался уже Адам Бременский. Причины подделки могли быть разными – это могла быть как просто замена потерявшихся или повреждённых оригиналов, так и просто попытки доказать права церкви на какие-то территории, когда на них предъявлялись права и другими. То обстоятельство, что часть грамот с такой формулировкой является подлинными (начиная с X века), говорит о том, что сама по себе эта формулировка границ гамбургского епископства не была выдумана и признавалась императорами и римскими папами. Так же и то, что подделки принадлежали рукам гамбургских клириков, указывает на то, что гамбургский диоцез и был с большой долей вероятности источником, из которого «Славания» как обозначение ободритского государства стала широко известна в дальнейшем. Возникновение термина «Славия», как и формулировки partibus Slavorum, que sunt a flumine Pene usque ad fluuium Edigore, в таком случае должно было прийтись уже на начало IX века, момента создания Гамбургского епископства. Происхождение его в то же время остаётся неясным. Термин мог основываться как на славянском самоназвании ободритов (в случае, если таковое и звучало как «славяне», возможно – «словене», подобно племени «словинцев», живших в Польском Поморье или племени «словен» в Поволховье), или же быть церковным «учёным» конструктом.

Возвращаясь к Саксону Грамматику, можно отметить, что для этого источника было характерно применение названия балтийских племён и народов по занимаемым ими областям или их государствам. Так, он чётко различал жителей разных датских областей, называя жителей островов Фальстер – фальстрийцами, Лолланда – лолландцами, Зееланда – зееландцами, Ютландии – ютландцами, Сконе – сконцами и т. д. Такого же «искусственное» происхождение имело, по всей видимости, и наименование им рюгенских славян ругианами, от латинского названия их острова – Ругиа. В тоже время, из датских грамот, хроник и исландских саг известно, что северогерманским и датским названием Рюгена в это время было Рё, жителей же острова северные германцы называли реингами. Едва ли датские обозначения рюгенских славян могли остаться неизвестными Саксону, так как Абсалон употреблял их в переписке после завоевания острова с папой римским в 1169 году. Абсалон, как считается, был и источником Саксона в его описаниях этих событий, потому в этом случае с большой долей вероятности можно утверждать, что «народная» форма Rö и рассказа Абсалона была намеренно заменена Саксоном на «учёную», искусственную латинскую форму Rugia. Принимая во внимание все эти обстоятельства, наиболее вероятным объяснением выделения Саксоном всех входивших в ободритское королевство племён под общим названием «страны славян», кажется очевидным, что под «славянами» в этом случае подразумевалось население королевства «Славия», подобно тому, как и под ругианами – население острова Рюген (также отдельного государства).

Славянские источники

Возможно, известность «Славии», как названия ободритского королевства, отразилась и в работах польских хронистов XIII века Винцента Кадлубека и его продолжателя Богухвала. Для их текстов характерно обширное применение «учёных» терминов, но, в то же время, часть информации должна была быть получена ими и непосредственно от славянских жителей юга Балтики. Богухвал приводит крайне любопытные описания земель, ранее принадлежавших ободритам:

«Est quedam gens Slavonica, que Cassubite dicuntur-circa mare septemtrionale. Sunt et alii Slav i i[bi] dem, qui Drewnanye vocantur, hos Theutunici Halczste appellant. Horum castra capitaliafuerunt Buccowecz, quod nunc Lubicz dicitur, Ham, quod et Hamb[o]rg, ac Breme, quod caput et sedes fuit eorundem. Ibidem est etiam Slesuik, castrum ducale, et ciuitas Czesznyna. Hiis presunt comites, quos Henricus imperator, postquam easdem provincias Slaworum imperiali dicioni subiugasset, in comites asseritur creasse. Haec autem gens a densitate siluarum seu lignorum nomen accepit, nam Drewnanye a lignis nunccupantur. Nominantur etiam a quodam fluvio, qui Trawna dicitur, vnde Trawnanye sunt appellati».

«Gens Slavonica» в этом случае кажется более походящим на «народы Славонии», чем собственно на «народы славянские», так как далеко не все перечисленные далее народы были славянами. Гользаты, для имени которых Богухвал приводит славянский перевод «древняне», были саксонским племенем. Главными городами гользатов он называет город Любек, Гамбург и Бремен. Богухвал упоминает о подчинении этих земель Генриху Льву, что действительно соответствовало реалиям второй половины XII века. Его сообщение о том, что гользатский город Любица ранее назывался Буковец, выдаёт знакомство Богухвала с хроникой Гельмольда – именно в ней описывалось, как гользатский граф Адольф основал новый Любек в 1143 году на месте старой славянской крепости Буку. Более интересно его замечание о том, что живущих по реке Травне славян называли травнянами. Этих данных нет в немецких источниках. Река Трава была границей двух или даже всех 3 ободритских племён, но сама по себе не была отдельной «провинцией» в королевстве. Речь в случае «травнян» должна была идти просто о каком-то локальном названии небольшой группы славян, живших по берегам реки. Далее в его хронике приводятся ещё более уникальные и не упоминавшиеся немецкими хронистами того времени, но известнее позднее по дарительным грамотам, небольшие города в Мекленбургком княжестве: Сван, Марлов, Тессин и т. д. Это указывает на то, что информация Богухвала основывалась не только на учёных текстах вроде хроник Кадлубека или Гельмольда, но и на свидетельствах очевидцев – возможно, польских клириках или других лицах, лично побывавших в Мекленбургском княжестве XIII века. Таким образом, посетившим ободритское княжество полякам не было известно слова «ободриты», в то время, как сами их земли и правители им были известны достаточно хорошо (упоминается Прибислав и легендарный «король славян Миккел», от имени которого произошло название Мекленбурга, ободритской столицы). Термин «ободриты» должен был быть известным Богухвалу по хронике Гельмольда, но был умышленно выброшен им и заменён на «славян». Любопытен и приводимый польскими хронистами список славянских земель современной восточной Германии и их правителей:

«Terre autem predictorum principum fuerunt he(c): Boleslai Pomerania inferior, Kazimiri Cassubia, Wladislai pars Vngarie, que inter fluuios Cissam, Danubium et Morawam consistit, Jaxe Sorabia, Wrocislai Ran[i])a, Przibislai et Odonis Drewina. Przemislai Szgorzelcia, que nunc Brandenborg appellatur; et ceteri terras et districtus in Slavonia et Corinthia» (выделено автором).

Все эти правители, среди которых был и правивший Древиной, то есть Гользатией, под которой, в свою очередь, Богухвал понимал и Вагрию, правили в землях, расположенных в Славонии и Каринтии, что также может указывать на известность «Славонии» в узком (королевство ободритов) или широком (земли, завоёванные Карлом Великим) смысле в Польше ещё XIII веке.

Кроме неизвестности формы «ободриты» польским очевидцам XIII века или даже умышленном неупотреблении её польскими учёными, можно отметить и неизвестность её на Руси. Русские летописи знают наиболее значительные балтийско-славянские племена: лютичей и поморян, по землям которых проходил южнобалтийский торговый путь, однако полная неизвестность ободритов при этом не получает никакого вразумительного объяснения, в случае если эта форма действительно была их славянским самоназванием, а не немецким экзоэтнонимом. Незнание ободритов русскими летописями сложно объяснить их, ободритов, незначительностью в политическом или экономическом плане или отсутствием ободритско-русских связей, так как ряд источников говорит о существовании торгового сообщения между ободритами и русскими землями, по крайней мере, в X–XII вв. В этой связи стоит отметить и ещё одно обстоятельство: русские летописи называют формы названий балтийско-славянских племён, сложившиеся не ранее X, а то и в XI вв. – поморян и лютичей.

Форма «поморяне» была собирательным названием для группы славянских племён, живших по побережью севернее будущих поляков, тогда ещё полян. Впервые это название упоминается в XI веке, до этого же у Баварского географа в IX веке речь идёт о более мелких поморских племенах волынян и пыры-чан раздельно. Скорее всего, «Поморье» изначально было понятием географическим, и по нему уже всех живших там славян их более южные континентальные соседи собирательно называли «поморянами». Такое название могло иметь смысл и появиться только у живших вдали от моря племён, так как, например, для соседних с поморянами и живших на острове рюгенских славян, выделение «поморского» характера волынян, пырычан и прочих казалось бы довольно странным. С попытками подчинить себе Поморье польскими князьями этот термин из географического начинает приобретать несколько иное значение, и обозначать владения. Одно из первых упоминаний формы «Поморье» 1046 г. сообщает о Земузиле, князе Померанском (dux Bomeraniorum) и представляет из себя, скорее, титул «князь Поморья», а не «князь племени поморян». Сопротивление поморских славян стремлению поляков к включению Поморья в Польское княжество и его христианизации, создало предпосылку к консолидации самосознания мелких поморских племён как изначально отличных от поляков и более близких друг другу, более всего по принципу язычники-христиане. О том, что «поморяне» не было изначальным самоназванием обитавших в Поморье славян, косвенно может свидетельствовать и тот факт, что такая форма не сохранилась у их потомков, вместо этого называвшихся или называемых кашубами и словинцами. Таким образом, форма «поморяне», действительно, имела место в истории, но появление её можно предположить не ранее X века, наиболее же актуальна она была в XI–XII веках, до принятия поморянами христианства и сохранения ими самосознания, противопоставляющего себя христианам-полякам.

Форма лютичи также неизвестна в источниках до X века, в то время как более ранние франкские источники называют их вильцами, упоминая, что славянским их самоназванием было велатабы. Вполне возможно при этом, что и форма «лютичи» могла быть экзоэтнонимом, только данным им славянскими, а не германскими соседями. Такой вывод можно сделать из схолии 16(17) к тексту Адама Бременского, в которой сообщается, что четыре племени хижан, чрезпенян, толленцев и редариев «называют вильцами или лютичами за их храбрость». В VIII–IX и, возможно, ещё в X веках племенной союз велетов включал в себя обширные земли от морского побережья на севере до реки Гаволы в районе современных городов Бранденбург и Берлин на юге. Точная дата распада союза велетов не запечатлелась в источниках, однако по ряду фактов – проведению южновелетскими племенами независимой политики в начале X века, упоминанию гаволян как отдельного политического субъекта в рассмотренных выше источниках конца IX века, переводе Орозиуса и Баварском Географе, и исчезновением особой, характерной ранним велетам формы оборонительных сооружений, так называемых «больших фельдберских крепостей на высотах», в IX веке, можно принять середину или вторую половину IX века как наиболее дату распада их союза. Возникновение нового названия лютичи можно связать с появлением нового племенного союза уже упомянутых выше четырёх северных велетских племён. Впервые на новый союз этих племён указывается в XI веке, в схолии к Адаму Бременскому, что с детальными дополнениями подтверждает и Гельмольд в XII веке. Таким образом, можно предположить появление формы «лютичи» в X веке. Наибольшего же влияния этот новый племенной союз достигает к XI веку, оставаясь значительным в регионе ещё и до середины XII века.

Другими словами, русский летописец называет наиболее известные племена балтийских славян в формах своего времени, что на самом деле и понятно – русские купцы должны были знать их по торговым контактам. Неизвестность существования ободритского королевства, по крайней мере, в период его наибольшего влияния при Генрихе Любекском, как раз во время написания ПВЛ, объяснить в таком случае крайне сложно. Речь может идти с гораздо большей степенью вероятности о неизвестности или неупотребляемости в Киевской Руси лишь самой формы «ободриты» для названия племени западно-мекленбургских славян. Торгуя с ними напрямую, новгородские словене, скорее всего, знали своих партнёров по их славянскому самоназванию, германский же «экзоэтноним» так и остался на Руси неизвестным.

Далее можно отметить, что не отобразилось слово «ободриты» и в топонимике, в то время как названия всех остальных племён «ободритского союза» находят такие параллели. Название полуострова Вагрия тождественно одной из поздних форм записи названия племени, имя полабов связано с названием реки Эльба/Лаба, а варины или варнабы находят отражение в обильной славянской топо– и гидронимике на «вар», к примеру, реке Варнов. На самом деле, несоответствие названия племени названию занимаемой им области представляется совершенно уникальным и не характерным не только для племён ободритского союза, но и для других севернолехитских племён случаем. Все остальные названия племён балтийских славян между Ютландией и Одрой того времени находят отражение в топонимике (вагры, полабы, смельдинги, линоны, варины, хижане, чрезпеняне, руяне, поморяне, волыняне, пырычане, укряне, редарии, толленцы, моричане, «брежане» или «пригиняне», гаволяне, стодоряне, спреване, лебушане, речане).

Форма «ободриты» осталась неизвестной и единственному арабскому источнику – ибн-Якубу, лично посетившему эти земли. Не сохранилась она и в немецком фольклоре, по крайней мере, в той его части, для которой нельзя подозревать «литературной обработки» народных сюжетов немецкими авторами, увлекавшимися историей и хорошо знавших название «ободриты». Повсеместное распространение топонимики с основой «венд» для славянских анклавов и поселений не только по всей Германии, но и в Скандинавии, как и употребление на ряду с ней в юридических документах XII–XIV веков приставки «венд» и «склавус» для граждан немецких городов со славянским происхождением, отчётливо показывают, что, в то время, пока на юго-западе Балтики сохранялось славянское население, немцами применялись только эти две формы, первая из которых была общегерманским названием славян, а вторая – латинской «учёной» формой, либо славянским самоназванием. Форма ободриты известна лишь по немецким «учёным» текстам – анналам, хроникам и титулам князей. Но, в случае, если «ободриты» не было славянским самоназванием, то как же могли называть себя они сами?

Племя варинаби

Для разрешения этого вопроса можно указать и на ещё одну «ободритскую загадку» – племя варинов или варнабов. Принимается, что племя это жило по реке Варнов к востоку от племени собственно ободритов. Однако при ближайшем рассмотрении не трудно заметить, что описания этого племени коренным образом отличаются от описаний всех прочих ободритских племён. Обратимся к источникам.

Первым славянское племя варинов в контексте земель ободритов упоминал Адам Бременский в XI веке: «Populi Sclavorum multi, quorum primi sunt ab occidente confines Transalbianis Waigri, eorum civitas Aldinburg maritima. Deinde secuntur Obodriti, qui nunc Reregi vocantur, et civitas eorum Magnopolis. Item versus nos Polabingi, quorum civitas Razispurg. Ultra illos sunt Lingones et Warnabi. Mox habitant Chizzini et Circipani» (Adam, 2-18).

Славянские племена многочисленны; первые среди них – вагры, граничащие на западе с трансальбианами; город их – приморский Ольденбург. За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь. Далее, также по направлению к нам – полабы, и их город Ратцебург. За ними [живут] линоны и варнабы. Ещё дальше обитают хижане и черезпеняне (Адам, 2-18(22)).

В разных списках рукописей Адама встречаются формы записи варинов: Warnabi, Warnalii, Warnahi, Varnahi.

Выражение «ободриты, которые ныне зовутся ререгами» указывает на то, что название «ободриты» для славян, проживавших восточнее вагров, казалось хронисту не соответствующим реальности анахронизмом уже в XI веке. Таким образом, формой их названия в XI веке, по Адаму, было ререги. Можно предположить, что другая форма названия ререгов, «ободриты», была позаимствована Адамом из использовавшихся им Фульдских анналов или «Жизни Карла Великого» Эйнхарда – к примеру, момент с упоминанием ободритов из последнего источника Адам цитируют всего несколькими строками ранее («Вот что говорит Эйнхард…» Адам, II 17). Адам практически дословно повторяет этот свой «список племён» в ещё одном месте своей хроники, фрагменте III, 19, где также фигурируют варнабы и ререги, с той лишь разницей, что ререги тут приравнены к ободритам вместе с полабингами без указаний на то, какие из этих форм были более современными: «Igitur omnes populi Sclavorum… hoc est Waigri et Obodriti vel Reregi vel Polabingi, item Linoges, Warnabi, Chizzini et Circipani».

Более пристальное внимание на форме ререги будет уделено впоследствии. Следующим варнабов упоминает Саксонский Анналист в середине XII века дважды под 952 и 983 годами:

952. Uuaigiris, Abotritis vel Reregis, Polabingis, Linogibus, Uuanabis, Chizzinis, Circipanis…

983. Abotriti, qui nunc Reregi vocantur, et civitas eorum Magnopolis…Uuarnabi.

Не трудно заметить, что оба сообщения являются прямыми цитатами из текста Адама Бременского, с которым автор, безусловно, был знаком и нередко цитировал в своей хронике. Упоминание 983 года представляет собой цитату отрывка Адама II 18(22), а упоминание 952 года – цитату из отрывка III 19. Саксонский Анналист не критически подходил к тексту Адама и не делал попыток изменить или исправить его содержание, поэтому за самостоятельный источник его упоминания варнабов и ререгов считать нельзя – это цитаты.

Немногим позже Саксонского Анналиста, во второй половине XII века, варнавов упоминает Гельмольд в отрывке I, 2:

«Deinde venitur ad Cyrcipanos et Kycinos, quos a Tholenzis et Rederis separat flumen Panis et civitas Dimine. Kycini et Circipani cis Panim, Tholenzi et Redari trans Panim habitant. Hii quatuor populi a fortitudine Wilzi sive Lutici appellantur. Ultra illos sunt Linguones et Warnavi. Hossecuntur Obotriti, civitas eorum Mikilinburg. Inde versus nos Polabi, civitas eorum Racisburg. Inde transitur fluvius Travena in nostram Wagirensem provinciam. Civitas huius provinciae quondam fuit Aldenburg maritima.

Дальше мы попадаем к черезпенянам и хижанам, которых от толенцев и редерей отделяют река Пена и город Димин. Хижане и черезпеняне живут по эту, толенцы и редери по ту сторону Пены. Эти четыре племени за свою храбрость называются вильцами, или лютичами. Ниже них находятся линоны и варны. За ними следуют ободриты, город их – Микилинбург. Оттуда по направлению к нам живут полабы, их город – Рацисбург. Оттуда, перейдя реку Травну, мы попадаем в нашу землю вагров. Городом этой земли был некогда приморский город Альденбург».

Как и у Саксонского Анналиста, отрывок с упоминанием варнов в Мекленбурге у Гельмольда восходит к «списку племён» Адама Бременского, II, 18. Разница лишь в том, что Адам описывал славянские племена с запада на восток, от Вагрии до Одры, а Гельмольд же, наоборот, начинает от Одры и заканчивает Вагрией. Никакой новой информации по варнам Гельмольд в своей хронике в дальнейшем не сообщает. Однако принять за самостоятельный источник его упоминание варнавов всё-таки можно. Следует обратить внимание на принципиальную разницу в подходе к использованию текста Адама Гельмольдом и Саксонским Анналистом. В то время как последний просто цитировал Адама и не проявлял какой-то осведомлённости по ободритам XI века из других источников, Гельмольд сам жил и писал в ободритских землях. Он очень хорошо и детально разбирался в здешних славянах и его «Славянская хроника» по праву считается основным и одним из наиболее ценных источников по истории мекленбургских славян. Гельмольд часто и охотно цитировал целые абзацы из Адама, однако к информации он подходил критически, исправлял и дополнял её исходя из своих знаний и актуальности тех или иных событий для своего (XII век) времени. Полный сравнительный анализ хроник Адама и Гельмольда занял бы слишком много места и лишь увёл бы нас в сторону от рассматриваемого вопроса. Поэтому укажем лишь на пару примеров критической правки Гельмольдом конкретно того отрывка Адама, который связан со «списком славянских племён» (II 18; II 19). Так, объяснение Адама о тождественности мекленбургских славян винулам и вандалам Гельмольд (I, 2) перенимает, дополняя уже своими подробностями, в частности тем, что племя гаволян – это племя герулов. Последующее описание Юмны (II, 19 у Адама) Гельмольд также перенимает, дополняя сообщением, что руины этого города сохраняются ещё в его время. Из чего можно сделать вывод, что Гельмольд не просто цитировал отрывки Адама, II, 18 и II, 19, но и задумывался над соответствием этих описаний реалиям второй половины XII века и исправлял или дополнял то, что считал нужным. Конкретно в «списке племён» Гельмольд оставляет «варнов» и «ободритов», дополняя это место сообщением о реке Траве, как о границе между ваграми и ободритами, но, в тоже время «исключает» из этого списка «ререгов». Со всей очевидностью – намеренно. К объяснению этого момента нам также предстоит обратиться впоследствии, пока же укажем на следующее обстоятельство.

Помимо обширных цитат из Адама, хроника Гельмольда содержит большое число уникальной и нигде более не встречающейся информации об ободритах и ваграх, что и понятно – он долгие годы посвятил христианизации этих земель и должен был знать их лучше других. Не «вычеркнув» варнов как ререгов, он, таким образом, должен был быть согласен с существованием такого наименования мекленбургских славян к северу от Эльбы, к востоку от крепости Мекленбург и к западу от устья реки Варнов. И, в то же время, он сообщает новые, не восходящие к Адаму подробности истории всех мекленбургских племён «списка Адама» (вагров, полабов, ободритов, линонов, хижан, чрезпенян и др.), кроме варнавов. Очевидно, что у этого странного обстоятельства должны были быть свои причины. В то время как для вагров, ободритов и полабов в текстах Адама и Гельмольда упоминаются свои князья, столицы (для вагров – Старигард/Ольденбург, для ободритов – Мекленбург, для полабов – Ратцебург) и «племенные боги», точнее «боги земли племени» (для «альденбургской земли» вагров – Проне, для полабов – Жива, для ободритов – Радегаст), ничего подобного их хроники не сообщают о варнах. Более того, во время активной христианизации ободритских земель князем Готтшальком, в них создаётся два или три епископства: Ольденбургское, Ратцебургское и, возможно, также и Мекленбургское:

«Итак, при этом князе христианскую веру смиренно почитали все славянские племена, которые относились к Гамбургскому диоцезу, а именно, вагры, ободриты, ререги и полабы; а также линоны, варны, хижане и черезпеняне вплоть до реки Паны, которая в грамотах нашей церкви именуется Пеной… Тогда же во всех городах были основаны обители живущих согласно канонам святых мужей, а также монахов и святых дев, как то свидетельствуют те, которые видели их в Любеке, Ольденбурге, Ленцене. Ратцебурге и других городах. В Магнополе же, славном городе ободритов, как говорят, было три общины служивших Богу людей».

В этом, уже знакомом нам отрывке III, 19, Адам снова повторяет свой «список земель и славянских племён», вошедших в Гамбургский диоцез при Готтшальке. Главные города, в которых тогда были основаны епископства вполне соответствуют «племенным землям» этого списка следующим образом: Ольденбург был столицей вагров, Ленцен – линонов, Ратцебург – полабов, Магнополь – ободритов. Любек находился также на территории ободритов. Возможно, возвышение этого города было связано с обмелением канала, называемого сейчас Валленштайнграбен и обеспечивавшего некогда соединение крепости Мекленбург с морем. Адамом он упоминается как значительный город уже в XI веке. Позже сменивший Готтшалька князь Крут построил напротив него новую крепость – Буковец, а сменивший Крута Генрих Любекский восстановил заново Старую Любицу. Упоминание Адама, таким образом, отображает процесс постепенной утраты роли крепости Мекленбург перед новым городом в устье Травы.

Интереснее же в этом случае другое. В землях варнавов опять не упоминается ровно ничего. Там не было ни князей, ни столицы, ни племенного бога, там не возводили церквей, не создавали епископств – нельзя не признать, что «варнавы» в текстах Адама и Гельмольда не выступают как отдельная от племени ободритов политическая сила или культурная общность. Варнавы в хрониках Адама и Гельмольда выступают лишь как название славян, живших на территории, контролируемой «ободритами», что становится отчётливо ясно при попытке сопоставления границ «земли ободритов» и места проживания варнавов. По описанию Адама варнавы находились между крепостью Мекленбург, хижанами и линонами. Столицей хижан был город Кессин в устье реки Варнов. То есть нижнее течение Варнова, у впадения его в море, варнам уже не принадлежало. Столицей линонов был город Ленцен на Эльбе. Для варнов, таким образом, остаётся территория к востоку от Шверинского озера в бассейне реки Варнов, до нижнего её течения, бывшая уже землями ободритов.

Упоминаемые в хрониках Адама и Гельмольда города полабов, линонов, ободритов и хижан (чёрным) и «варская» топонимика(белым)

Можно было бы предположить, что тут-то и были земли варнавов, однако противоречия этому обнаруживаются в самом тексте Гельмольда. Как уже отмечалось выше, отрывок с варнавами позаимствован им из текста Адама. Там же, где описания ободритских земель были оставлены самим Гельмольдом и не восходят к Адаму, эти земли упоминаются просто как «ободритские». Так, сообщается, как после смерти Генриха Любекского между его сыновьями возникла междоусобица из-за наследства. Один из его сыновей, Святополк, «призвав графа Адольфа с гользатами и штурмарами, предпринял поход в землю ободритов и осадил город, который называется Вурле. Когда город перешел в его власть, Святополк отправился дальше,

в город хижан, и осаждал его в течение пяти недель» (Гельмольд, 1-48).

Из чего выходит, что расположенная на Варнове крепость Вурле находилась не в варнских, а в ободритских землях и ободритские земли прямо граничили с землями хижан. Это же косвенно подтверждается и в отрывке I 87, где Гельмольд упоминает Вурле в одном ряду с другими крепостями ободритов – Илово, Мекленбургом, Зверином, Добином, замечая, что Никлот из всех этих крепостей оставил себе одну лишь «Вурле, расположенную на реке Варне, возле земли хижан». Варнавы не упоминаются. Несколькими строками ниже в числе ободритских земель упоминается и Миликов, очевидно, тождественный Мальхову и находящийся, таким образом, на крайнем восточном пределе подконтрольных ободритам земель. Та же ситуация наблюдается у Гельмольда и в отрывке I, 52. После смерти Кнуда Лаварда ободритские князья «Прибислав и Никлот, разделив государство на две части и управляя: один землей ваирнов и полабов, другой землей ободритов». Под «ваирнами» имеются в виду вагры, так как во владение Прибиславу, по хронике Гельмольда, достался Старигард. Варнавы не упоминаются, в то время как под «землёй ободритов» понимаются все земли к востоку от вагров и полабов.

Любопытно, что не упоминают варнавов в числе владений Никлота и его сына Прибислава и генеалогии Доберанского монастыря (Lisch 1846). Вместо этого титул ободритских князей по ним звучит как «король вагров, чрезпенян, полабов, ободритов, хижан и всех славян», что соответствует не восходящим к Адаму описаниям Гельмольда, где земли ободритов на востоке доходили до крепости Вурле и Мальхова и граничили где-то в этой области с племенем хижан и лютичей.

Аналогичная ситуация прослеживается в отрывках Гельмольда I 6 и I 36, где за ободритами сразу следуют хижане или кессины:

I 6. Winithos, eos scilicet qui dicuntur Wagiri, Obotriti, Kycini, Circipani, et usque ad flumen Panim et urbem Dimin.

I 36. Wagiri, Polabi, Obotriti, Kycini, Cyrcipani, Lutici, Pomerani et universae Slavorum naciones.

Первый отрывок (I, 6) похож на компиляцию из двух отрывков Адама (III, 19) «Chizzini et Circipani, usque ad Panem fluvium» + (II, 18) «Chizzini et Circipani, quos a Tholosantibus et Retheris separat flumen Panis, et civitas Dimine».

Итак, анализ источников показывает, что, несмотря на упоминание вскользь неких варнабов Адамом Бременским и перенявшим позже его слова Гельмольдом, никаких варнавов в XI–XII веках, получается, и не было, а были только ободриты. Само же имя ободритов, в то же время, было учёным анахронизмом и не соответствовало реальному самоназванию племени уже в XI веке.

Привлечение топонимики в качестве дополнительного источника показывает, что если кто и оставил в ней следы, то именно варнавы, вары или варны, а не ободриты. Топонимика на «вар» достаточно распространена на южной Балтике. Показательно, что вся эта топонимика на «вар» выказывает черты славянского словообразования (за единственным исключением Hwerеnofeldа/Werinofelde), то есть передаёт не сохранившийся в источниках живой язык мекленбургских славян, а не «учёные» немецкие термины. С одной стороны, настолько широкое распространение «варнской» топонимики в славянских землях, говорит, скорее, за то, что такие топонимы восходят к севернолехитскому «варна» – «ворона», так как эта топонимика известна в землях разных племён. Собственно, именно так и трактует большинство южнобалтийских «Варновов» немецкая лингвистика (Trautmann 1949, S. 63, 64). Кроме возможно имеющего связь с названием племени варинов, названия реки Варнов, протекавшей как раз через земли ободритов и частично бывшей их границей, можно указать и на топоним Варин, находящийся как раз в центре расселения племени ободритов в узком смысле. Этот топоним не может происходить от названия варны-вороны, так как имеет основу Вар-, а не Варн-. Занимавшаяся топонимикой Мекленбурга Корнелия Виллих предлагала для объяснение происхождение Варина от основы «вар», возможную связь его со славянским глаголом «варить» или личным именем «Вар» (Donat/Reimann/Wülich 1999, S.99). Однако в таком случае чисто лингвистически не менее вероятна и связь его с названием племени «вар», «варь» или «вары». Можно обратить внимание на соответствие в этом случае со словообразованием и латинской передачей этнонима Wari с этнонимом русских, известным по немецким латинским средневековым текстам в форме Rusi, славянским прототипом для которого было не «русы», а «русь». Схожим же образом можно предположить словообразование и латинскую транскрипцию в этнониме Wari (множественное число), которому соответствовало бы славянское «War-in», подобно Rusi Rusin. Достаточно обильная «варинская», «варская» или «варнавская» топонимика в интересующем нас регионе, даже несмотря на возможное восхождение большинства из них к названию «вороны», крайне показательна на фоне полного отсутствия топонимики, указывающей на «ободритов» где бы то ни было.

Далее, можно отметить, что не находит каких-либо подтверждений существование отдельного славянского племени, селившегося большей частью по реке Варнов, так чтобы название его могло происходить от названия реки, и в археологии. Археологически более-менее плотная концентрация славянских находок фиксируется в западной области «земли ободритов в узком смысле» – в районе города Висмар и от него далее на север, к современному городу Рерик и на юг, к Шверинскому озеру, на востоке не доходя до реки Варнов. В непосредственной близости от реки Варнов плотная концентрация славянских находок известны из бассейна реки Небель, восточного притока Варнова. Однако странно было бы предполагать, что жившая по реке Небель группа славян называлась по названию реки Варнов, а не той, по которой жила, и была племен варнавов. Можно бы было предположить, что в славянские времена река Небель также могла называться Варновом, но выведение лингвистами названия реки Небель из дославянского языка (Donat/Fischer 1994, S. 27) южной Балтики полностью исключает этот вариант.

Гораздо менее значительная концентрация находок известна в самом верхнем течении реки Варнов, в районе его истока и Штернбергского озера и представлена остатками валов трёх славянских крепостей разных периодов и несколькими, связанными с ними открытыми поселениями. Наиболее хорошо изучена одна из этих крепостей возле деревни Гросс Раден (Schuld 1985), где в настоящее время располагается реконструированное древнеславянское поселение и музей. Несмотря на большое число и хорошую документацию находок из этой крепости, практически полное отсутствие в ней импорта и предметов роскоши, следов дальней межрегиональной торговли или богатых захоронений, как и прочих указаний на постоянное проживания богатых и знатных лиц, не дают оснований предположить здесь княжескую резиденцию, бывшую племенной столицей, подобно Старигарду, Мекленбургу или Любеку. Так же и полное отсутствие письменных упоминаний этого места в непосредственно славянский период до второй половины XII века указывает скорее на то, что крепость эта была малозначительной, возможно, приграничной, но никак не значительным культурным и политическим центром целого племени. Первые упоминания этого населённого пункта относятся к второй половине XIII века, когда здесь была построена первая церковь. Крепость же не упоминается здесь и вовсе. Кроме того, река Варнов, берущая начало недалеко от этих мест, в районе Штернбергского озера представляет из себя очень мелкую и неглубокую речушку, перейти которую во многих местах возможно и вброд. Учитывая то, что «ободриты в узком смысле» жили в среднем, гораздо более широком и судоходном месте течения реки Варнов в районе крепости Верле, а хижане в её нижнем течении, где Варнов и вовсе разливается до ширины многих метров, выделение маленькой группы славян, живших в районе едва ли даже судоходных верховьев Варнова, и связь с рекой именно их, в то время как жизнь ободритов и хижан должна была быть связана с Варновом намного больше, казались бы не менее странным.

Не только археология, но и последующее административное деление контролируемых уже христианскими ободритскими князьями областей, не позволяет предположить какой-то исторически отдельной области на Варнове. После принятия Прибиславом саксонского подданства, ему удалось вернуть в своё управление большую часть восточной половины ободритских земель, доставшихся ранее при разделе ободритского королевства его отцу Никлоту. С конца XII и в последствии, эти земли были разделены на несколько областей, называемых «господствами» (нем. Herrschaft). Центрами новых господств стали старые наиболее значительные славянские города, а сами области были представлены традиционной «зоной влияния» этих городов и крепостей – то есть, теми землями, с которых и в старые, независимые времена собиралась дань сидевшими в этих городах князьями. Потому неудивительно, что границы новых господств христианских ободритских князей в целом совпали со старым племенным делением – в языческие времена области племени так же контролировались из тех же самых наиболее важных княжеских крепостей и платили им дань. Так границы господства Росток приблизительно соответствуют с расселением племени хижан, как археологически, так и по письменным источникам, с той только разницей, что центром их стал не пришедший в упадок город Кессин, а отстроенный в нескольких км от него заново город Росток. Господство Мекленбург включило в себя основную часть «земель ободритов в узком смысле» – области к востоку от реки Траве на северо-восток до современного города Рерик и также совпадает с наибольшей концентрацией славянских находок. Исключение составляет лишь южная часть бывших земель «ободритов в узком смысле» в районе Шверинского озера. Эти земли оказались отделены от господства Мекленбург, но лишь потому, что они были единственными, которые не удалось вернуть Прибиславу – после крестового похода на славян 1147 года они остались под контролем наместника Генриха Льва и впоследствии здесь было создано не «господство», подобно другим ободритским областям, а немецкое графство Шверин. Этому графству принадлежал и небольшой «островок» между ободритскими господствами Мекленбург и Верле, однако, как и было указано выше, причины такого разделения земель «ободритов в узком смысле» лежали в последствиях крестового похода, а не собственно славянском делении на области и племена. К западу от господства Мекленбург начиналось господство Верле, центром которого была одноимённая, известная с 1160 года, ободритская крепость н Варнове. На юго-востоке границы её доходили до города Мальхин, что в целом соответствовало границам племени ободритов середины XII века. В это господство вошла и область с большой концентрацией славянских находок в бассейне реки Небель. В начале XIII века в этой густонаселённой славянами области внуком Прибислава, ободритским князем Генрихом Борвиным II, был основан город Гюстров, ставший впоследствии резиденцией князей, управлявших господством Верле. Однако, такое развитие региона указывает скорее на то, что и область с плотной концентрацией славянских находок в бассейне реки Не-бель должна была подчиняться и платить дань ободритской крепости Верле и в языческие времена и таким образом должна была быть «ободритской землёй». Область же верховьев Варнова в районе Штернбергского озера стала северной границей господства Пархим. Центром этого господства был одноимённый город Пархим, где в славянские времена находилась крепость и значительное торгово-ремесленное поселение с многочисленными следами импорта и роскоши, также, как и окружающими их открытыми славянскими поселениями. Подчинение земель в районе Штернбергского озера Пархиму указывает на то, что центр этой группы славян находился далеко от Варнова, так что невозможно себе представить ассоциацию Пархимской области в Варновом и бывшими землями племени варнавов. Сама река Варнов оказалась по большей части разделена между тремя областями – Ростоком, Шверином (отнятыми у Мекленбурга землями) и Верле, так что верховья его представляли собой границу господства Пархим и графства Шверин. Всё это прекрасно подтверждает сообщения современных событиям письменных источников о том, что река Варнов в XII веке находилась в пределах земли «ободритов в узком смысле» и там исторически не было отдельной славянской провинции, связанной исключительно с Варновом. Потому и не было впоследствии и «варновских» титулов ободритских князей, в то время, как титулы «князь ободритов», «князь полабов», «князь кессинов» и др. хорошо известны.

Анализ всех этих свидетельств наводит на мысль, что вары, варны, варины, варнавы или какая-то близкая форма попросту и была славянским самоназванием племени «ободритов», как в узком, так и широком смысле. Хронисты, привыкшие к «учёному» названию в то же время отмечали, что название это «уже» не соответствует действительности. Само представление Адама о том, что «ободриты» было самоназванием племени в более ранние времена, могло попросту являться его интерпретацией «ободритов», к примеру, из цитируемого им текста Эйнхарда. Другими словами, прочитав Эйнхарда и Фульдские анналы, Адам, конечно, понял о ком речь, и, возможно, удивившись незнакомой ему до этого форме названия, мог принять её за более древнее название ререгов и перенять в свою хронику. Вероятно, зная, что тех славян, что правят в Мекленбурге, ранние хроники называли ободритами, а в его время их называли ререгами, ему в то же время было известно и то, что по окраинам контролируемых мекленбургскими князьями земель славяне называют себя иначе – ваиграми, полабами, линонами, варнабами. Возможно, ввиду плохого знания славянского, несколько локальных названий одного племени и «учёная» традиция старых хроник были приняты им за отдельные племена.

В действительности же до Адама во франкских хрониках не было упоминаний варнабов в западном Мекленбурге, хотя земли ободритов «в широком смысле» предстают как состоящие из нескольких областей с самых первых упоминаний. В 808 году Франкские анналы сообщают о подчинении датским королём Готтфридом двух ободритских областей. Кроме того, сообщается о двух зависимых от ободритов славянских племенах на Эльбе, поднявших мятеж и перешедших на сторону Готтфрида – смельдингах и линонах. О последних достоверно известно, что их столицей был город Ленцен на юге современного Мекленбурга. По всей видимости, это племя было изначально «вильцким», а не ободритским, так как Видукинд Корвейский описывает в X веке разрушение саксонцами столицы линонов, Ленцена, как ответ на нападение редариев. То же можно заключить и из описанного Гельмольдом похода ободритского князя Генриха Любекского на брежан, в ходе которого он «случайно» узнал о проживавшем по соседству славянском племени линонов, не собиравшемся поднимать мятеж или выступать против него, однако разорил их земли и увёл много пленных.

Смельдинги должны были находиться к северу от Эльбы, в её нижнем течении, и к востоку от линонов, примерно в районе современного города Дёмиц и, возможно, далее на запад. Упоминания о них прекращаются к концу IX века, а в XI веке примерно на этих же территориях между полуостровом Вагрия и Ленценом описывается племя полабов со столицей в Ратцебурге. Выше уже высказывались аргументы в пользу их того, что изначально они отличались от ободритов, потому не могут рассматриваться в качестве собственно ободритского племени в VIII–IX вв., а лишь зависимым от них племенем. Потому сообщение Франкских анналов 808 года нельзя поминать как сообщение о четверном делении ободритского королевства в это время на 4 провинции: речь идёт о двойном разделении собственно ободритских земель и ещё о двух зависимых от них племенах иного происхождения. Появление в ободритских землях третьего «племени» или третьей провинции, должно было прийтись на более позднее время, после того как смельдинги были окончательно ассимилированы подчинившими их ободритами – не ранее X века, или даже XI–XII вв. В случае, если упоминающийся в XI веке князь Ратибор действительно был князем племени полабов, то упоминание его Адамом как одного из трёх правивших одновременно ободритских князей, может указывать опять же на деление ободритского государства в это время лишь на 3, но не на 4 области.

Баварский географ во второй половине IX века также говорит о существовании двух групп ободритов, из которых первая – северные абодриты (Nortabtrezi), проживающие возле данов и граничащие с франкскими землями, и вторая – восточные абодриты (Osteratrezi), обитающие где-то в другом месте, за пределами франкского государства. На первый взгляд, может показаться, что под «восточными ободритами» имеются в виду «дунайские ободриты», известные франкам примерно в то же время. Однако в 823 году, то есть за год до прибытия послов дунайских ободритов к императору, в анналах королевства франков говорится о гибели короля вильцев Люба в сражении с восточными ободритами (orientalibus Abodritis). Ход событий тех лет не позволяет поместить этих восточных ободритов 823 года нигде, кроме современного Мекленбурга. Очевидно, что под «восточными ободритами» должна была подразумеваться восточная часть южнобалтийских ободритов, действительно воевавших в начале VIII века с вильцами и, таким образом, это сообщение также указывает на деление ободритского государства во второй половине IX века не менее, чем на две области.

В X веке на двойное деление ободритов – на собственно ободритов и варов – указывает Видукинд Корвейский, то же подтверждает в начале XI века и Титмар Мерзебургский, упоминая «ободритов и варов» как нечто единое. Более подробно на этих сообщениях ещё предстоит остановиться впоследствии.

Гельмольд, хоть и перенявший якобы у Адама «четверное деление» ободритов на вагров, полабов, ободритов и варнабов, в другом, не восходящем к Адаму моменте, сообщает о разделении государства ободритов на три части (Вагрию, провинцию полабов и земли ободритов до Варнова), притом, что при разделе этих трёх провинций между двумя ободритскими князьями Никлотом и Прибиславом, Прибиславу достались две западные области – Вагрия и Полабье, а Никлоту всего одна – «ободритская».

Таким образом, все источники во все времена сообщали о разделении государства ободритов на две (до Х века) или три области (XI–XII вв.), и никто из авторов, кроме Адама, не сообщает о четвёртой, «варнабской» составляющей ни до, ни после него. В результате закрадывается подозрение, что «список» Адама был следствием недостаточно детального знакомства его со славянскими землями. С одной стороны, он определённо знал ещё из старых франкских хроник о том, что славян, правящих землями от Вагрии до Варнова, называли ободритами, но знал также и современные ему названия проживавших на этих землях племён, причём некоторые в немецких (полабинги, раны и, возможно, вагры), а некоторые в славянских (варнабы и, возможно, ререги) формах. И всё это попало в один «список», являющийся ввиду этого компиляцией всей известной Адаму в то время информации по балтийским славянам, собранной из разноязычных и разновременных источников, но совсем не обязательно точно отражающим собственно славянские названия и деления на области. Такие компиляционные неточные «списки славянских племён» и перечисление нескольких разных форм названий одного племени, как нескольких разных племён, были характерны для Адама. То же самое он описывал и в более восточных землях в том же самом отрывке II, 18, где им раздельно перечислены ободриты и варнабы: «Есть и другие славянские племена, которые проживают между Эльбой и Одером, как-то: гаволяне. живущие по реке Гавель, доксаны, любушане, вилины, стодоране и многие другие» (выделено автором).

Гаволяне и стодоряне перечислены как два отдельных племени, причём разделённые при этом аж целыми тремя славянскимsи племенами, хотя в действительности гаволяне и стодоряне – было двумя разными названиями одного и того же племени, немецким и славянским его вариантами. Поэтому, нельзя исключать подобного и для неподтверждаемых другими источниками варнабов, вполне возможно бывших просто другим названием «ободритов в узком смысле». При этом локализация их между Ратцебургом (полабы), Ленценом (линоны) и Кессином (хижане) как раз и является описанием области, неоднократно называемой Гельмольдом просто «ободритской» и которая при разделе досталась Никлоту.

Более того, учитывая, что более древняя форма названия «северных ободритов», населявших Вагрию ещё во время двойного разделения ободритского государства, до появления полабов, звучала как «вари», кажется вполне вероятным, что именно эта древняя или какая-то близкая к ней форма и была изначально славянским самоназванием всех славян от южной Ютландии на западе до реки Варнов на востоке. Возможно, ввиду многовековой самостоятельности «северных» и «восточных» ободритов, формы их самоназвания на полуострове Вагрия и в землях к востоку от него, существовавшая до X века форма «вари» претерпела некоторые фонетические изменения, на западе перейдя к XI–XII векам в «ваиров/вагиров», а на востоке – сначала в «варинов», а позже, в XI–XII веках – в «варнавов». Приводимая Адамом форма вар-[и]н-ове (Warnabi) имеет ту же основу «вар», что упоминается для «северных ободритов» в X–XI вв. и которую можно подозревать в топониме Варин. Ближайшая параллель такому словообразованию обнаруживается в самоназвании другого славянского племени, восточных соседей ободритов – велетов, формы названия которых записана у Эйнхарда на латыни как Weletabi (в других списках – Uueletabi, Uuelletabi, Uelatabi, Uuelezabi), восходящей к славянскому велетове, или велеты (Herrmann 1985, S. 14). Это говорит о равноправности форм славянских этнонимов как с окончанием – ове, так и без него. Таким, образом, по схеме Weleti Weletabi, стоит принять и равноправность форм Warni Warnabi. Это «варни» в свою очередь можно легко вывести из славянского, если принять в нём типично славянское образование этнонимов при помощи суффикса – ин или – ян от известной для этого ободритов и хронологически более ранней основы «вар». Наиболее древней формой славянского самоназвания всех ободритов в таком случае должно было быть «вар-ы», которое у восточной их части позже перешло в «вар-ин-ы», а ещё позже – в «вар-ин-ове». У западной ветви в XI–XII веках оно перешло в ваиры/вагиры/ваигры или в результате развития собственного диалекта, или, что не менее вероятно – их название стало звучать так в немецкой передаче, в то время как сами славяне могли продолжать называть себя варами или варинами. На ту же модель словообразование и равноправность форм с и без окончания – ов, указывает и тождественное названию племени название реки Варнов, в одном из немецких топонимов сохранившееся при этом в форме Варна или Варне (нем. Warne-münde – «устье [реки] Варне», также «река Варна» у Богухвала).

Территории ободритов или варинов с самых ранних времён показывали деление на две или три провинции со своими князьями, традициями (храмы и святыни) и столицами, в результате чего и воспринимались немцами как изначально разные племена. Само название «ободриты» применялось в узком смысле – к варинам или варам, управлявшим всеми этими землями из крепости Мекленбург, и в широком переносилось на всех славян, подчинённых их власти.

Упоминания варинов на юге Балтики в VI–XIII вв. и проблемы ранней истории ободритов

В то время, как этноним «ободриты» был известен из всех знавших их соседей лишь немцам, имя племени варинов находит отражение не только в топонимике, но и в средневековых хрониках и преданиях соседних народов. Племя с таким именем упоминается где-то в северной Германии римскими авторами уже в I–II вв. н. э. и локализуется исследователями сочинений Тацита и Птолемея как раз к юго-востоку от англов, на территориях, занятых в средние века ободритами. В VI веке земли племени варинов описываются Прокопием Кесарийским между данами и «землями славян». Какие именно славянские племена имелись при этом в виду – неизвестно. Однако описанное им продвижение герулов с Дуная на северо-запад, сначала через земли славян, далее через земли варинов и сразу после них – земли данов, позволяет локализовать земли варинов только к юго-востоку от Дании, т. е. в Вагрии или землях «ободритов в узком смысле». На каком языке говорили варины в первой половине 1 тысячелетия н. э. неизвестно. Нередко принимается, что они должны были быть германоязычным племенем, однако каких-либо подтверждений этому нет ни в письменных источниках, ни в топонимике (дославянская топонимика в тоже время широко известна, но выводится из других языков).

Степень преемственности славянского населения с более древними народами северо-восточной Германии в научных кругах остаётся спорной. Часть археологов настаивала на широкой преемственности обоих народов (Herrmann 1985, S. 33–36; Herrmann 2004, S. 442–445), в то время как другие придерживались мнения о том, что варины и прочие перечисленные Тацитом племена покинули эти территории ещё до предполагаемого прихода сюда славян (Dulinicz 2006, S. 276–281). Неоспоримым при этом остаётся славянское заселение интересующих нас ободритских земель не позднее VI века н. э. и факт перенятия славянами целого слоя дославянской топо– и гидронимики. Таким образом, независимо от данных археологии, вполне вероятным было бы происхождение не имеющего славянской этимологии этнонима «вары» у славянского племени из дославянской топо– или гидронимики южной Балтики не позднее VI века.

Лингвист В. Лаур указывал на возможность происхождения названия реки Варнов от *War(i)ahwö («река [племени] варинов») – названия племени варинов на древнегерманском языке, так же, как и из древнеиндоевропейского корня *ṷor-, *ṷer-, *ṷr-, имевшего значение «вода, дождь, река» (Laur 1979, S. 9, 10).

Локализация племени варинов в «Германии» Тацита (по: Much 1967)

Более подробно этот вопрос освещал Ханс Краэ, приводивший древнеиндийские (var, vari – «вода»), авестийские (var – «дождь»), тохарские (vairi – «озеро») параллели, как и многие другие примеры гидронимов Германии и Европы, произошедших от этого корня: Vara (приток реки Ом, Германия), Vamau (*Varana/Varina, приток реки Бёме, Германия), Warniza (приток Дуная), Variza и Warica (Франция), Varika (Австрия) и множество других, всего около 40 гидронимов, в основном сконцентрированных в центральной Европе, от Средиземного до Северного морей и Скандинавии и от Франции до Прибалтики (Krahe 1964, S. 38–40). Возможно, схожее древнеиндоевропейское обозначение применялось когда-то для всей приморской области юго-западной Балтики, что и послужило основой для этнонимов как упоминавшихся Тацитом, так и впоследствии уже достоверно славянских племён, эти земли населявших. Конкретно для реки Варнов в Мекленбурге, данам известной как Гудакра, в тоже время кажется возможной и уже собственно славянская этимология от этнонима «Wari» или «warini», о чём ещё будет сказано впоследствии.

Между тем, обращает на себя внимание и ряд упоминаний племени варинов на территории Германии или прямо на территории ободритского королевства, в период, когда по данным археологии здесь уже достоверно фиксируется славянская материальная культура. В поисках причин появления другой формы их этнонима, «ободриты», стоит обратиться к наиболее ранним упоминаниям ободритов и варинов во франкских хрониках. Как уже отмечалось выше, впервые «ободриты» упоминаются во Франкских анналах в конце VIII века как союзники франков. В 789 году франки совершили поход на велетов, о чём биограф Карла Великого Эйнхард даёт более подробные сведения:

«После того как те волнения были улажены, была начата (другая] война со славянами, которых у нас принято называть вильцами, а на самом деле (то есть на своем наречии) они зовутся велатабами. В той войне среди прочих союзников королю служили саксы, которые последовали за знаменами короля согласно приказу, однако покорность их была притворной и далекой от преданности. Причина войны была в том, что ободритов, которые некогда были союзниками франков, вильцы беспокоили частыми набегами и их невозможно было сдержать приказами [короля]…» (Эйхард, 12).

Таким образом, несмотря на первое упоминание ободритов в 789 году, из самих первых упоминаний следует, что контакты франков с ними должны были начаться раньше, так как в конце VIII века франки уже оказывали им помощь как союзникам. Упоминаний о более раннем заключении союза или подчинении ободритов франками мы не найдём во Франкских анналах, однако такие упоминания имеются у Эйнхарда:

«Он [Карл] так усмирил все варварские и дикие народы, что населяют Германию между реками Рейном, Висулой, а также океаном и Данубием (народы те почти схожи по языку, но сильно отличаются обычаями и внешностью), что сделал их данниками. Среди последних самые замечательные [народы]: велатабы, сорабы, ободриты, богемцы; с ними Карл сражался в войне, а остальных, число которых гораздо больше, он принял в подчинение [без боя]…».

Эйнхард преувеличил восточные границы завоёванных Карлом славянских земель исходя из римской традиции выделения границ «Великой Германии» до реки Вислы. Исходя из того, о войне с ободритами до времён Карла не сохранилось никаких свидетельств, остаётся принять, что фраза о принятии их Карлом в подчинение без боя должна была относиться к ним. Исторически это событие можно связать с коронацией Карлом Великим ободритского князя Дражко в 804 году. Принятие королевского титула и короны из рук императора одновременно обозначало и признание коронованным правителем верховной власти императора. На это же зависимое положение ободритского короля от императора указывает и передача Карлом после коронации Дражко и двух саксонских областей Нордальбингии и Вигмодии. Ленные владения выделялись франкскими императорами своим подданным, а не передавались безвозмездно «независимым правителям». Однако была ли коронация Дражко началом вассальной зависимости ободритских королей от франкского императора, или же такие отношения существовали и ранее, остаётся неизвестным.

По какой-то причине отношения франков с обитавшими к северу и востоку от Эльбы славянами – ободритами и велетами – не запечатлелись на страницах хроник, однако они должны были иметь место ещё до Карла. Так, осаждённый в своей крепости во время упомянутого похода 789 года велетский князь Драговит сообщил Карлу Великому о том, что право на свою власть в этих землях он получил от майордома Карла Мартелла (до 741 года). Во время же правления Карла Мартелла франкские источники странным образом о походе на вильцев не сообщают. Согласно продолжателю Фредегара, какие-то «короли вендов и фризов» (Continuationes chronicarum quae dicuntur Fredegarii, 31, 747) помогли Пипину в подавлении саксонского восстания в 747–748 гг. Ввиду упоминания этих вендов в одном списке с фризами и где-то рядом с Саксонией, в них можно было бы предположить правителей ободритов или велетов, или и тех и других.

Такая ситуация с неупоминанием начала дипломатических отношений с соседними славянами или вхождения их во франкскую империю была отнюдь не уникальна для франкского летописания. То же самое можно встретить и в хронике Фредегара, сообщающей под 630 годом об отпадении сорбов от франков, до этого «долгое время подчинявшихся франкам» и переходе их на сторону Само. Притом, что ни о каких войнах франков с сорбами, подчинении франками сорбов или союзе с ними до этого времени также ничего не сообщается. О наиболее раннем периоде отношений славянских и германских племён в Германии неизвестно практически ничего. Все восточные славянские соседи франкской империи (сорбы, велеты, ободриты) предстают в первых упоминаниях как давно подчиняющиеся франкам, но поднявшими мятеж, или давними союзниками, о начале отношений с которыми ничего неизвестно.

На первую половину VIII века, когда велеты должны были «получить власть от майордома» и когда можно предполагать союз франков с ободритами во время франко-саксонских войн, франкские хроники описывают лишь подчинение франками Саксонии – области, находившейся как раз между франками, ободритами и велетами. Причём ряд фактов, как заселение земель к югу от нижнего течения Эльбы предками полабских древан уже в VII–VIII веках и существование славянской крепости в Холленштедте в 804 году чуть ли не в центре Саксонии, подтверждают начало славянское присутствие в Саксонии до первого упоминания ободритов. До 630 года, когда произошло отпадение «долгое время подчинявшихся франкам» сорбов, описываются войны франков в Тюрингии, которая потом таким же странным образом оказывается населена славянами в очень значительной степени (Пауль 2014-1) вопреки тому, что как славянская земля никогда не упоминалась.

Для нас же интереснее, что в это же время, «забывшее» так много из истории славяно-франкских отношений, описывается война франков с варнами. Её Фредагар упоминает под 595 годом, сообщая о том, как в ходе подавления мятежа варнов (Varni) армией Хильдеберта, остались в живых лишь немногие из народа варнов (Fredegarii, IV-15). Локализация этих варнов, исходя из короткого их упоминания, возможна только очень обобщённо где-то на неподконтрольных франкской империи землях. Учитывая, что в конце VI – начале VII века должно было иметь место подчинение франками некоторых славянских племён и эти события не отразились в хрониках, под этой войной франков и варнов 595 года, вполне могла подразумеваться война и подчинение франками южнобалтийских славян, впоследствии известных как ободриты. Однако более вероятным кажется, что речь могла идти об описанной Прокопием Кесарийским колонии варнов в устье Рейна, соседствовавшей с франками, но разорвав династический брак, нарушившая союз с франками в начале VI века, что могло стать причиной для войны, в ходе которой небольшая колония могла быть почти полностью уничтожена.

Согласно Фредегару, эти варны не были полностью истреблены франками в конце VI века. Существование племени «варинов» (werini) подтверждает и небезызвестный документ, как предполагается, созданный в начале IX века – «Законы англов и веринов, что значит тюрингов» (Lex Angliorum et Werinorum, hoc est Thuringorum). Очевидно, что появление юридического правового документа с таким названием должно было подразумевать наличие самих англов и варинов в IX веке на зависимых от франков землях.

В немецкой историографии в этих варинах и англах традиционно пытаются увидеть два германских племени, населявших некие «области Тюрингии». В качестве аргумента приводится топоним «Веринофельде», находившейся в IX веке где-то к западу от реки Зале (Herrmann 1985, S. 10; Much 1967, S. 446). Анналы Муассака сообщают о походе сына Карла Великого на богемцев в 805 году. Путь войска из Саксонии в Богемию проходил через области Werinofelda (в другом варианте – Hwerenofelda) и Demelcion. Последняя должна была быть известной позднее областью далеминцев, одного из сербских племён.

Месторасположение её можно определить на основании более поздних источников. Титмар Мерзебургский сообщал, что славянским названием далеминцев было гломачи, а название это, как и всей области, в свою очередь происходило от название родника Ломмач: «Ломмач – это источник, расположенный не далее, чем в 2-х милях от Эльбы, который, образуя собой стоячее озеро… И вся та область, протянувшаяся от Эльбы вплоть до реки Хемниц, берёт своё название от этого источника» (Титмар, I, 3). После описанного Титмаром, произошедшего в начале-первой трети X века завоевания области далеминцев Генрихом Птицеловом, для охраны рубежей была основана крепость Майссен. Таким образом, историческая область далеминцев должна была находиться в среднем течении Эльбы, к северо-западу от Дрездена, там, где и сейчас ещё находятся Майссен и Ломмач. Исходя из этого, область Werinofelde так же должна была находиться где-то в этих местах, в среднем течении Эльбы, в населённых сербскими племенами славянских землях между Саксонией, Тюрингией и Богемией. Эйнхард и Франкские анналы в том же IX веке указывали о прохождении восточной границы Тюрингии с сербами по реке Заале, а Саксонии со славянами – по реке Эльбе.

С раннего Средневековья и до XIII века восточная половина Тюрингии была населена славянами. Центральная её часть, междуречье Унштрута и Заале, была чересполосно населена славянами и немцами уже в VIII–IX вв., а восточная, между реками Герой и Заале – полностью славянами (Dusek 1983, S. 18–32). К востоку от рек Заале и Эльбы начинались уже неподконтрольные, в отличии от населённых славянами восточных областей Тюрингии и Саксонии, Франкской империи, независимые славянские земли. Так и сами анналы Муассака, говорят о славянском правителе Земеле, противостоявшем саксам в их походе в Богемию через области Werinofelda и Demelcion. Потому, учитывая, что во время первого упоминания топонима Hwerinafelde эти земли уже должны были быть полностью славянскими, использование его в качестве аргумента о находившейся здесь прародине «германских» варинов или место их нахождения в VI веке не выдерживает критики. Топоним действительно обнаруживает германское словообразование, но его позднее упоминание во время уже достоверного проживания там славян, указывает лишь на то, что одну из населённых славянами областей германские соседи называли «полем веринов». При этом сам топоним Werinofelde может оказаться связанным вовсе не с «народом варинов», а с именем одного из полководцев, Веринария, принимавшего участие в этом походе, т. е. «полем Верина».

«…et alium exercitum cum Audulfo et Werinario, id est cum Baguarios; terium vero transmisit cum Saxonibus super Werinofelda et Demelcion» (выделено автором) – передают анналы Муассака (Chronicon Moissiacense, 804).

Впрочем, и сама интерпертация названия Lex Angliorum et Werinorum, hoc est Thuringorum как указания на тождественность племён англов, варинов и тюрингов, представляет из себя не более, чем попытку связать упомянутых в нём англов и варинов с Тюрингией. В действительности же, в названии слово документа Thuringorum с такой же степенью вероятности может относится и к Lex, то есть, именно представленные в документе законы английские и варинские, являлись [законами] тюрингов (Lex Angliorum et Werinorum, hoc est [lex]Thuringorum), а не сами народы англии и верины являлись тюрингами. В то время, как совместное упоминание англов и варинов представляет из себя давнюю и хорошо известную уже по Тациту и Прокопию Кесарийскому традицию, отождествление этих народов с тюрингами, напротив, противоречит всем предыдущим и последующим данным, описывающих два первых народа на юго-западе Балтики, а тюрингов – в центре Германии.

Сама гипотеза о жившем в Германии ещё в VI–IX вв. племени «германских» варинов, и вдруг неожиданно «исчезнувшем», сразу после установления для них законов в IX веке, кажется странной. Для чего понадобилось создавать свод законов для такого малочисленного и незначительного племени, представители которого должны были находиться на грани исчезновения? Гораздо понятнее было бы создание свода законов, для официально зависимых от Франкской империи «ободритов» и ютландской области Англия, ставшей в первой трети IX века «датской маркой» Франкской империи, после того, как правитель этой датской области, Гериольд, стал вассалом Людвига I.

Хорошо известно, что соседняя с Вагрией область Дании вплоть до конца X века называет источниками землёй англов или Старой Англией. Кроме указания Тацита на проживание здесь племени англов в I веке н. э., об этом свидетельствует и ряд более поздних источников. Беда Достопочтенный указывал, что в середине V века н. э. племя англов переправилось в Британию «из страны англов, находящейся между провинциями ютов и саксов и называемой Ангулус» (Беда, I 15). Это сообщение является первым упоминанием континентальной Англии, как топонима и из него следует, что этот топоним был известен в Британии в начале VII века. Описание же его, как расположенного «между провинциями ютов и саксов» позволяет локализовать его только в южной и средней Ютландии, между саксонской Нордальбингией и северной частью полуострова Ютландия, называешейся Готланд или Ютланд (Giotland – «страна ютов»).

О территориальном делении Ютландии в IX веке можно судить по подробным описаниям очевидцев. Наиболее подробную информацию можно найти в выполненном в конце IX века переводе Орозия на древнеанглийский язык. Кроме собственно перевода труда римского историка, этот источник содержит и описания юга Балтики, которых не было в оригинале. Выполнявший этот перевод придворный учёный короля Альфреда использовал в том числе и несколько источников своего времени. Источником фрагмента с общим описанием земель и народов к востоку от Рейна и северу от Дуная должны были быть, как это было показано выше, составленные в Баварии описания земель Восточной Франкской империи и её соседей. В этой, восходящей к «баварской» традиции части, упоминаются «Силленде, Онгле и другие области Дании» (The Old English Orosius, I.i, p. 12). За общим описанием племён и народов, в переводе Орозия приводятся рассказы норвежского путешественника Оттара о его поездке в Бьярмию и ютландский город Хаитабу (Хедум). В нашем случае интерес вызывает последний рассказ, в котором имеются подробные описания датских провинций конца IX века. Различие источников обоих отрывков – описаний земель и народов Германии и поездки Оттара – видно, в частности, и по разному написанию датской области Англия, в первом случае Ongle, во втором – Angle. Итак, Оттар сообщил, что, сев на корабль в Норвегии, через 5 дней он прибыл в: Haethum, se stent betuh Winedum, Seaxum, Angle, hyrd in on Dene (Хедум, который стоит между винедами, саксами, англами, [и] принадлежит данам) (The Old English Orosius, I.i., p. 16).

Это географическое описание местоположения Хедума/Хаитабу дано очень точно. Город действительно находился одновременно на границе и со славянами (Вагрией, древней землёй варинов) и с саксами-нордальбингами. Оба народа занимали всю «датскую границу» по реке Эдигоре, и областью англов в этом случае должна была быть вся область к северу от Хаитабу, начинавшаяся непосредственно за ним. Так как Хедум/Хаитабу в конце IX века принадлежал Дании, из приведённого выше отрывка следует, что и сам город Хаитабу должен был находиться в области англов, хотя и был расположен на южной её границе.

Далее передаются наблюдения Оттара по ходу плавания из норвежской Скирингисхелы в ютландский Хаитабу. Весь путь занимал 5 дней. К югу от его города было море – такое широкое, что не окинуть взглядом – после чего начинались области Gotland и, южнее её, Sillende. Первые 3 дня пути он видел по левую сторону Данию, а по правую – только море. Следующие два дня по правую сторону он видел Gotland, Sillende и много островов. Далее была земля, на которой жили англы (Engle), до того, как «заняли страну», после чего Оттар сошёл на берег в Хедуме (Хаитабу).

Выражение «tweg_en dagas ǣr hē tō Hǣþum cōme, him wæs on þæt stēorbord Gotland, and Sillende, and īglanda fela – оn þǣm landum eardodon Engle, ǣr hī hider on land cōman» («два дня перед тем, как прибыть в Хедум, он видел по правую сторону Готланд, и Силленде и множество островов – эти земли населяли англы, до того, как пришли в страну [землю]») в тексте перевода Орозия не поддаётся однозначной интерпретации. Обычно это выражение «пришли [заняли] страну [землю]» предлагается трактовать как «переселились на Британские острова», однако в самом источнике никаких указаний на такой смысл не имеется. Вместо ожидаемой для такого смысла континентальной Англии, местом, в котором должны были жить англы, «до того, как пришли в страну», здесь указывается «множество островов», либо шире: «Готланд, Силленде и множество островов». Учитывая, что чуть ранее в своём рассказе Оттар упоминал англов, населяющими область к северу от венедов и саксов в районе Хедума, другим возможным смыслом этой фразы было бы сообщение об изначальном проживании англов на островах к юго-востоку от Ютландии, перед тем как они заняли «страну», то есть земли в самой южной Ютландии, названную в переводе Орозия «Онгле».

Область Готланд тождественна Ютландии, древней стране ютов. Область Силленде располагалась между Ютландией и Англией, а южной границей Англии был город Хетум/Хаитабу. Это город был и столицей ютландской Англии, как это следует из сообщения хроники Этельварда конца X века: «Старая Англия расположена саксами и ютами, и столица её на саксонском языке называется Шлезвиг, а на датском – Хаитабу» (Ethelwerd's chronicle, Book I, p. 5). То, что Этельвард помещает Англию между ютами и саксами, а не между областями Силленде и саксами, имеет простое объяснение. Первая половина фразы, как и всё предыдущее описание переселения англов из Старой Англии в Британию, позаимствовано им из Беды Достопочтенного, уже процитированного выше (возможно, через посредство англосаксонских анналов). Возможно, это объясняется тем, что название области Силленде появилось позже, а в VI веке она представляла с областью Ютландия единое целое.

В целом, анализ письменных, археологических и лингвистических источников позволяет уверенно говорить о сохранении остатков англов в Ютландии, по крайней мере, до конца X, если не до XI вв. (Пауль 2015-1).

География юго-западной Балтики глазами норвежского путешественника Оттара в конце IX века (по: Garipzanow 2008)

Возвращаясь к «Законам англов и варинов», стоит отметить, что исторические предпосылки для создания франками совместного юридического документа для Старой Англии и королевства ободритов прослеживаются в первой трети IX века. В 810 году датские короли Гериольд и Регинфрид были изгнаны из Дании и прибыли к императору франков, признав себя вассалами империи. Регинфрид вскоре был убит, а Гериольд вынужден был в 814 году просить помощи у императора. Анналы королевства франков сообщают, что это прошение было удовлетворено и для возвращения его власти в Дании были высланы войска ободритов и саксов, под руководством франкского военачальника. Сообщается, что они перешли границу на реке Эдигоре и заняли датские земли вплоть до области Силенде (Sinlendi), то есть средней области Ютландии. Дойдя до области Силенде, саксы и ободриты пробыли там 6 дней, после чего проследовали в другое место. В силу того, что сыновья Годфрида не решили сразиться с ними, союзники взяли 40 заложников и вернулись обратно. Область «между Эдигорой и Силленде» представляет из себя ничто иное, как предельно точное географическое описание ютландской области Англия. То, что это слово не прозвучало в анналах, возможно, имеет очень простое объяснение. Именно в этом фрагменте в тексте было пропущено одно слово после «[вернувшись из Силленде, ободриты и саксы] остановились лагерем ан берегу моря, в месте под названием…» (ad auxilium Harioldo ferendum trans Egidoram fluvium in terram Nordmannorum vocabulo Sinlendi perveniunt et inde profecti septimo tandem die in loco, qui dicitur… in litore oceani castra ponunt) (Annales Regni Francorum, 814).

В то же время из сообщения следует, что ободриты и саксы от датской границы сразу направились в область Силенде и уже там разбили лагерь на 6 дней. От Эдигоры до Силенде они должны были добраться за один день, то есть – идти не останавливаясь и, следовательно, и не воюя. Так как весь этот поход описывается как помощь бежавшему к франкам Гериольду, напрашивается вывод, что войска союзников смогли беспрепятственно пройти за сутки всю ютландскую Англию (порядка 60 км от реки Эдигоры или порядка 35 км от Шлезвига/Хаитабу) потому, что она была в это время подвластна Гериольду. Данный отрывок Франкских анналов даёт основания предполагать, что в период с 811 года (изгнания Гериольда и обращения его за помощью к Карлу Великому) до 827 года, когда Гериольд был окончательно изгнан из Дании, франки считали ютландскую Англию зависимой от империи. Известно, что бежав из Дании, Гериольд стал вассалом Людвига I. В этот период Гериольд нередко упоминается при дворе императора с просьбами и жалобами, император в свою очередь «улаживает его дела». Более того, в 826 году Гериольд был крещён в Майнце вместе со своими подчинёнными. Вместе с ним в этом году в Данию направился и Св. Ансгарий для распространения там христианства в стране Гериольда. Римберт подробно описывает эту миссию Ансгария в его «Житие»:

«После этого случилось так, что Гериольд, который правил как король одной частью данов, из-за ненависти и вражды подвергся нападению других королей страны и был изгнан из своей страны» (Римберт, 7).

Людвиг Благочестивый повелел Ансгарию отправиться вместе с ним к данам. На корабле они проследовали вниз по Рейну: из Майнца в Кёльн и далее: «Отправившись из Кёльна, они прибыли в Дорстат и, после того, как они пересекли соседнюю страну фризов, добрались они до расположенных возле датской границы областей. Но, так как королю Гериольду зачастую находиться в своей стране не было безопасно, император пожаловал ленное владение по другую сторону Эльбы, чтобы он мог находиться там во время опасности» (Римберт, 7).

Таким образом, из «Жития Св. Ансгария» становится ясно, что до изгнания Гериольду была подвластна какая-то одна область Дании, другие в то же время управлялись другими королями. То обстоятельство, что Ансгарий и Гериольд высадились с корабля на датско-франкской границы, которой достоверно была река Эдигора, не оставляет сомнения – в первой трети IX века Гериольд был правителем области Англия. Были ли ему в тоже время подвластны и какие-то другие области или острова?

Судя по тому, что в Силленде ободритам и саксам уже пришлось воевать, после чего они встали лагерем на морском берегу, а войска противников Гериольда располагались на острове всего в 3 милях от берега, его власть скорее всего ограничивалась только Старой Англией на континенте. Принятие франкского вассалитета должно было быть продиктовано его стремлением вернуть себе континентальную Англию. Одним из таких жестов было и принятие им христианства в Майнце. Выдача Людвигом I Фризии в лён Гериольду показывает «юридический статус» его отношений с Людвигом уже совершенно недвусмысленно указывает на вассальную зависимость. Уже в следующем 827 году Гериольд окончательно был изгнан из Старой Англии, однако в период с 811 по 827 гг. статус подвластных Гериольду ютландских земель должен был рассматриваться франками именно как вассально зависимых от империи. Таким образом, у Англии в первой трети IX века был тот же статус, что и у ободритов – они сохраняли значительную независимость во всех внутренних делах, их правитель именовал себя королём, но должен был признавать верховную власть франкского императора и быть ему лоялен. Очевидно, именно Старая Англия и была той самой зависимой от Франкской империи «датской маркой», упоминаемой Франкскими анналами в 828 году:

«Гериольд, чрезмерно жаждущий ратных дел – сообщают анналы – спалив и разорив некоторые из именьиц норманнов [тем самым] нарушил оговоренный и подтверждённый через [предоставление] заложников мир. Услышав это, сыновья Годфрида, немедленно собрав войска, пришли в марку и, перейдя реку, [и] напав из укреплений, отбросили наших [людей], стоящих на берегу реки Эгидоры, и ни о чём подобном не подозревающих».

Термин marca употреблённый во Франкских анналах для датских территорий за рекой Эйдер, из которых был изгнан Гериольд и в которых теперь правили сыновья Готтфрида, предельно точен. Под «марками» понимались зависимые от империи страны у её границ и именно Карл Великий прославился основанием таких марок. Для управления марками обычно назначался маркграф, а на границах основывались крепости и оставлялись гарнизоны. И если такой гарнизон на реке Эйдер прямо описывается Франкскими анналами, то в роли «маркграфа», очевидно, до 827 года должен был выступать сам Гериольд.

Создание юридического документа «Законы англов и варинов» в таком случае было частью хорошо известной политики франкской империи раннего Средневековья. Среди наиболее значительных из таких законодательных нововведений можно отметить принятие на аахенском сейме в 802/803 гг. ряда документов: Lex Francorum Camavorum (Законы франков-хамавов), Lex Thuringorum (Законы тюрингов), Lex Frisionum (законы фризов) и Les Saxonum (Законы саксов).

Все указанные выше «племенные законодательства» Франкской империи были основаны на уже действовавших франкских сводах законов. Наиболее ранними из таких документов являются восходящий к VI веку Lex Salica (Законы салических франков). По мере расширения Франкской империи, это законодательство не раз дополнялось. После объединения салических и рипуарских франков в едином государстве, в VII веке были созданы Lex Ribuaria (Законы рипуарских франков), частично основанных на Lex Salica. В VIII веке появились Lex Baiuvariorum (Законы баварцев). В начале IX века законодательство Франкской империи было дополнено законами франков-хамавов, фризов, саксов, тюрингов, варинов и англов.

Указание «племени» в «племенном законодательстве» в некоторых случаях указывало не на запись традиционных законов этого племени, а представляло из себя предписания, которые этому племени надлежало исполнять в составе Франкской империи. Составление Leges IX века в немалой степени представляло из себя законодательные реформы, инновации и нововведения имперской канцелярии, предназначенные для интеграции языческих варварских племён во Франкскую империю. При этом на первый план при их составлении выходило не закрепление законом архаических укладов и традиций, а актуальные политические потребности франкской политики и её союзников.

На этом историческом фоне наиболее вероятным кажется «южнобалтийское» объяснение происхождения «тройного» названия «Законов англов и веринов, что есть тюрингов». Как и было отмечено выше, этот законодательный документ известен по двум спискам – просто «Законы тюрингов» и собственно «Законы англов и варинов, что есть тюрингов» с идентичным содержанием. О самих же «Законах тюрингов» отмечается их инновационность на фоне других принятых одновременно с ними Leges.

Исторически Тюрингия была завоёвана франками и вошла в империю раньше Фризии и Саксонии, не говоря уже о королевствах ободритов и англов. Само германское население завоёванных тюрингских областей было подвергнуто жестоким гонениям, депортациям и передачей некоторых областей помогавшим франкам в этой войне саксам и славянам. После этого, до принятия Lex Thuringorum прошло около 2 столетий христианизации. К IX веку Тюрингия представляла из себя уже полностью интегрированную в империю область, в которой, в отличии от соседней Саксонии отсутствовали всякие намёки на попытки восстаний. Напротив, в ходе войн с франками саксы и славяне совершали нападения на Тюрингию, что говорит о том, что соседним языческим племенам в VIII–IX вв. эти области представлялись уже как «франкские».

В силу этого можно предположить, что принятый в 802/803 гг. Lex Thuringorum был создан на основе традиционных законов германского племени тюрингов, но реформированный таким образом, чтобы отвечать реалиям времени – значительной доли славянского населения, к началу IX века составлявшей не менее 1/3 исторической Тюрингии, успешной христианизации большей части местного населения и появлению у него самосознания «франкских подданных», части немецкой империи.

После включения в империю франков сначала королевства ободритов (с 804 г.), а вскоре и ютландской Англии (814–828 гг.), инновационный Lex Thuringorum мог быть принят франками за основу для законодательств двух новых марок, подобно тому, как и сам Lex Thuringorum, в свою очередь, в немалой степени представлял из себя реформированные Lex Ribuaria.

Название принимает вполне конкретный смысл: Lex Angliorum et Werinorum, hoc est Thuringorum (дословно: «Законы англов и веринов, которые есть тюрингов»), если предположить, что Thuringorum в этом случае относится к Lex наравне с Angliorum и Werinorum, а не к двум последним. То есть, именно представленные в документе законы англов и варинов, являлись [законами] тюрингов (Lex Angliorum et Werinorum, hoc est [lex] Thuringorum), а не сами народы англов и варинов были тюрингами.

Кроме перечисленных выше средневековых немецких текстов VI-ГХ вв. (Прокопий Кесарийский (первая треть VI века), Фредегар (конец VI века), «Законы англов и варинов» (первая треть IX века)), известны и другие возможные упоминания о варинах на территории Германии, однако слабо поддающиеся датировке и локализации в силу особенностей источников. Варины вместе с их правителем Биллунгом или Биллингом упоминаются в англосаксонской поэме Видсид. Возникновение сюжетов Видсида обычно относят к эпохе великого переселения народов, однако древнейший её список восходит к Х веку. Ввиду этого кажется небезынтересным указать на то, что в X веке у ободритов действительно был известен правитель по имени Биллунг. Судя по тому, что Гель-мольд помещает правление этого Биллунга до первого языческого восстания 983 года (Гельмольд, I, 13, 14), так что оно пришлось на конец его правления, а Адам, в свою очередь, упоминает, что в Х веке славяне отпали от христианства при князе Мстивое (Адам, II, 42), Биллунг должно было быть христианским именем ободритского князя Мстивоя. Этот князь упоминается также Титмаром Мерзебургским и Видукиндом Корвейским.

Последний сообщает о конфликте, произошедшем между Мстивоем, князем ободритов и Желибором, князем варов в 960-х годах. Конфликт этот закончился вмешательством саксонских войск на стороне Мстивоя и разгромом столицы Желибора, после чего было основано первое Ольденбургское епископство, а сам Мстивой должен был стать единовластным правителем всех ободритских земель, включая и земли варов. Другими словами, после принятия христианства и имени Биллунг, Мстивой вскоре стал и князем варов. При этом Мстивой-Биллунг вполне мог быть известен и в Скандинавии или Британии, так как его дочь Това стала женой датского короля Харальда Синезубого, известного своими завоеваниями. Его имя упоминается на одном из рунных камней Ютландии, изготовленного по повелению самой Tовe (Мельникова 2001, стр. 42). Такое совпадение наводит на мысль, не мог ли поздний список Видсида включить в древние эпические предания и некоторые реалии Х века.

Другие указания на обитавших на юге Балтики в славянские времена варинов можно найти в «песне о Хельги, убийце Хундинга» Старшей Эдды, где указывается ряд интересных топонимов. Два из них – Hedinsey и Orvasund должны соответствовать острову Хиддензее на западе острова Рюген и проливу Стрелазунд, отделяющим Рюген от континента и восходят, таким образом, к славянским временам. В этом же описании упоминаются и топонимы Varinsey («остров варинов»), Varinsfjordr («фьёрд варинов»), Varinsvic («вик [торговое поселение] варинов») и Svarinshaugr («холм Сваринс/холм сваринов»). Исходя из лингвистического анализа и контекста рассказа, исследователи вполне обосновано подозревают нахождение этих мест на юго-западе Балтики, в землях ободритов (Laur 1979). В то время, как три первых топонима указывают на населённое варинами побережье и остров и на занятие их морской торговлей, «холму Сварин» можно найти параллели в названии одного из важнейших городов ободритов, Зверина, известном, к примеру, и во многом полагавшемуся на саги Саксону Грамматику. Первое упоминание названия этого города содержится в хронике Титмара Мерзебургского как раз во время правления Мстивоя, как его крепость.

Предположив форму «вари» или «варины» самоназванием ободритов, можно объяснить и неизвестность «ободритов» русским летописям, которым они, в таком случае, могли быть известны как вар-яг-и. Суффикс – яг в передаче этнонимов восточными славянами соответсвовал германскому и балтскому суффиксу – ing. У балтских народов он известен в этнониме jatv-ing, в древнерусской передаче звучавшем как ятв-яг. При этом, можно отметить известность подобного словообразования и для севернолехитских племён. Кроме уже приводившихся форм двух входивших в ободритское королевство племён polab-ingi и smeld-ingi, можно отметить и некоторые особенности, выявленные для единственного сохранившегося языка северолехитской группы – кашубского. Выдающийся исследователь кашубского (поморского) языка Ф. Хинце указывал на то, что в то время, как общебалтославянское название птицы *koulinga в иных славянских языках перешло в kul-ik (ср. рус. «кулик»), в кашубском языке оно сохранилось как kul-ing (Hinze 1984, S. 195). Учитывая такие особенности северолехитских языков, возможно, связанные с дославянским субстратом южной Балтики, кажется вполне вероятным, что и суффикс принадлежности – ing, использовавшийся в оттопонимических этнонимах, для обозначения жителей каких-либо областей, мог сохраняться в диалекте ободритов в раннем Средневековье, в то время, как в восточнославянских диалектах он звучал как – яг. Иными словами, если древнерусское «вар-яги» соответствовало самоназванию ободритов war-ingi, то последнее должно было быть обознанием жителей области *War или *Wari. Так как название Wari известно для населения Вагрии лишь до начала XI века, и неизвестно, был ли его последующий переход в waigri/wagiri обоснован изменениями в немецких или славянских диалектах, заимствование этой формы можно предположить до этого времени.

Таким образом складывается достаточно чёткая картина, что по мере того, как никому из ближайших соседей ободритов, связанных с ними династическими связами или торговыми отношениями не была известна такая форма их названия, всем им в тоже время был известен некий обитавший на Балтике народ «варинов» или «варягов». Исключение составляют лишь немцы, знавшие обе формы – варины и ободриты, но с конца VIII века употреблявшие преимущественно последнюю. То обстоятельство, что форма «ободриты» совершенно не отразилась в топонимике, в отличие от достаточно заметного слоя как славянской, так и германской топонимики, восходящей к формам «вар» или «варин», указывает на то, что в разговорной речи форма «варины» продолжала употребляться и германцами, «ободриты» же стало более книжным, «учёным» термином.

Предполагаемая схема эволюции этнонимов варинов и ободритов

«Ободриты, ныне зовущиеся ререгами»

Определённые сложности для интерпретации представляет оставленное Адамом Бременским в 1070-х годах сообщение: «ободриты, ныне зовущиеся ререгами». Несмотря на большое сходство с названием ободритского города Рерик, она, тем не менее, не может быть от него производной по причине того, что появляется лишь в конце XI века, в то время как Рерик был разрушен в начале IX. Обратная связь – происхождение названия города Рерик от самоназвания ободритов – выглядит возможной. Франкские анналы сообщают, что Рерик назывался так «на языке данов», что, однако, отнюдь не тождественно тому, что это слово происходило из датского языка. В начале IX века, сразу после разрушение Рерика, франкодатские связи осуществлялись через датских купцов. Сообщение франкского хрониста о «названии города на языке данов» в действительности показывает лишь то, что информация о городе и его названии была получена от данов и переданное ими название не было франкам известно. Но это отнюдь не исключает возможности того, что даны могли называть город ободритов его славянским названием, которое также не было известно франкам, но так как информация была получена от датчан, франкский хронист не мог знать таких подробностей. С другой стороны, город мог иметь и датский вариант названия, отличный от славянского – традиция скандинавов называть славянские города другими именами хорошо известна. В таком случае, слово Рерик могло иметь как датскую этимологию, так и попросту происходить от названия ободритов – ререги. То есть Рерик – город ререгов, что косвенно указывало бы на существование такой формы названия ободритов уже в IX веке.

Кроме этого существуют и другие сложности для принятия «ререгов» в качестве возможного датского названия ободритов. Эта форма самоназвания ободритов «ререги» достоверно известна только из одного источника – Адама Бременского, но неизвестна собственно датским источникам (Саксон Грамматик) или скандинавским источникам, основывавшихся на свидетельствах датских очевидцев (Сага о Кнютлингах). Адам указывал, что форма эта более соответствовала названию ободритов, чем собственно «ободриты» в его время, то есть в 1070-х годах. В то же время намеренная критическая правка этого фрагмента Гельмольдом, убравшим из «списка» форму ререги и оставившим только «ободритов», говорит о том, что ко второй половине XII века форма эта снова перестала соответствовать реалиям времени.

Так как это обстоятельство является, по сути, единственной зацепкой в вопросе о появлении ререгов в списке Адама, следует обратить на него более пристальное внимание. Могла ли смена племенного названия (с «ободриты» – на «ререги») на короткий период в конце XI века быть обусловлена какими-то преобразованиями в ободритском королевстве? На самом деле, в это время в государстве ободритов действительно произошли кардинальные изменения. В 1066 году династия правящих в Мекленбурге князей в ходе языческого восстания была вопреки закону о наследовании власти смещена, а новым ободритским правителем стал Круто из некой, происходящей извне и не связанной с предыдущей, династии. Гельмольд сообщает о вражде этих династий, притом, что потомки Круто в XII веке представляются им как рюгенские славяне. Немецкие историки XVI века,

Томас Кантцов и Николай Маршалк, также определённо говорили о происхождении династии Круто с Рюгена, источники их, правда, не совсем ясны. В этой связи стоит обратить внимание на два обстоятельства.

1. С одной стороны, форма «ободриты» тесно связана в источниках с князьями, правившими в крепости Мекленбург, «ободритами в узком смысле». «Ободриты» ранней франкской традиции тождественны «королевству ободритов», всему его населению, независимо от племенного происхождения и связанных в некоторых случаях (как вильцские племена хижан и линонов) только объединением под властью ободритского короля. С другой стороны, как топонимика, так и письменные источники указывают, что славяне к западу и востоку от крепости Мекленбург продолжали называть себя Wari и warinabi, сохраняя более древний этноним.

2. Исследователями неоднократно обращалось внимание на схожесть окончания латинской формы obodriti с патронимическими окончаниями на – ичи (Kühnel 1881; Vasmer 1939)[3], известными в названиях славянских племён.

Поэтому, если форма «ободрит(ч)и» была патронимической, она не обязательно должна была быть связана с «легендарным предком», но вполне могла восходить к основателю династии. Имя этого гипотетического «Ободра» не могло сохраниться в источниках, так как первые упоминания «ободритов» застают их уже как «давних» союзников. Первые же упоминания ободритов говорят о том, что подтверждение своей власти в Мекленбурге они получали от франкских императоров, и эта власть переходила по наследству. Стоит обратить внимание на то, как ранние Метцские анналы описывают получение Дражко королевского титула от Карла Великого в 804 году. Карл разбил лагерь в Саксонии в месте Холленштедт. В этом же городе находились и «князья славян, называющиеся ободритами» (In quibus castris etiam Sclavorum qui vocantur Abodriti/Abodrici principes affuerunt). После этого Карл назначил королём одного из этих славянских князей «называвшихся ободритами» и депортировав саксов, передал Дражко Нордальбингию и Вигмодию (Метцские анналы не сообщают о передаче, но это обстоятельство известно из анналов королевства франков). Примечательно, что в одном из двух списком Метцских анналов «славянские, называющиеся ободритами, князья» записаны как obodrici, то есть ободричи или ободрици. Славянские правители действительно получали подтверждение своей власти у франкских императоров. Уже король вильцев Драговит указывал Карлу Великому, возможно, попытавшемуся поставить после победы над вильцами в 789 году другого правителя, что его власть над вильцами законна и получена им от Карла Мартелла. Также и в 817 году франки признали право на власть над ободритами сына Дражко, Чедрага, что привело к восстанию Славомира. Королевство ободритов, как и вильцев, состояло из нескольких областей, в которых существовали свои местные локальные и подчинявшиеся королю ободритов князья. Титул короля, дававший право на власть над всеми этими областями, ободриты могли получить только от франкского императора, после чего он переходил по наследству от отца к сыну. Такая ситуация была уже до Дражко – в частности, убитый в Саксонии в 795 году Витцан уже был королём ободритов (королевская инаугурация Дражко в 804 году в таком случае должна указывать на происхождение Дражко из того же рода, что и «короля ободритов Витцана»). Другими словами, если родоначальником династии ободритов был некий Ободр или Абодр, впервые получивший от франков королевский титул, то подчёркивание его потомками своего происхождения в названии Ободричи имело бы вполне понятный смысл – только это происхождение давало законное право верховную власть конкретного князя не только над всеми составными частями ободритского королевства, но и соседней саксонской области Нордальбингия, за право владения которой веками боролись впоследствии ободритские князья. Это же происхождение являлось бы и законным основанием для сохранения славянского королевства, подчинённого империи, его «суверенитета». В ином случае, правитель ободритов мог бы назначаться императором из числа любых других своих подданных, к примеру – саксов. Назначать в ободритских землях правителей низшего уровня, подчинённых королю ободритов, немецкие императоры действительно оставляли за собой право. Так, в 1062 году император Генрих передал саксонскому герцогу Отто город Ратцебург в земле полабов (MUB, 27), в то время, как король ободритов Готтшальк ещё находился у власти и был в дружественных отношениях с империей и саксами. Ещё более наглядно эту картину подтверждают перемены, произошедшие в ободритском королевстве после вымирания прямых потомком последнего короля ободритов Генриха Готтшальковича: королевство ободритов получил сначала Кнуд Лавард, а после его смерти оно и вовсе было упразднено, разделено и передано во владение саксонскому графу Адольфу Гольштинскому и герцогу Генриху Льву. В таком случае, упоминания этого предполагаемого основателя династии вполне отсутствуют во франкских хрониках, по которой в них не отразился весь ранний период франкско-ободритских отношений. Первые упоминания ободритов франками представляют их уже «давними союзниками».

Если «ободриты» было названием династии и ободритами в узком смысле немцы называли ближайшее окружение мекленбургских князей, а в широком – всех подвластных им славян, то с приходом к власти новой династии Крута в 1066 году, название ободритов, действительно, должно было перестать быть актуальным. Хроника Адама была написана в 1070-х годах, во время правления Крута, что придаёт его словам «ободриты, которых ныне называют ререгами», вполне конкретный смысл. «Ререги», в таком случае, могло быть названием династии Круто. Ещё более соблазнительным было бы предположить, что в адамовских Reregi заглавной буквой должна была быть W, а не R – это бы и вовсе разом сняло все вопросы. Однако это было бы уже и вовсе произвольной фантазией. В рукописях Адама, действительно, известны описки в первой букве этого слова, но они довольно предсказуемы – Reregi, Keregi. То же, что Саксонский анналист переписал уже в середине XII века именно ререгов, не даёт поводов видеть там что-то другое.

Хроника Гельмольда написана в 1160-1170-х годах, уже после того, как династия Круто снова сменилась династией «ободритов». В его время жили и правили представители как раз этой традиционной «ободритской» династии – Никлот, Прибислав и его сыновья, бывшие уже христианами. Гельмольд крайне негативно относился к династии Круто, язычника и ярого врага христианства, и называл его и его потомков исключительно нелестными словами. Потому редакция им «списка» Адама с «вырезкой» ререгов и сохранением просто ободритов выглядит также вполне понятной – она соответствует реалиям его времени.

Также можно предположить, что славянское самоназвание ободритов – варины – могло сохраниться по крайней мере в одном из уже упоминавшихся «варинских» топонимов, названии реки Варнов. Топонимика могла обозначать не столько центр занимаемой племенем территории, сколько его границы: если все внутри племени называли себя одинаково, то выделять какое-то поселение как «варинское», смысла бы не имело. Однако такое выделение было бы естественно на приграничных землях варнов. И если к западу от ободритов в узком смысле, судя по всему, жило то же самое племя, упоминающееся в наиболее ранних источниках как вары, то к востоку от них жили уже другие славяне – лютичи. Гельмольд и Адам подчёркивают их отличие от ободритов. Адам располагает племя варнабов между полабами, линонами и хижанами. Гельмольд сообщает, что крепость Вурле на реке Варнов находилась в ободритских землях, недалеко от границы с хижанами. Так оно и было – главный город хижан, Кессин, находился чуть ниже по течению, также на Варнове. Таким образом, Варнов был границей лютичей и ободритов в узком смысле по Гельмольду. Варнабы не могли не граничить с хижанами по Варнову и исходя из описаний Адама. Название реки Варнов, таким образом, могло означать собственно то, что и до сих пор так очевидно слышится в нём даже современному русскому слуху – «реку варнов», или разграничительную черту, за которой для лютичей начинались «земли варнов».

Границы племён чаще всего проходили по рекам или другим видным географическим ориентирам. Так, река Трава была границей между племенами вагров и ободритов в узком смысле по Гельмольду. Река Лаба/Эльба была политической границей Саксонии и славянских земель, река Пена – границей племён толленцев и чрезпенян, Одра – вильцев и поморян. По Гельмольду, река Варнов была границей ободритов и хижан (лютичей), так что для лютичей известность этой разграничительной реки как «варинской» [границы] выглядела бы вполне естественно. Но для самих ободритов-варинов такое выделение едва ли могло бы иметь смысл. Для них она должна была быть «лютичской» границей, а не варинской. Ободритское название реки в таком случае могло отличаться от «Варнова» и, возможно, сохранилось в скандинавских источниках. Скандинавские, или, скорее, датские источники – Саксон Грамматик и Сага о Кнютлингах – в XII веке знали Варнов под названием Гудакра или схожими формами (Gudagersaa, Gudakrsa, Gudacra).

Название Гудакра не имеет ни германской, ни славянской этимологии (Trautmann 1948, S. 59), и появление у данов такого «бессмысленного» для них и не заимствованного у славян, в случае, если все они называли Варнов – Варновом, кажется очень странным. В то же время на северо-востоке Германии известно много гидронимики, не восходящей ни к германскому, ни к славянскому языкам – со всей очевидностью, дошедшей ещё с глубокой древности. В землях ободритов такими дославянскими гидронимами являются названия рек Трава, Эльба/ Лаба, Эльда. Кажется маловероятным, чтобы даны сохранили название такого незначительного в межрегиональном плане гидронима на протяжении более чем полутысячи лет, в то время как у славян он и вовсе был неизвестен. С другой стороны, было бы очень вероятным заимствование гидронима данами у славян в X–XII веках – времени наиболее активных датско-ободритских династических связей, присутствия знатных данов в ободритских городах, и частых войн XII века. В таком случае, они могли заимствовать дославянский гидроним у ободритов или хижан, для которых выделение Варнова, как границы земли варнов кажется менее актуальным, чем для соседних лютичей (хижане – тоже лютичи, но их столица стояла на Варнове, так что едва ли они могли отождествлять его с «варинской землёй»).

Сохранение дославянской топонимики славянами, жившими по Варнову, гораздо более вероятно, чем данами, никогда тут и вовсе не жившими. Поэтому употребление двух форм названия реки может объясняться просто: одна из них, Гудакра, была древней формой, употреблявшейся хижанами или варинами, другая – Варнов – более новой, «лютичской». В пользу этого говорит и сохранение этой формы названия реки (Гудакра) в названии священной рощи хижан – Годерак – на берегу Варнова, о которой сообщает Арнольд Любекский (Арнольд Любекский, 5, 24). Такой же топоним подтверждают и папские грамоты (Lisch 1856, S. 51–54). В том случае, если это слово было бы датского происхождения и не было бы известно местным славянам, сложно было бы объяснить возникновение этого топонима в сугубо славянском языческом мире, безо всяких указаний на датские колонии.

Несмотря на многие неясные и малоизученные эпизоды истории ободритов, приведённые данные позволяют более-менее уверенно говорить о тождественности названий варинов и ободритов. Происхождение формы «ободриты» при этом могло быть связано с перенесением франками этого названия на западную ветвь южнобалтийских славян с племени дунайских ободритов и закрепиться в последующем франкском летописании как немецкий «учёный экзоэтноним», либо же, что кажется более вероятным, могло быть связано с династией, правившей в крепости Мекленбург и получавшей подтверждение своей власти сначала от франкских императоров, а позже – от саксонских герцогов, и потому выделявшей своё династическое происхождение, дававшее право на власть над землями варинов. Ниже мы приводим возможное происхождение и развитие форм этнонима варинов, варов и ободритов для большей наглядности в виде таблицы.

Рерик – древний торговый город на берегу моря

Город Рерик упоминается в источниках лишь дважды и то уже после своего разрушения. Однако ввиду своего значения в истории ободритов, этот момент заслуживает самого пристального внимания.

К началу IX века многочисленные славянские и германские племена на территории сегодняшней Германии оказались разделены на два враждебных лагеря. С одной стороны был союз империи франков и ободритов, с другой – объединившиеся против них даны и племенной союз славян-велетов или вильцев, а также линоны и смельдинги. Войну с франками даны начали с нападения на их союзников ободритов.

«Король данов Годфрид переправился с войском против ободритов… а также взяв приступом и захватив силой несколько славянских замков, вернулся с большим уроном для своих войск… С Годфридом в упомянутом выше походе были славяне, которые назывались вильцы. Из-за старинной вражды, какую они имели обыкновение сохранять с ободритами, они по доброй воле соединились с его войском» — сообщают анналы королевства франков под 808 годом.

Узнав о датском нападении, Карл Великий выслал им навстречу войско во главе со своим сыном Карлом. Оба войска должны были встретиться на нижней Эльбе, где-то в районе расселения смельдингов и линонов, которые, воспользовавшись ситуацией, подняли мятеж против ободритов и перешли на сторону данов. Однако до сражения между франками и данами дело так и не дошло. Понеся большие потери во время войны с ободритами, Годфрид не решился перейти Эльбу и вынужден был вернуться назад. Дойдя до Эльбы, Карл помогает ободритам в подчинении перешедших на сторону данов племён линонов и смельдингов.

«Годфрид же, прежде чем вернулся, разрушил эмпорий, который на языке данов называется Рерик и который выплатой податей давал его королевству выгоду, и, переселив оттуда торговцев, распустил флот [и] со всем войском пришёл к порту, который называется Слисторп» – продолжают анналы рассказ о той войне.

Слисторп, в который Готфрид перевёз купцов из Рерика, обеспечив тем самым резкий подъем значения этого места – это другое название знаменитого впоследствии датского торгово-ремесленного города Хайтабу, или Хедеби. Любопытно, что франкские анналы используют разные термины для обозначения Рерика и Хаитабу, называя ободритский город эмпорием, то есть значительным торговым центром, а датский же в те времена – ещё просто портом. По всей видимости, Рерик тогда не был разрушен всё же не полностью, так как в следующем году анналы упоминают, что в нём обманом был убит ободритский князь Дражко. Впоследствии о судьбе города ничего неизвестно.

В контексте истории ободритов Рерик привлекает внимание уже самим своим названием, схожим с другим названием ободритов – ререги. Однако, как уже было показано, название, начавшее употребляться вместо «ободритов» лишь в конце XI века, невозможно связать с названием города, исчезнувшего уже в начале IX века. На основании того, что во Франкских анналах Рерик назван, «называющимся на языке данов», названию города обычно пытаются искать этимологию исключительно из германских языков. Скандинавы действительно зачастую называли славянские города своими, непохожими на славянские, названиями, однако в данном конкретном случае этимология из датского языка неизбежно приводит к логическому тупику, так как должна будет означать первичность названия города начала IX века к названию племени, вдруг начатому употребляться лишь двумя веками позже. Возможно, чтобы избавиться от этих противоречий, фразу стоит понимать не так, что франкский летописец имел в виду «датскую этимологию» названия, а попросту указывал на получение информации о городе слов данов.

Схожая традиция именовать славянские города названиями, происходящими из своего языка и фонетически несхожими с собственно славянскими, существовала и у немцев. В качестве примеров непосредственно в землях ободритов можно привести столицу варов Старигард, называвшийся немцами Ольденбургом, и столицу ободритов Меклинбург, славянское название которого и вовсе никогда не упоминается в немецких источниках. Причём, такое явление было характерно как раз для наиболее крупных, древних и значительных ободритских городов, бывших наиболее известными.

Вполне возможно, что и Рерик был знаком немцам лишь под немецким вариантом своего названия. Но у славянского города, налог с которого собирал ободритский князь, должно было быть и название на славянском языке. Из слов анналиста можно заключить, что информацию о разрушении Рерика он получил не от славян, так как в противном случае сложно объяснить, зачем славянскому информатору франкского летописца потребовалось называть свой город не привычным славянским и не возможным немецким, а датским его названием. Более вероятным в этом случае кажется получение информации о разрушении Рерика франкским летописцем из датского источника. Франкские анналы написаны сухим языком, а целью их было краткое и информативное погодовое изложение наиболее важных событий империи. Потому, появление в них замечания о том, как ободритский город назывался «на языке данов», уже само по себе кажется странным. Какую цель преследовал при этом летописец? Смысл фразы стал бы понятен, если бы кроме датского, он приводил рядом славянскую или немецкую форму названия города – ту форму, которая была известна и использовалась франками – так, чтобы читатель смог понять, о каком городе идёт речь. Указание на «название на языке франков» говорит о том, что, такое название не употреблялось франками, а то обстоятельство, что рядом с датской формой франкский летописец не привёл ещё и поясняющей немецкой или славянской, показывает, что другого названия города он, скорее всего, попросту не знал. Можно предположить, что данная фраза анналов является ссылкой на датского информатора, передавшего информацию о разрушении города и его название на датском языке. Франкский летописец не смог идентифицировать эмпорий Рерик из рассказа датского информатора с известными ему (франкскими или славянскими) названиями ободритских городов, что и привело к записи всей информации со ссылкой на «язык данов». Косвенно на это указывают и сами анналы, вставляющие между описанием разрушения Рерика в 808 и убийством в нём ободритского князя в следующем 809 году фразу: «Годфрид, король данов, поручил [сообщить] через каких-то купцов, что он слышал, будто император на него разгневан тем, что в прошлом году он повёл войско на ободритов» (Annales Regni Francorum, 809), из которой видно, что источником информации и общения франков и данов во время ободритско-датской войны были датские купцы.

Однозначно из слов хрониста можно заключить лишь то, что название города Рерик, полученное от датского информатора, было немцам не знакомо, потому и было записано со ссылкой на «датский язык», однако это вовсе не исключает славянской этимологии слова. Славянская этимология, в свою очередь, могла бы устранить противоречия с названием ободритов ререгами в конце XI века. Если фонетически схожее с «рериком» слово существовало и употреблялось в языке ободритов, то названия «Рерик» и «ререги» могли возникнуть независимо и без связи друг с другом в разные века. С другой стороны, если «ререги» было самоназванием ободритов уже в IX веке, то город мог называться данами по их самоназванию. В таком случае «Рерик» было бы действительно датским, а не ободритским, названием города и означало бы попросту «город ободритов», «город ререгов».

Такое объяснение кажется вполне естественным для торгового города, хорошо известного данам, и ассоциируемого ими с его хозяевами-ободритами. В этом случае ободритское название города действительно могло отличаться от «Рерика». Франкам, поддерживавшим в то время тесные отношения с ободритами и знакомыми с данами лишь по военным столкновениям, город должен был известен или в славянской форме его названия, или в существовавшей для него подобно Ольденбургу и Мекленбургу немецкой кальке-переводе. Само слово «Рерик» в таком случае должно было происходить всё же из языка ободритов, а не данов.

Взглянув на современную карту Германии, мы найдём небольшой городок с названием Рерик на побережье между Ростоком и Висмаром, как раз в бывших ободритских землях. До сих пор у самого берега моря там ещё видны остатки древнего славянского крепостного вала.

Высота вала внушительна ещё и сейчас, хотя на самом деле то, что сохранилось до наших дней – лишь маленькая часть некогда полусферической крепости. Большая её часть за века обвалилась в море вследствие естественных природных процессов.

Однако торопиться отождествлять эту славянскую крепость на берегу моря с Рериком всё же не стоит. Своё современное название этот городок получил лишь в 1938 году, а до этого назывался «Альт Гарц». Слово «Гарц» в названии происходит от славянского «гард», «гардец», то есть «город, крепость», приставка же «Альт» (нем. «старый») дана в противовес соседнему поселению «Ной Гарц», то есть старая и новая части поселения Гарц. В «Рерик» Альт Гарц переименовали по весьма простой и банальной причине. В конце 1930-х в результате политики национал-социалистической партии Германии в немецком обществе были крайне популярны идеи о возрождении наследия древних германцев. И поскольку во Франкских анналах упоминался эмпорий «на языке данов называвшийся Рерик», то это трактовали так, что и сам город был германским.

Для доказательства превосходства германцев над «славянской биологической массой» в это время в Германии применялись попытки продвижения в исторической науке идей крайнего норманизма – признания всех политических, технологических и культурных инноваций, достижений и инициатив исключительно якобы существовавшей над славянами прослойки германских господ. Такая схема, при которой славяне рассматривались как «нация рабов», а германцы как «нация господ», представлялась как единственный возможный и естественный ход истории на протяжении тысячелетий (Пауль 2014-2).

Остатки славянского городища на берегу моря в современном городе Рерик

В 1934 году известный немецкий историк своего времени, Роберт Бельтц, занимавшийся изучением славянских археологических памятников и находок в Мекленбурге, опубликовал статью, в которой высказывал предположение о тождественности крепостных валов в деревне Альт-Гаарц с городом Рериком, известным по Франкским анналам 808 года. Местный чиновник Фридрих Хильдебрандт, ответственный за этот административный округ, тут же организовал проведение Р. Бельтцем археологических раскопок. «Детальное археологическое исследование», как они сами назвали это мероприятие, не заняло и месяца. Было проложено всего две небольших траншеи по валу и рядом с ним, в результате чего было найдено несколько черепков славянской керамики разных типов и выявлена деревянная конструкция вала. Роберт Бельтц, уже подозревавший нахождение Рерика в этом месте ещё до проведения раскопок, частично на основании искреннего заблуждения и недостаточных знаний, а частично – из обычного шовинизма – подтасовал результаты, выставив несколько совершенно незначительных находок за подтверждение не только месторасположения здесь исторического города Рерик, но и преподнеся их как указывающие на то, что населением и строителями крепости были скандинавы. Причина подтасовки лежала, с одной стороны, в уверенности Р. Бельтца в германском происхождении слова «Рерик» (от какого точно германского не только слова, но и даже языка, он при этом не знал). С другой стороны, у него вообще были большие сомнения том, что славяне, бывшие, по его мнению, лишь историческим материалом создававших европейскую историю германцев, в принципе были в состоянии сами построить крепостной вал со сложной внутренней конструкцией и производить качественную керамику, обнаруженную при раскопках.

В 1938 году две соседние деревни – Альт Гаарц и Вустров – обе, имеющие славянские названия – решено было объединить в один административный пункт, имеющий с этих пор статус города. Новому городу, возникнувшему в «новую эпоху», решено было дать и соответствующее эпохе имя, возвеличивающее славные деяния «древнегерманских» предков (хотя, судя по тому, что деревня с изначально славянским названием Гаарц после немецкой колонизации была разделена на «Старый Гарц» и «Новый Гарц», что было характерной чертой при делении позднесредневековых мекленбургских деревень на славянскую и немецкую части, жители «Старого Гарца» должны были восходить как раз к славянской части населения деревни). Названием этим, по весьма далёким от научных вопросов причинам, было выбрано Рерик. Первого апреля 1938 года в ростокской газете вышла статья доктора В. Маттена, в которой он, основываясь на подтасовках Р. Бельтца 1934 года, развивал его мысль о великом германском, «викингском», прошлом маленькой и ничем не примечательной до этого рыбацкой деревни Альт-Гарц. Для показазательности, приведём её текст:

Рерик, крепость викингов

Южнобалтийский курорт Аль-Гаарц, до последнего времени бывший тихой идиллической рыбацкой деревушкой в заливе Зальцхафф, сменил своё имя. Около семи столетий его название было на устах моряков, для которых мощная башня его нижнесаксонской церкви служила ориентиром. Первые немецкие поселенцы, появившиеся здесь после победоносных войн Генриха Льва, переняли это название от вендов, ведь Гаарц – это славянское слово для обозначения крепостного вала. Альт-Гаарц было, таким образом, не собственным именем этого поселения, а его описанием, и потому, нет ничего удивительного в том, что в Германии известно 14 поселений с названием Гарц или Гаарц. Исконное же северогерманское название возведённой на этом месте крепости было Рерик, так что совершенно справедливо и очень практично, что применявшееся до сих пор название уступает место более древнему, исконному.

Наверняка, некоторых возникнет вопрос, почему же сейчас внимание вдруг заостряется на давно забытом названии Рерик? В том заслуга двух людей: наместника третьего рейха Фридриха Хильдебрандта и «Нестора» исследований мекленбургской древней истории, профессора Роберта Бельтца (Шверин). В1934 году профессор Бельтц опубликовал в «Мекленбургском ежемесячнике» своё предположение о том, что гора Шмидеберг в Альт-Гаарце, ранее называвшаяся «замковой горой», является остатком руин крепости Рерика, с первым упоминанием которой во времена Карла Великого, Мекленбург впервые появляется на страницах немецкой истории. В результате было принято решение срочно провести планомерное научное археологическое изучение, пока последний остаток вала не стал жертвой зимних штормов. В связи с этим он обратил внимание на то, что часть вала была уничтожена в результате большого штормового наводнения 12–13 ноября 1872 года, когда, по рассказам рыбаков, из земли вымыло многочисленные тёмные столбы и балки.

На этом основании наместником третьего рейха Фридрихом Хильдебрандтом профессору Бельтцу было поручено провести планомерные раскопки. Они были произведены в мае 1935 года, о чём в «Ростокском вестнике» был опубликован подробный отчёт. Результаты этих основательных археологических раскопок можно вкратце подытожить следующим образом:

1) Горда Шмидеберг в Альт-Гаарце действительно является остатками крепостного вала, возведённого на природной возвышенности.

2) Крепость была возведена техникой, до сих пор неизвестной в Мекленбурге и представляла из себя 4-слойную конструкцию из деревянных балок и тонких сучьев, скреплённых поперечными досками.

3) Черепки найденной керамики отчётливо можно отнести к двух разным культурам. Простые, изготовленные в ручную и украшенные извилистыми линиями горшки соответствуют примитивной славянской культурной эпохе. Другие черепки напротив являются образцами изящной, изготовленной на гончарном круге продукции, украшенной при помощи ремня бороздками и изысканным профилированием, известными нам как нордическая культура раннего Средневековья. Также, считаем важным упомянуть и о бросающихся в глаза многочисленных находках конских костей.

В каждом из этих пунктов профессор Бельтц видел доказательство своему предположению о том, что ему действительно удалось найти в этом месте Рерик – нордическое торговое поселение Рерик, которое он ставит в один ряд с Хаитабу, Йомсбургом и Трусо у Эльбинга. В эпоху величия викингов, которую примерно можно отнести к 800-1050 годам, эти города контролировали торговлю на Балтике. Однако Рерик был самым древним из этих укреплённых портов и одновременно предшественником часто упоминающегося в наши дни Хаитабу, выдающиеся валы крепости которого отчётливо выделяются на местности к югу от города Шлезвиг.

Но что мы вообще знаем о Рерике?

К сожалению, не много, ведь известно лишь два упоминания его во Франкских анналах, приписываемых знаменитому биографу Карла Великого, Эйнхарду. В них под 808 годом сообщается о датском короле Гёттрике, напавшем на верного союзника франкского императора, ободритского князя Трасико. «Перед тем, как вернуться, Гёттрик разрушил торговое поселение на берегу моря, на датском языке называвшееся Рерик или Рерих, приносившее ему доход выплатой налогов, вывез оттуда купцов и морем вернулся в порт Слистроп». В том же источнике далее сообщается под годом 810 о том, как Трасико был убит в Рерике по приказанию Гёттрика.

Скупые сообщения источников наполняются жизнью лишь при сопоставлении их с историческими событиями того времени. Карл Великий смог победить героически отважное племя саксов лишь потому, что нашёл славянских союзников ободритов в их тылу. Видукинд в свою очередь неоднократно укрывался у своего шурина, датского короля Зигурда. В 798 году норманны, которых франкский хронист называет «нордлюди», были разбиты объединёнными силами франков и ободритов под предводительством Трасико. «In loco, qui Suentano vocatur» – стоит в источнике. Место сражения одни учёные относят к реке Швентине в Гольштайне, а другие к Шванте в округе Шваан. В 804 году Трасико был утверждён верховным правителем ободритов и одарён землями к северу от Эльбы франкским императором на тинге в Холленштедте, южнее Харбурга.

Мстителем за саксонцев выступил в 808 году племянник Видукинда, датский король Гёттрик. Он был настоящим викингом и морским королём, опустошавшим вместе со своим флотом вражеские берега. Богатый торговый город Рерик стал его добычей потому, что его разрушением он мог нанести серьёзный урон своему ненавистному врагу. Какому племени принадлежали купцы, перевезённые им на свою родину, в Шлеи, франкские источники не упоминают. О вендских купцах в то время никто не слышал, так же, как и о вендских мореходах или вендских градостроителях. По тому, что жители Рерика платили ободритскому князю высокие налоги, можно заключить, что они принадлежали к другому племени. Если бы они были земляками франкского хрониста, то он подчеркнул бы это. Так что, очень вероятно, что они также были северными людьми или фризами.

И действительно, на северном побережье датского острова Зееланд существует местечко Рёрвиг, положение которого у узкого входа в большой залив очень напоминает Альт-Гаарц. Также и на норвежском острове Викен, тоже в узком проливе, находится поселение Рёрвик. Лингвистическая этимология слова Рёрвик – «порт в узком проливе» – очень близка. В наречии фризских моряков, нередко из Дорестада по Рейну плававших в Майнц, из северогерманского Рёрвика мог получиться Рерик.

Подводя итог приведённым выше фактам, стоит вслед за профессором Бельтцем признать, что в Альт-Гаарце была найдена древняя нордическая торговая крепость Рерик и в наше время, когда мы снова испытываем гордость за наследие нашей нордической крови, стоит воздать благодарность наместнику третьего рейха Фридриху Хильдебрандту за то, что названием Рерик он вернул к жизни героические времена викингов.

Доктор Вальтер Маттен, Рерик[4].

Несмотря на дату публикации, шуткой данная статья вовсе не являлась, но была прекрасной иллюстрацией фальсификации истории в угоду идеологии. Как можно убедиться из статьи, Альт-Гаарц был переименован в Рерик с единственной целью – стереть славянские следы истории этого места, заменив их мнимыми «викингскими», «нордическими». Показательны и сами критерии, по которым, профессор Бельтц отличал славян от викингов. Не допуская, что славяне в состоянии были возвести крепостной вал с деревянной конструкцией из скреплённых «колодцем» досок, заполненных землёй и сучьями, он, конечно, попросту не знал, что уже очень скоро, после войны, в результате раскопок многочисленных славянских крепостей в Мекленбурге, выясниться, что это техника как раз и была характерной для местных славян.

Не менее любопытны, правда, более для психологов, чем археологов, и критерии, по которым профессор различал славянскую и германскую керамику. Та, что покрасивее и выполнена на гончарном круге – ясное дело, могла быть только германской, а вот эта, лепная, попроще – ну, это, похоже, славянская. В действительности же вся керамика, найденная в Альт-Гаарце, была славянских типов (Corpus 1a, S. 22, 23).

Разгадка «двух разных культур», так ясно и отчётливо увиденных Р. Бельтцем в альт-гаарцкой керамике, проста. Раннеславянская керамика типа менкендорф, хоть и не была лепной, но, изготовленная на медленном гончарном круге, вполне естественно была менее изящна, чем найденные здесь же позднеславянские типы. Однако вся найденная в Альт-Гаарце керамика была славянской – «Нестор» мекленбургской истории ошибся. Впрочем, похожей на «высокую героическую нордическую культуру» она ему показалась отнюдь не случайно. Как стало известно в дальнейшем, средневековая скандинавская керамика была гораздо более низкого качества, чем керамика балтийских славян, в результате чего славянские типы и технологии со временем были переняты скандинавами и вытеснили в Дании и значительной части Швеции примитивные местные лепные типы. Другими словами, подобные заимствования и различия в культуре действительно имели место на Балтике в данный период, но только сам ход истории был полностью противоположен тому, что так хотелось увидеть Р. Бельтцу.

Для доказательства германского происхождения не имеющего ясной германской этимологии и прямых аналогий в топонимике названия Рерик исследователям того времени все средства казались хороши. В 1938 году доктор В. Маттен убеждал читателей, что название Рерик происходит от скандинавского названия поселения у узкого входа в залив «Рёрвик». В 1938 году, уже после переименования города, опубликовал новую статью о Рерике и сам Роберт Бельт. Эта его статья была отзывом приведённую выше публикацию В. Маттена о раскопках в Альт-Гаарце в ростокской газете. Приведём её перевод.

Рерик и Трасико.

Два имени нашей древней истории

В великое время национального пробуждения, которое мы сейчас переживаем, вырвано из векового забытья и вновь возвращено к жизни переименованием великолепнейшего места на нашем берегу, славное имя из истории нашей – имя это Рерик. Здесь у старого Альт-Гаарца, и только здесь на всём нашем побережье, обнаруживаются все признаки, необходимые для определения местоположения древнего торгового центра 808 года: нахождение его в ободритских землях и прямо у моря; подходящий, защищённый порт, какие требовались и выбирались в то неспокойное время и защищающая его мощная и надёжная крепость, как и выявленное при раскопках 1935 года вендско-викингское поселение рядом с ней.

Здесь же мы хотим рассмотреть само название и важность его для нашей истории и, следовательно, для нас самих. Сегодня мы знаем, что Мекленбург был землёй древних германцев, и что эти германцы ушли во время Великого Переселения Народов, дойдя до самой Африки. В итоге их родина пришла в запустение. Понемногу в эти, никем не занятые края стали проникать славянские венды – не как завоеватели, а в результате терпеливого освоения – и осели повсюду, восточнее Эльбы. В 800 году германцы взяли реванш. Карл Великий сплотил немецкие племена в единое могущественное государство и одновременно скандинавские морские народы в лице викингов направились с торговлей и завоеваниями к южному побережью. Политика империи Карла Великого была направлена на восток, а данов, под предводительством короля Гёттрика – на юг, так что местом, где их интересы пересеклись, стала наша земля. Датский торговый город на нашей земле означал ни что иное, как первый шаг к возвращению германства в лишённую его, ставшую ему чужой, страну, и, одновременно, поставило перед Мекленбургом вопрос, быть ли ему датской или немецкой землёй. Вот что значит для нас Рерик.

Здесь сплелись интересы и здесь, в этой первой битве, было вынесено решение. На человека, повлиявшего на это решение в немецкую сторону, практически не обращалось внимания, и он был забыт, как был забыт Рерик. И потому ему будут посвящены дальнейшие слова – ему, германскому князю ободритов Трасико.

Но начнём с имени Рерик. Слово чужого, отдающего древней строгостью, звучания. Однако это – наиболее древнее название города, известное в нашей земле: лишь 160 лет спустя станет известен Мекленбург, 200 лет спустя – Шверин. Слово это не славянское. Анналы Эйнхарда, наш единственный источник, подчёркивают, что название было датским (lingua danica) и родственные ему формы известны в северогерманском повсеместно.

Уже в I веке упоминается Берик, князь гепидов, в 857 году земли в районе Эйдера от датского короля Хорика получает фризский князь Рорик, в 860 шведский викинг Рюрик основывает Русское государство, к этому же ряду относится и Гёттрик; нордический Рёрекр должен быть идентичен Рерику. Ясно значение второго слога рик – германское «могущественный», «богатый», как нам это известно по Хайнрику и т. п. В чём заключается это богатство, поясняет первый слог: Гёттрик – «богатый добром», Дитрик – «богатый народом», Хайнрик – «богатый землями», то есть – звучное мужское имя. Того же следует ожидать и от Рерика, хотя толкование здесь сложнее, потому что в основе стоит сокращение; если оно происходит от reiki = «богатство», «власть», то Рерик означает «богатый властью», что удобнее передать словом старого придворного стиля «великовластный».

Нет ничего странного в том, что личное имя предстаёт как название города – как раз в славянской языковой среде такое явление было повсеместным. Названия на – an (Schwaan, Rogahn, Bellahn и т. д.) и – un практически все происходят от личных имён.

Таково моё мнение. Кроме него существует ещё и другое (газета «Rostocker Anzeiger», 1 апреля, 1938). В содержательной статье об основании города Рерик, доктор В. Маттен указывает на названия Рёрвиг на острове Зееланд и Рёрвик в Норвегии, которые он толкует как «портовая гавань в узком морском проходе». Это бы хорошо подходило для нашего Рерика, и потому я и упоминаю это здесь.

С Рериком связано и другое имя, уже упоминавшегося выше его владельца Трасико. Он был первым мекленбургским князем, отметившимся в истории конкретными действиями. Воинственный муж, победитель северных саксов на реке Свентине в 798 и завоеватель крепости смельдингов Глаизин в 809, мудрый политик, в союзе с Карлом Великим подчинивший себе других славянских князей и создавший ободритское государство, он был также и злейшим врагом наступавшего на юг датского короля Гёттрика, которому он дал отпор и который приказал убить его в Рерике в 810 году. Однако нашей целью является не рассмотрение этих исторических деталей, как бы привлекательны они ни были. Нас же сейчас интересует лишь само имя и то, что из него можно заключить. Это имя также не славянское, настолько же не славянское, как и Рерик, а истинно германское. Корень thrasa = «смелый», «отважный», в сочетании с другими частями было очень распространено, например, Трасимунд, как звали вандальского короля. Также распространено было и окончание – ико, так что невозможно точно определить к какому племени принадлежало имя Трасико и потому неясно, был ли его носитель немцем (франком, фризом или саксонцем) или же скандинавом (видимо, даном). Кроме этого, Трасико и второй ободритский князь, также ставший жертвой Гёттрика, его повесившего, носил истинно германское имя Годлаиб. И это открывает нам окно в нашу древнюю историю.

Славяне – народ, не имеющий политической инициативы. Это было замечено давно. Не кто иной, как так называемый Нестор Киевский, в знаменитой русской хронике (около 1100) говорил, что славяне не созданы быть господами, всюду, где они появлялись на страницах истории, это происходило под чужеземным господством. В первую очередь это относится к уже упоминавшемуся выше основанию Русского государства викингом Рюриком, то же можно сказать и о политических образованиях славян Германии, это же верно и для большого, доходившего уже очень рано, около 600 года, до средней Германии, славянского государства франка Само и возникновении в Х веке польского государства, основатель которого, Мешко, именовался также и нордическим именем Даго, и потому может также называться норманном. Повсюду одно явление – прослойка германских правителей над славянской массой – которое мы находим сейчас на пороге истории нашей страны. Её представителем в этом случае был наш Трасико. И он неотделим от Рерика. В немецком источнике мы найдём, что ободритов называлиререгами (Адам Бременский) – по всей видимости, потому, что Рерик выглядел их главным городом. И это могло восходить лишь ко временам Трасико, ведь позднее, когда Рерик уступил место торгового центра западной Балтики Хаитабу, это место потеряло своё значение и на его фоне возвысился удачно расположенный Мекленбург. Если же возникнет желание запечатлеть эти исторические события в названии одной из улиц нового города Рерик, то эту улицу без сомнения можно было бы назвать «улицей Трасико».

По всей видимости, лингвистические «упражнения» Р. Бельтца, пытавшегося связать с городом все известные ему и звучащие, по его мнению, «по-германски» слова, вызвали определённые сомнения среди немецких учёных даже несмотря на общий патриотический подъём, царивший в Германии тех лет. В 1939 году немецкий лингвист и исследователь германских древностей Вилли Крогманн, уже знакомый читателям по опубликованной им годом ранее «экзотической» этимологии этнонима «ободритов» от и.-е. «водор», опубликовал статью, в которой, проанализировав изыскания уже известных нам Р. Бельтца и В. Маттена, предложил ещё одну, очередную германскую этимологию Рерика, но более отвечающую лингвистическим требованиям – он предложил выводить название от древнегерманского «rauza», в исландском языке перешедшего в форму «reyrr» и обозначающего «тростник» (Krogmann 1939).

Странным образом, эта, предложенная В. Крогманном этимология, не подверглась в дальнейшем пересмотру, подобно тому, как после второй мировой войны были переосмыслены результаты археологических раскопок Р. Бельтца, и, несмотря на очевидную необъективность тогдашнего исследования, была принята историками и археологами ГДР. Русскоязычные читатели могли узнать о ней в 1985 году из статьи «главного археолога» тогдашнего ГДР, Йоахима Херрманна, в переведённом с немецкого на русский сборнике «Славяне и скандинавы» (Херрманн 1986). Однако, несмотря на то, что в пользу такой версии высказались наиболее авторитетные исследователи балтийских славян ГДР и позже Германии, в том виде, в котором она была предложена, этимологию эту нельзя назвать научной.

Даже оставляя за скобками совершенно явное желание исследователей вывести слово «Рерик» из германского языка, фальсифицируя факты, главный недостаток такого исследования заключается в том, что при выведении этимологии возможные славянские этимологии славянского (!) города вообще не принимались в расчёт. Не предпринимались и попытки анализа сообщения Франкских анналов и объяснения противоречия германской этимологии с появлением «ререгов» как самоназвания ободритов и объяснения хронологической нестыковки между исчезнувшим в начале IX века городом и появившимся в конце XI века названием племени.

Славянская этимология для этого слова также вполне возможна и предлагалась неоднократно славянскими исследователями, начиная ещё с позапрошлого века – эта этимология связывает название города ободритов с западнославянским названием сокола «Рарог». Наибольшую популярность эта этимология получила среди последователей «антинорманисткой» теории происхождения варягов и использовалась как аргумент в пользу трактовки родового знака Рюриковичей, «трезубца», как стилистическое изображение пикирующего вниз сокола. Не вдаваясь в детали, можно отметить, что лингвистических препятствий для принятия этой версии нет, как и для «датской» этимологии. Исследования мекленбургской топонимики выявили наличие перехода начального слога Ра– в диалекте балтийских славян в Ре– (что сохранилось в поморских топонимах Reckenitz, Rederanche, Rekentin, Retemitze, возводимых исследователями к западнославянским праформам Rak-nici, Radoraky, Rak-tin, Ratimici соответственно) (Foster/Willich, 2007, S. 77). Так же известны и случаи перехода последнего слога – рок в дравено-полабском в – рик, что даёт лингвистические основания предполагать, что слово «рерик» в диалекте ободритов могло быть тождественно западнославянскому названию сокола «рарог».

Сам образ хищной птицы был крайне популярен у балтийских славян и встречается как в письменных источниках, начиная с описания изображений орлов на башне крепости главного славянского языческого храма Арконы, и бывших священными символами, на защиту которых, по словам Саксона Грамматика, полагались защитники крепости, так и известных из археологических находок украшений с мотивом хищной птицы. Однако стоит указать и на куда более существенный недостаток «славянской» этимологии, чем лингвистическое обоснование – полное отсутствие аналогов этому топониму как в землях ободритов, так и в землях балтийских славян вообще.

Предметы и украшения с мотивом хищной птицы, найденные в землях балтийских славян: 1) Деммин (чрезпеняне/руяне/ поморяне); 2) Деммин (чрезпеняне/руяне/поморяне); 3) Занцков (чрезпеняне/руяне/поморяне); 4) Любек (вагры/ободриты);5) Щецин (поморяне); 6) Щецин (поморяне); 7) Вроцлав (поляне); нижний ряд – Волин (поморяне) (по: Schoknecht 1987; Fillipowiak/ Gundlach 1992)

В действительности, если бы слово «Рарог» было привычным обозначением сокола на языке ободритов, то можно было бы ожидать известность его и среди других многих сотен произошедших из северо-лехитских наречий топонимов южной Балтики, чего на самом деле не произошло. Уникальность топонима в этом случае указывает на необходимость более детальных исследований, которые, в свою очередь, должны содержать сравнение аргументов «славянской» и «датской» версий в контексте сообщения Адама Бременского о наименовании ободритов «ререгами» в XI веке. Остаётся лишь надеяться, что проведённые в будущем уже научными методами новые исследования этимологии названия Рерик позволят выявить, какая из версий – германская, славянская, или же и вовсе совсем иная – является наиболее обоснованной.

История поисков Рерика в Германии началась давно. Город искали и «находили» в разных местах, однако лишь археологические исследования 1990-х годов позволили подтвердить догадки реальными фактами. Уже в конце 1970-80-х годов на основании многочисленных случайных находок на поверхности сельскохозяйственного поля возле деревни Гросс Штрёмкендорф археологам стало ясно, что на этом месте должно было находиться нечто очень существенное. Проводившиеся в начале 1990-х раскопки открыли огромный, растянувшийся в общей сложности более чем на 20 га, торгово-ремесленный центр с пристанью и могильником – одно из самых больших ранних западнославянских поселений вообще (Wiertzichowski 1993). Даже если не принимать в расчёт территории, занимаемые принадлежащими к поселению кладбищами, поселение в Гросс Штрёмкендорфе в 2 раза превышало по площади датские города Хайтабу и Рибе в того же периода (Jöns 2000, S.209). Любопытно, что археологические раскопки в Хайтабу при этом показали усиление значения поселения к середине IX века, что можно связать с притоком торговцев из ободритского Рерика (Jöns 2000, S. 201–213).

Значительная часть славянского эмпория в настоящее время находится под водой, но даже проведённые на сухопутном участке исследования более чем оправдали ожидания учёных. В то время как население торгового центра проживало в очень скромных и малокомфортных землянках (Tummuscheit 2011), здесь было найдено немалое количество дорогостоящих и импортных вещей и ремесленных мастерских со следами текстильного производства, производства гребней на импорт, обширного производства керамики, кузнечного и ювелирного дела (Wiertzichowski 1993), обработки янтаря (Wiertzichowski 1999, S. 153171) и стекла (Pöche 2005). Последнее ремесло, подтверждённое 1724 стеклянными находками, представляло из себя производство высоко ценившихся в то время стеклянных бус из импортированного предположительно из франкской империи стекла.

Однако ещё более ценными для истории оказались дендрохронологические анализы сохранившихся брёвен колодцев поселения, по которым удалось установить 3 фазы существования торгового центра. Первая фаза указывала на его основание в 735–736 годах, вторая – на обновление и расширение поселения и основание могильника в 760 г., третья же датируется 780–811 годами, после чего поселение прекратило своё существование, более не обновлялось и не перестраивалось. Представшая, таким образом, картина существования крупного торгового центра на территории проживания племени ободритов, основанного в первой половине VIII века, достигшего наибольшего расцвета в его конце и прекратившего существовать в первой четверти IX века, практически не оставляла археологам сомнений – поселение в Гросс Штрёмкендорфе с большой долей вероятности должно было быть легендарным ободритским городом Рерик, разрушенным датским королём Готтфридом в 808 году.

Большое число импортных дорогостоящих вещей, найденных в Гросс Штрёмкендорфе, подтверждают его значение, как известного по всей северной и центральной Европе торгового центра. Наиболее тесные торговые связи поддерживались в то время с Франкской империей и зависимой от неё Фризией, что хорошо сходится с письменными источниками, сообщающими о тогдашнем союзе франков и ободритов. Принимая во внимание, что северная часть Саксонии, Нордальбингия, Вигмодия и, возможно, часть Барденгау, входили в то время в королевство ободритов, присутствие в эмпории саксонских купцов, вещей и керамики, кажется также вполне естественным. Близкие торговые отношения, судя по многочисленным находкам скандинавских фибул и нескольких находок керамики, должны были поддерживаться, несмотря на конфликт 808 года, и с данами. Известная по Франкским анналам встреча Дражко с Готтфридом в 809 году в Рерике говорит о том, что отношения с Данией не были прерваны ободритами после войны. Не менее интересным, чем подтверждение слов франкской хроники археологией, кажется и возможная находка в могильнике «Рерика» керамики ладожского типа (Brorsson 2010, S. 43), которую в этом случае можно бы было рассматривать как указание на контакты ободритов с землями словен в будущей северо-западной Руси уже в конце VIII века. Впрочем, по оценкам некоторых русских специалистов, находка эта является спорной. Более уверено о связи Рерика с восточной Европой в это время говорят находки в поселении арабских серебряных монет (Müller-Wille 2011, S. 235). А находка в Гросс Штрёмкендорфе куронской керамики показывает, что торговый маршрут из ободритских земель в восточную

Европу уже в VIII веке проходил по морю, с остановками на территории современной Латвии.

Мекленбург как великий город ободритских королей

Несмотря на то, что торгово-ремесленные поселения раннего Средневековья были местами скопления больших денежных средств и роскоши, сами ремесленники проживали в них очень скромно. Высшая славянская знать, как правило, устраивала свои резиденции в хорошо защищённых крепостях. Столицей ободритских князей была крепость Мекленбург, находившаяся в 13 км от эмпория в Гросс Штрёмкендорфе, немного южнее современного города Висмар.

Посетивший в конце X века земли балтийских славян еврейский купец Ибрагим ибн Якуб оставил некоторые сведения об ободритах. Их короля Накона он ставит в один ряд с самыми сильными и влиятельными славянскими правителями того времени:

«Славянские земли простираются от Сирийского [т. е. Средиземного] моря до океана на север… В настоящее время у них имеется 4 короля: король болгар; Буислав, король Праги, Богемии и Кракова; Мешко, король севера, и Накун, на крайнем западе. Земля Накуна граничит на западе с саксами и частично с мерманами [т. е. норманами – данами]. Его [Накуна] земля дешева и богата конями, так, что их оттуда экспортируют. Они полностью снаряжены оружием, а именно панцирями, шлемами и мечами.

От крепости до границы – 10 миль, до моста – 50 миль, а мост этот деревянный, длина его составляет одну милю и от этого моста до крепости Накуна – около 40 миль. Крепость называют Аззан[5], что значит большая крепость, а южнее Аззана находится ещё одна крепость, построенная в пресноводном озере…Войска проникают в землю Накуна лишь с большим трудом, так как вся его земля состоит из лугов, чащ и болот» (Ибн Якуб/Аль Бекри: перевод с немецкого автора).

Несмотря на трудности с однозначным прочтением названия крепости Накона, из рассказа ибн Якуба следует, что на славянском языке столица ободритов называлась «большой крепостью». То же, независимо от арабского источника, подтверждают и немецкие хронисты. Адам Бременский сообщает о «городе ободритов Магнополе» (Адам, 2-22(18)), что в переводе также означает «большой город». Гельмольд называет столицу ободритов кроме латинской формы Магнополь, ещё и Микилинбургом или Михилинбургом, что значило «большую крепость» или «большой город» на старосаксонском диалекте. Славянское название крепости, хоть оно и не было зафиксировано в источниках, таким образом, могло звучать как «Велигард» – «большая крепость». По саксонскому названию столицы ободритов Мекленбург становится сначала названием одноимённого небольшого господства, а к началу XIV века и названием всего, зависимого от саксонских герцогов, мекленбургского княжества. В настоящее время название княжества перешло в название одной из федеративных земель современной Германии, которым обозначают западную его половину – исторические земли ободритов, подконтрольные им до немецкой колонизации.

Остатки крепостных валов бывшей столицы ободритов и по сей день можно увидеть в деревне Мекленбург недалеко от города Висмара.

Постойка крепости относится к началу VII века. С тех пор она постоянно использовалась и была перестроена не менее семи раз. Археологические раскопки, проводившиеся на крепостном валу в 1970-х годах, показали, что название «великой крепости» Мекленбург носил по праву. Как отмечает немецкий археолог Петер Донат: «ни одна из известных княжеских крепостей ободритов не может сравниться с Мекленбургом ни по величине, ни по ширине укрепительных сооружений» (Donat 1984, S. 104, 105). Внутренняя площадь её составляла около 1,4 га, а на постройку требовалось, по разным расчётам, от 85 000 до 120 000 рабочих дней. По подсчётам археологов, 500 рабочим, таким образом, пришлось бы трудиться над её возведением не менее года. Привлечение такого количества ресурсов на продолжительный срок не могло осуществиться за счёт одних лишь жителей крепости и потребовало бы сбора ресурсов со многих окрестных территорий, что указывает на возможное изначальное планирование этой крепости, как княжеской.

Возможно, перенесение столицы князем Генрихом в Любек было связано с изменением ландшафта. В славянские времена крепость могла иметь выход к морю в том месте, где сейчас протекает Валленштайнский канал, соединяющий Шверинское озеро с Висмарской Бухтой. Едва ли он мог быть «приморским городом», подобно Старигарду, Любеку или Рерику, так как если соединяющий Мекленбург с морем пролив и был в Средневековье ещё судоходен, то скорее всё же не для больших морских кораблей, а лишь для способных передвигаться по узкому мелководью однодревок. Но и в таком случае, это облегчало бы сообщение столицы с приморскими эмпориями, с которых ободритские князья собирали налог.

Мекленбургская крепость не утратила своего оборонительного значения и после перенесения столицы, и в 1160-м году снова выступает как одна из главных ободритских крепостей. Во время второго крестового похода на славян князь Никлот, осознавая невозможность защитить все свои города, приказал сжечь её вместе с другими своими крепостями: Иловом, Добином и Зверином. Через три года после этого Мекленбург упоминается, как занятая немцами крепость, из чего можно предположить или неполное её уничтожение в 1160-м, или восстановление её на том же месте немцами. Ещё через год, в 1164-м, сыну Никлота Прибиславу удалось отвоевать Мекленбург у немцев, вернув себе наследство отца. Впоследствии город служил резиденцией сыну Прибислава, князю Генриху Бурвину, а окончательно крепость выходит из употребления в середине XIV века.

Учитывая древность и значимость этого города в славянские времена, можно было бы ожидать впечатляющих находок, если бы… внутренняя площадь крепости не использовалась местными жителями как кладбище. Из-за этой, не слишком понятной идеи устройства кладбища на одном из самых значительных исторических и археологических памятников северо-восточной Германии, масштабных археологических исследований внутренней площади городища не проводилось. На территории не занятой кладбищем и непосредственно примыкающей к валу были найдены хорошо сохранившиеся остатки домов, множество славянской керамики и бытовых предметов – пряслиц, ножей, деревянных и железных инструментов, шпор и т. д. Интерес представляет разве что бронзовый диск с изображением зверя и писало.

В конце XI или самом начале XII века столица ободритов из Мекленбурга переносится в Любицу, находившуюся на границе ободритских и варских земель.

Пархим – торговый город на южной границе

Ещё один крупный экономический и политический центр земли ободритов располагался на юге их земель, вблизи границ с племенами линонов и лютичей. В районе современного немецкого города Пархима в славянские времена существовало две крепости. Одна из них находилась в самом центре современного Пархима, другая – в расположенном в 4,5 км к востоку от Пархима поле Шарцин на острове в озере Лёддиг.

Подобно большинству других славянских торговых центров в Германии, поселение на озере Лёддиг было открыто случайно лишь в 1975 году. Раскопки проводились в 2 этапа в 1981–1991 и 1996–1999, в общей сложности 15 лет и дали превосходный и очень интересный материал. Находки в окрестностях Шарцина следов поселений римского периода, эпохи Великого переселения народов, ранне-, средне– и позднеславянского периодов говорят о долгой истории заселения этих мест до немецкой колонизации. Однако наибольшего значения Шарцин приобретает после возведения в 1030-х годах крепости на острове в пересохшем ныне озере Лёддиг. Дендрохронологический анализ бревен показал, что разрушена эта первая крепость была уже в 1050-х годах.

Реконструкция торгового поселения на озере Лёддиг (по: Paddenberg 2012)

Вскоре после этого крепость была восстановлена и просуществовала здесь до первой четверти XII века. В определённом смысле шарцинская крепость представляет из себя уникальное на юге Балтики явление, так как речь здесь идёт об укреплённом крепостными стенами торгово-ремесленном поселении-эмпории, а не княжеской ставке. Другие эмпории балтийских славян, находящиеся в основном на морском побережье, крепостных стен не имели. Возможно, различия в обустройстве поселений ремесленников и постоянных рынков на юге и севере ободритских земель были продиктованы различиями в политической обстановке и безопасности границ. В то время, как Гельмольд сообщал, что вары совершенно не бояться возможных, также нередких, нападений данов в прибрежных регионах, и, будучи к ним привычными, не заботятся о постройке крепких и долгосрочных жилищ, войны с саксами представляли для ободритов куда большую опасность. Эти войны шли непрерывно с середины IX века, в X веке закончившись чередой значительных поражений ободритов и попаданием их в вассальную зависимость от саксов. Расположенный на юге ободритских земель торговый центр на озере Лёддиг находился недалеко от границы с Саксонией. Находки из торгового центра подтверждают присутствие здесь христиан, а большое число западноевропейских товаров указывает на саксонских купцов, как одних из основных торговых партнёров местных славян. По рекам Эльбе и Эльде из Саксонии сюда можно было добраться в кратчайшие сроки. Водное сообщение облегчало перевоз товаров, однако не менее быстро в расположенный на границе рынок могло дойти и вражеское войско. Крепость в Пархиме была возведена раньше Шарцинской, однако изучена до сих пор очень слабо. Можно предположить, что пархимская крепость изначально имела тоже значение, что и прочие славянские княжеские ставки, расположенные вблизи не укреплённых эмпориев – предоставляла убежище и защиту местным купцам в случае нападения и собирала налог с торговли. В XI–XII веках должны были произойти какие-то крупные изменения: или пархимская крепость была в это время разрушена, или же ввиду напряжённости обстановки на границе потребовались дополнительные средства к обеспечению безопасности торгового-центра в виде собственной крепости.

Население Шарцина занималось обычными для своего времени и региона ремёслами: резьбой по кости и дереву, кузнечным и ювелирным делом, обработкой кожи, изготовлением ножей, гребней, пряслиц, ножей, весов и пр. на продажу (Paddenberg 2012). Многочисленные находки весов и гирек говорят о значительной торговой активности. Предполагается, что тут же был расположен и языческий храм, подобный найденному в Гросс Радене (Keiling 1989, S. 72–80). О масштабах торговли говорят почти два десятка весов и сотни гирек, найденные в крепости. Одни из весов при раскопках ведущих в поселение ворот, что, возможно, указывает на взимание торговой пошлины уже на входе. Несколько пар ножных оков говорят о работорговле.

Продажа рабов в славянских землях была в средние века делом обыкновенным. Гельмольд описывает содержание датских рабов ободритами в городе Добин во время крестового похода на них. В столице ободритов Мекленбурге после удачных походов на данов число выставляемых на продажу датских рабов доходило до 700 в день. В тоже время, до XI века южнобалтийские славяне должны были активно покупать христианских рабов и в Саксонии. Так, Титмар Мерзебургский сообщает, что во время периода поддержания дружественных отношений с балтийскими славянами в начале XI века императору Священной римской империи Генриху II пришлось издавать даже специальный указ, запрещающий продажу христиан язычникам (Титмар VI, 28(21)).

Другая крепость находилась в самом центре современного Пархима и часть её вала сохранилась до сих пор. Детальных археологических исследований здесь не проводилось, так, что археологи осторожно датируют крепость всем славянским периодом (Wiertzichowski 2010, S.171–206). Крепость Пархима использовалась до позднего Средневековья и, по всей видимости, была преемницей разрушенной крепости в Шарцине. Особо интересных находок тут сделано не было, а вот само название города крайне любопытно.

Первое упоминание его относится к 1170 году, а наиболее ранняя форма названия записана как Пархом. Мекленбургский историк Николай Маршалк в начале XVI века оставил об этом городе следующее сообщение: «Среди их [славянских] земель находится очень много городов, среди которых – упомянутый Клавдием Птолемеем Алистос, сейчас – Пархун, названный в честь идола, изображение которого, отлитое из чистого золотого, как до сих пор ещё верят, спрятано где-то поблизости» (Annalium Herulorum ac Vandalorum, S. 178).

Макет славянской крепости Пархима в историческом музее города Пархим

Судя по выражению «ещё верят», переданные Маршалком сведения о происхождении названия города от имени славянского языческого божества опирались на традицию или представление, существовавшее в Мекленбурге ещё в его время. В начале шестнадцатого века, как указывает Маршалк в другом месте, на юге Мекленбурга ещё сохранялось славянское население (Chronicon der mecklenburgischen Regenten, S. 571). Подобные сообщение о сохранявшихся здесь следах и памяти о славянском язычестве на самом деле далеко не единичны. Так и сам Маршалк упоминал в другом месте своей рифмованной хроники о сохранении некой короны идола Радегаста в церкви города Гадебуша (Annalium Herulorum ac Vandalorum, S. 178) в то же самое время. Связь славянского прошлого крепости в народной памяти с язычеством неплохо перекликается с находкой остатков языческого храма в сопутствующей Пархиму или заменившей его на определённом этапе крепости в Шарцине. Так и форма имени языческого божества Пархун кажется слишком сходной с именем балтского бога-громовержца Перкуна, чтобы быть произвольной «народной» выдумкой. Расположение Пархима на южной границе ободритских земель, в непосредственной близости с концентрацией дославянской гидронимики (сам город стоит на реке Эльде, название которой восходит к дославянскому языку) и племени смельдингов, может быть связано с дославянским балтским субстратом и указывать на некоторые, обусловленные этим, культурные или, скорее, диалектные различия между северными и южными ободритскими землями.

Празднование 700-летия города Пархим в 1926 году (по: Kühl 1962)

Начиная с XVI века мысль о происхождении названия Пархима от имени языческого бога Пархуна была популярна в латиноязычных немецких трудах. После Маршалка в XVII веке о нём писали Бернард Латом, Конрад Дитерик и Абрахам Френцель, отождествлявшие пархимского Пархуна с прусским Перкунасом и русским Перуном. В XVIII веке Йоахим фон Вестфален разместил в своём труде и изображение пархимского Пархуна в виде стоящей на постаменте статуи, одной рукой опиравшейся на стоящего за ним быка и держащей раскалённое железо с исходящими из него молниями в другой. Голову громовержца окружал ореол в виде некого подобия лепестков, по всей видимости, символизирующий солнечные лучи или огонь, а у постамента находились сноп колосьев и коза. Любопытно, что ещё в начале прошлого века немецкие жители Пархима с большим интересом относились к славянскому прошлому своего города, так что изображение бога Пархуна-покровителя города из труда Вестфалена торжественно проносилось по улицам Пархима на праздновании 700-летнего юбилея города.

Зверин и Добин – крепости короля Никлота

Название столицы современной федеративной земли Мекленбург – Передняя Померания, Шверина, происходит от славянского «Зверин» – то есть место, богатое зверем, дичью. Предполагается, что именно Зверин имел в виду Ибрагим ибн Якуб, говоря о крепости в пресноводном озере к югу от Велигарда-Мекленбурга. Впервые название крепости упоминается в хронике Титмара Мерзебургского под 1018 годом, когда «лютичи, всегда единодушные во зле, всеми силами напали на Мстислава, своего господина, который в прошлом году не оказал им помощи в имперском походе, и, опустошив большую часть его королевства, заставили бежать его жену и невестку, а самого его, вместе с лучшими воинами, заставили укрыться под защитой города Зверин» (Титмар, VIII, 5(4)).

Впоследствии Зверин более чем на сотню лет пропадает со страниц хроник, вновь появляясь лишь в середине XII века. Эта крепость находилась на острове на юго-западном берегу одноимённого Зверинского озера. Во время второго похода Генриха Льва на ободритов около 1160 года, не имея возможности защитить свои земли, Никлот сжёг Зверин вместе с Мекленбургом, Илово и Добином, а сам отступил в крепость Вурле на реке Варнов (Гельмольд, I, 87). После завоевания ободритских земель, Генрих Лев распределил разрушенные Никлотом крепости между саксонскими графами, так, что Мекленбург достался Генриху фон Скатену, а Илов, Добин и Зверин – Гунцелину фон Хагену, который и отстроил заново Зверинскую, с этих пор уже немецкую крепость. В скором времени здесь создаётся и новое епископство, ставшее опорным пунктом к христианизации южных и восточных ободритских земель. Область Зверина осталась единственной, которую Прибиславу не удалось вернуть назад в XII веке, так что здесь было создано немецкое графство. Вернуть город потомкам Никлота удалось лишь в XIV веке, после вымирания династии графа Гунцелина. Через века на месте бывшей славянской крепости был возведён величественный дворец к этому времени уже полностью онемечившихся мекленбургских герцогов, а сам город стал столицей одной из 16 федеративных земель современной Германии, и в настоящее время носит название Шверин.

Другие сожжённые Никлотом в 1160 году крепости – Добин и Илов – находились несколько севернее Зверина. Крепость Добин был расположена на северо-востоке Зверинского озера и упоминается в связи с крестовым походом на славян. Гельмольд сообщает, что зная о готовящемся на него походе крестоносцев, Никлот стал отстраивать крепость Добин или Дубин (Гельмольд, I, 62), которую в 1148 году осадили войска Генриха Льва и датского короля Вальдемара Великого. Гельмольд сообщает, что осаждающими применялось множество машин, однако успеха добиться им не удалось. Славяне не только держали оборону, но и совершали вылазки, в результате одной из которых «убили многих данов и удобрили землю их трупами» (Гельмольд, I, 65). Именно удачная оборона Добина остановила крестовый поход на славян – не в силах захватить крепость, Генрих Лев заключил с Никлотом мирный договор, обязывавший славян принять христианство и освободить содержавшихся в крепости датских рабов. Войска крестоносцев после этого вернулись на родину, славяне же, освободив лишь самых не пригодных для работы пленников, благополучно вернулись к язычеству.

Ныне от расположенной некогда в болотистой местности на узком перешейке между Зверинским озером и озером Дёпе крепости не осталось практически и следа. Однако некоторые, сделанные в ходе раскопок находки, помогают составить некоторое представление о жизни и вкусах ободритской знати позднеславянского периода. Кроме обычных для славянских городов и поселений находок – керамики, пряслиц, инструментов, ножей, оковок ножен, гребней и прочих бытовых вещей, находки шпор, удил и подков указывают на присутствие в городе всадников (Eitel/Wiechmann 2000, S. 71). Наибольший интерес вызывает находка 35 монет, самая поздняя из которых относилась к XIII, а наибольшая же часть – к XI–XII вв. Нумизматичский анализ показал, что многие из саксонских, датских, византийских и арабских монет на самом деле были их местными имитациями, так, что Добин стал второй, после Любицы, крепостью ободритов, где археологически была подтверждена чеканка собственных монет. Исследователи не имеют общего мнения относительно того, можно ли рассматривать эти имитации в качестве фальшивок, или же они чеканились для внутреннего использования в ободритских землях, однако не менее любопытно, что часть из этих монет была превращена в подвески-медальоны (Wiechmann 2006, S. 155–182). Здесь также были найдены и другие украшения – фибулы с эмалью, фибулы из оправленного серебром горного хрусталя и височные кольца, часть из которых могла быть изготовлена на месте. Любопытным в данном случае кажется, что в моде у людей, описываемых хрониками как славяне-язычники, воюющие с саксами и данами, в то время были, как оказалось, по большей части те же самые украшения, что и в Дании и Саксонии, так что ободритская знать XI–XII вв. внешне могла отличаться от своих христианских противников очень слабо.

Глава IV

«Старцы славянские, которые хранят в памяти все деяния язычников»

Первые детальные описания живших на югозападном берегу Балтики народов и их обычаев оставил Тацит в самом конце I века н. э. Римский историк называл все земли, расположенные между реками Дунаем, Рейном и Вислой Германией, а населявшие их народы – германцами, не в малой степени определив этим латинскую историческую традицию, в раннем Средневековье перенятую от них франками, англосаксами и использовавшуюся впоследствии немецкими хронистами и историками вплоть до позднего Средневековья. Тацит сообщает о варинах в числе группы племён – англов, авионов, ревдингов, эвдосов, свардонов, нутионов и других (Tacitus. Germania, 40). Все эти племена связывал культ богини Нерты, святилище которой находилось на некоем острове «в океане» (т. е. в Балтийском море). С прародиной англов до их переселения в Британию обычно связывается граничившая с Вагрией область Англия (нем. Angeln) в южной Ютландии, ныне в федеративная земля Шлезвиг-Гольштейн в Германии, ввиду чего варинов Тацита можно локализовать где-то на юго-западе Балтики, на границе с Ютландией, как раз в населённых впоследствии ободритами областях. Любопытно замечание Тацита, что эти племена были «защищены реками и лесами» от своих соседей.

Во второй половине I века н. э. варинов, вместе с племенами бургодионов, харинов и гутонов также выделял в особую группу германских племён – вандалов – Плиний Старший в своей «Есстественной истории» (Pliny. Natural history, 4-99, S. 100, 101). Во II веке н. э. Птолемей подобно Тациту помещал варинов по соседству с англами в северной части Германии, к северо-западу от семнонов (Much 1967, S. 446). В дальнейшем известно несколько упоминаний варнов поздней эпохи Великого переселения народов. В VI веке варны упоминаются наряду с герулами и тюрингами в письма Кассиодора (The letters of Cassiodorus, III, 3, S. 198). В это время принимали варны активное участие в жизни Европы, совершая, подобно многим другим «варварским» народам эпохи ВПН, дальние военные походы и частично переселяясь на новые земли. Агафий Миринейский упоминает происходивших из народа варнов Ваккара и его сына Фебдибальда в числе участников итальянского похода Нарзеса (Агафий Миринейский, I, 21). В этом же VI веке Иордан упоминал о том, что поставленный вестготским королём Теодерихом II управителем над побеждёнными им свебами Агривульф происходил из народа варнов. При этом сам готский историк не разделял точку зрения Плиния, назвавшего варнов и готов (гутонов) близкими народами, сообщая, что «Агивульф… был мужем из рода варнов, значительно отдаленный от благородства готской крови» (Иордан, 234). Византийский историк Прокопий Кесарийский упоминает варнов в нескольких местах своей «войны с готами». В одном из этих упоминаний речь идёт о том, как Ризнульф, племянник лангобардского короля Вацеса, отправился в изгнание «в область варнов» (Прокопий, III, 35), после чего Вацес подкупил варнов, чтобы те убили Ризнульфа. Какая именно область имелась в виду в данном случае остаётся неясным, так как Прокопий указывал на проживание варнов в VI веке по крайней мере в двух разных местах. Однако все приведённые выше упоминания говорят о том, что ещё во второй половине VI века современники писали о варнах как о известном народе, имевшем в это время как свои собственные земли и самым активным образом принимавшем участие в политической и военной жизни Европы. Важным источником о местах проживания варнов в VI веке является сообщение Прокопия об исходе герулов:

«Покинув места жительства отцов, один из них, как я выше рассказывал, поселился в странах Иллирии, остальные же не пожелали нигде переходить через реку Истр, но обосновались на самом краю обитаемой земли. Предводительствуемые многими вождями царской крови, они [герулы] прежде всего последовательно прошли через все славянские племена, а затем, пройдя через огромную пустынную область, достигли страны так называемых варнов. После них они прошли через племена данов, причем живущие здесь варвары не оказывали им никакого противодействия. Отсюда они прибыли к океану, сели на корабли, пристали к острову Фуле и там остались» (Прокопий, II, 15).

Помещение Прокопием страны варнов к северо-западу от Дуная, между землями славян и данов, позволяет локализовать населенные ими области на юго-западе Балтики, непосредственно к югу или юго-востоку от Ютландии, на юго-западе Балтики. Под «пустынной областью», отделявшей варнов от славян, скорее всего имелась в виду южная часть современной федеративной земли Мекленбург, так называемое «Мекленбургское озёрное плато», исторически бывшее южной и юго-восточной границей ободритов. На необжитость и труднопроходимость этой области обращали внимание и другие источники. Так, Видукинд Корвейский сообщает о трудностях в передвижении и ведении боевых действий в болотистой местности в районе реки Раксы, из-за чего саксонское войско не могло начать сражение с ободритами и ему потребовались проводники из рюгенских славян (Видукинд, III, 53). Если Ракса была тождественна мекленбургской реке Рекниц, что на настоящий момент является наиболее обоснованной локализацией этой реки, то истоки её, верхнее и среднее течение, придутся как раз на южные и восточные границы ободритов, к северу от Мекленбургского озёрного плато. Ибн-Якуб также отмечал, что «армии [неприятеля] лишь с большим трудом проникают в страну Накуна, так как вся страна состоит из лугов, чащоб и болот», т. е. наиболее трудно проходимыми должны были быть именно окраины ободритских земель. Юго-восток современной федеративной земли Мекленбург, от земель брижан на Эльбе (в районе Гавельберга), вплоть до Мюрицкого и Варинского озёр и истоков реки Рекниц, продолжал оставаться крайне слабо заселён вплоть до XII века. Так, Эббо сообщает во время второй поездки Отто в Поморье, как по пути из Гавельберга в Деммин, выйдя из Гавельберга, Отто целый день пробирался через большой лес, пока не вышел к Мюрицкому озеру (Ebbo, III, 4). Однако и само Мюрицкое озеро должно было только начинать обживаться в XII веке, как об этом можно заключить из сообщения Эббо о переселении туда язычников из лютичских земель, спасавшихся от преследований Болеслава, строивших себе здесь новые дома и жившими только тем, что давала рыбная ловля в озере. Можно предположить, что эту же, защищавшую варинов от нападений соседей, труднопроходимую местность на юге Мекленбурга подразумевал и Тацит.

В другом месте Прокопий сообщает о занятии варнами земель в устье Рейна, на берегу Северного моря, по соседству с франками (Прокопий, IV, 20). Правителем варнов в этом время был Гермегискл, который, узнав пророчество о своей скорой смерти, заключил династический союз с франками и взял в жёны сестру франкского короля Теоберта. Его сын от другой жены, Радигис, был женат на сестре короля англов и бриттов. И, так как у Гермегискла не было потомства от франкской жены, которое могло бы укрепить варнско-франкский союз, умирая, он завещал своему сыну Радигису расторгнуть его брак и жениться на своей франкской мачехе. После смерти отца, Радигис исполнил его завещание, отослал свою бывшую жену вместе с приданным назад в Британию, а сам женился на сестре Теоберта. Так как развод с Радигисом по законам англов и бриттов означал для его жены бесчестие, эти события привели к войне варнов с англами и бриттами, в которой победили последние. В итоге Радигис вынужден был вновь взять в жёны отвергнутую сестру короля бриттов и англов. О дальнейшей судьбе варнов в устье Рейна и последствиях для них расторгнутого династического брака с франками Прокопий не сообщает. Скупые сообщения источников не позволяет сколько-нибудь надёжных выводов, однако можно предположить, что расторгнутый брак должен был привести к ухудшению отношений франков по крайней мере с той частью варнов, что осела в устье Рейна. Возможно, в связи с этими событиями стоит рассматривать и войну франков и варнов, произошедшую через несколько десятилетий после сообщения Прокопия. В уже упоминавшемся выше сообщении Фредегара говорится о том, что в 595 году в ходе франко-варнской войны франками были истреблены почти все варны. Сообщение Фредегара не позволяет точно локализовать место этой войны. Речь должна была идти о каких-то приграничных с франками землях, что вполне перекликается с сообщением Прокопия о соседстве франков и варнов в устье Рейна. Почти полное уничтожение франками, по всей видимости, и без того не большой, переселившейся на побережье Северного моря группы варнов, вместе с тем объясняло бы и отсутствие упоминаний варнов на Рейне после VI века. Обращают на себя внимание и переданные Прокопием имена прирейнских варнов – Гермегискл и Радигис. Оба имени вполне могли быть германской передачей славянских имён. Имя Радегаст в Средневековье было широко распространено у балтийских славян, память о чём сохранилась в топонимике (Trautmann 1948, S. 46). В землях ободритов в узком смысле известны река Радегаст, название которой лингвистами возводится к идентичному славянскому личному имени, так и «Радегаст, бог ободритской земли», упоминаемый Гельмольдом. Имя Гермегискл в тоже время могло быть германской передачей или аналогом славянского Яромысл. Двухсоставные имена, оканчивающиеся на – мысл, впоследствии были характерны для ободритских князей[6] (имя Гостомысла записывалось на латыни как Gestimus, Gestimulus, Gostomuizli, а Табомысла как Tabomuizl, в то время как транскрипция Прокопия на греческом не могла не отличасться от латинской). Звук «я» в начале славянских имён в тоже время записывался в латинской транскрипции как Ge– (ср: Geromarus – Яромир, Gerovitus – Яровит). В тех случаях, когда для славянских имён у германцев были известны схожие соответствующие германские имена, германцами, как правило, употреблялись именно они (ср: для имени сына ободритского короля Генриха Гельмольд приводит германскую форму Вальдемар/Вольдемар, соответствующую славянской форме Владимир, но не саму славянскую форму).

Едва ли случайной могло быть и упоминание Прокопием варнов рядом с англами. В V веке н. э. несколько населявших северную часть современной Германии племён – англов, ютов и саксов – частично переселились на Британские острова (Беда, XV). Можно предположить, что в этой же волне переселения народов из южной части Ютландии и югозападной Балтики, оказалась и часть варнов, но, не перебравшаяся, подобно англам, в Британию, а оставшаяся на приграничном с ней с юго-востока побережье континента в устье Рейна. Упоминание варнов вместе или в связи с англами отчётливо наблюдается всю раннюю историю обоих народов. После Тацита, Птолемея и Прокопия, англы совместно с варинами упоминаются в относящемся к началу IX века франкскому юридическому документе «Законы англов и веринов, которые являются тюрингами» («Lex Angliorum et Werinorum hoc est Thoringorum»).

Локализация источниками варнов на юго-западе Балтики ещё во второй половине VI и далее вызывает определённые сложности, так как ряд других свидетельств говорит о том, что в этом время «область варнов» в это время уже должны были населять славяне. О славянах, живших в конце VI века «на оконечности западного океана», сообщал Феофилакт Симокатта, что обычно трактуют как указание на юг Балтики, а не Северного моря – то есть, примерно там же, где другие источники указывали «область варнов». VI веком датирует появление на юго-западе Балтики уже достоверно славянской материальной культуры и археология. Возникшая не позднее VI века славянская керамика типа Суков в обилии представлена в населённых с начала н. э. варнави, а впоследствии ободритами, областях к югу и юго-востоку от Ютландии. Также и данные более точных дисциплин – дендрохронологические и радиоуглеродные анализы – говорят о том, что обе ободритские столицы, Мекленбург и Старигард, уже существовали в первой трети VII века (основание Старигарда датируется второй половиной VII века, но крепости предшествовало открытое поселение). Логично предположить, что выделению и обустройству княжеских центров власти на новых местах должен был предшествовать период освоения этих земель, ввиду чего появление славян в исторических землях варнов должно было произойти уже в VI веке. Другими словами, в то время, как Прокопий писал о варнах, живших в VI веке между славянами и данами, славянскими должны были быть уже и сами эти «области варнов». Вопрос о датировке появления славян на территориях, впоследствии занимаемых ободритами, как и степени преемственности славян с более древним населением уже не одно десятилетие вызывает бурные дискуссии в научных кругах и до настоящего момента является спорным. К сожалению, объём данного издания не позволяет остановиться на этом вопросе более подробно. Перенятие славянами дославянской топонимики подтверждает наличие прямых контактов с носителями другого языка, хотя и не может пояснить степень преемственности и характер этой преемственности.

В тоже время, как археологии и археоботанике, наличие преемственности между населением периода эпохи ВПН и ранними славянскими культурами удалось установить далеко не везде. Такая ситуация ставит историков перед рядом трудностей, так как понять, имелись в источниках под южнобалтийскими «варинами» VI века уже носители славянского языка и культуры или ещё нет, учитывая данные археологии и лингвистики, во многих случаях невозможно. Так или иначе, «наследниками» варнов или варинов на их землях стал славянский народ, с конца VIII века называемый Франкскими анналами «ободритами».

Первые более-менее детальные описания франкскими хронистами населённых славянами южнобалтийских земель появляются после значительного пробела в истории этой земли, лишь в IX веке. Биограф Карла Великого, Эйнхард, замечал:

«От западного океана на Восток протянулся некий залив, длина которого неизвестна, а ширина не превышает сто тысяч шагов, хотя во многих местах он и более узок. Вокруг него живет множество народов: даны, так же, как и свеоны, которых мы называем норманнами, владеют северным побережьем и всеми его островами. На восточном берегу живут славяне, эсты и различные другие народы… (Эйнхард,12).

Карл… так усмирил все варварские и дикие народы, что населяют Германию между реками Рейном, Висулой, а также океаном и Данубием (народы те почти схожи по языку, но сильно отличаются обычаями и внешностью), что сделал их данниками. Среди последних самые замечательные [народы]: велатабы, сорабы, ободриты, богемцы; с ними Карл сражался в войне, а остальных, число которых гораздо больше, он принял в подчинение [без боя] (Эйнхард, 15).

Франкские источники, описывающие времена Карла Великого, достаточно многочисленны, но о подчинении ободритов в это время в ходе войны, ни один из них, кроме Эйнхарда, не сообщает. Первые упоминания ободритов франками в конце VIII века представляют их уже как давних союзников франков в их войнах с саксами и велетами. Возможно, союз франков и ободритов существовал уже в первой половине VIII века, во времена предшественника Карла Великого, Пипина Короткого. В VIII веке франки вели беспрерывные войны с саксами, стремясь включить Саксонию во Франкскую империю, но сталкиваясь с ожесточённым сопротивлением и постоянными мятежами. В такой ситуации славянские союзники, находящиеся «в тылу» саксов, ободриты и велеты, были франкам крайне полезны и выгодны. Продолжатель Фредегара сообщает, что для подавления одного из саксонских восстаний в 747–748 гг. Пипину Короткому на помощь пришли «короли вендов и фризов» (Continuationes chronicarum quae dicuntur Fredegarii, 31). Вендами германцы называли всех славян, живших к востоку, однако в контексте событий: упоминания в одном списке с фризами и непосредственной близости к Саксонии, есть основания полагать, что под королями вендов в данном случае должны были подразумеваться ободриты, и, возможно, также и велеты. По какой-то причине, ранние этапы союзов и войн франков со славянами не отразились во франкских источниках, хотя, по косвенным на них указаниям, они должны были иметь место не позднее конца VI – начала VII веков. Также и локализация ободритов или варинов до VIII – начала IX веков по скупым упоминаниям источников возможно лишь как где-то к северо-западу от франков, по соседству с саксами, англами и данами – грубо говоря, на юго-западе Балтики. О точном прохождении их границ во всех направлениях в это время остаётся только гадать.

Собственно, «ободриты» упоминаются впервые как союзники Карла во время его похода на велетов в 789 году. В 795 году Карл Великий предпринял очередной поход, направленный на подчинение саксов, дойдя до нижнего течения Эльбы и остановившись где-то в районе исторической области Барденгау в ожидании подкрепления со стороны ободритов. Однако направлявшийся к Карлу ободритский король Витцан попал в западню при переходе через Эльбу и был убит саксами. В 798 году против франков восстали саксы-нордальбинги, жившие к северу от Эльбы, между полуостровом Вагрия и Северным морем. В франки разорили «всё, что было между Везером и Эльбой», то есть саксонскую область Вигмодию, и, возможно, Барденгау.

Не исключено, что подобно тому как это планировалось тремя годами ранее, помощь франкам в подчинении северосаксонских областей оказали ободриты. В этом же году саксы-нордальбинги выступили против союзных франкам ободритов, но ободритский князь Дражко, или Траско, выйдя им навстречу, разбил их войско на реке Свентана в Вагрии. Франкские анналы сообщают, что в том сражении было убито 4 000 нордальбингских саксов, а остальные обращены в бегство. Эта битва решила историческую судьбу заэльбских саксов и поставила точку в вековом франкском завоевании Саксонии.

В 804 году Карл Великий прибыл для встречи с ободритами в город Холленштедт, где в благодарность за военную помощь пожаловал Дражко значительные территории по обеим сторонам от Эльбы, ранее принадлежавшие саксам-нордальбингам. Как сообщают

Франкские анналы: «…Приведя войско в Саксонию, он [Карл Великий] переселил во Франкию всех саксов, которые жили за Эльбой и в Вигмодии вместе с жёнами и детьми и отдал заэльбские паги ободритам» (Annales Regni Francorum, 804). Биограф Карла Великого Эйнхард сообщает и число депортированных саксов, составлявшее с женщинами и детьми 10 000, что, учитывая небольшую плотность заселения этих мест, действительно могло подразумевать основную часть населения. Таким образом, с начала IX века Нордальбингия впервые переходит во владение ободритов и, стоит полагать, после запустения этих земель в результате депортации саксов, могло быть начато их заселение славянами.

Впрочем, первое славянское заселение исторических саксонских областей в Приэльбье должно было начаться раньше 804 года. Не позднее VIII века славянским племенем, в последствии известным как древане, были заселены земли между реками Эльбой и Эльменау, на юг до северных предгорий Гарца. Любопытными кажутся и результаты археологических исследований в исторической саксонской области Барденгау, где славянская керамика была обнаружена в наиболее значительных саксонских культурных и политических центрах – Бардевике и Люнебурге. Однако к ещё более поразительным выводам пришли исследовавшие саму крепость Холленштедт, в которой в 804 году останавливался Карл Великий, археологи. Как расположение её на песчаном перешейке в болотистой низине реки и отсутствие наземного моста в районе ворот, так и сама внутренняя конструкция крепостного вала, архитектура домов внутри крепости, славянская керамика, найденная внутри крепостных стен и в наполнении конструкции вала, позволили археологам совершенно однозначно определить, что строителями и населением её были славяне (Laux 1997, S. 113, 114). На это же указывали и места находок керамики внутри крепостных стен. Так, саксонская керамика была отчётливо сконцентрирована в баракообразных пристройках к внутренним стенам вала и была представлена в намного меньшем количестве, чем керамика славянская. Славянская же керамика имела совсем иное распространение и была найдена, кроме этих же пристроек, также и в «свободной» части крепости, где стояли жилые дома, ввиду чего в позднесаксонских сосудах археологи видят ёмкости для хранения запасов, а в славянской – посуду, использовавшуюся населением крепости. Другими словами, Карл Великий прибыл в 804 году в крепость, бывшую славянской военной колонией в Саксонии.

По всей видимости, возведение её должно было быть частью помощи ободритов франкам по подчинению и контролю над Саксонией в VIII веке. Сами славяне должны были играть вполне заметную роль в регионе между Везером и Эльбой, где их присутствие или культурное влияние хорошо прослеживается археологически. Концентрация славянских находок известна как раз вокруг Холленштедта: в Моисбурге, Даэрсторфе и Хандело найдена славянская керамика; в Кетцендорфе – славянские захоронения, в Какербеке – землянки с характерным для славян расположением очага. Далее на восток, от Бардовика и Люнебурга, где селилось племя древан, славянские находки известны повсеместно.

Этому обстоятельству – передаче Нордальбингии, Вигмодии и уже частично заселённых славянами областей Барденгау ободритам в 804 году – предстояло сыграть впоследствии немалую роль в истории как ободритов, так и саксов. Хотя области к югу от Эльбы вскоре вновь перешли в немецкую администрацию и были снова заселены саксами, славянское население сохранялось в Барденгау, в окрестностях Люнебурга и Бардовика, до самого XVIII века и впоследствии получив название «Ганноверская страна славян» (нем. Hannoversches Wendland). Сама Нордальбингия с конца VIII и до самого XII века была теснейшим образом связана с историей ободритов и зачастую входила в ободритские княжества и королевства.

В первой половине IX века отношения ободритов и франков предстают в письменных источниках достаточно противоречиво. С одной стороны, имеются множество прямых сообщений о близких союзнических отношениях, выгодных и тем и другим и поддерживаемых обоими сторонами. Они постоянно оказывают друг другу военную помощь, их связывают общие политические и экономические интересы. Врагами и тех и других предстают достаточно мощные силы саксов, велетов и данов, в результате чего сохранение союзнических отношений кажется было вполне оправданным и, возможно, на каком-то этапе даже необходимом обоим сторонам. Раскопки торгового центра ободритов возле деревни Гросс Штрёмкендорф, отождествляемого в настоящее время с историческим эмпорием Рерик, показали, что и сама ободритская торговля в то время не в малой степени была связана с франками или подконтрольными им землями фризов и саксов, из которых купцы привозили сюда керамику, украшения и стекло. Последнее использовалось, в том числе, и как сырьё для изготовления популярных у славян и скандинавов дорогостоящих стеклянных бусин. Налоги от этой торговли, согласно сообщению Франкских анналов, обогащали казну ободритских князей, так что сохранение хороших отношений с франками должно было быть выгодно обоим сторонам, как политически, так и экономически. Так же и славянская знать не в малой степени стремилась подражать франкской придворной культуре, как это видно по особому типу старигардской роскошной керамики, связанному с татингской керамикой и, возможно, даже и в схожей с франкскими планировке старигардского дворца.

Однако ряд фактов указывает и на то, что предпосылки к разрыву этих отношений начали возникать уже в начале IX века. Очевидно, что ободриты и франки по-разному представляли себе последствия коронации Дражко Карлом Великим. Для франков это означало признание вассальной зависимости от империи и вхождении в неё «ободритской марки». В таких случаях император имел право назначать в марку наместника, либо просто сменять правителя по своей воле. При смене ободритских правителей им с этих пор требовалось явиться ко двору императора франков и получить от него утверждение (т. е. быть коронованным). Также они обязаны были предоставлять императору свои войска для военных походов. Со своей стороны, император также обязывался оказывать военную помощь маркграфу в борьбе с его врагами.

Такие вассальные отношения, развившиеся из союзнических отношений VIII века, сохранялись в первой трети IX века. По крайней мере, между 804 и 821 гг. речь шла, несомненно, о марке ободритов в составе Франкской империи.

Некоторые факты свидетельствуют и о сохранении ободритами большей степени независимости внутри империи, чем прочие марки и провинции. Уже в следующем после передачи ободритам Вигмодии и Нордальбингии 805 году, в Диденхофским капитулярии провозглашается запрет на продажу оружия в торгующих со славянами городах франкской империи, в которые в тоже время были назначены военные управляющие. Возможно, эти законы не были направлены конкретно против союзных тогда франкам ободритов, однако они отражают общее направление франкской внешней политики, в которой славяне однозначно рассматривались как ненадёжные и временные союзники, либо прямые враги. Сам список этих городов – Шезла, Бардовик, Магдебург, Эрфурт, Гальштадт, Форсхайм, Бармбек и Регенсбург – даёт вполне наглядное представление о границах расселения славян в современной Германии в начале IX века. Два первых города из этого списка находились в то время на границе с ободритами. Принятие этого документа указывает на неуверенности франков в удержании новых славянских марок и верности их правителей франкам.

В 808 году королевство ободритов подверглось одновременному нападению сразу с трёх сторон. С севера их атаковали даны во главе со своим королём Готтфридом, с востока – велеты, а на Эльбе подняли мятеж два зависимых до этого от ободритов славянских племени смельдингов и линонов. По всей видимости, потерпевший поражение ободритский князь Дражко был плохо подготовлен к такому ходу событий. Данам удалось завоевать ряд ободритских городов и дойти до Эльбы. Однако несмотря на одновременное нападение сил противников, ободритам всё же удалось нанести данам большие потери, что сделало невозможным продолжение ими войны. Как сообщают Франкские анналы, король данов Готтфрид, «лишился своих лучших и храбрейших воинов, и с ними сына своего брата… вернулся с большим уроном для своих войск» (Annales Regni Francorum, 808) обратно в Данию. Франки выступили к Эльбе со своей стороны, однако не вступая в сражение с данами, лишь помогли ободритам в подавлении мятежа смельдингов и линонов. Возвращаясь в 808 году обратно в Данию, Готтфрид разрушил Рерик и переселил из него купцов в датский торговый центр Хаитабу. Также он убил и одного из ободритских князей – Готлиба, а сам Дражко был вынужден выплатить ему дань и предоставить заложником своего сына.

Впрочем, эта неудачная для ободритов война не особенно отразилась на общем расположении сил в регионе. Уже в следующем году Дражко, заручившись поддержкой саксонского войска, совершает ответный поход на велетов, в котором он «опустошил их землю огнём и мечом и вернулся домой с бесчисленной добычей» (Annales Regni Francorum, 809), после чего снова подчиняет смельдингов, взяв штурмом их столицу. Вернуть в своё королевство земли линонов после отпадения 808 года ободритам, судя по всему, более не удалось. За это говорит не только отсутствие соответствующих упоминаний в источниках, но и сам факт строительства франками «для защиты от славянских нападений» крепости Хохбуки на Эльбе прямо напротив столицы линонов Ленцена уже в 808 году, после их отпадения от ободритов. Франкские анналы сообщают под этим годом о строительстве франками с этой же целью и второй крепости на Эльбе, оставшейся, однако не названной. По всей видимости, напряжение в регионе должно было в это время сильно нарастать, так как и сам Готтфрид, вернувшись в Данию после удачной ободритской войны, первым делом принялся за строительство масштабных укрепительных сооружений, начинавшихся у стен Хаитабу и протянувшихся впоследствии по всей линии границы с ободритами и Нордальбингией, явно опасаясь угрозы ответного нападения со славянской стороны.

Возможно, с этими опасениями Готтфрида связано и убийство им заманенного в Рерик ободритского князя Дражко 809 году, сразу после его удачных походов на велетов и смельдингов. В этом же 809 году для защиты, на этот раз уже от данов, франки основали крепость Эссефельд (современное Итцехое) на реке Штёр в Нордальбингии, что также должно было быть связано с всеобщим ожиданием предстоявшей большой войны с данами. Война эта, впрочем, была отложена на несколько лет ввиду убийства самого Готтфрида. Сменивший его Хемминг заключил с франками мир.

Неизвестно, воспринимали ли сами ободриты в то время франкские крепости как покушение на своё влияние в регионе: и в Хохбуки, и в Эссефельде найдено немало славянской керамики, что, учитывая отсутствие прямого сообщения этих крепостей с франкскими землями, возможно, указывает на ободритскую помощь франкским гарнизонам крепостей ресурсами. Не менее вероятным кажется и возможность смешанных франко-славянских гарнизонов обоих крепостей. Для крепости Эссенфельде, однако при этом был назначен саксонский начальник.

В 814 году король ютландской Англии Гериольд признал себя вассалом франков, а его земли вошли в империю на правах такой же марки, что и у ободритов. Однако власть во всём Датском королевстве узурпировали потомки Готфрида, также что для включения земель Гериольда их предстояло сначала отвоевать. В 815 году Славомир предоставил Людвигу Благочестивому войско для похода в Ютландию, в качестве помощи Гериольду. Несмотря на успешность похода и взятие заложников, прочно закрепиться в Англии Гериольду удалось лишь несколькими годами позднее.

Отношения ободритов и франков начинают меняется в 817 году, когда между ободритскими князьями начинается конфликт из-за власти. Как и было отмечено выше, ободритские правители получали в то время подтверждение своего права на власть и титул от франкских императоров, что делало их в конечном итоге зависимыми от франков. После убийства Дражко семь лет правил Славомир, о происхождении которого источники не сообщают. В 817 году сын Дражко Чедраг обратился к франкам за поддержкой своего права на власть. Император, удовлетворил его просьбу и приказал Славомиру разделить власть с Чедрагом, что привело Славомира в ярость. Объявление им войны франкам указывает на то, что сами ободриты в это время, признавая верховную власть императора, в то же время не признавали его права вмешиваться во внутреннюю политику ободритского королевства и менять маркграфов.

Сложно сказать, что привело к такой ситуации – был ли Чедраг после смерти Дражко ещё слишком молод, чтобы наследовать власть, или же он и был тем сыном Дражко, отданным в заложники данам ещё в 808 году и освобождённым теперь после ободритского похода на данов в 815-ом, так же не совсем понятным остаётся и кем приходился Дражко сам Славомир. В конечном итоге это привело к отпадению Славомира от франков. Вместо этого он заключил союз с данами и напал на франкскую крепость-колонию Эссефельд в Нордальбингии. С помощью ободритов (по всей видимости, подчинённых Чедрагу) франкскому наместнику удалось отбить нападение, а сам Славомир вскоре был смещён и выдан франкам.

В следующем, 818 году ободриты упоминаются в числе прочих послов при дворе франкского императора, прибывшими туда с подарками – очевидно, в попытке снова добиться расположения императора, признавая его верховенство. В 819 году франкосаксонское войско, отправленное к ободритам за Славомиром, доставило мятежного короля к императорскому двору в Аахен. Славомир был смещён с престола и отправлен в изгнание, а вся власть над ободритами передана Чедрагу.

Однако по какой-то неясной причине Чедраг пошёл тем же путём, что и его предшественник, и также объединился с данами против франков уже в 821 году. В результате франки отстраняют от власти уже самого Чедрага, восстанавливая на ободритском престоле Славомира. Тот, впрочем, так и не успел второй раз занять ободритский престол, скончавшись от болезни по пути из франкского изгнания где-то в Саксонии, приняв перед смертью христианство и став, таким образом, первым из известных христианских правителей ободритов. О том, остался ли в результате этого у власти Чедраг или же правление было передано другому правителю, франкские хроники не сообщают.

817 год, таким образом, можно признать условной датой изменения политической ситуации на юге Балтики. На фоне общего упадка отношений ободритов и франков, с этого времени отмечается сближение ободритов с данами. Отношения ободритов с велетами при этом и дальше остаются враждебными. Незадолго до 823 года сообщается об очередной войне ободритов с велетами, в которой был убит велетский король Люб.

Отношения с франками, хотя официально и остаются в это время ещё дружественными, на деле же медленно, но верно начинают портиться. Причиной тому должны были стать всё усиливавшиеся попытки вмешательства франков во внутреннеободритские дела. Как и было указано выше, попытки смены там правителей приводили к войнам и отпадениям. В первой трети IX века была начата христианизация двух ленных саксонских провинций ободритского королевства – Нордальбингии и Вигмодии. В грамотах гамбургских (нордальбингских) и бременских (вигмодских) епископов этого времени указывается распространение их полномочий на все северные народы, включая норманнов и славян. То обстоятельство, что источники того времени ничего не знают об основании церквей или епископств в ободритских землях, в то время, как миссионерская деятельность гамбургско-бременских миссионеров в Дании и Швеции в это время хорошо задокументирована, может указывать на сопротивление ободритов христианизации. Если Lex Werinorum был принят действительно для ободритской марки, то это должно было ещё более усугубить ситуацию.

Также ничего неизвестно в это время и о крещении ободритских королей (в отличии, например, от английского маркграфа Гериольда). В случае, если получивший в 817 году власть Чедраг был тем самым сыном Дражко, забранным Готфридом в качестве заложника в 808 году и прибывшим в ободритское королевство после 9 лет проживания в Дании, он с большой долей вероятности должен был быть язычников во время коронации его Людовиком Благочестивым. В таком случае становятся понятны и его связи с данами, вместе с которыми он поднял восстание против франков уже на четвёртом году своего правления. Причинами этого восстания могло стать сопротивление языческого правителя франкским попыткам отменить традиционные ободритские уклады, введя новую религию и законодательство.

В 822 году снова сообщается о дружественном присутствии ободритских послов при императорском дворе, однако в этот же год, как сообщают Франкские анналы: «По приказу императора, саксы возводят некую крепость за Эльбой, в месте, которое называется Дельбенде. И когда из него были изгнаны славяне, которые занимали его до этого, против нападений [славян] в нём был размещён саксонский гарнизон» (Annales Regni Francorum, 822). Дельбенде – это название небольшой реки, в ободритских землях в нижнем течении Эльбы, а также большого леса, находящегося между этой рекой и современным городом Гамбург. Таким образом, эта крепость была основана уже не только именно против ободритов, но и сопровождалась изгнанием их со своих территорий, то есть прямым военным конфликтом. Основание крепости в Дельбенде, очевидно, является первым шагом франков по установлению так называемой «саксонской границы». Исторически это говорит о том, что ободритам к этому времени де-факто удалось добиться практически полной независимости от империи, де-юре всё ещё оставаясь вассалами франков.

Первые упоминание «границы» франков в землях к северу от Эльбы относятся к в 817 году, когда Франкские анналы сообщают о том, как после отпадения Славомира император приказал франкскому гарнизону в Нордальбингии охранять «вверенные им границы» (Annales Regni Francorum, 817). Однако на деле крепость Эссефельд в Нордальбии была лишь единичной франкской военной колонией в контролируемых ободритами землях, «границы» же в прямом смысле этого слова, ещё не существовало. Речь скорее может идти о начале создания франками «саксонской границы» по Эльбе, чем о разделительной линии между Нордальбингией и Вагрией, известной лишь позднее. Запрет на продажу славянам оружия в Шезле (804) и Бардовике (804), как и обустройство крепостей Хохбуки (808), Эссефельде (809), Дельбенде (822) отражают постепенную реализацию этих планов и политику франков. Описание «саксонской границы» в установленном виде было оставлено Адамом Бременским в его «Истории Гамбургской церкви» уже намного позже – в XI веке:

«Мы нашли также и границу Саксонии, лежащей по ту сторону Эльбы, как она была установлена Карлом и прочими императорами; она проходит следующим образом: От восточного берега Эльбы до небольшой речки, которую славяне называют Месценрейца. От неё граница идёт через Дельвундерский лес до реки Дельвунды. Оттуда она доходит до Горнбека и Билениспринга, и далее к Лиудвинештейну, Вайзебиркену и Барницу. Затем она тянется до Хорбистенона и Травенского леса и вверх по нему вплоть до Булилункина. Оттуда граница идёт до Агримесхоу и постепенно подымается до брода, который зовётся Агримесвидил, где Бурвидо вступил в поединок со славянским воином и убил его. В память об этом в названном месте поставлен камень. От этого болота граница идёт к озеру Кользе и доходит на востоке до поля Цвентифельд вплоть до реки Цвентины, по которой граница Саксонии идёт до самого Скифского моря и того моря, которое зовётся Восточным» (Адам, II 18).

В этом описании Адам основывался на грамоте папы римского Льва III. Однако «установление границы» во времена Карла не подразумевало какого-то противостояния с ободритами, а было скорее описанием отошедших империи новых саксонских земель. С 804 и до смерти Карла (до отпадения Славомира при Людвиге I) всеми этими областями управлял ободритский король. В действительности же, противостояние началось лишь в 817 году и было следствием франкской политики.

Важное место в этом противостоянии, как и во всей последующей истории ободритов, саксов и Германии вообще, предстояло сыграть новому немецкому городу на Эльбе – Гамбургу. Кажется правдоподобным предположение археолога Фридриха Лаукса о том, что крепость Дельбенде – это и есть первая саксонская крепость Гаммабург, будущий Гамбург (Laux 1997, S. 105–107). Название славянского поселения Дельбенде, из которого были изгнаны славяне и на месте которого саксы построили новую крепость, могло происходить от Дельбендерского леса, что географически достаточно близко гамбургской крепости. Аргументом в защиту такой версии можно привести как отсутствие сообщений об основании Гамбурга, который упоминается впервые в 831/834 гг. в контексте учреждения здесь епископства, то есть, уже как существующая и заселённая крепость, так и данные археологических исследований, установившие в наиболее древней части крепости Гаммабург выполненную славянской техникой деревянную мостовую, также и славянскую керамику, в следствии чего этот слой считают славянским поселением (Laux 1997, S. 70, 71). Кем именно была построена первая крепость – славянами или франками, остаётся не ясным. Ф. Лаукс указывал на характерность таких типов крепостей франкам, основываясь при этом на старых данных. А. Шмидт-Хеклау в опубликованной в 2002 году диссертации помещал крепость Хаммабург в каталоге славянских археологических находок с пометкой «славянская или франкская крепость» (Schmidt-Hecklau 2002). Ввиду того, что место древней крепости Гаммабург находится в самом центре Гамбурга, в районе плотной застройки, ожидать проведения здесь новых археологических раскопок, возможно, позволивших бы прояснить ситуацию, не приходится.

Так или иначе, но, начиная с IX века, находящаяся на саксонско-славянской границе крепость Гамбург становится главным форпостом немецких сил, из которого впоследствии будет осуществляться покорение и христианизация ободритских земель. С одной стороны, географическое положение в устье Эльбы с выходом в северное море и на границе со славянами создавало здесь прекрасные условия для торговли и служило обогащению города, с другой – это же близкое соседство делало крепость крайне уязвимой в ходе многочисленных славянско-саксонских конфликтов, так, что большинство из них, как правило, начиналось с разрушения Гамбурга славянами.

Пустырь на месте древнего славянского поселения и первой Гамбургской крепости в центре современного Гамбурга

Предполагается, что первое поселение на этом месте могло быть основано саксами ещё в конце VIII века – славянский слой в ней был вторым по счёту и располагался на следах пожара. Если эти предположения верны, то концом VIII – началом IX века можно датировать первое разрушение саксонского Гамбурга славянами. Переход же славянского Гамбурга к франкам мог прийтись на 822 год. В 845 году город снова был разорён, по всей видимости, совместно данами и славянами. Последующие разрушения Гамбурга славянами или в ходе славянских войн приходятся на 915, 983, 1066 и 1139 года.

Ободриты должны были потерять контроль над большей частью расположенных к югу от Эльбы земель уже в первой трети IX века, хотя находившееся там славянское население продолжало оставаться на своих местах, как это показывает не только пример с древанами, сохранявшими там славянскую речь до XVIII века, но и многочисленные следы в топонимике и археологии. К примеру, два указывающие на славянские поселения топонима – Венден и Венденбёрстель – известны в районе Нинбурга на реке Везер. Множество «вендских» поселений и городов известно из районов Люнебурга и Бардовика, отсюда же начинается и плотное распространение уже собственно славянской топонимики. Эти славяне подчинялись не ободритскому королю, а саксонским герцогам. Сложнее сказать, сохранили ли ободриты контроль над Нордальбингией и выход к Северному морю после 817 года.

По всей видимости, весь оставшийся IX век и франки, и ободриты рассматривали эти земли как свои, хотя в реальности же контролировали, по крайней мере, большую их часть, франки из крепостей Эссефельд и Гамбург. В первой трети IX века примыкающая к ютландской Англии и выходившая на Северное море часть Нордальбингии на несколько лет была передана в лен датскому королю Гериольду, а в середине и второй половине этого же века – его брату Рорику, также на непродолжительный период.

Не совсем ясным остаётся состав населения Нордальбингии в IX веке – после депортации саксов 804 года эти земли могли частично начать заселяться славянами, а с первой трети IX века, когда политика франков по контролю над этими землями приобрела уже недвусмысленный характер, окрестности франкских военных крепостей-колоний вновь должны были начать заселяться саксами. Нередкие сообщения об ободритских нападениях на Нордальбингию в IX–X вв. предполагают, что земли эти должны были быть в значительной мере снова заселены. В середине IX века Нитхард сообщает о выделении новой социальной прослойки стеллингов из двух низших классов саксонского общества – фрилингов («свободных») и лаццов («слуг»). Эти стеллинги изгнали третий, правящий класс саксов, эделингов («знать»), которых поддерживали франки, из своей земли и начали жить по своим старым языческим обычаям, в силу чего Людвиг II опасался, что стеллинги могут объединиться со своими соседями – данами и славянами – против империи (Нитхард, IV, 2). Исходя из расположения стеллингов на границе с данами и славянами, как и соблюдения ими языческих обычаев в IX веке (гамбургская епархия занималась христианизацией нордальбингов ещё всю вторую половину IX в.), позволяет предположить, что речь шла как раз о нордальбингских саксах. Таким образом, часть саксов должна была остаться в Нордальбингии и выступала, несмотря на понесённое ранее поражение от Дражко и последующую депортацию, на стороне ободритов.

Другую часть населения Нордальбингии в это время должны были составить занимавшиеся торговлей на североморских берегах южной Ютландии фризы. В приведённом в «Перенесении мощей Св. Александра» письме Лотаря 850 г. к папе римскому, о северной Саксонии сообщается, что «в провинции нашей империи есть народ, смешанный из саксов и фризов, находящийся на границе с норманнами и ободритами, с давних пор слышавший и принявший учение Евангелия, но, ввиду соседства с язычниками, лишь частично придерживающийся истинной религии и частично уже отпавший» («Перенесение Св. Александра», S. 14). Также, исходя из наличия франкских гарнизонов и передачи частей Нордальбингии в лен датским правителям, можно предположить и некоторые притоки франкского и датского населения. В нескольких местах археология обнаруживает и славянские следы – иными словами, депортированных саксов, скорее всего, быстро заменили колонисты из всех соседних с Нордальбингией областей.

Источники крайне скупы на сообщения о событиях IX века, происходившие на собственно славянских землях ободритов. После отпадения от франков, ободриты упоминаются лишь в ходе столкновений и войн с саксами и франками. Бертинские анналы сообщают, как в 838 году для покорения «отложившихся от веры» ободритов были направлены саксонские графы Адальгарий и Эгило, поход которых закончился взятием у ободритов заложников. В следующем 839 году этот же источник снова сообщает об отпадении ободритов и линонов, против которых были направлены карательные походы. По всей видимости, этот конфликт был частью общеславянского восстания против христианизации и распространения власти франков на их земли, так как отпадение ободритов и линонов в 839 году совпало с вторжением вильцев и сербов в Саксонию. Войны ободритов с франками и саксами носили в IX веке перманентный характер, однако, как правило, оканчивались без каких-либо изменений в политической ситуации на юге Балтики.

В 844 году Фульдские анналы сообщают о походе Людвига II на ободритов, «замышлявших измену», в результате чего был убит ободритский король Гостомысл (Goztimuizlo). Саму страну ободритов после этого Людвиг передал в правление некому «герцогу» – под которым, впрочем, скорее подразумевался какой-то местный лояльный немецкой власти славянский князь, чем франкский или саксонский наместник. Ксантенские анналы также сообщают об убийстве в этом году короля Гостомысла, называя его «одним из вендских королей», одновременно с которым существовали и другие «вендские короли», присягнувшие Людвигу, но тут же снова от него отпавшие. Так же и Бертинские анналы сообщают о многих «царьках» славян, на которых Людвиг совершил поход в 844 и которых он либо подчинил своей власти, либо убил. Можно ли воспринимать эти три свидетельства, как указание на разделение ободритского государства в это время на несколько областей, каждая из которых управлялась своим правителем – остаётся под вопросом. Точные выводы на основании слишком поверхностных и кратких сообщений, в которых под «королями вендов» могли подразумеваться не только региональные ободритские князья, но и правители совсем разных славянских племенных союзов, в данном случае невозможны. Гостомысл мог быть в то время верховным правителем, «королём» ободритов, которому подчинялись «царьки» или «герцоги» – к примеру, князья Вагрии и смельдингов.

В 840-е сообщения о войнах со славянами появляются ежегодно, но, из-за неточности сообщений, определить, понимались ли под этими славянами ободриты, велеты, сербы, или же – все они вместе, в большинстве случаев не представляется возможным. В это же время происходили и не менее частые набеги данов на Саксонию, Фризию и Францию. Войны франков и саксов и с теми, и с другими представлялись франкским хронистам как войны с язычниками, «варварами», приходящими с севера, какими-то чужими и дикими народами, которые писавшие анналы хронисты не особенно различали, да и не особенно стремились к этому различению. События середины IX века описываются сразу в нескольких разных анналах и церковных источниках, которые, хоть и передают общий ход событий в целом схоже, часто путают «детали». Употребление общего термина «язычники» в некоторых случаях не позволяет определить, идёт ли речь о данах или славянах, не говоря уже о таких «мелочах», как разделение славян на племена и союзы. Не в малой степени всей этой путанице способствовало и то, что даны нередко нападали на Саксонию одновременно с ободритами, заключая с ними союзы и координируя свои действия. В 845 году должно было произойти сразу несколько нападений норманнов на разные регионы франков и значительноe сражение саксов под предводительством Людвига II со славянами и данами на Эльбе, закончившееся победой саксов. Бертинские анналы (впоследствии БА) сообщают под этим годом:

«Зима была очень суровой. Норманны прошли на 120 кораблях по Сене и разорили всё, что было по обоим берегам до Парижа, не встречая никакого сопротивления. Вооружившийся для войны с ними Карла, поняв, что его людям не возможно будет одержать победу, сдержал их от дальнейшего продвижения тем, что заключил с ними несколько договоров, даровал 7000 фунтов серебра и этим побудил их уйти…Король норманнов Орик отправил на Эльбу в Германию 600 кораблей против Хлудовика; саксы выступили им на встречу и, когда дело дошло до сражения, наши, с помощью Иисуса Христа, одержали победу; на обратном пути они напали на какой-то город славян и завоевали его…

Норманны, снова спустились по Секванне [Сене] к морю и разграбили, опустошили и предали огню все находившиеся на побережье места. Но, даже будучи сильно подорвана нашими грехами, божественная справедливость в таком виде снизошла на страны и государства христиан, так и язычники, чтобы они не смогли далее обвинить мудрейшего и всемогущего господа в отсутствии разумности или, по крайней мере – величия, возвращаясь после разграбления и сожжения одного монастыря с полно нагруженными кораблями, божьей карой они были поражены мраком слепоты и безумием так, что лишь немногим удалось спастись для того, чтобы рассказать остальным о величии господа. В силу этого, как было сказано, король Орик отправил послов для мира к Людвигу, королю германцев [немцев], в готовый отпустить пленных и вернуть украденные сокровища при лучшей возможности» (Бертинские анналы, 845 [пер. с нем. автора]).

Само сражение, таким образом, должно было происходить где-то в нижнем течении Эльбы, на приграничных землях славян и саксов. Саксонское войско представлено в этом случае победителем датского флота и отвоевавшим после этого у славян некий город. Также сообщается и о других нападениях норманнов на Францию в этом году. Фульдские анналы (впоследствии ФА) описывают эти события несколько иначе:

«Норманны разорили государство Карла, дошли по Секване [Сене] до Парижа и, после того, как получили от жителей большую сумму денег, ушли с миром. Также и во Фризии с ними было три сражения и хотя в первом из них они были побеждены, то в двух других ими был одержан верх и ими было убито очень много людей. Они также разорили и крепость в Саксонии, называемую Гаммабург, после чего, не избежав возмездия, вернулись обратно… Осенью он [Людвиг II] собрал рейхстаг в Саксонии у Падеборна, где принял послов своих братьев, норманнов, также и славян и булгаров, выслушав их и отправив обратно» (Фульдские анналы, 845, перевод с немецкого автора).

О славянах здесь уже не упоминается, однако сообщение о разрушение Гамбурга норманнами напрямую перекликается с сообщением Бертинских анналов о разрушении саксами славянской крепости. Как известно, крепость Гамбург находилась как раз в нижнем течении Эльбы, на границе саксов и ободритов, и, абстрагируясь от вводящих в заблуждение деталей, не сложно заметить, что оба сообщения явно передают об одном и том же событии – в 845 году произошло сражение данов, славян и саксов в нижнем течении Эльбы, в результате которого был разрушен какой-то город и, в конечном итоге, победили саксы. Разрушение Гамбурга приблизительно в это время подтверждается анализом и сопоставлением с сообщениями других письменных источников. Римберт подробно описывает разрушение Гамбурга в 16-ой главе «Жития Ансгария», помещая этот рассказ хронологически ещё до смерти Людвига I, где-то в 839/840 гг. Город внезапно окружили прибывшие на кораблях морские разбойники, об этнической принадлежности которых Римберт не сообщает, называя их, подобно Ксантенским анналам, просто «язычниками». Город и церковь, как и ближайший посад, были разграблены, сами жители Гамбурга при этом частично бежали из города, частично были пойманы и уведены в рабство, большая же их часть была убита. Нападение язычников произошло вечером и они, согласно Римберту, провели в городе ночь и все следующие сутки, после чего подожгли город и отправились далее. Другой важный источник по истории Нордальбингии – Адам Бременский – также помещает разрушение Гамбурга в последний год правления Людвига I, приписывая этот набег норманнам. Впрочем, это сообщение теряет свою ценность ввиду указания Адамом своих источников: «Жития Святого Ансгария», «римских грамот» и «франкской истории». Под «франкской историей» должны были подразумеваться Фульдские анналы, так как они единственные сообщают о разрушении Гамбурга норманнами, кроме того, о знакомстве Адама с трудами Рудольфа Фульдского говорят и другие его цитаты, к примеру, описание ранней выхода саксов из Британии в первой книге. Римские же грамоты, т. е. утверждающие права и владения Гамбургского епископства грамоты Людвига Благочестивого, использованные Адамом, в настоящее время признаются поддельными (Harthausen 1966, S. 17). Подробности разрушения, как и датировка, были почёрпнуты Адамом из рассказа Римберта.

Ввиду того, что Житие Ансгария было написано только в конце IX века и рассказ о разрушении Гамбурга в нём не содержит точной датировки, так, что кажется возможной некоторая путаница или помещение Римбертом этого описания ранее положенного, датировка разрушения Гамбурга Фульдскими анналами 845 годом выглядит более достоверной. Однако все противоречия в показаниях на этом не снимаются. К примеру, Римберт ничего не сообщает о походе Людвига и разгроме им покинувшего Гамбург датского флота, равно, как и о взятии Людвигом славянского города и вообще о роли славян и данов во всей этой истории, что также говорит о поверхностности его, как исторического источника. Нападавших он называет морскими разбойниками и врагами. Разумеется, архиепископа Римберта, писавшего о религиозном подвижничестве своего предшественника Ансгария, в первую очередь волновали дела религиозные, а не политические или военные, так, что из какого там племени происходили разрушившие Гамбург язычники, их дальнейшая судьба или походы Людвига его интересовали куда меньше, чем судьба гамбургской церкви, убитых христиан или утраченные в ходе нападения реликвии. Ксантенские анналы (впоследствии КА) передают ещё одну, третью версию событий 845 года:

«В том же году во многих местах язычники наступали на христиан, но из них было сражено фризами более 12 тысяч. Другая часть их устремились в Галлию, и там погибло из них более 600 человек. Однако Карл, по причине своей [военной] праздности, отдал им многие тысячи фунтов золота и серебра, чтобы они ушли из Галлии; что они и сделали. Несмотря на это, были разрушены очень многие святые монастыри, и они увели в плен многих христиан. В то время, когда это произошло, король Людовик, собрав большое войско, отправился в поход против вендов. Когда язычники узнали об этом, они, со своей стороны, отправили в Саксонию послов, и преподнесли ему дары и передали ему заложников и просили о мире. И тот предоставил мир и вернулся в Саксонию. После же этого на разбойников нашла чудовищная смерть, при этом также и вожак нечестивцев, по имени Регинхери, который грабил христиан и святые места, умер, пораженный Господом. Тогда, посоветовавшись, они бросили жребии, которыми их боги должны были указать им средство к спасению, но жребии упали без пользы. Когда же некий пленный христианин посоветовал им бросить жребий перед христианским богом, они это сделали и их жребий упал удачно. Тогда их король по имени Рорик вместе со всем народом язычников в течение 40 дней воздерживался от мяса и медового напитка, и смерть отступила, и они отпустили в родные края всех пленных христиан, которых имели».

Ксантенские анналы также сообщают о нескольких сражениях с язычниками, произошедших примерно в одно время. Несмотря на кажущиеся противоречия, общий ход событий и здесь остаётся тем же: в 845 году происходит 2 или более нападений данов на Францию, разграбляются города и монастыри. В это же время Людвиг с саксонским войском ведёт войну со славянами где-то на саксонской границе и одерживает победу. Ни о данах, ни о разрушении Гамбурга или какой-то славянской крепости уже не сообщается, зато появляются новые имена и персонажи: некий предводитель язычников Регинхери и король язычников Рорик, точное определение которых как данов или славян во всей этой неразберихе представляется совсем не простым. Имя этого Рорика в 845 году записано так же, как и хорошо известного впоследствии франкским источникам «Рорика, брата Гериольда», в историографии известного также как Рорик Фрисландский. Последний принадлежал к знатному датскому роду и вместе со своим братом или дядей, уже упоминавшемся выше королём Англии Гериольдом, во времена Людвига I получил в лен город Дорестад. После смерти Людвига I в 840 году, Франкская империя была разделена между внуками Карла Великого, так что Фризия перешла в управление Лотаря, а Саксония и Нордальбингия достались Людвигу II. Лотарь заключил Рорика и Гериольда в темницу, но после смерти брата, Рорику удалось бежать в подконтрольную Людвигу II Нордальбингию, откуда он начал совершать набеги на Фризский берег. Ему удалось захватить Дорестад и эти его усилия привели к тому, что в 850 году Лотарь официально восстановил его в правлении Дорестадом на правах лена. Начиная с этого года Рорик, брат Гериольда часто упоминается Франкскими анналами, однако сообщение КА 845 года о «Рорике, короле язычников» сильно отличается от всех последующих упоминаний «Рорика, брата Гериольда».

Христианская притча о страшной смерти, постигшей язычников после их нападения на христиан и чудесном исцелении с помощью поста, главным героем которой предстал Рорик, помещена в Ксантенских анналах в 845 году, сразу после рассказа о нападениях язычников на Франкские земли и похода Людвига II на язычников-вендов, под которыми должны были подразумеваться ободриты. Из этого контекста «Рорик, король язычников», ввиду отсутствия каких-либо пояснений или перехода, предстаёт в связи с походом Людвига II на ободритов. Однако исторический Рорик, брат Гериольда, хотя, возможно, и находившийся в это время в Нордальбингии, по соседству с ободритами, правителем ободритов быть не мог. Несмотря на то, что франки в это время не контролировали ободритские земли в прямом смысле слова, они рассматривали их как свои зависимые владения, постоянно предъявляя на них свои права. О том, что франками при этом не допускалось и мысли о передаче ободритских земель в лен данам подобно Дорестаду, становится наглядно видно из Бертинских анналов, под 838 годом сообщающих о том, как король данов Хорик I обратился к императору с такой просьбой, но получил отказ:

«Здесь же появились посланники Хорика, которые объявили, что в знак преданности императору он приказал разыскать и казнить предводителей пиратов, уже давно разорявших наши земли, и взамен требовал отдать ему страны фризов и ободритов. Его требование показалась императору настолько непристойным и неподобающим, что было встречено презрением и отклонено» (Бертинские анналы, 838, перевод с немецкого автора).

Такое положение вещей сохраняется до самой смерти Людвига I – в 839 году сообщается о его походе на ободритов и линонов. В 844 году в то же время сообщается о короле ободритов Гостомысле, убитом во время похода Людвига II на славян. Единственная возможность прихода к власти над ободритами Рорика, брата Герильда, исходя из сообщений Франкских анналов имеется в короткий период между обоими походами Людвига II в 844 и 845 гг. После смерти Гостомысла и поражения ободритов в 844 году, Людвиг II утвердил во власти над ними некого «герцога», ни имени, ни происхождения которого неизвестно. В 845 году этот «герцог» или был смещён ободритами, либо же сам поднял восстание против франков, что и повлекло за собой очередной поход Людвига II. Для отождествления этого «герцога» с Рориком, братом Гериольда, впрочем, оснований не имеется. Кроме того, обращает на себя внимание, что «Рорик, король язычников», упомянутый КА в контексте похода на ободритов Людвига II, предстаёт в этом случае под не характерным и не соответствующим реальности титулом «короля». «Королём» Рорик Ютландский никогда не был – ни данов (им был в это время Орик/ Хорик I, как об этом и сообщают БА), ни, как это было показано выше, ободритов. Наименование Рорика – в случае, если под ним подразумевался Рорик, брат Гериольда – «королём» в КА вместе с тем крайне сложно списать на плохую информированность или вольное обращение с титулами франкских хронистов. Рорик, брат Гериольда упоминается в КА в 850 г. и 873 г., в ФА – в 850 г., 857 г., 873 г. и 882 г.; в БА – в 850 г., дважды в 855 г., 863 г., 867 г., 870 г., трижды в 872 г. и в 881 г. Также этот Рорик упоминается под 882 г. в Ведастинских анналах (далее – ВА). Таким образом, имеется не менее 17 достоверных упоминаний Рорика, брата Гериольда, во Франкских анналах.

Все они начинаются в 850 г., когда Лотарь передал Рорику в управление Дорестад, и все они называют его норманном, реже – даном, либо не употребляют к нему никакого титула и ни разу не называют его «королём» даже после получения в лен Дорестада с частью Фризии. В то же время, для настоящих датских королей анналы всегда употребляют этот титул. Не упоминание титула Рорика, брата Гериольда, во Франкских анналах таким образом нельзя понимать иначе, как умышленным, что особенно хорошо заметно по сообщению БА 855 г., в котором говориться, как Рорик из Фризии направился в Данию, в надежде получить там королевскую власть, но ему не сопутствовала удача. Исключением является «Хроникон о деяниях норманнов во Франкии» (Chronicon de Gestis Normannorum) – источник, написанный, предположительно в том же месте, что и Бертинские анналы, но более поздний. Уже в XIX веке Г. Пертц заметил в предисловии к изданию «Хроникона», что этот источник является компиляцией БА и ВА. Конкретно сообщение «Хроникона» 845 года полностью восходит к БА и отличается от них лишь тем, что автор «Хроникона», переписывая БА, изменил имя Oric на Roric, а также вставил пропущенное в БА имя монастыря – Ситию.

Являясь прямой цитатой, «Хроникон» не может рассматриваться в качестве источника в прямом смысле этого слова. Причины, почему его автор (видимо, Ламберт из Сент-Омера, из чьего, восходящего к концу XI века, сборника «Liber Floridus» и известен «Хроникон») изменил имена, могли быть разными. Сент-Омер, где был расположен Бертинский монастырь, и, предположительно, написан и Хроникон, находится на самом северо-западе современной Франции, географически близко к исторической Фризии, которой до 870-х правил Рорик, брат Гериольда. Возможно поэтому, имя Рорика Ютландского и было более известно Ламберту, чем собственно датский король Орик, или Хорик I, правивший чужой (Рорик был вассалом Лотаря и таким образом, находился в том же государстве, что и Сент-Омер) и намного более далёкой стране, к тому же, и умерший на два десятка лет ранее Рорика. Следует обратить внимание, что Бертинскому аббатству вообще было больше других монастырей известно о Рорике Ютландском. В Бертинских анналах он упоминается 10 раз и ещё один раз в продолжавших их Ведастинских анналах (в ФА – 4 раза, а в КА и вовсе лишь 2). Последние 2 упоминания 881 (БА) и 882 (ВА) гг. называют Фризию бывшими ленными владениями Рорика, брата Гериольда, что говорит о сохранении в Сент-Омере памяти об этом историческом персонаже и после его смерти. При такой хорошей осведомлённости здесь о Рорике Ютландском, сообщение о нападении на Сену в 845 году Орика, а не Рорика крайне сложно объяснить путаницей. Путаницу внес лишь Ламберт в XI веке.

Другим возможным объяснением была бы известность Ламберту устной версии легенды о чудесных знамениях и божественной каре, посланных на язычников после их нападения на Гамбург в 845 году и в которых значилось имя Рорик, а не Орик. Как будет показано ниже, эта легенда уже в IX веке распространилась из Гамбурга по церквям и монастырям Франкской империи. В более подробном виде и с указанием на ободритов и короля Рорика, она была записана в более близкой к Эльбе Ксантенской церкви. В Бертинском монастыре о месте действия знали намного меньше, как об этом красноречиво говорит уже сама фраза «какой-то город славян», подразумевающая Гамбург (впрочем, не исключено, что причиной такой формулировки стало указание источником БА славянского названия Гаммабурга – Дельбденде или какого-то другого).

История о «чуде» была известна и Пруденцию, который связал её в Бертинских анналах с Хориком, совершившим в это же время нападение на Париж, а не с Гамбургом. Очевидно, путаница произошла из-за того, что история о «чуде» не менее хорошо подходила и для географически более близкого, потому лучше известного и более впечатлившего бертинских монахов французского похода норманнов.

Сообщения о некой эпидемии, разразившейся у язычников, с большой долей вероятности, имели историческую основу. Кроме БА и КА, очень схожую историю описывает и Римберт (Римберт, 17–18). По его словам, после разрушения Гамбурга бежавшие из города монахи разбрелись по разным землям, но нигде не могли подолгу останавливаться, так как всюду встречали враждебное отношение язычников. В это же время шведские язычники начали гонения на епископа Гауцберта и его окружение. Его племянник Нитхард был убит и стал мучеником, также множество христиан было ограблено, уведено в плен и содержалось в оковах. За эти злодеяния на язычников снизошла божественная кара. Римберт приводит историю о том, как мор напал на скот и дворовых рабочих, а после этого и на семью некого знатного язычника, сын которого участвовал в гонении на христиан. Мор отступил лишь тогда, когда этот знатный язычник вернул украденную у христиан книгу, сам же он после этого уверовал в христианскую веру и стал её ярым последователем. Схожая участь постигла в то время и других мучителей христиан – все они были наказаны либо потерей имущества (очевидно, как и в описанном выше случае – в результате мора скота), либо сами заразились некой болезнью. При том, что Римберт называет этих язычников шведами, нельзя не отметить, что речь судя по всему идёт о всё той же истории, что передают и Франкские анналы – о мученичестве и ограблении христиан, за которым последовало поражение язычников некой заразной болезнью.

Нельзя не отметить, что вся история о принятии христианства и отдаче христианам назад их имущества знатным язычником находит прямые параллели в сообщении КА о Рорике, короле язычников. Как и было отмечено выше, описания Римберта менее точны, чем Франкских анналов. Ансгарий покинул Гамбург до его разорения и потому не мог сам видеть того, что произошло в городе и как развивались события в регионе сразу после этого. Скорее всего, сведения были получены от тех самых упоминаемых Римбертом, разбредшихся по другим землям монахов Гамбургского монастыря. Римберт ошибочно помещает эти события перед смертью Людвига I, однако они переданы им именно в связи с разрушением Гамбурга, как произошедшие непосредственно после этого. Судя по всему, некая эпидемия действительно разразилась на обширных территориях к северу от Эльбы и в южной Ютландии. Распространилась ли она при этом действительно на Швецию – кажется очень сомнительным.

Идентичность описаний Римберта с описаниями других источников позволяет предположить, что события в южной Ютландии просто были перенесены им на Швецию, из-за того, что там тоже вскоре случились гонения на христиан. Об эпидемии к северу от Эльбы в то же время говорят и другие источники. Согласно «Чуду Св. Германа», о наличии некой болезни сообщал посланный Людвигом II к Хорику I в 845 году граф Кобо. «Сказание о гамбургских мучениках» указывает на распространение страшного недуга в Гамбурге или Старигарде. Ксантенские анналы не называют место, где болезнь поразила подчинённых «Рорика, короля язычников», однако сообщают, что этому же заболеванию подвергся и Регинхери.

Саксон Грамматик также говорит о страшной смерти Рагнара Лодброка, также приписывая её наказанию, понесённому им за разорение христианских святынь, правда, не связывая её ни с эпидемией, ни с походом на франков.

В качестве ещё одного источника об этой эпидемии скота в землях к северу от Эльбы или южной Ютландии в первой половине IX века, можно привлечь Ноткера, сообщавшего, что: «В то время, как император закончил войну с гуннами и покорил названные выше народы [богемцев и вильцев – А.П.], произошло нападение норманнов, принесшее огромное беспокойство галлам и франкам. Однако после своего возвращения непобедимый Карл приказал предпринять [ответный] поход и напасть на них на их родине, несмотря на то, что подступы были узки и непроходимы. Но случилось так, что божественное провидение остановило эти планы, дабы испытать на этом писание Израилево, что виною всему были грехи наши и в любом случае, все его попытки увенчались неудачей. Таким образом, чтобы на одном примере показать неудачи всего войска, в обозе одного аббата за одну ночь 50 пар быков стали жертвами внезапной эпидемии» (Ноткер, II 13).

Несмотря на то, что сообщение об эпидемии Ноткер относит во времена Карла Великого, наблюдаемая в этом же отрывке хронологическая путаница позволяет различные интерпретации. К примеру, описанные им как одновременные война с гуннами (795), за которой последовало покорение вильцев (789) не только не в действительности отставали друг от друга на 6 лет и произошли в обратной последовательности – ещё больше оба этих события отстают от первого нападения данов на Франкскую империю (810). Таким образом, в самом лучшем случае соединёнными здесь оказались 3 события, произошедшие на протяжении 21 года.

О походе Карла Великого в Ютландию в это время неизвестно из других источников. Такой поход (саксонско-ободритских войск под предводительством франкского посланника) состоялся лишь в 815 году. Отсутствие упоминания более раннего похода во франкском летописании могло тривиально объясняться его неудачным завершением. Собственно, и самого Ноткера оно интересовало лишь с религиозной точки зрения и как «поэтический образ». Впрочем, нет никакой гарантии, что Ноткер имел в виду именно 810 или 815 г. Сами же по себе описания подобных событий (нападение норманнов на Франкскую империю и неудачная попытка ответного похода) подходят для всей первой половины IX века.

Любопытным кажется совпадение сразу двух деталей: 1) восприятия реальной эпидемии скота как божественного знамения, чуда; 2) географическая локализация.

По описаниям Ноткера, эпидемия скота должна была застать войско франков где-то на подходе в труднопроходимых областях, на подходах к датской границе. Очевидно, что этим местом должна была быть северная Нордальбингия, или сопредельные с ней области ютландской Англии и Вагрии. Официально границей Франкской империи с Датским королевством была река Эйдер, считавшаяся существенной преградой из-за сложностей переправы, наличия возведённых данами масштабных оборонительных сооружений к северу от неё и достаточно обширной лесной полосы (Изарнхо) к юго-востоку, у славянской границы. Говорит ли при этом сообщение Ноткера о начале эпидемии в северной Нордальбингии и южной Ютландии ещё до 845 года, либо же оно в действительности относилось всё к тому же, интересующему нас походу Людовика на Нордальбингию и Гамбург, так, что было лишь ошибочно отнесено автором во времена Карла Великого (подобно ошибочному соединению аварской, вильцской войн и нападения норманнов) из-за созвучия (норманны напали на владения Карла, но не великого, а Лысого), как это было в случае Саксона Грамматика (см. ниже) – установить уже едва ли возможно.

Однако сопоставляя все эти свидетельства, можно предположить, что некая эпидемия действительно должна была разгореться первой половине IX века и продолжаться в 845 году на обширных территориях южной Ютландии – от Нордальбингии и Вагрии, до собственно Дании. «Божественная кара» представляла из себя какую-то заразную болезнь, эпидемию, поражавшую не только людей, но и скот. Исходя из сообщения Ноткера об эпидемии на этих землях именно скота, как и Римберта, описывавшего заражение сначала скота, а потом домашних и членов семьи знатного язычника, можно предположить, что именно болезнь животных и стала действительной первоначальной причиной мора, впоследствии перекинувшегося и на людей. В этом случае кажется любопытным замечание КА, что мор отступил от людей Рорика, короля язычников после того, как они 40 дней воздерживались от мяса.

Посольство Людвига II к датскому королю Хорику I действительно имело место летом 845 года (Чудо Св. Германа, 14). Целью его, очевидно, было, как это и передают БА, установление мира. После разгрома данов на Эльбе под Гамбургом и подчинения ободритов, франки должны были напрямую выйти к границам Хорика и, имея в подчинении силы ободритов

на датской границе, теперь могли сами определять условия этого мира, требовать возвращения пленных христиан и части награбленного в Галлии (из Гамбурга награбленное они вывезти, судя по всему, не успели). Такая же политика проводилась Людвигом и по отношению к ободритам, с которыми в это время, так же, как и с данами, велись переговоры в Падеборне (ФА). Потому, путаницы в сообщениях разных анналов в описаниях событий 845 года, по всей видимости, никакой и не было, а просто схожие или идентичные события происходили в это время во всех землях к северу от Эльбы, как датских, так и славянских. БА, связывающие легенду о божественной каре с Хориком I, на самом деле не противоречат КА (также указывающими, что, кроме подчинённых короля Рорика, эпидемия настигла и грабивших Францию датских пиратов), a лишь вполне естественно передают больше подробностей о географически более близком к Бертинскому монастырю походе Хорика или его посланника Рагнара, на Париж. Живший двумя столетиями спустя автор «Хроникона», в отличии от Пруденция, очевидцем этих событий быть не мог, но, будучи явно каким-то церковным лицом, вполне мог знать широко распространённые в Средневековье легенды о божественной каре в той же версии, в которой они были записаны в КА и где фигурировал «король Рорик». Переписывая данный отрывок БА он мог отождествить указанного там Орика с известным ему из другого источника Рориком и, приняв за описку, изменить его имя в «Хрониконе». Однако ввиду позднего возникновения этого источника и полном заимствовании текста из БА он не представляет ценности для реконструкции событий 845 года.

Кроме нестыковок в титуле, сообщение КА о «короле Рорике» обращает на себя внимание ещё и тем, что выбивается из общего ряда и хронологически. Все прочие упоминания исторического Рорика, брата Гериольда относятся ко времени, начиная с 850 г. В этом году о нём стало широко известно во Франкских землях, потому что в этом году он совершил поход на Фризию, занял Дорестад и стал вассалом Лотаря. Отсутствие же более ранних его упоминаний объясняется очень просто – до этого он был вассалом Людвига I и был, таким образом, лоялен франкам, не совершая на них нападений. После смерти Людовика I он находился в плену у Лотаря, освободившись из него уже после 845 года, скорее всего даже в самом 850 году, или незадолго до этого. На самом деле более чем естественно, что Рорика, брата Гериольда никогда не называли «королём язычников» – титул «короля» подразумевает вовсе не главаря группы пиратов, и даже не просто знатное происхождение, а именно и только действующего правителя какой-то страны, «королевства». Рорик же, брат Гериольда, никогда не был правителем «языческого королевства». Хотя он и был знатного рода, правителем христианской провинции и города (до 843 г. и после 850 г.) и предводителем пиратского флота (850 г.), титул «король язычников» (в контексте сообщения КА «королём язычников в 845 году мог быть только король данов или ободритов; упоминающийся в этом же сообщении предводитель датских пиратов Регинхери назван в КА, как и полагается, просто «вожаком») совершенно не вписывается в его биографию.

При этом сам исторический Рорик, брат Гериольда, скорее всего, находился в 845 году в темнице, будучи заключён туда после 840 года (смерти Людвига I) и освободившись лишь через несколько лет после 843 года (раздела Франкской империи). Наиболее вероятное время его бегства из плена – 850 год или незадолго до этого. ФА сообщают под 850 годом:

«Рорик из народа норманнов, во времена императора Хлудовика получивший вместе со своим братом Гериольдом в лен торговое поселение Дорестад, после смерти императора и брата, при императоре Хлотаре, наследовал правление своего отца и по слухам по ложному обвинению был схвачен и заключён под стражу. Сбежав отсюда, он присягнул Хлудовику, королю восточных франков. Оставаясь здесь несколько лет и живя среди саксов, в непосредственной близости норманнов, он собрал немалый отряд данов и начал заниматься с ними морским разбоем и разорять местности на берегу Северного моря в государстве Хлотаря. Через устье Рейна он добрался до Дорестада, занял и удерживал его. И потому, что император Хлотарь не мог изгнать его без опасности для своих подчиненных, то, по совету сената и через посредничество посланников, он снова принял его присягу, с условием выплаты налогов и прочим, касающимся королевской казны, будет служить верно и противостоять морским разбойническим нападениям данов» (Фульдские анналы, 850 [пер. с нем. автора]).

То есть Рорик, брат Гериольда, бежал из плена уже после раздела Франкской империи между сыновьями Людвига I, произошедшего в 843 году. За «несколько лет» до 850 года он должен был перебраться в Нордальбингию, где он был лоялен Людвигу II. Судя по тому, что в 844 и 845 годах произошло два восстания ободритов и два похода на них Людвига II, после смены власти у франков, ободриты воспользовались этим, чтобы освободиться от них. Оба восстания, как и разрушение Гамбурга в 845 году, говорят о том, что в действительности контроль над Нордальбингией Людвиг II вернул уже 845 года, победы над данами, освобождения Гамбурга и подчинении преемника

Гостомысла, «короля язычников». Исходя из реальной ситуации в Нордальбингии этого периода, выделение Людвигом II Рорику каких-то там земель можно было бы ожидать после 845 года, ближе к 850-му. Если же следовать и дальше ФА, в 850 году сообщающим, что Рорик бежал из плена после смерти своего брата Гериольда, а саму смерть Гериольда описывающих лишь в 852 году, то возможность отождествить Рорика, короля язычников из КА 845 года с норманном Рориком, братом Гериольда, из ФА и вовсе исчезает.

Очевидно, что в одном из сообщений (850 или 852) хронист допустил ошибку – или Рорик бежал до смерти Гериольда, или расстояние между этими событиями – смертью Гериольда, бегством Рорика и передачей ему в лен Дорестада – должно было быть меньше «нескольких лет», и всё это могло произойти примерно в одно время, что и привело к путанице. Или же, подобно тому, как в одно время могло быть два или даже три разных князя с фонетически схожим с Рориком именем, так в тоже время могло быть и два Гериольда, один из которых умер между 843 и 850 гг., а другой в 852. Однако связь ФА смерти Гериольда с побегом Рорика и помещение ими же этой смерти в 852 год, скорее можно рассматривать как аргумент за датировку побега Рорика как можно более близкой к 850 году датой. Так, сравнение сообщений БА и ФА, позволяет датировать первое нападение Рорика, брата Гериольда на франкские земли именно 850 годом.

«Король норманнов Хорик начал в войну с двумя напавшими на него племянниками. Примирившись с ними посредством раздела королевства, Рорик, брат Гериольда, ранее отложившийся от Лотаря, собрал войско норманнов и на многих кораблях разорил Фризию, остров Батавию, другие места на Рейне и Вахалю. После того, как Лотарь не смог этому воспрепятствовать, он обратил его в [христианскую] веру, и пожаловал Дорестад и другие графства», – сообщают БА.

Нападение норманнов на Фризию в 847 году БА ещё приписывают Орику (Хорику I), в то время, как нападение норманнов на Фризию в 850 году – уже Рорику, брату Гериольда. ФА под 850 года также сообщают о том, что Рорик стал заниматься разбоем и нападать на Фризию после нескольких лет, прожитых им после бегства от Лотаря в Нордальбингии, т. е. через несколько лет после 843 года. Как и БА, ФА описывают и само это нападение Рорика на Фризию, в устье Рейна, в результате которого им был занят Дорестад, и Лотарь согласился подтвердить его вассальные права на занятые земли, именно 850 годом. Само бегство Рорика из плена должно было в таком случае произойти не многим ранее, или даже в самом 850 году, после чего он отправился в Нордальбингию, набрал там войско и попытался сначала захватить власть в Дании, но, потерпев поражение, смог вернуть себе власть над своими бывшими владениями в Дорестаде и окрестностях. Судьба его брата Гериольда остаётся более туманной – то ли он бежал в это время вместе с братом, но был снова пойман и казнён в 852 году, то ли хронист неверно отнёс его смерть к 852 году, в то время, как она также пришлась на 850-й. В данном случае важнее, что «Рорика, короля язычников» из сообщения КА 845 года сложно отождествить с Рориком, братом Гериольда не только по титулу, но и хронологически. Сам он в это время должен был находиться ещё в плену у Лотаря, так же, как и его бегство в подконтрольную Людвигу II Нордальбингию должно было произойти уже после 845 года (до этого времени Людвиг II не контролировал Нордальбингию), а первое нападение его на Фризию, имевшее целью вернуть себе свои владения в Дорестаде и окрестностях, как об этом и сообщают анналы трёх разных монастырей, произошло лишь в 850 году. По всей видимости, именно это обстоятельство – освобождение Рорика из плена лишь около 850 года и начало им активной военной и политической деятельности – и стало причиной того, что во Франкских анналах «Рорик, брат Гериольда» начинает упоминаться лишь с этой даты. Все эти три обстоятельства – хронологические проблемы для упоминания Рорика, брата Гериольда в 845 году, приписывание ему титула «короля», и сообщение о принятии им христианства не позволяют отождествить Рорика, брата Гериольда, и «Рорика, короля язычников».

При этом за достоверность сообщения КА говорит и независимый от них источник – Саксон Грамматик. КА сообщают о том, что нападению разных войск язычников в одно время подверглось несколько франкских областей, в том числе и Галлия, где Карл, не в силах противостоять их натиску, вынужден был откупиться. И в это же время Людвиг II выступил в поход на славян. Далее описывается эпидемия, настигшая Регинхери и короля Рорика, вследствие чего Регинхери умер, а Рорик принял христианство. Саксон Грамматик также сообщает о походе Рагнара Лодброка по реке Сене и его победе там над войсками императора Карла (Saxo Grammaticus, 9.4.16), произошедшем после бегства Гериольда в Германию. Опиравшийся на устные предания Саксон явно несколько путает ход событий, перед этим сообщая, что Рагнар направился в поход с Саксонию, а не Галлию, где находится река Сена. Однако упоминание Саксонии и вместе с тем, что именно в Саксонии, «на границе своей империи», император франков находился во время похода Рагнара, достаточно точно описывает ход событий. Ошибка заключалась лишь в том, что в Германии в то время был уже не один, а несколько императоров. Путаница у Саксона должна была произойти оттого, что он ошибочно отождествил императора Карла Лысого с Карлом Великим. Потому император Германии у него, несмотря на упоминание в единственном числе, оказался в двух местах одновременно (у Сены и на границе Саксонии), в то время, как Людвиг II не упомянут совсем. В общем же, ход событий у Саксона соответствует таковому КА – Рагнар/Регинхери совершил удачный поход в Галлию по Сене, после чего умер страшной смертью (Саксон, совмещая несколько преданий, также упоминает её, но не связывает с походом против франков), оставшись язычником. В то время как Карл Лысый понёс поражение, Людвиг II выдвинулся к границе империи, разбил там флот Хорика I и отвоевал Гамбург, заставив Рорика принять христианство.

Немецкий историк Хартмут Хартхаузен, составивший, по всей видимости, самое детальное исследование норманнских походов на северную Саксонию в IX веке вообще и нападения 845 года в частности, предполагал, что под «Рориком, королём язычников» из сообщения КА 845 года скорее должен был скрываться настоящий король данов, Хорик I (Harthausen 1966, S. 13), а наименование Гамбурга в БА «славянским городом», как и занятие его Людвигом II после разгрома флота Хорика I – ошибками хрониста (Harthausen 1966, S. 12). Такая схема действительно позволяет убрать противоречия, однако требует принятия сразу трёх недоказуемых предположений, вследствие чего её нельзя рассматривать иначе, чем неподтверждённую гипотезу. Кроме того, в биографию исторического Хорика I никак не вписывается факт принятия им, пусть даже чисто формально, христианства в 845году. Римберт, подробно описавший деятельность Ансгария при дворе Хорика ни словом не упоминает об этом, упоминая в то же время даже о таких незначительных успехах Ансгария, как крещение фризской и саксонской знати в Шлезвиге, прислушивании Хорика I к советам Ансгария и рекомендательного сопроводительного письма Хорика I к шведскому королю.

В то же время, сообщение о принятии христианства после божественной кары знатным язычником является одним из наиболее устойчивых сюжетов в источниках по событиям 845 года, так, что оно должны было иметь исторические основания. Нам же кажется целесообразным привлечь для разъяснения запутанной ситуации 845 года ещё один, независимый ни от Франкских анналов, ни от Римберта, ни от поддельных грамот, источник – Сказание о захороненных в Эбсторфе гамбургских мучениках.

Это «Сказание»[7] представляет собой популярное в позднем Средневековье и много раз переписывавшееся в XIV–XVI вв. в основном церковными источниками предание о гибели большого числа знатных саксов во время нападения язычников в IX веке. Существует две основных версии этого Сказания – эбсторфская и гамбургская традиции, локализующие место убийства христиан соответственно в Эбсторфе (небольшое монастырское поселение в нижнем течении Эльбы) и Гамбурге. Историческая основа «эбсторфской» части предания восходит к нападению норманнов на Саксонию в 880 году. Крупное поражение, понесённое тогда саксонским войском, упоминающееся уже в ФА и БА, известно также по средневековым некрологам и позднейшим немецким хронистам – Видукинду Корвейскому, Титмару Мерзебургскому, Адаму Бременскому, Гельмольду и др. (более поздние хронисты зачастую называют отличные от 880 года даты, что, по всей видимости, и привело к путанице времён Людвига I и Людвига II в источниках позднего средневековья). ФА сообщают, что саксы потеряли в результате этого нападения своего герцога, 2 епископов, 11 графов и 18 более мелких правителей, что должно было быть действительно очень заметным событием в саксонской истории и способствовало переписи его из хроники в хронику. В последствии, по всей видимости, в монастыре Эбсторф, эти исторические события были связаны с хранимыми или найденными здесь перед постройкой монастыря мощами мучеников, приняв вид христианской притчи. Наиболее ранние из известных версий этой «эбсторфской» традиции «Сказания» содержатся в принадлежащей авторству Германна фон Лербека части «хроники Минденских епископов» (Herrmann von Lerbeck, 1917) и восходят к XIV веку. Основное отличие «Сказаний» от исторических сообщений более ранних хроник заключается в локализации места битвы в Эбсторфе или Гамбурге, увеличении числа погибшей в ней знати, описании христианского чуда и наименовании нападавших не норманнами, а славянами.

В нашем случае интерес представляет гамбургская версия «Сказания». Частично основываясь на описанной выше эбсторфской традиции и переняв от неё как имена погибшей саксонской знати, гамбургская традиция добавляет к ней и ещё другую, неизвестную эбсторфской традиции, часть. Местом действия она называет не Эбсторф, а занятый славянами-язычниками христианский Гамбург (Эбсторф в ней назван лишь местом погребения мощей мучеников). Временем действия при этом называются либо времена Людвига I, либо Людвига II. Наиболее ранние из известных текстов гамбургской версии содержатся в Вольфенбюттельской и Падеборнской рукописях, обе из которых должны были восходить к одному источнику. Эта версия «Сказания», в том виде, в котором она известна по обоим рукописям, должна была сложиться в Гамбурге не позднее рубежа XIV–XV вв., так как Генрих фон Слоен, или Генрих Трибе, записавший её в своей хронике около 1450 года, сообщает, что познакомился с этим рассказом в Гамбурге (Heinrich Tribbe/Heinrich von Sloen, 1917). Исследовавший и опубликовавший рукописи Х. Хартхаузен составил схему зависимости их друг от друга (Harthausen 1966, S. 91), так что Вольфенбюттельская и Падеборнская рукописи датируются им около 1400 года, но обе должны были восходить к одному не дошедшему или ещё не открытому списку XIV века. Рассказ Падеборнской рукописи состоит из 4 частей, отделённых друг от друга указанием инициалов, которые должны были быть переписаны по крайней мере из 2 разных источников. Рассказ Вольфенбюттельской рукописи менее подробен и содержание его соответствует лишь первым двум частях Падеборнской рукописи. Ввиду большого объёма текста полные переводы и более подробную информацию об обеих рукописях мы помещаем в приложении, здесь же ограничившись лишь кратким пересказом сюжета.

Первая часть гамбургского «Сказания о мучениках» содержит небольшое вступление переписчика, восхваляющее память убитых в Гамбурге язычниками духовных лиц, без каких-либо исторических указаний. Вторая часть является самой большой по объёму и представляет собой собственно повествование о произошедших в Гамбурге событиях. Она начинается с описания завоевания Карлом Великим большей части современной Германии и установлении им на этих землях христианства. После смерти Карла, во времена императора Людвига I, славяне, жившие по другую сторону Эльбы, отпали от христианской веры и восстановили своих языческих идолов Свентебука, Виттелюбе, Радегаста и других на прежнем месте поверженного Хамона, т. е. в Гамбурге[8]. Несмотря на предпринимавшиеся христианами попытки, восстановить христианскую веру в славянских землях во время жизни Людвига I не удалось. После смерти Людвига I сменил Людвиг II. В Гамбурге, который раньше называли Букбури или Хохбургом, тогда было две крепости, и обеими ими владел славянский князь Барух. Славянские города к северу от Эльбы, среди которых, кроме Гамбурга, были Лауэнбург, Ратцебург, Старигард и Щецин, объединились в военный союз, чтобы совместно противостоять врагам и обязались оказывать друг другу помощь. В это же время начались гонения на христиан в славянских землях. Жена князя Баруха, Герина, была язычницей и богохульно усомнилась в возможности непорочного зачатия Св. Марии. В наказание за это она родила урода и сама умерла при родах. Ослепленный семейным горем Барух приписал эти события козням подчинённых ему христиан и начал жестоко преследовать их, разрушая церкви, разграбляя имущество и убивая самих последователей христианской веры. Среди убитых христиан было 60 епископов, на головах которых были вырезаны кресты. Тела этих мучеников были захоронены в Гамбурге, а те из оставшихся в живых христиан, кто не потерял веры, бежали к папе римскому Бенедикту и попросили его о помощи. Последний обратился с просьбой к императору Людвику II пойти на совершивших такие злодеяния славян войной.

Император Людвик предоставил папе римскому войско, которое Бенедикт возглавил лично. Придя к Эльбе, он остановился там на 2 недели для сборов, после чего пошёл на Гамбург с 7 епископами, 7 герцогами, 15 графами и бесчисленным войском. Осознавая превосходство христианского войска и не видя возможности противостоять ему в бою, славяне решили послать к Бенедикту послов с просьбой о мире, заявляя о своём раскаянии и соглашаясь принять христианство. Папа римский принял это предложение и крестил их, после чего искоренил язычество в Гамбурге и окружающих селениях и снова отстроил церкви. Славяне же, раскаяние которых было лишь уловкой, тайно послали гонцов к своим союзникам в Старгард и Штеттин, попросив их явиться к празднику освобождения Петра в Гамбург и напасть на христиан, пока те, отмечая праздник, были бы безоружны. В это время папе римскому явился ангел и предсказал ему и его людям скорую гибель. В день праздника язычники явились в Гамбург, напали на христиан во время богослужения и убили Бенедикта вместе со всей его общиной. Та же судьба постигла и всех других христиан по эту сторону Эльбы – в живых лишь немногие, которых язычники пленили и забрали с собой в качестве доказательства своей победы в Старгард. Число убитых достигло почти 6000. Головы знатных христиан были выставленные на стенах Старгарда, а церкви разрушены. Другую часть христиан язычники заточили в темницу и стали морить голодом, но, несмотря на это, христианам удалось выжить потому, что они получали помощь от ангелов. После этого язычники увидели над Старигардом божественные знамения, суть которых они не смогли понять и вывели христиан из темницы, что бы те помогли им их истолковать. Истолкование знамений как христианского чуда, посланного для принятия язычниками христианства, однако не было воспринято славянами. Приписав чудесные знамения, вместе с сохранением пленниками жизни в плену, несмотря на голод, христианской магии, они снова заточили их в темницу. Тогда христианский бог послал на язычников 10 казней египетских. Правитель Старигардской страны воспринял обрушившиеся на язычников бедствия, как следствие нахождения в своих землях христиан в нарушение древних обычаев и решил умертвить заточённых в темнице пленников. Тогда Господь послал ангела, открывшего ночью двери темницы и наказавшего христианам забрать с собой выставленные на стенах старигардской крепости головы мучеников. Вместе с этими головами освободившиеся в Старгарде христиане пришли в Гамбург. Увидевшие это чудесное освобождение христиан, жившие в Гамбурге славяне обратились в христианство. По прошествии некоторого времени христиане, оставшиеся с мощами мучеников в Гамбурге, выкопали третью часть мощей, чтобы забрать их с собой в Рим и другие области, из которых они происходили. Когда они пришли в Эбсторф, повозки с мощами стало невозможно сдвинуть с места. Движение стопорили капли крови, начавшие непрерывно бить из земли по колёсам. Потому мощи мучеников там и захоронили и с того времени они окружены должным почтением.

Третья и четвёртая части представляют собой очень краткое изложение всей приведённой выше истории заново. Третья часть помещает эти события во времена Людовика I, который, после прибытия послов, отправил большое войско вместе с папой Бенедиктом, 7 епископами, 7 герцогами и 15 графами, к границе со славянами. Видя численное превосходство, славяне послали просить о мире, но после заключения этого мира не сдержали слово и начали гонения на христиан в своих землях. Христиане собрали останки убитых мучеников и захоронили их в Эбсторфе. Часть христиан в тоже время была пленена и уведена в Старгард, где на копьях было выставлено множество голов убитых христиан, убитых в день Св. Петра.

Четвёртая часть является продолжением третьей и начинается с рассказа о христианском чуде, произошедшем в Старгарде. Увидев это чудо, король славян-язычников, вывел пленных христиан из темницы, для того, чтобы те истолковали ему знамения. Однако объяснение знамений как знака христианского Бога не было им воспринято, и он вновь заточил христиан в темницу. После этого на язычников обрушилась кара христианского Бога и король язычников принял решение отпустить пленных христиан, позволив им унести с собой головы мучеников. Выйдя из славянских земель, освобождённые христиане захоронили мощи мучеников в Эбсторфе, но место их захоронения, по прошествии времени, было забыто. Оно было открыто вновь посредством чуда, когда колёса проезжавшей над захоронениями повозки застряли в земле, а из самой земли начала струиться кровь. Далее приводятся рассказы и о других божественных знамениях – о чудесном свечении мощей, виденном местными жителями, молнии, постоянно разрушавшей соседний дом, мироточении мощей святых в Эбсторфе, о явлении епископа Дитриха одной из жительниц Миндена и покровительству его Минденской церкви и чудесных излечениях многих тяжёлых болезней местных жителей, произошедших по воле эбсторфских мучеников.

Наиболее древняя из обоих, Падеборнская рукопись, таким образом, уже содержит два варианта «Сказания», переписанных друг за другом из двух разных источников. Учитывая, что эта рукопись восходит к концу XIV или рубежу XIV и XV вв., «Сказание» должно было существовать в нескольких различных вариантах и списках уже в XIV веке, время же сложения его следует датировать более ранним временем. В этом плане интерес представляет четвёртая часть Падеборнской рукописи, указывающая несколько ссылок на записанную информацию. Рассказы о чудесах, случавшихся с местными жителями, скорее всего, восходили к местным Эбсторфским легендам, уже в XIV веке широко известных в северной и центральной Германии. Увязка нескольких легенд с Минденской церковью и Минденом, могло бы говорить о получении части информации из Миндена. Однако Генрих Триббе, записавший эту же легенду в середине XV века в «Хронике минденских епископов» указывал на Гамбург, как на источник получения этой информации. В четвёртой части «Сказания» даётся ссылка на получение информации о мироточении мощей святых от бывшего очевидцем этого события в 1243 году аббата города Ильцен, недалеко от Эбсторфа, оставившего письменное сообщение об этом в своей церкви. Можно принять, что некоторые из составных частей эбсторфской традиции «Сказания», «религиозной» его составляющей, должны были восходить к середине XIII века. Другая же, «историческая» часть «Сказания», судя по всему, имела гамбургское происхождение.

На первый взгляд Сказание может показаться малодостоверным, если и вовсе не фантастическим, однако большинство из описываемых в нём событий действительно имели исторические прототипы.

К примеру, история о захоронении в Гамбурге мощей святых, нападении язычников и последовавшем за этим перезахоронении мощей, являются историческим фактом из ранней истории города. Римберт сообщает в «Житие Св. Ансгария», что мощи святых хранились в Гамбурге и были увезены оттуда Ансгарием во время нападения на город язычников (Римберт, 16). Рассказ о разорении Гамбурга он поместил перед упоминанием смерти Людвига I, что привело к дальнейшей путанице. Эту же неверную датировку разрушения Гамбурга в последний год жизни Людвига I из «Жития Св. Ансгария» перенял Адам Бременский. Несмотря на сильное влияние Римберта на хронику Адама, относительно мощей святых у него должны были быть и другие источники. Так, Адам сообщает: «Говорят, что в это же время блаженный Ансгарий доставил на ту сторону Эльбы тела святых, которые он получил в дар от архиепископа Эбо… тела Сикста и Синнеция вместе с мощами других мучеников поместил в городе Гамбурге» (Адам, I 18 (20)).

Имена святых, мощи которых хранились в Гамбурге, не назывались Римбертом, потому, стоит принять, что Адам основывался здесь на другой источник. В остальных случаях Адам охотно указывал «Житие Ансгария» как на источник своей информации, даже призывая читателя к личному ознакомлению с трудом Римберта и отсылая к нему за дальнейшими подробностями. В этом же случае Адам прямо указывает на устный источник своих знаний о перезахоронении мощей – скорее всего память об этом ещё сохранялась в его время в церковной среде Гамбургского епископства, историю которого и писал хронист. Адам упоминает эти вывезенные Ансгарием из Гамбурга мощи далее ещё два раза. Второе упоминание восходит к Римберту (Адам, I 21 (23)), а третье даётся им в контексте повествования об основании Ансгарием церкви в Рамесло и также независимо от Римберта: «Это место находится в Верденском епископстве, в трёх милях от Гамбурга. Построив в нём святую обитель Божью, он поместил там останки святых исповедников Сикста и Синнеция, а также другие мощи, которые вынес, бежав из Гамбурга» (Адам, I 23 (25)).

В «Сказание» эта информация попала, скорее всего, прямо из гамбургских церковных преданий, вместе с некоторыми другими «славянскими мотивами», о которых подробнее ещё будет сказано ниже. Здесь же важно подчеркнуть, что этот мотив «Сказания» исторически достоверен, хоть и передан не совсем точно, и восходит к разорению Гамбурга язычниками в 845 году, а также предшествовавшим и последовавшим этому событиям.

Также и римский папа Бенедикт действительно был послан немецким императором в Гамбург, находился там какое-то время и умер в городе, только произошло это не во времена Людвига, а в конце X века. В конце X века произошло и очередное разрушение Гамбурга славянами в ходе языческого восстания, что, очевидно, и способствовало соединению всех этих событий в народной памяти воедино. Уже в средневековье в Гамбургском соборе имелся посвящённый Бенедикту памятник, так что память о его жизни и смерти в Гамбурге не прекращалась к моменту записи Сказания. Начало и конец легенды, сообщающие завышенное число погибшей саксонской знати и локализующие захоронения мощей в Эбсторфе, восходят к традиции и преданиям, сложившимся вокруг монастыря в Эбсторфе или в нём самом. Некоторые детали «Сказания» при этом восходят к гамбургским народным или «учёным» представлениям XIII–XIV вв. – это наименование Гамбурга «Хохбургом», представление о происхождении названия «Гамбург» (Hammaburg) от египетского божества Аммона (Hammon), и ошибочное представление о том, что славянским названием Гамбурга было Бухбури (возможное, восходящее к ошибке хрониста XIII века Альберта фон Штаде, неверно переписавшего название возведённой в начале IX века франкской крепости против славян в нижней Эльбе Hochbuki как Buchburi и отождествившего её с Гамбургом). Отрывок «Сказания», повествующий о захвате в Гамбурге христианских пленников, отправке их в Старигард и последующей казни 60 из них, которым на головах были вырезаны кресты, практически дословно повторяет описания из Адама Бременского и Гельмольда (Адам II 43(41); Гельмольд, I 16). У Гельмольда это описание содержится в отрывке I, 16: Славяне, используя удобное время, собрали войско и «сначала опустошили мечом и огнем всю Нордальбингию, затем, пройдя остальную Славию, сожгли и разрушили все до одной церкви, священников же и других служителей церкви разными истязаниями замучили, не оставив по ту сторону Альбии и следа от христианства», «в Гамбурге же в это время и позднее многих из священников и городских жителей в плен увели, многих из ненависти к христианству поубивали». Старцы славянские, которые хранят в памяти все деяния язычников, рассказывают, «что больше всего христиан оказалось в Альденбурге. Перерезав всех их, как скот, 60 священников они оставили на поругание. Главный из них в этом городе носил имя Оддар. Вместе с остальными он был предан такой мученической смерти: разрезав железом кожу на голове в форме креста, вскрыли, таким образом, у каждого мозг, потом связали им руки за спиной и так водили исповедников божьих по всем славянским городам, пока они не умерли. Так, превращенные в зрелище для ангелов и людей, они испустили дух посреди своего [мученического] пути, как победители. О многом, подобном этому, совершавшемся в. то время в разных славянских и нордальбингских землях, вспоминают старые [люди], но из-за отсутствия тогда хронистов [все это] принимается теперь за басни» (выделено автором).

Весь этот отрывок, за исключением выделенной жирным шрифтом фразы, переписан Гельмольдом у Адама Бременского. В то же время, аналогичный сюжет в «Сказании» не мог быть прямой цитатой из этих хроник. И Адам, и Гельмольд называют город в соответствующих фрагментах немецкой формой «Ольденбург», в то время как «Сказание» употребляет его славянский аналог «Старгард». Пояснения, что Ольденбург по-славянски назывался Старигардом, нет в хронике Адама, оно имеется только у Гельмольда и помещено им в другом месте и контексте. Потому, в качестве источника этого мотива «Сказания» можно предположить либо Гельмольда и в таком случае автором должен был быть хорошо знакомым с его текстом вдумчивым учёным, настоящим эрудитом, либо же, как это не может показаться на первый взгляд невероятно, сюжеты Сказания и Адама/Гельмольда просто восходят к одному источнику.

Обратим внимание на то, какие ссылки на получение информации о гамбургских/старигардских мучениках дают сами хронисты. Адам начинает своё повествование с сообщения о том, что историю о 60 убитых в Старигарде священниках ему поведал датский король: «Король данов, которого мы ещё долго будем поминать и который сохранил в памяти все деяния варваров, так, словно они были записаны, рассказал нам о том, что произошло с христианами в Ольденбурге…». Однако из замечания, помещённого им в конце рассказа о мучениках, можно сделать вывод, что эту историю он знал и раньше, а датский король в разговоре лишь подтвердил ему эту информацию: «Рассказывают о многих событиях такого рода, которые случились тогда в разных славянских областях и за недостатком сказителей почитаются ныне сказками. Когда же я продолжал спрашивать о них короля, он сказал: “Сын мой! Перестань! У нас в Дании, да и в земле славян так много мучеников, что едва ли можно вписать их имена в одну книгу”».

Таким образом, уже во времена Адама существовали и были широко известны устные предания о мученичестве христиан в славянских землях. Уже в XI веке они подвергались сомнению, потому, когда Адаму выдался случай поговорить об этом с датским королём Свеном Эстридсеном, которому он доверял и которого считал знатоком старины, он расспросил его об этом. Скорее всего, ссылку на слова датского короля Адам и помещает в своём тексте только для того, чтобы доказать словами независимого и, на его взгляд, достоверного источника правдивость преданий о мучениках, рассказывавшихся в его время устно. Не менее интересен в этом плане и Гельмольд. Как уже отмечалось в главе о названии ободритов, значительная часть его хроники переписана из хроники Адама, но при этом, этот источник характерен тем, что переписка текста производилась им не бездумно, а подвергалась критической правке. Собственно, во многом его хроника является «улучшенной», «отредактированной» и дополненной хроникой Адама, с учётом произошедших за это время изменений.

Переписав данный отрывок Адама практически дословно, Гельмольд вполне естественно убрал оттуда ссылку на разговор и прямую речь Свена Эстридсена, видимо, не решившись приписать себе этот диалог. Он исправляет фразу, изменяя источник информации Адама (Король данов, которого мы ещё долго будем поминать и который сохранил в памяти все деяния варваров) на свой источник информации (Старцы славянские, которые хранят в памяти все деяния язычников. рассказывают). Таким образом, имеется указание на существование устных преданий о христианских мучениках в Гамбурге/Старигарде и во времена Гельмольда (XII век). Источник этот крайне ценен: если из сообщения Адама не было ясно. кто именно передавал устные предания о гамбургских/старигардских мучениках и можно было бы скорее подумать на саксов-христиан или церковных служителей Гамбургского диоцеза, то Гельмольд называет источником славянские предания. Далее стоит обратить внимание на наименование города языческого короля в «Сказании» его славянской формой Старгард. Как уже было отмечено выше. такая форма известна только у Гельмольда. причём. он также называет её лишь единожды и в другом месте:

«Альденбург – это то же, что на славянском языке Старигард, то есть старый город. Расположенный, как говорят, в земле вагров, в западной части [побережья] Балтийского моря, он является пределом Славии. Этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами, так как, находясь во главе Славии, имел соседями народы данов и саксов, и [всегда] все воины или сам первым начинал или принимал их на себя со стороны других, их начинавших. Говорят. в нем иногда бывали такие князья. которые простирали свое господство на [земли] ободритов. хижан и тех. которые живут еще дальше» (выделено автором) (Гельмольд. I. 12).

Стоит задаться вопросом – для чего. собственно. Гельмольд. вставил сюда это замечание о славянском названии города? Уже во времена Адама немцами повсеместно употреблялась его немецкая форма. Она же должна была быть наиболее известной и повсеместно употребляемой и во времена Гельмольда. Единственное упоминание её в этом месте, возможно, объясняется тем, что такая форма была в использованном Гельмольдом для написания конкретно этого отрывка источнике. В этом плане Гель-мольд кажется даже несколько предсказуемым, так как подобная же ситуация прослеживается и в других его упоминаниях Старигарда/Альденбурга. В тех местах, где информация об этом городе переписана им из хроники Адама, в которой применялась его немецкая форма Альденбург, эту форму он и оставляет, не делая никаких комментариев или попыток её заменить. Так же и в тех местах, где упоминания Старигарда принадлежат его авторству и восходят к его собственным наблюдениям и знаниям, он называет его привычной немецкой формой Альденбург. Но в рассказе Гельмольда о чудесных знамениях, явившихся незадолго до славянского нападения датскому священнику, после краткого упоминания об ответном походе Христофора, сына датского короля Вальдемара, на Вагрию, он вставляет в рассказ любопытный комментарий: «Христофор, с тысячью, как говорят, панцирников пришел в Альденбург, который по-дански называется Бранденхуз, и они поразили его приморскую часть» (Гельмольд, II, 13). Так как упоминание о походе Христофора оставлено в контексте рассказа Гельмольда о не виденном им лично случившемся в Дании христианском чуде, а сам он при этом ссылается на устный источник информации, можно предположить, что вся информация из этого отрывка должна была быть получена от человека, прибывшего из Дании. Скорее всего, в рассказе о чудесных знамениях в Дании, датский информатор употреблял и датскую форму названия столицы Вагрии. Гельмольд же, записывая этот рассказ в свою хронику, просто перевёл не знакомую и неупотребляемую в Германии датскую форму Бранденхуз на привычную немецкую Альденбург, чтобы читатель понял, о чём речь. Другими словами, хотя он и ставит датское название города на второе место, после немецкого, в исходной версии услышанного им рассказа она должна была стоять на первом. Можно предположить, что то же самое имело место и в отрывке I, 12, где Гельмольд точно так же ссылается на устный источник и по такой же схеме ставит малоизвестное и неупотребляемое немцами славянское название города на второе место, после привычной немецкой формы Альденбург. Сама передаваемая Гельмольдом вместе со славянской формой названия города информация при этом не менее специфична, чем и в случае чуда в датской церкви – речь идёт о былом величии старигардских князей, о пике их могущества в далёком прошлом. Историческая возможность для главенства старигардских князей над мекленбургскими имеется лишь во времена до середины X века. Во второй половине X века сообщается о традиционной вражде старигардских и мекленбургских князей, после чего с немецкой помощью Старигард был захвачен, а мекленбургские князья утвердились в качестве правителей всех ободритских земель. То есть об этих старигардских князьях, правивших некогда всеми ободритскими землями, и многими другими далее на восток, не могло быть очевидцев среди современников Гельмольда. Учитывая, услышанный Гельмольдом устный рассказ о глубокой древности Вагрии возвеличивал при этом её славянских языческих правителей, источник информации, скорее всего, был славянским. Я бы предположил, что устные рассказы о величественном прошлом древних старгардских князей, из которых

Гельмольд почерпнул и славянскую форму названия города, как раз и были теми самыми «рассказами славянских старцев, хранящих в своей памяти все деяния язычников», на которые ссылался Гельмольд в рассказе о гамбургских/старигардских мучениках. Другими словами, оба сюжета, где Гельмольд ссылается на устный источник – о некогда могущественных старигардских князьях вместе со славянской формой названия города, как и рассказ о гамбургских/ ольденбургских мучениках, могли быть известны ему из ещё сохранявшихся в его время эпических преданий самих ободритов, хотя, в последнем случае, он и предпочёл попросту переписать рассказ о мучениках из хроники своего предшественника, а не пересказывать его заново своими словами. За независимость «Сказания» от хроники Гельмольда и восхождение обоих сюжетов к одному источнику может говорить и упоминание в «Сказании», наряду со Старигардом других славянских городов – Штеттина или Данцига. Сообщение «Сказания» о военном союзе славянских городов от Гамбурга до Штеттина или Данцига, также достаточно созвучно упоминанию из отрывка Гельмольда о том, что власть старигардских князей некогда простиралась на славянские земли восточнее Пены, но не восходит к нему напрямую. Также и имя языческого божества Свентебук неизвестно по другим источникам, но явно славянского происхождения и имеет прямые параллели в достоверных именах богов балтийских славян – Zuante-with, Zcerne-boch[9], что также может указывать на славянские предания в качестве источника.

Сохранение и популярность в славянской среде подобных героических сказаний о былом могуществе их языческих правителей действительно было бы вполне понятно и естественно на фоне их бедственного положения во времена Гельмольда, когда земли их были завоёваны, а сами они – теснимы из своих поселений немцами и принуждаемы к насильственному принятию христианства и уплате церковных налогов. Эти рассказы были известны и в церковной среде Гамбургского епископства, как это следует из замечания Адама. Причудливым образом, такие сказания могли быть одновременно популярны у обоих противостоящих друг другу сторон – славян-язычников и саксов-христиан. Убийство пытавшихся захватить их земли и разрушить языческие святыни христиан должно было восприниматься славянами героическими и справедливыми деяниями их правителей. Но, в силу диаметрально противоположного мировосприятия христиан и язычников, не менее героическим и достойным почтения казалось принятие мученической смерти от рук язычников их собратьями и самим христианам.

Потому нет ничего удивительного в том, что сами северо-саксонские священники стали носителями той части этих историй, где упоминались страдания мучеников и которая отвечала интересам и способствовала популярности их церкви. С упадком, а со временем и полным исчезновением славянского языка к XIV–XVI вв. северо-немецкие церкви и монастыри остались единственным местом сохранения этой информации. Потому, для возникновения данного сюжета в «Сказании» может быть два объяснения: либо автор рукописи XIV века был человеком учёным, очень внимательным и дотошным, так что переписывая рассказ Гельмольда, он заменил в нём название города на указанное Гельмольдом в совсем другом месте. Либо же эта информация попросту попала в «Сказание» из того же источника, из которого оно было известно Адаму и Гельмольду – из церковных преданий, гамбургского или нордальбингского происхождения или эпических преданий соседних с ними славян. Как показывает пример Ксантенских анналов, истории о христианских чудесах и мучениках быстро расходились по церквям Франкской империи и бережно хранились впоследствии в церковной среде на протяжении веков. Так, существовавшее во времена Адама в Гамбургском диоцезе предание о 60 гамбургских/старигардских мучениках и уже его в XI веке воспринимавшееся учёными людьми как «байка», было известно в Гамбурге и ещё порядка 3 столетий, пока Генрих Триббе не записал его там в XV веке.

Основываясь изначально на славянском эпосе или церковных преданиях раннего средневековья, в том виде, в котором «Сказание» было записано на рубеже XIV и XV вв., оно, конечно, уже впитало в себя множество самых разных сюжетов, популярных в Гамбурге и Саксонии в более поздние времена. Складывается впечатление, что, записывая его, оставшийся неизвестным автор попытался соединить все известные ему истории о бедах христиан в Гамбурге в одном рассказе. Но при этом можно выделить и два сюжета, не восходящих ни к традиции Эбсторфского монастыря, ни к устному преданию о 60 мучениках, ни к известным саксонским хроникам того времени. Будучи независимыми от них, эти сюжеты должны были восходить к каким-то собственно гамбургским народным или церковным преданиям позднего средневековья. Это – мотивы о занятом славянским князем-язычником уже христианском Гамбурге и христианском чуде, увиденном язычниками в Старигарде и способствовавшем освобождению христиан и установлению христианства в Гамбурге (но не в самом Старигарде). Время действия определяется либо временами Людвига I, в чём можно усмотреть влияние эбсторфской традиции, либо временами Людвига II. Гамбургская традиция связывает правление в Гамбурге славянского князя с неким периодом притеснения славянами-язычниками христиан по всей Нордальбингии и заканчиваться освобождением Гамбурга Людвигом I или II и принятием славянским князем христианства. Переданные в этом сюжете имена Баруха и Херины неизвестны по другим источникам и, таким образом, также должны были восходить к этому же гамбургскому мотиву. При этом оба имени не характерны для немцев и, скорее всего, одно из действительно было славянским – к примеру, исходной славянкой формой имени жены гамбургского князя могло быть Ярина. Имя Баруха скорее всего стало результатом замены переписчиком «Сказания» незнакомого ему славянского имени по фонетическому сходству на более известное библейское имя Барух, хорошо подходящее для «нехристя». Судя по тому, что другие, собранные в гамбургском Сказании мотивы, не были придуманы записавшим его автором, но источники их можно установить в гамбургских церковных преданиях или почерпнутых автором из современных ему хроник, нет оснований подозревать «выдумку» им и выделенного выше гамбургского мотива, очевидно, также восходившего к одному из средневековых гамбургских городских или церковных преданий. Потому, имеет все основания и попытка определения исторического события, ставшего его основой.

Ввиду того, что некоторые детали Сказания могли восходить к описаниям Адама и Гельмольда языческих восстаний и разрушений Гамбурга в 983 и 1066 годах, стоит обратить на это более пристальное внимание. Оба хрониста неоднократно называют имена славянских князей, стоявших во главе этих восстаний – это Мечислав/Мстислав/Мечидраг и Мстивой (983) и Круто (1066). И, если первый вариант можно сразу исключить из-за сильного различия в именах, то предположение о происхождении Baruth (Х. Хартхаузен указывал на возможность такого прочтения в некоторых списках ввиду схожести рукописных c и t в готическом шрифте) из Cruto, как и имени его жены Herina из Slavina, хоть и сложно объяснить простой опиской, тем не менее имеет право на существование. Ещё более вероятным при этом кажется и другой вариант.

Исторически возможность для временного занятия христианского Гамбурга славянами во времена Людвига I или Людвига II представляется в период с 822 (возможной даты основания христианского Гамбурга на месте бывшего славянского поселения Дельбенде) до 876 года (года смерти Людвига II), наиболее же вероятным периодом можно принять 845–858 гг. В грамоте папы римского Николая I, утверждающей в 858 году Ансгария архиепископом соединённого в это время Бременско-Гамбургского диоцеза, Гамбург назван «почти превратившейся в пустыню метрополией» (HUB, S. 22). Адам Бременский сообщает о том, как Ансгарий запретил нордальбингам покупку рабов в Гамбурге в период между 858 и 861 гг., скорее ближе к первой дате (Адам, I, 29), что гипотетически ещё подходит для периода правления в Гамбурге славянского князя, жестоко обращавшегося с христианами. Впрочем, отсутствие упоминаний о занятии Гамбурга славянским князем в житие Ансгария, бывшем гамбургским архиепископом в период 831–865 гг., позволяет ещё более сузить датировку события, возможно, ставшего основой гамбургского Сказания. Сопоставив возникший в Гамбурге сюжет о Барухе с сутью сообщений Франкских анналов и других источников о событиях 845 года, несложно заметить, что в целом все они не только не противоречат, но и прекрасно дополняют друг друга.

Фульдские анналы:

845. Три нападения норманнов на франкские земли – на Фризию, по реке Сене и на Саксонию. Поражение Карла. Увод в плен и убийство норманнами большого числа христиан. Разорение Гамбурга норманнами и победа франков над норманнами под Гамбургом.

Бертинские анналы:

845. Одновременное нападение норманнов на земли франков, в том числе – на Галлию по реке Сене. Флот норманнов вошёл в Эльбу, но был разгромлен саксами под предводительством Людвига II. Завоевание «города славян» саксонским войском на обратном пути после этого сражения.

Ксантенские анналы:

845. Нападение язычников на франкские земли, в том числе – Галлию. Уничтожение христианских монастырей и пленение большого числа христиан язычниками. Поход Людвига II на славян и заключение с ними мира. Эпидемия, покорившая язычников. Смерть, посланная Регинхери карой за разрушение христианских святынь. Принятие христианства королём язычников Рориком, после страшной гибели большого числа язычников и чудесных знамений.

Римберт:

Незадолго до смерти Людвига I. Нападение морских разбойников на Гамбург, разграбление ими Гамбурга, после чего язычники оставались в городе 2 суток.

Саксон Грамматик:

Времена после бегства Гериольда в Германию, после 814 г. Поход Рагнара Лодброка против франков на реку Сену. Поражение франкского императора Карла. Император франков находился в это время в Саксонии на границе империи. За разрушение христианских святынь Рагнар был предан страшной смерти.

Страдания гамбургских мучеников:

Отпадение славян к северу от Эльбы при Людвиге I и преследование ими христиан. Военный поход войск Людвига II или I к границе саксов и славян и заключение им мира со славянами. Нарушение славянами договора о мире, убийство и пленение ими большого числа христиан, убийство и разграбление их имущества в подконтрольном славянскому правителю Баруху городе Гамбург. Увод части христианских пленников из Гамбурга в Старгард и неожиданное их освобождение королём язычников, после чудесных знамений и нашедших на язычников бедствий, после чего в Гамбурге вновь было восстановлено христианство.

Привлечение Гамбургского «Сказания» позволяет снять противоречия сообщений разных Франкских анналов, а сам ход событий в этом случае можно попытаться восстановить следующим образом.

С 817 года ободриты сохраняли союзнические отношения с данами против франков, и, нередко поднимая восстания, старались действовать против превышающих сил противника совместно с данами. Следующее, после Славомира, восстание, объединившись с данами, поднял сын Дражко, Чедраг. В 844 году ФА сообщают, что причиной похода Людвига II на ободритов стало «замышление ими измены», в чём также можно усмотреть указание на попытку союза с данами (для сравнения – свержение франками Чедрага в 821 году Франкские анналы также объясняют замышлением им измены и заключением союза с данами). После убийства Гостомысла в 844 году, у власти над ободритами франками был утверждён некий «герцог» (ФА). Но уже в 845 году ободриты снова восстали, разоряя Нордальбингию и, по всей видимости, подвергнув гонениям какое-то христианское население этих мест. Саксов-христиан в Нордальбингии в это время едва ли могло быть очень много, ведь только в 804 году они были полностью депортированы отсюда самими франками. Начало последующего заселения Нордальбингии христианами, можно отнести к основанию франками крепости Эссефельд и помещении там гарнизона в 809 году. Следующими этапами стали изгнание славян из Дельбенде и основание немецкого Гамбурга. Скорее всего, в этих двух крепостях и сопутствовавших им открытых поселениях, тогда и было сконцентрировано христианское немецкое население – оставшиеся нордальбинги, фризские купцы, франкские воины и миссионеры. Начало наиболее активного повторного заселения саксами Нордальбингии можно предположить в после создания в Гамбурге епископства в 832/834 гг. или незадолго до этого. Как это чётко подметил ещё Адам, Гамбург был создан франками на южной окраине Нордальбингии, на границе со славянами, именно с целью последующей христианизации всех лежащих севернее Эльбы земель – Нордальбингии, ободритского королевства,

Дании и даже Швеции, куда незадолго до этого состоялась миссия Ансгария:

«Проведя со священниками генеральный собор, благочестивый цезарь [Людвиг I], желая исполнить волю родителя, сделал Гамбург, город трансальбианов, столицей всех варварских народов – данов, шведов, а также славян и прочих живущих окрест племён, и велел рукоположить первым архиепископом этой кафедры Анскария» (Адам, I, 16(18)).

Такое положение вещей едва ли могло устраивать ободритов, с 817 года видевших в этих действиях франков покушение на свои законные (перешедшие им по праву войны 798 года) земли и прямую угрозу для себя. Археология датирует славянский слой в древнейшей крепости Гаммабурга как раз первой половиной или началом IX века (Schmidt-Hecklau 2002, S. 316), что вполне хорошо объясняет и очевидно тождественные упоминания «славянского города» и Гаммабурга в 845 году: ещё в первой трети IX века Гамбург должен был принадлежать и быть заселён славянами. Он был отнят у них саксами незадолго до описываемых событий, после чего город был превращён в форпост христианизации областей к северу от Эльбы. Потому, вполне естественно, что Гамбург неизбежно должен был стать одной из первых целей агрессии славянских восстаний 844 и 845 гг. – как это будет показано далее, он становился такой целью и был разрушаем ободритами и при каждом последующем их языческом восстании. Судя по тому, что Гостомысл назван Франкскими анналами королём ободритов, а поставленный франками на его место преемник – всего лишь герцогом, можно предположить, что этот преемник не был его прямым наследником. Возможно, именно это обстоятельство – лишение франками власти законного наследника Гостомысла, короля ободритов – и привело к новому восстанию славян уже в следующем 845 году и заключению их в очередной раз союза с данами (для сравнения, в 817 году союз Славомира с данами и восстание его против франков также было спровоцировано утверждением франками у власти своего ставленника – Чедрага). Гонения на христиан в Нордальбингии могли начаться в 845 году, немногим раньше разрушения Гамбурга. Для самого же захвата Гамбурга славяне, очевидно, не имея после прошлогоднего поражения от франков достаточно собственных сил, объединились с данами. Хорик I, которого в этом случае должна была прельщать добыча в богатом христианском городе, в том числе и драгоценные церковные реликвии, об утрате которых так сожалел впоследствии Римберт, прислал по Эльбе флот и захватил город. Из БА и гамбургского «Сказания» можно предположить, что в Гамбурге в это же время должен был закрепиться славянский языческий правитель, однако сложно сказать, когда именно город должен был перейти к славянам. Это могло произойти как непосредственно после ухода датского флота, так и само разорение Гамбурга в 845 году могло быть совершено совместными силами данов и славян. Возможно, после разорения Гамбурга и ухода датского флота, для охраны захваченных пленников ободритами здесь был размещён небольшой гарнизон, как и сам предводитель восстания должен был оставаться здесь. Не совсем понятно, был ли поход Людвига II реакцией на разрушение Гамбурга, или же этот поход был спланирован им уже ранее, после начала славянского восстания к северу от Эльбы и потому его войска уже находились в готовности. Так или иначе, но защитить Гамбург Людвиг II не успел, опоздав, впрочем, совсем ненадолго, так, что ещё застал уходящий из Гамбурга датский флот где-то чуть ниже по течению Эльбы, в самом её устье. Разъединение войск данов и ободритов должно было быть ему очень на руку, потому как разбив данов, он без какой-либо долгой осады или значительной битвы на обратном пути отвоевал и оставшийся за славянами Гамбург, заставив подчиниться и, видимо, даже принять христианство мятежного ободритского короля.

Реконструкция нападения на Гамбург в 845 году:1) разорение Нордальбингии и нападение на Гамбург славян по суше; 2) нападение датского флота по Эльбе; 3) ответное выступление саксонского войска под предводительством Людвига II

Самими немногими спасёнными при освобождении Гамбурга Людвигом II христианами, уже успевшими попасть в рабство и видевшими разорение города и смерть большинства других жителей, как и симптомы эпидемии у своих мучителей, это чудесное спасение могло быть воспринято как посланное христианским Богом чудо, в результате чего эта история, приняв религиозный контекст, распространилась по тогдашнему христианскому миру Франкской империи. Уже вскоре, возможно, передаваясь с разбредшимися из опустевшего Гамбурга христианами или священнослужителями, она должна была стать известна и в Ксантенской церкви, где и была записана как притча о жестокой каре, постигшей поработивших христиан язычников и чуде, сотворённом христианским Богом, в результате которого король язычников отпустил пленников. В таком случае, король язычников Рорик из КА должен был быть тождественен языческому славянскому правителю Баруху, принявшему христианство и освободившему христиан из Гамбурга после похода на него Людвига II.

Наиболее долгое сохранение этого предания в Гамбурге было вполне естественным – как и в Эбсторфе, легенда о мучениках стала здесь гордостью местной христианской общины, наряду с пребыванием в городе папы Бенедикта. Поздняя её фиксация лишь на рубеже XIV–XV вв., то есть через целых 5–6 столетий, способствовала наслоению на неё многих более поздних популярных в церковных кругах сюжетов. Долгое пребывание в виде устном виде, как и многочисленные переписи «Сказания» до XIV века, могли привести к замене и к фонетическим искажениям славянских слов. Этим может объясняться не соответствие имен Roric/Baruch (впрочем, не большее, чем в возможном Cruto/Baruth). Оба имени имеют по два слога и фонетически звучат достаточно схоже, что делает возможным восхождение их обоих к третьей форме, бывшей настоящим славянским именем захватившего Гамбург славянского правителя. Путаница могла возникнуть и в результате неточной записи. Описки в плохо выведенных рукописных латинских R и B вполне возможны, не менее известна и передача одного и того же звука в латинской транскрипции как через с, так и ch (к примеру, в БА Рорик записывался и как Roric, и как Rorich). Если же «королю язычников Рорику» был тождественен не Барух, а не названный «Сказанием» Старигардский правитель, то это сняло бы и фонетические противоречия. Как уже было отмечено выше, в Сказании прослеживается 2 или 3 сюжета славянского или гамбургского церковного происхождения: 1) сюжет о князе Барухе и походе войск Людвига II на Гамбург; 2) сюжет о 60 гамбургских мучениках с вырезанными на головах крестами 3) сюжет о знамениях королю язычников в Старигарде и чудесном освобождении христианских пленников.

Второй сюжет восходит к концу X века, в то время, как третий был записан уже в Ксантенских и Бертинских анналах под 845 годом. Первый сюжет при этом может восходить либо к событиям 1066 года и разрушению Гамбурга князем Круто, либо изначально составлять с третьим сюжетом единое целое и действительно восходить к походу Людвига II на славянскую границу в 845 году. В таком случае до разделения его посредством вставки на две части изначальный сюжет о событиях 845 года должен был повествовать о двух походах Людвига к славянской границе. После первого похода, который исторически можно отнести к 844 году, им был заключен мир со славянами, а в Гамбурге восстановлена христианская миссия, а у власти утверждён проявивший лояльность Барух. Вскоре после этого случилось новое языческое восстание, возглавленное пришедшим из Старигарда королём ободритов, при поддержке данов. В таком случае именно этот старигардский правитель и должен был быть Рориком, королём язычников из КА. Гамбург был разорён, а часть знатных пленников доставлена в столицу Вагрии. Подоспевшие вскоре войска Людвига II разбили оба войска язычников и снова заняли христианскую метрополию. Что стало с Барухом неизвестно, но, по всей видимости, после этого похода признать верховную власть Людвига и, по крайней мере, символически принять христианство, освободив христианских пленников, должен был уже сам Рорик. Обе версии, подразумевающие как тождественность Рорика и Баруха, так и то, что они могли быть двумя разными историческими персонажами, не противоречили бы общему ходу событий. Какие-то более однозначные выводы при этом едва ли возможны без привлечения дополнительного материала.

Соответствие имени «Рорика, короля язычников» из КА анналов «Рорику, брату Гериольда», упоминавшемуся ими и другими Франкскими анналами впоследствии может объясняться изначальным фонетическим сходством обоих имён. Но, несмотря на это сходство, как это было показано выше, речь явно идёт о двух разных исторических персонажах. «Рорик, король язычников», в контексте повествования КА выходящий королём ободритов, в поход на которых отправился Людвиг II, а не данов, скорее всего именно королём ободритов и был. В случае, если передача КА анналами его имени как Рорика не была искажением или отождествлением с освободившимся позднее братом Гериольда, соответствие этого имени датским и франкским именам того времени может объясняться династическими связями ободритов с северными и западными германскими соседями. Германские имена начинают проникать в княжеский именослов ободритов уже очень рано. Так ободритский князь с германским именем Godelaib упоминается уже в 808 году. По всей видимости, северогерманское имя было и у ободритского князя Седерика в X веке. Германскими были имена ободритских князей: Биллунга, Удо, Готтшалька, Генриха, Кнуда (сына Генриха) и Кнуда (сына Прислава), возможно, также и Вольдемара (сына Генриха). Имена знатных ободритских женщин упоминаются крайне редко, однако две из них – Астрид и Тове/Тофе (дочь Мстивоя-Биллунга) – должны были быть или изначально северогерманскими, или быть сменены ими после их женитьбы на данах. Не славянского, неясного происхождения было и имя Никлота. Часть из этих имён (Биллунг, Удо, Готтшальк, Генрих) были континентально-германского происхождения и связаны с принятием христианства ободритской знатью. При крещении правители брали себе второе христианское имя, нередко в честь немецких королей или герцогов, в подчинении которых они в тот момент находились, при этом иногда (у Биллунга и Удо) сохранялись и славянские имена. Другая часть германских имён попадала в ободритский княжеский именослов в результате династических браков. Так, к примеру, известно, что у Готтшалька было два сына от двух разных жён. Одна из этих жён, Зигрид, дочь Свена Эстридсена, происходила из датского королевского рода и родившемуся от неё сыну Готтшалька было дано германское имя Генрих. Второй сын от другой жены в тоже время получил славянское имя Бутуй (видимо, Будивой). О происхождении его матери ничего неизвестно, но можно предположить, что она была славянкой. Генрих – имя континентальногерманского происхождения, но связь выбора в пользу германского, а не славянского имени, с германским происхождением его матери кажется вполне возможной. Также, известно, что в некоторых случаях сыновья ободритских князей были названы в честь своих датских родственников. По всей видимости, в честь Кнуда Лаварда были названы сыновья

Генриха (Кнуд Лавард был его родственником по матери) и сын Прислава. Прислав был женат на дочери Кнуда Лаварда и связь имени его сына со знаменитым дедом кажется в этом случае прозрачной. Возможно, выбор имени для наследника предоставлялся матерям, а те, в свою очередь, отдавали предпочтение именам из своих отеческих династий. Браки в кругах высшей знати, как известно, были делом политическим. Заключение их с другими знатными родами делало возможным последующее выставление претензий на соседние страны, как это было в случае Генриха Готтшальковича, претендовавшего на земли в Дании или Кнуда Лаварда, получившего земли Генриха после вымирания его прямых потомков. Так же династическими браками скрепляли и военные союзы. Собственно, династический брак имел ту же цель, что и взятие родственников правителя в заложники после его поражения – только заключался на добровольной основе. Обе этих практики были распространены в раннем средневековье повсеместно. У ободритов исторические предпосылки для таких династических связей с данами можно складываются, начиная 817 года, когда сначала Славомир, а потом и Чедраг заключают со своими северными соседями военные союзы против франков.

В последующем IX и начале X века нередко упоминаются совместные нападения ободритов и данов на франков и саксов, потому не удивительно, что со времени Мстивоя-Биллунга во второй половине X века, когда ободритские правители приняли христианство и о них стала появляться подробная информация, ободритско-датские династические связи предстают уже в виде прочной традиции, не прерывно сохранявшейся до XII века. В событиях на Эльбе 845 года и разорении Гамбурга славяне и даны также принимали участие совместно, из чего следует, что между ними тогда был существовать военный союз. Возможное указание на скрепление союзнических отношений ободритов и данов династическим браком в первой половине IX века имеется у Саксона Грамматика в описании жизни Рагнара Лодброка. Несмотря на то, что этот рассказ, кроме исторических, содержит и откровенно фантастические сюжеты, один из эпизодов жизни Рагнара Лодброка кажется достаточно любопытным. В самом начале сообщается о женитьбе Рагнара в Норвегии на девушке-воительнице Ладгерд, которую, вместе с другими знатными женщинами, пытался отправить в «дом терпимости» шведский король Фрё. Согласно Саксону, Ладгерд происходила знатного рода «народа варваров» (Saxo Grammaticus, 9.4.2). Родившийся у них сын был назван Фридлевом. Скандинавские имена, передаваемые Саксоном для «варварских» народов не должны удивлять – в сагах, откуда единственно им и могли быть почёрпнуты эти сведения, замена изначальных славянских имён на более привычные скандинавские, была делом обычным. К примеру, в Саге о Кнютлингах один из сыновей Никлота также назван Фридлеивом, в то время как близкий к Абсалону и знавший эту историю не по сагам Саксон передаёт и его настоящее славянское имя – Прислав. Под «варварским народом», из которого происходила жена Рагнара, скорее всего можно подозревать как раз балтийских славян, бывших тогда язычниками, что может косвенно указывать на существование датско-ободритских династических связей уже в рассматриваемый период. Показательно, что этот Рагнар упоминается КА наряду с Рориком, королём язычников в контексте событий 845 года. Но ободритско-датские династические связи могли начаться и раньше.

Не исключено, что датская жена могла быть у сына Дражко, забранного Готтфридом в 808 году в качестве заложника. Обмен заложниками в качестве гарантий ненападения и подчинения был в это время делом самым обычным и статус таких знатных заложников (в основной детей или родственников подчинённых правителей) оставался достаточно высок и в изгнании. Так, согласно Саге о Кнютлингах, захваченный «в плен» данами сын Никлота Прислав/Фридлеив в Дании женился ни много ни мало – на сестре датского короля Вальдемара Великого. Показательно, что его сын от этого брака был назван датским именем Кнуд. Сколько лет было сыну Дражко во время его отбытия в Данию нам неизвестно, но в случае, если он был уже подростком, он вполне мог жениться в изгнании на знатной датчанке и вернуться обратно уже с ней вместе или даже и вместе с наследником. Вероятно, что забранным Готтфридом в 808 году сыном Дражко был известный позднее Чедраг. Франкские анналы сообщают, что в 814 году Гериольд и Регинфрид попросили помощи у императора франков, поле чего в 815 году в качестве оказания им помощи ободриты вместе с саксами совершили поход против сыновей Готтфрида, прошли с боями всю Ютландию и острова до Силленде и вернулись, «взяв 40 заложников». В это время мог быть освобождён и сын Дражко. Практически сразу же после этого у ободритов начинается междоусобица из-за того, что не упоминавшийся до этого сын Дражко Чедраг предъявил права на престол. Хронологически эти события совпадают с возвращением ободритов из датского похода – в 817 году император уже удовлетворил просьбу Чедрага о разделе королевства, так что сами претензии на престол и последующий конфликт со Славомиром должны были начаться несколько раньше.

Однако, придя к власти, Чедраг уже в 821 году заключил союз с данами, создавая этим ещё одну историческую возможность для заключения династического брака, не зависимо от того, находился ли он до этого в датском изгнании или нет. Славомир умер в этом же году, так и не успев вернуться на родину, из чего можно предположить, что королём ободритов и после 821 года оставался Чедраг и его потомки.

Кем был убитый в 844 году король ободритов Гостомысл – также неизвестно. Однако, исходя из его титула короля, можно предположить, что он, как и сменивший его Рорик, должны были быть потомками, либо ближайшими родственниками Чедрага. В этом случае, можно предположить, что «Рорик, король язычников», мог быть младшим сыном Чедрага от датской жены. Причём, судя по тому, что он жил в одно время с Рориком, братом Гериольда, сам род Гериольда в 815–821 гг. был дружественен ободритам, и в их династии существовало имя Рорик, не исключено, что идентичные имена брата Гериольда и потомка Чедрага могли быть обусловлены их родством. Другими словами, ободритский король Рорик, если его мать была датчанкой, мог быть назван так в честь того же исторического персонажа, что и Рорик Ютландский. Разумеется, всё вышесказанное не может быть подтверждено письменными источниками и, являясь не более, чем гипотезой, приводится здесь лишь в качестве примера того, что наличие подобного имени в княжеском именослове ободритов в середине IX века не представляет никаких противоречий и может быть объяснено самыми разными обстоятельствами.

Дело в том, что фонетически схожие с «Рориком» имена были достаточно широко распространены в IX веке и среди христианского знатного населения Франкской империи. Под 866 годом Бертинские анналы упоминают крайне любопытный эпизод: «29 декабря одна из групп норманнов, прибывшая в Невстрию для грабежа, наткнулась в Луаре на графов Гауцфрида (Gauzfridum), Херивa (Heriveum) и Рорига (Rorigum). В этом сражении Рориг, брат Гауцфрида, был убит. Норманны же, потеряв много своих людей, поспешно бежали к своим кораблям».

Годом ранее (865) этот же источник упоминает о послании королём Карлом «Бернарда, сына известного Бернарда и дочери графа Рорига (Rorigonis) в Готию. Таким образом, невстрийский граф Рориг, убитый в 866 году имел в 865 году внука в возрасте, подходящем для высоких королевских посольств, очевидно, быв не только никак не связан с датским Рориком, но ещё и быв его старше, то есть – получив это имя ранее Рорика-норманна. Судя по переданным Бертинскими анналами именам родственников невстрийского Рорика (Гауцфрид, Бернард), он должен был быть христианином континентально-германского происхождения и знатного рода. Едва ли можно предположить, чтобы франкская знать называла детей в это время заимствованными у нападавших на них норманнских язычников именами. Происхождение имён обоих, живших в одно время и правивших в соседних землях Рориков, таким образом, должно было быть независимым друг от друга. Этот пример наглядно показывает, что отождествлять всех упоминаемых в это время Рориков только на основании фонетического сходства совершенно недопустимо.

Происхождение самого имени, в свою очередь, остаётся не ясным. При этом, существование у ободритов таких слов как Рерик (название города в том же IX веке) или ререги (название всего племени, возможно, также связанное с династией) делает возможным и такое же независимое славянское происхождение фонетически схожего с Рориком имени, как это известно для фризского и невстрийского Рориков. Поэтому, хотя в историческом контексте возможность влияния датского именослова на ободритский в IX веке кажется куда более вероятной, чем влияние франкского или кельтского, вопрос стоит оставить полностью открытым до проведения более углублённых исследований.

В то время, как титул короля для «Рорика, брата Гериольда» Франкскими анналами там, где речь достоверно шла о Рорике Ютландском, не применялся, обращает на себя внимание, что такой титул КА всего годом ранее называют для погибшего короля славян Гостомысла. Был ли преемником короля Гостомысла правивший в Гамбурге Барух или же им был Старигардский князь Рорик, остаётся не ясным, так как под обоими могла подразумеваться и вовсе одна историческая личность. Однако общий ход истории можно восстановить таким образом, что после убийства Гостомысла и установлении франками у власти над ободритами какого-то, возможно, лояльного франкам, не прямого его наследника, уже в 850 году привело к новому конфликту. Восстание должен был поднять наследник Гостомысла. Заняв в союзе с данами Нордальбингию и Гамбург, он всё же вскоре был разбит Людвигом II и вынужден заключить мир на его условиях. Hордальбингия вновь перешла под управление франков, однако разгром Гамбурга данами и славянами надолго остановил продвижение христианизации на собственно ободритские земли. Подобно тому, как это описывает «Сказание», Гамбург должен был вновь отойти христианам, а более северные земли, в том числе и Старигард, оставаться в это время ещё языческими, несмотря на номинальное принятие франкского подданства и, возможно, даже христианства ободритским королём. В 847 году гамбургская епархия была упразднена, а в 848 присоединена к Бременской епархии, так как в Нордальбингии не было в это время подходящих для архиепископов условий. В 849 году архиепископом объединённого бременско-гамбургского диоцеза стал Ансгарий, бывший до этого гамбургским епископом. Житие Ансгария, написанное его преемником Римбертом сообщает о христианизации им Дании и Швеции, как и о постройках там церквей.

Как папские грамоты IX века, так и житие Ансгария называют славянские земли в это время частью бременско-гамбургского диоцеза. Однако отсутствие сообщений о предпринятых франками в это время реальных шагах для христианизации ободритских земель – ни об основании там церквей, ни даже об отсылках туда христианских миссий и проповедников, как всё это было известно для данов и шведов – указывает на то, что, несмотря на формальное принятие христианства вместе с вассальной зависимостью Рориком/Барухом, ободритские земли продолжали оставаться ещё полностью языческими. Принятие христианства в таком случае должно было быть чистой формальностью, знаком подчинения и лояльности императору франков. Скорее всего, до основания разорённому в 845 году Гамбургскому епископству, в связи с необходимостью восстановления христианства в первую очередь в самой метрополии и Нордальбингии, а также занятостью главных церковных деятелей скандинавской миссией, в это время было попросту не до ободритов. Возможно, это обстоятельство и сделало возможным установление мира между франками и ободритами почти на 10 лет.

Мир этот был прерван в 858 году, под которым Фульдские анналы снова сообщают о большом, по всей видимости, общем восстании всех зависимых от франков славян. Для подавления их Людвиг II отправил сразу три отряда: маркграфа Такульфа на восставших лужицких сербов, и двоих своих сыновей, старшего, Карломана – на моравов, а среднего, Людвига III – на отпавших в очередной раз ободритов и линонов. На рубеже 860-х у ободритов должна была произойти смена правителя. В источниках не осталось информации о том, что привело к смене правителя между 845 и 862 гг. Он мог быть убит в ходе похода Людвига 858 года, умереть своей смертью, или же, формально считаясь христианином, либо же быть смещен своими же в 858 году в ходе всеобщего славянского языческого восстания. Так или иначе, в 862 году Фульдские анналы сообщают об отпадении от франков ободритов под предводительством уже другого их князя – Табомысла. Людвиг II совершил на него поход, подавил мятеж и взял в числе заложников сына Табомысла. Следующие столкновения с ободритами известны в 867 и 889 годах. Возможно, ободриты принимали участие и в уже упоминавшемся выше нападении норманнов на Саксонию в 880 году, в ходе которого было убито много саксонской знати и 2 епископа. Хильдесхаймские анналы приписывают убийство хильдесхаймского епископа, произошедшее в ходе вышеназванного нападения на Саксонию, славянам, а не норманнам, хотя и датируют его ошибочно вместо 880-го, 875 годом. Об участии славян в нападении 880 года могут говорить и саксонские легенды, записанные как раз в округе Ильцен, неподалёку от которого находился и монастырь Эбсторф. Ниже приведём две из них (Osten 1978):

I. Камень Эльверта[10]

Когда впервые пришедшие с востока славяне, также называемые гуннами (Hunnen), великанами, язычниками или вендами, были побеждены саксами, или христианами, в великой битве на поле Циляйтц и через город Ханштедт были отброшены далеко к Эльбе и даже за неё, а их святыню – камни – привезли к первой христианской церквушке на скале в Ханштедте или Йоханисштедте, прошли долгие годы. Когда же внезапно, после того как из Ольденштедта христианизация вендской границы уже существенно продвинулась, сюда снова явилось войско язычников, разрушило церкви, в том числе и церквушку в Ханштедте, до самого основания, и вознамерилось продвинуться через Ильменау в христианские саксонские земли. Тогда один знатный саксонец или саксонский князь по имени Эльверт поспешил собрать войско и выступить навстречу неприятелю. Придя на поле возле Мере, саксы увидели приближающееся со стороны Ханштедта во многом превышающее их силы войско язычников. И видя превосходство противника, некоторые воины почувствовали, что маленькое саксонское войско проиграет. Когда князь Эльверт заметил это отчаяние, он попросил Господа подать знак, и со словами: «Так же ясно, как подковы моего коня отпечатаются на этом жертвенном камне, так же ясно пребудет с нами Бог!» – перескочил на коне через камень. И тогда стали видны следы конских подков, глубоко отпечатавшиеся на камне. Возликовало тогда маленькое войско, обрушилось на грозного противника, и, победив, заставило его отступить. Напрасно приказал Лукавый затем своей демонической рати танцевать на этом камне дьявольские танцы в Иванову ночь, чтобы стереть следы божественного чуда. Этого у него не вышло, лишь только следы копыт его нечистой братии нашли потом рядом со конскими следами, отпечатанными в камне.

II. Колокольный пруд у Ханштедта

Менее чем в двух километрах от Ханштедта, в нескольких сотнях шагов в левую сторону от нашей дороги, в поле был расположен небольшой водоём, называемый колокольным прудом. Этот маленький пруд так же, как и вышеназванный, несколько больший, был окружён кустарником… Этот колокольный пруд также имел свою легенду. Когда венды-язычники снова разрушили первую христианскую часовню на холме в Ханштедте, они украли из этой церквушки колокола и попытались увезти их по полю на запряжённой двумя белыми быками повозке. Но тут внезапно разыгралась непогода. Молния ударила в повозку, и возчик вместе со всем остальным провалились под землю. На месте этого чуда образовался колокольный пруд. В полночь Иванова дня одинокие прохожие могут услышать колокольный звон из глубины пруда, а также увидеть призрачных белых быков, пасущихся у его берега, которые, по прошествии этого часа духов, снова исчезают в глубинах вод. Однако тот, кто увидит этих животных, не должен звать их, иначе от власти злых сил его уже не спасти.

Эти предания содержат несколько сюжетов, некоторые из которых очень распространены в бывших славянских землях северо-восточной Германии. Так, в Поморье известно и практически идентичное предание о войне саксонцев и славян, лишь акценты смещены на противоположные. Захватчиками, нападающими на славян и похищающими колокола из их церкви, там выступают именно саксонцы. В целом же, сюжет совершенно идентичен и также заканчивается тем, что захватчики тонут вместе с колоколами и рассказом о том, что звон этих колоколов слышен из глубины каждый год в Иванов день (Temme 1840, Nr. 282). Другая часть предания, о чудесным образом запечатлевшихся на камне отпечатках копыт, также имеет многочисленные параллели, только уже в Саксонии, где она обычно связывается с походами Карла Великого на саксов и обращения их в христианство (Wegewitz, 1988, S. 186, 187). Учитывая это, можно скорее предположить «народное», а не «книжное» происхождение этих легенд. Время сложения самих мотивов, на которые впоследствии наплеталось всё больше деталей, в таком случае должно было прийтись на раннее средневековье, так как в преданиях славяне предстают ещё как значительная военная сила в регионе и даже как агрессоры, а не как мирные соседи немцев более поздних времён. Разумеется, нет возможности отождествить эти предания именно с событиями 880 года. Однако кажется крайне любопытным, что, в то время, как франкские летописцы не особенно стремились различать нападавших на Саксонию язычников, называя их по обыкновению язычниками или норманнами, в самой народной памяти саксов именно славяне запомнились, как нападавшие на саксов-христиан язычники. Такая картина наблюдается уже в средневековье (Хильдесхаймские анналы) и прослеживается через позднее Средневековье (Сказание об эбсторфских мучениках) до приведённых выше легенд, записанных у саксонских крестьян уже в XIX веке.

Начавшееся в 817 году и продлившиеся весь IX век противостояние ободритов и франков продолжились и в X веке, перейдя в противостояние ободритов и саксов. Очередная попытка заключения мира в 895 году не принесла результатов, и следующие нападения ободритов на Нордальбингию известны под 900 и 920 гг. Адам Бременский указывает, что славяне при этом снова действовали в союзе с данами (Адам, I, 55). В 915 году ободритами снова был разрушен Гамбург (Адам, I, 52). Кведлинбургские анналы сообщают о подчинении немецким королём Генрихом I Птицеловом ободритов и вильцев в 931 году. Видукинд Корвейский относит подчинение ободритов Генрихом к более раннему времени, ещё до поражения славян у столицы линонов Ленцен на Эльбе, то есть, до 929/930 года, однако, исходя из общего хода событий, более вероятным кажется подчинение ободритов после этой битвы. В современной историографии за дату подчинения ободритов Генрихом обычно принимается 931 или 934 гг. Эти события, ставшие первым значительным успехом саксов по подчинению южнобалтийских славян, имели свою предысторию.

В VIII – начале IX вв. к востоку от ободритских земель существовал большой и сильный союз славянских племён, известный как союз велетов или вильцев. В конце VIII века велетами контролировались территории к востоку от Эльбы, на севере доходящие до морского побережья, а на юге до реки Гаволы в районе современных городов Бранденбург и Берлин, гранича на юге с сербами. Как и было отмечено выше, события второй половины IX и самого начала X веков, происходившие в славянских землях к северу и востоку от Эльбы, отразились в источниках лишь фрагментарно и не позволяют детально реконструировать события тех лет. Несмотря на постоянные войны саксов и франков с ободритами и велетами, до подчинения этих земель немцами было ещё очень далеко. Вместе с тем, в собственно славянских землях в это время должны были произойти какие-то очень значительные события, повлекшие за собой существенные изменения. По какой-то причине большой союз велетских племён прекращает своё существование к концу IX века, распадаясь на южновелетские племена, подконтрольные князьям, правившим в крепости Бранденбург на реке Гаволе и северный союз велетских племён, в последующем известный как союз четырёх племён (хижан, чрезпенян, толлензян и редариев) лютичей. В начале X века саксы начинают проводить более осмысленную и планомерную политику, нацеленную на пошаговое завоевание всех славянских земель к востоку и северу от Эльбы. Подчинив в 928/929 годах находящиеся к югу от реки Гаволы отдельные славянские племена далеминцев и гаволян, саксонские войска двигаются дальше на север, где у города Ленцен на Эльбе в 929 году наносят сильное поражение войскам северных велетов, открывая себе путь в ободритские земли. В 931 или 934 году войска Генриха I наносят поражение ободритам, однако закрепиться на юге Балтики им тогда не удаётся.

«В это время поднялись ободриты, уничтожили наше войско и убили самого его предводителя по имени Гайка, – то король поэтому часто сам водил против них войско, которое во многих [сражениях] нанесло им ущерб, поражение и довело их до крайнего несчастья. Тем не менее они предпочитали войну, а не мир и пренебрегали любым бедствием ради дорогой свободы. Ибо это такой род людей: грубых, способных переносить лишения, привыкших к самой скудной пище, и то, что для наших обычно представляется тяжелым бременем, славяне считают неким удовольствием. В самом деле, прошло много дней, а они сражались с переменным успехом, те ради славы, за великую и обширную державу, эти за свободу, против угрозы величайшего рабства» (Видукинд, II, 20).

Это оценка боевого духа ободритов, являющаяся, по сути, первой формулировкой известной русской поговорки «что русскому хорошо, то немцу смерть» в немецком её варианте, тем более ценна, что оставлена хронистом, известным своими оценками исторических событий, возносящими и оправдывающими саксонские войны и правителей и стремившимися унизить и показать варварами славян.

Окончательному успеху в подчинении славян саксами способствовала смена тактики. По всей видимости, ещё во время взятия Бранденбурга в 928/929 гг. Генрих I пленил и заточил в темницу одного из велетских князей – Тугумира. Неизвестно, был ли такой выбор обоснован известностью Генриху слабого характера Тугумира, или же это выяснилось уже в заключении, но так или иначе, будучи в плену, Тугумир согласился предать свои земли во власть Генриха в обмен на свободу и некую денежную сумму. В тоже время ставленник Генриха в восточной марке, Геро, заманил около 30 славянских князей на пир, где, напоив, убил их всех (Видукинд, II, 21). Из имевших право на власть в южновелетских землях в живых теперь оставались лишь предатель Тугумир и его племянник. Тугумир был освобождён. Прибыв в свою столицу Бранденбург, он представил своё появление в городе как побег из немецкого плена и был возведён ничего не подозревающими и поверившими ему горожанами на княжеский престол. Пригласив в Бранденбург своего племянника, Тугумир поступил по той же схеме, что и маркграф Геро чуть ранее – «убил его хитростью», как сообщает Видукинд Корвейский. После чего, около 940 года передал все южно-велетские между реками Одрой на востоке, Эльбой на западе, Спреей и Гаволой на юге и Укрой на севере Генриху I. Решающее сражение между ободритами и саксами произошло в 955 году на реке Раксе (Ви-дукинд, III, 53), по всей видимости тождественной современной реке Рекниц в Мекленбурге. Ободритскими войсками командовали князья-братья Након и Стойгнев (Титмар, II, 12). Об участии в битве князей северных велетов не сообщается, однако можно предположить участие, по крайней мере, хижан, проживавших между реками Варнов и Рекниц на стороне ободритов. На стороне саксов в битве принимали участие рюгенские славяне, бывшие проводниками немецких войск. Они помогли вывести саксонскую конницу незаметно для ободритов первыми на поле боя, так что она оказалась противопоставлена утомлённым переходом ободритским пехотинцам, в то время как конница Стойгнева не успела подойти. Этим итог битвы был решён – ободритское войско было разбито, а сам Стойгнев пойман и обезглавлен. Такая же судьба постигла на следующее утро и 700 не убитых на поле боя и взятых в плен ободритских воинов (Видукинд III, 53–55).

О дальнейшей судьбе Накона известно не много. В X веке его княжество должно было быть очень значительным. Кроме хроники Видукинда Корвейского, упоминания о нём известны также и из хроники Титмара Мерзебургского. Еврейский купец Ибрагим-ибн-Якуб, посетивший государство Накона во время своей поездке по центральной Европе, называет его в числе 4 наиболее значительных славянских правителей своего времени, наряду с чешским князем Болеславом, польским князем Мешко и не названным по имени «королём болгар» и описывает его земли, как граничащие с «мерманами», из чего можно предположить, что Накону подчинялась и Вагрия. Войсками саксов в сражении с ободритами 955 года командовал герцог Герман Биллунг. Как Видукинд Корвейский, так и Титмар Мерзебургский передают ход сражения так, что из двух ободритских князей, Накона и Стойгнева, в 955 году был убит только Стойгнев. Принимается, что поездка ибн-Якуба состоялась во второй половине X века, в 960-х годах, из чего можно заключить, что после битвы на Раксе Након оставался правителем всех ободритов, включая Вагрию, по крайней мере до этого времени. Детально проследить историю ободритских земель далее несколько сложнее. Титмар Мерзебургский, сообщает, что «Геро, маркграф Восточной марки, подчинил императорской власти Лаузиц, Сельпули, а также Мешко с его подданными. Герцог Герман сделал Селибура и Мистуи, и их людей данниками императора» (Титмар, II, (9)).

Это сообщение в его хронике носит вставочный характер и относится ко времени около или после 963 года. Видукинд также сообщает о подчинении Германом двух ободритских князей: «Герцогу Герману подчинились два подкороля, наследовавшие от отцов взаимную вражду; одни [из них] назывался Селибур, другой – Мистов. Селибур стоял во главе варов, Мистов во главе ободритов. Они часто обвиняли друг друга, [наконец] Селибура признали виновным, и герцог присудил его [к уплате] 15 талантов серебра. [Селибур] тяжело воспринял приговор [и] был вынужден поднять оружие против герцога» (Видукинд, III, 68).

Поход на крепость князя варов Желибора должен был состояться в 966–968 гг., однако из слов Видукинда выходит, что к этому времени оба князя уже были подчинены Герману и он выступал судьёй в их споре. Учитывая сообщение Титмара, подчинение или утверждение у власти Желибора (Селибура) и Мстивоя (Мистуи, Мистова) должно было произойти в районе 963–967 гг. Само наименование их титулом subreguli («подкоролей») могло подразумевать как то, что над ними должен был быть ещё и какой-то общий славянский король, так и то, что западная и восточная части ободритского королевства управлялись в это время независимыми друг от друга князьями, признававшими верховную власть Германа. Судя по тому, что за разрешением спора Мстивой и Желибор обращаются напрямую к Герману, а не к какому-то общему ободритскому королю, можно предположить смерть Накона, оставшегося после гибели Стойгнева, единовластным правителем всех ободритских земель, где-то в этот период 963–967 гг. После чего власть была разделена между Мстивоем и Желибором, под протекторатом Германа Биллунга. При этом по крайней мере один из двух зависимых от Германа Биллунга князей не мог быть сыном Накона ввиду сообщения Видукинда о наследовании ими вражды от [разных] отцов. Скорее Желибор должен был происходить из какого-то другого княжеского рода, происходящего из Вагрии и, возможно, и если и связанного родством с динстией Накона, то по крайней мере не самым близким.

Согласно Адаму Бременскому, во время первого славянского языческого восстания, начавшегося в 983 году и продолжавшегося до конца X века князьями балтийских славян были Мстивой (Мистуи) и Миззидрог (Адам, II, 42(40)). Были ли они оба князьями ободритов, или только один из них – источники умалчивают. Около 1020 года Адам говорит о правлении в ободритских землях князя Уто (Адам, II, 60 (58)), в другом отрывке сообщая, что Уто был сыном Мстивоя (Адам, II, 66 (64)).

Гельмольд, перенимая сообщения Адама о предводителях славянского восстания в 983 году Мстивое и Миззидроге, приводит информацию и о более раннем князе ободритов, которого он называет Биллунгом (Гельмольд I, 13, 14). Согласно Гельмольду, Биллунг правил ободритами из крепости Мекленбург во времена ольденбургского (старигардского) епископа Ваго, в 973–983 гг. Из слов Гельмольда можно заключить, что Биллунг должен был по крайней мере формально считаться христианином. Во время епископа Ваго он женился на его сестре, немке и христианке, а в самом Мекленбурге, его княжеской столице, в то время находился женский монастырь, в который епископ Ваго поместил свою племянницу, дочь своей сестры и Биллунга, Годику. В то же время у Биллунга уже должен был быть старший сын по имени Мечислав или Мстислав (Missizla у Гельмольда), бывший язычником и порицавший отца за распространение христианства. Через некоторое время после свадьбы Биллунг прогнал бывшую до этого его женой сестру Ваго. Это должно было произойти в последние годы пребывания Ваго епископом в Старигарде, то есть до 983 года, после чего отношения ободритов с христианством начали портиться.

На основании того, что годы правления Биллунга (до 973 г. – по 983 г.), упомянутого Гельмольдом, приблизительно сходятся с годами правления Мстивоя (начиная с 963–967 гг.), известного из хроник Видукинда и Титмара, неоднократно высказывалось предположение о тождественности обоих князей. Само не славянское имя Биллунг, вдруг появившееся у одного из первых христианских князей ободритов, явно связано с именем Германа Биллунга, победившего Накона и которому впоследствии подчинялся и Мстивой. С большой долей вероятности это имя могло быть попросту христианским именем, полученным Мстивоем при крещении в честь своего покровителя Германна Биллунга. Схожим образом два имени – христианское Уто и славянское Прибигнев – было и у сына Мстивоя. Сходство сразу нескольких имён участвовавших в событиях конца X века славянских князей привело к путанице в источниках. Имя сына Мстислава-Биллунга, бывшего ярым противником христианства и способствовавшего началу восстания 983 года, Гельмольд передаёт как Missizla. Этот момент содержится только в его хронике и отсутствует у Адама. Адам же называет предводителей славянского восстания именами Mystiwoi и Mizzidrog, попутно в схолии 28 замечается, что: «поскольку Мистивой не хотел порывать с христианством, его изгнали из отечества; он бежал в Барденгау и там состарился, сохранив свою веру». Таким образом, из двух ободритских князей на момент восстания один был христианином, а другой – язычником. Сравнивая оба источника, выходит, что язычник Mizzidrog Адама Бременского должен был быть тем самым Missizla Гельмольда, сыном христианина Мстивоя-Биллунга. Каким точно славянским именем звали сына Мстивоя, Мечиславом, Мечидрагом или Мстиславом, остаётся невыясненным. То, что в отрывке 1-16 Гельмольд называет предводителем славянского восстания уже Мечидрага, а не Мечислава, не должно вводить в заблуждение, так как этот отрывок, в отличии от описании женитьбы Биллунга, является цитатой из текста Адама. Возможно, путанице способствовало ещё и то, что сами славяне в разговорной речи использовали уменьшительные формы для двухсоставных славянских имён, так, что сокращения от Мечислава, Мечидрага и Мстивоя действительно могли звучать для немцев едва различимо.

Недовольство созданным в Старигарде после завоевания крепости Желибора, около 967 года, Германом Биллунгом епископством и насильственным насаждением христианства в славянских землях стало проявляться в самом скором времени. Гельмольд сообщает о первых волнениях и конфликтах между Ваго и Мстивоем-Биллунгом, сопровождавшиеся, в том числе, и нападениями на отданные под контроль старигардского епископства имения в ободритских землях, ещё до 983 года. Инициатива, по словам Гельмольда, исходила более от сына Биллунга Мечислава/Мечидрага. Прогнав через некоторое время бывшую свою бывшую жену, сестру епископа Ваго, «Мстивой просил себе в жены племянницу герцога Бернарда, и тот [ему ee] обещал. Теперь этот князь винулов, желая стать достойным обещания, [отправился] с герцогом в Италию, имея [при себе] тысячу всадников, которые были там почти все убиты. Когда, вернувшись из похода, он попросил обещанную ему девицу, маркграф Теодорик отменил это решение, громко крича, что не следует отдавать родственницу герцога собаке. Услышав это, Мстивой с негодованием удалился. Когда же герцог, переменив свое мнение, отправил за ним послов, чтобы заключить желаемый брак, он, как говорят, дал такой ответ: “Благородную племянницу великого государя следует с самым достойным мужем соединить, а не отдавать ее собаке. Великая милость оказана нам за нашу службу, так что нас уже собаками, а не людьми считают. Но если собака станет сильной, то сильными будут и укусы, которые она нанесет”. Сказав так, он вернулся в Славию. Прежде всего он направился в город Ретру, что в земле лютичей. Созвав всех славян, живущих на востоке, он рассказал им о нанесенном ему оскорблении и о том, что на языке саксов славяне собаками называются. И они сказали: “Ты страдаешь по заслугам, ибо, отвергая своих, ты стал почитать саксов, народ вероломный и жадный. Поклянись же нам, что ты бросишь их, и мы станем с тобой”. И он поклялся», – сообщает Гельмольд историю начала первого славянского языческого восстания (Гельмольд I, 16).

Разумеется, причины восстания лежали не только в неудачном сватовстве Мстивоя-Биллунга. Предприятие такого рода, сплотившее все многочисленные и зачастую враждебные друг другу племена балтийских славян, стало возможным только при условии всеобщего народного недовольства насильственной христианизацией и тяжёлыми налогами, наложенными на славян саксонскими герцогами. Восстание затронуло большинство славянских земель к северу и востоку от Эльбы, включая северные и южные велетские племена вплоть до сербской марки – кажется, оскорбление Мстивоя стало лишь поводом для давно ждавших способного повести за собой народ лидера славянских земель. Все епископства, церкви и следы христианства к северу от Эльбы были уничтожены. Более того, славяне перешли в наступление, разорили Нордальбингию и снова разрушили Гамбург, бывший одним из главных городов и христианских центров северной Саксонии, сведя все созданные долгим трудом поэтапных завоеваний успехи саксонских правителей, начиная с Генриха Птицелова, к нулю. И если изначально восстание и было начато Мстивоем, то уже вскоре оно приобрело истинно народный и религиозный, а не только политический характер. Христианское прошлое, содействие христианизации и передача славянских земель в церковные имения должны были послужить причиной смещения и самого Мстивоя-Биллунга – ему пришлось бежать в соседнюю саксонскую область Барденгау.

В начале XI века отношения между ободритскими князьями и саксами вновь начинают налаживаться. Гамбург был снова отстроен и около 1020 года ко двору герцога Бернхарда были приглашены два славянских князя – Уто и Седерик. О происхождении Седерика ничего неизвестно, и можно лишь предположить, что он мог быть князем Вагрии и Старигарда, восходя к династии Желибора. Уто же, славянским именем которого было Прибигнев, согласно Адаму, был сыном Мстивоя и «плохим христианином». Одновременно с Уто упоминаются князья Гнев и Анатрог, бывшие язычниками.

Некоторую путаницу вносит сообщение Гельмольда о князьях ободритов Мечиславе, Наконе и Седерихе, правивших во время датского короля Свена, в 986–987 гг. Подразумевался ли под Наконом у Гельмольда тот же Након, что правил ещё до отца Мечислава Мстивоя в 955–963/967 гг. или же это был уже его потомок, названный именем предка, скорее всего уже так навсегда и останется тайной. Теоретически, Након мог быть отстранён от власти победившим его Германном Биллунгом, а на его место быть поставлен более лояльный саксам и христианству, крещённый Мстивой-Биллунг. После смещения Мстивоя-Биллунга в ходе языческого восстания язычник Након, если он в это время ещё был жив, мог снова получить власть над какими-то ободритскими землями. Не менее вероятно и то, что первый Након мог умереть уже в 960-х годах, но в его честь был назван кто-то из князей его рода конца X века, возможно, его сын или внук. Сообщение Видукинда о принадлежности сменивших первого Накона князей Мстивоя и Желибора к двум разным родам, так что между собой враждовали уже их отцы, говорит о наличии во второй половине X века не менее двух династий ободритских князей (ободритов и варов), что, в свою очередь, делает возможным самые разные варианты.

Таким образом, после первого Накона правили Мстивой и Желибор. У Мстивоя, смещённого в ходе языческого восстания, было несколько детей, среди которых сыновья Мечислав/Мечидраг, Уто/Прибигнев и дочери Годика (от сестры епископа Ваго) и Тове. Последняя, как это известно из надписи на рунном камне в Ютландии, была выдана замуж за датского короля Харальда Синезубого, Годика же с малых лет была отправлена в женский монастырь в крепости Мекленбург. После разрушения женского монастыря в ходе восстания Мечиславом/Мечидрагом, он освободил оттуда свою сестру Годику и выдал её за Болеслава (Гельмольд, I, 15) – по всей видимости, польского князя Болеслава Храброго. Точно проследить хронологию правления ободритских князей конца IX – начала Х веков по отрывочным упоминаниям не представляется возможным. Во время славянского восстания одновременно с Мечиславом/Мечидрагом правили ободритские князья Након и Седерик, возможно, бывшие его братьями или же бывшими правителями других ободритских провинций – Полабья и Вагрии. Седерик правил по крайней мере до 1020 года. Сам Мечислав/Мечидраг/Мстислав был свергнут в 1018 году. Титмар Мерзебургский упоминает о конфликте лютичей с ободритским князем Мстиславом в 1018 году. После отказа Мстислава участвовать в походе на Болеслава Храброго в 1018 году, лютичи, «опустошив большую часть его королевства, заставили бежать его жену и невестку, а самого его, вместе с лучшими воинами, заставили укрыться под защитой города Зверин. Затем, благодаря своим коварным советам, местные жители, восстав против Христа и своего собственного господина, вынудили его бежать из отцовского наследия, что ему с трудом, но удалось» (Титмар, VIII, 5 (4)).

Очевидно, что под правившим ободритами Мстиславом должен был пониматься тот же князь, которого Гельмольд называет Missizla, a Адам Mizzidrog, то есть сын Мстивоя-Биллунга. В этой связи становится понятной и причина его свержения. Всеобщее славянское восстание не в малой степени стало возможным при поддержке Мстивоя-Биллунга и его сына Мечидрага/Мстислава религиозным центром лютичей, Ретрой. Оказав поддержку и помощь ободритским князьям, лютичи впоследствии попросили помощи против польского князя Болеслава у своих на то время ещё союзников-ободритов. Мечислав/Мстислав же, только недавно со этого выдавший сестру за Болеслава и породнившийся с ним таким образом, выступить против него не мог. Ему это было не только не выгодно, но династические браки в средневековье как раз и заключались как гарантия мира. В случае нападения одной из сторон, ближайшие родственники нападавших становились заложниками.

Мечиславу/Мстиславу наследовал другой сын Мстивоя-Биллунга, Уто-Прибигнев. Около 1020 года Уто упоминается уже как князь ободритов, правивший одновременно с Седериком. После 1020 года упоминания о Седерике прекращаются и далее, между 1024 и 1028 гг. Уто/Прибигнев упоминается правящим вместе уже с князьями Анатрогом и Гневом, один из которых, судя по всему, должен был наследовать Седерику одну из ободритских провинций. Адам и Гельмольд сообщают об убийстве Уто-Прибигнева неким «саксонским перебежчиком» около 1028 года. Ему наследует его сын Готтшальк, бывший подобно отцу Уто и деду Мстивою христианином, и обучавшийся в Люнебурге.

«Узнав о смерти родителя, Готшальк воспылал гневом и яростью; оставив учёбу и веру, он взял в руки оружие и, перейдя через реку, присоединился к врагам Божьим – винулам. Нападая с их помощью на христиан, он, как говорят, в отмщение за отца перебил многие тысячи саксов. Наконец, герцог Бернгард схватил этого предводителя разбойников и поместил его под стражу. Но, зная Готшалка, как храбрейшего мужа, он заключил с ним договор и отпустил на волю. А тот пришёл к королю Кнуту, отправился вместе с ним в Англию и оставался там долгое время», – сообщает о вокняжении Готтшалька Адам Бременский (Адам, II, 66 (64)).

Можно предположить, что Нордальбингия принадлежала ободритам с момента её разорения и уничтожения в ней церквей, начиная со славянского восстания 983 года. Не совсем ясный смысл фразы Адама о саксонце-перебежчике, возможно, подразумевал под собой убийство князя Уто-Прибигнева в Нордальбингии в ходе какого-то произошедшего там против ободритов мятежа. Именно нордальбингским саксам Готтшальк мстит за убийство своего отца. Гельмольд описывает эти события более подробно, сообщая, что:

«…в знак мести за отца, он обрушился на всю нордальбингскую землю и учинил такое избиение христианского народа, что жестокость его перешла все границы. B стране гользатов и штурмаров и тех, которых называют дитмаршами, ничего не осталось, что бы избежало его руки, кроме известных крепостей Эзего и Бокельдебург; здесь нашло приют некоторое число вооруженных [людей] с женщинами, детьми и имуществом, сохранившимся от разграбления.

Когда упомянутый князь, по обычаю разбойников, однажды проезжал по полям и лесам, он увидел, что страна, некогда полная людей и церквей, превратилась теперь в пустыню, и содрогнулся от ужаса, [видя] плоды своей жестокости, и, движимый сердечной печалью, он решил, наконец, удержать руку свою от нечестивых поступков» (Гельмольд 1, 19).

Таким образом, согласно Гельмольду, Готтшальк продолжал объезжать Нордальбингию и после её разорения, по некому «обычаю разбойников». Можно предположить, что в результате одного из таких объездов зависимой от ободритов после 983 года Нордальбингии, был убит и отец Готтшалька, Уто. Сообщение об отсутствии в этой области после славянского восстания церквей или епископств, также можно рассматривать как указание на подчинении их в это время славянам. Отправление Готтшалька после этого в изгнание в Данию должно было быть связано с династическими связями ещё его деда Мстивоя, отдавшего его тетю Тове за датского короля Гаральда Синезубого. Возможно, на датчанке был женат и отец Готтшалька, Уто. По крайней мере со времён Мстивоя-Биллунга поддержание династических связей с соседними христианскими правителями стало одним из важных направлений внешней политики христианских ободритских князей. Сам Мстивой-Биллунг был женат несколько раз, так что одной из его жён была сестра ольденбургского епископа, после чего он принял неудачную попытку сватовства к дочери саксонского герцога. Обе его дочери были выданы за наиболее влиятельных соседей ободритов того времени – датского короля и польского князя. Находясь в изгнании в Дании его внук Готтшальк был близок ко двору датского короля Кнута II Великого, участвовал вместе с ним в походах на Норвегию и Англию и впоследствии женился на дочери его племянника, короля Свена Эстридсона. Описания появления Готтшалька на службе у Кнуда у Саксона Грамматика сильно напоминают таковые у Адама, однако содержать и некоторые Адаму детали. В частности, Саксон сообщает, что после смерти Кнуда, не пожелав оставаться на службе у нового короля Свена, вернувшемуся на родину Готтшальку удалось восстановить там свою власть лишь после нескольких сражений, после чего, не останавливаясь на достигнутом, он завоевал и Саксонию (Saxo Grammaticus, 10.22.5). Если последнее сообщение и имеет историческую основу, то, вероятно, относилось к установлению Готтшальком власти в Нордальбингии, а не всей Саксонии.

Адам упоминает о правлении в ободритских землях между 1020 и 1028 гг. князей Уто, Гнева и Анатрога, а после убийства Уто и изгнания Готтшалька, между 1028 и 1043 гг. – князей Ратибора, Гнева и Анатрога (Адам, II, 71 (69)), исходя из чего можно предположить, что Ратибор принадлежал к той же династии, что и Уто и Готтшальк, и занял опустевшее после изгнания Готтшалька в 1028 году место. За это же говорит и то, что Адам называет Ратибора христианином. Адам сообщает, что после смерти Кнута отношения славян с данами испортились, сменившись периодом военных столкновений и набегов. В 1043 в противостоянии с данами был убит Ратибор, так же, как и 8 его сыновей, попытавшихся отомстить за отца. В отместку за смерть Ратибора и его наследников ободриты совершают поход на Данию, разорив окрестности и дойдя, по словам Адама, до самого Рибе, однако были разбиты на обратном пути под Хаитабу войсками Магнуса (Адам, II, 79 (75); Saxo Grammaticus 10.22.2).

В 1044 году Готтшальк вернулся из Дании и занял опустевший после смерти Ратибора и его сыновей ободритский престол. На время его правления приходится активная христианизация ободритских земель. Восстанавливаются границы гамбургской епархии от Северного моря до реки Пены, учреждённые ещё в IX веке, кроме восстановления старигардского епископства создаются и новые в главных городах-столицах ободритских племён и провинций – в 1060 году в Мекленбурге и Ратцебурге, также новыми христианскими центрами становятся Ленцен и Любек. Готтшальк поддерживает самые близкие связи как с датским королевским домом, так и с соседними саксами. Адам сообщает, что Готтшальк «находился в дружеских отношениях с архиепископом и почитал Гамбург как свою мать и имел обыкновение часто приходить туда для исполнения обетов» (Адам, III, 19 (18)), так же лично участвуя в обращении ободритов в христианство, переводя на славянский язык мессы и пытаясь растолковать их народу. Несмотря на лестные отзывы о нём немецких духовных лиц и сообщение о том, что «ему удалось обратить в христианство треть славянских языческих земель, отпавших от христианства во время его деда Мстивоя», дальнейшие события показывают, что предпринятая Готтшальком попытка христианизации ободритов на самом деле проводилась насильственными методами и, вызвав в народе волнения, наткнулась на сильное противостояние. В 1056–1057 гг. в находящихся к востоку от ободритов земель северных велетов-лютичей началась большая междоусобная война. Четыре племени, два из которых (хижане и чрезпеняне) жили к северу от Пены, а два (толлензяне и редарии) – к югу, составляли прежде племенной союз, называвшийся по словам Титмара, Адама и Гельмольда союзом лютичей. Политическим и религиозным центром лютичей был город-храм Ретра, расположенный в на границе земель толлензян и редариев, к югу от Пены. Согласно Титмару, все племена, князья и простые жители, составлявшие союз лютичей, обязаны были делать ежегодные отчисления в Ретру и исполнять решения, принятые в храме путём гадания. Не соблюдение этих правил должно было караться отбиранием всего имущества или телесными наказаниями. Скорее всего, причиной междоусобицы стало то, что чрезпеняне уже выплачивали дань храму Свентовита на Арконе с момента победы рюгенских славян на Раксе и не могли или не желали платить вторую дань ещё и Ретре. После отказа подчиняться Ретре подобно другим лютичским племенам, последовал полагавшийся по тогдашним лютичским законам военный поход на них остальных, признававших верховную власть Ретры племён хижан, редариев и толлензян. Однако чрезпеняне вышли победителями в той войне и, очевидно уверенные в необходимости полагавшегося по законам Ретры наказания, хижане, редарии и толлензяне обратились к Готтшальку, саксам и данам, обязуясь за свои деньги содержать их войско в случае военной помощи. Не в силах противостоять намного превышающим их силам противника, чрезпеняне капитулировали, откупившись от ободритско-саксонско-датских войск огромной суммой. Союз лютичей на этом фактически прекращает своё существование, а земли к северу от Пены, перешли в управление Готтшалька. Подчинив плативших до этого Арконе чрезпенян и даже попытавшись начать христианизацию земель к северу от Пены, Готтшальк неизбежно должен был нажить себе врагов как на Рюгене, так и среди язычников в подчинённых ему землях. В 1066 году он был убит одном из своих новых христианских центров, в городе Ленцен, вместе «со священником Иппо, который был принесён в жертву прямо на алтаре, и многими другими мирянами и клириками» (Адам, III, 50 (49)), после чего во всех землях ободритов, северных и южных велетов, начинается второе языческое восстание.

Хронисты, непосредственно связанные с христианизацией ободритских земель, Адам и Гельмольд, передают произошедшее в самых ярких красках. В это же время в Ратцебурге камнями были побиты местные монахи, епископ Иоанн схвачен в крепости Мекленбург и позже казнён или принесён в жертву в Ретре. Жена Готтшалька, датская принцесса Зигрид, была выгнана из Мекленбурга нагой вместе со своей свитой, а оставшимся у Готтшалька двоим сыновьям, младшему Генриху (сыну от Зигрид) и старшему Будивою (от какой-то другой неизвестной жены) было отказано в наследовании власти. Вместо этого на ободритский престол был избран некий князь-язычник Круто, происходивший из какой-то другой, враждебной Готтшальку, династии.

Упоминание имени Круто из более или менее современных событиям хроник содержится только у Гельмольда (Гельмольд, I, 25; I, 34). Он не рассказывает о происхождении Круто, однако всякий раз, говоря о нём, подчёркивает, что он был сыном некого Грина. Возможно, этот Грин был широко известен в славянских землях во время Гельмольда, так что упоминание его имени казалось хронисту уже само по себе достаточным пояснением. Достоверно о династии Круто известно, что они были ярыми язычниками, и заклятыми врагами ободритской христианской династии Готтшалька и его потомков. Имена языческой династии: Грин, его сын Круто и потомки Круто Раце и Рохель обращают на себя внимание тем, что не совсем обычны для славянского именослова. Имя Рохель известно в XIII веке из мекленбургских грамот, упоминающих славянскую знать. Имена Раце и Круто в свою очередь могли быть сокращениями от двухсоставных славянских имён вроде Ратибора и Крутомира. Однако они всё же скорее не характерны для часто повторяющихся имён ободритских династий. Несмотря на достаточно неожиданные имена, можно исключить связь этой династии с саксами и данами, бывшими в то время христианами и ближайшими союзника враждебной династии Круто, династии Готтшалька. Наиболее вероятно было бы предположить происхождение этой династии с острова Рюген. За эту версию говорят как приведённые выше сообщения Гельмольда, отождествлявшие потомков Круто с рюгенскими славянами, так и общий ход истории южной Балтики начиная с середины X века и до экспансии Рюгенского княжества в XII–XIII вв.

Заинтересованность и активность рюгенских славян в землях чрезпенян между островом Рюген и рекой Пеной прослеживается уже с первых упоминаний этого региона. В 955 году рюгенские славяне принимали участие в битве на реке Раксе/Рекниц, бывшей западной границей племени чрезпенян, на стороне саксов и против ободритов. В это время они должны были уже хорошо закрепиться и знать чрезпенянские земли, так как выступают в сражении проводниками саксонских войск. О возможной принадлежности Рюгену земель между островом и Пеной говорят и границы основанных после завоевания ободритов и лютичей саксами епископств. После битвы на Раксе, при Мстивое-Биллунге, на славянских землях было создано две епархии: Гамбургская, включившая в себя подчинённые ранее Накону земли, и Гавельбергская, созданная на землях велетских или вильцских племён. Владения обоих епархий хорошо известны по источникам и упоминания их границ представляют важный источник для реконструкции границ тогдашнего христианского мира.

Впервые о создании гамбургской епархии говорится в грамоте папы римского Иоанна XV от 989 года, подтверждающей права гамбургских епископов на славянские земли от рек Эгидоры (современная река Eider) до реки Пены: «…nesnon etiam in illis partibus Sclavorum, que sunt a flumine Pene usque ad fluuium Egidore» (Klempin 1868, S. 7).

Бывший современником князя Готтшалька, составивший в 1070-х годах подробную историю гамбургской епархии Адам Бременский оставил и более детальные описания славянских земель и племён, входивших в гамбургский приход: «В длину же она, начинаясь, по-видимому, в Гамбургском приходе, тянется на восток, включая неисчислимые земли, вплоть до Баварии, Венгрии и Греции. Славянские племена весьма многочисленны; первые среди них – ваигры, граничащие на западе с трансальбианами; город их – приморский Ольденбург. За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь. Далее, также по направлению к нам – полабы, и их город Ратцебург. За ними [живут]линоны и варнабы. Ещё дальше обитают хижане и черезпеняне, которых от толензеев и редариев отделяет река Пена, и их город Димин. Здесь – граница Гамбургского прихода» (Адам, II, 18 (21)).

Хронологически это сообщение относится к рассказу о временах создания Гамбургской епархии в X веке. Таким образом, граница Гамбургской епархии после саксонских завоеваний X века и до убийства Готтшалька проходила на востоке по реке Пене, в районе города Димин. Схолия 16(17) к тексту Адама поясняет отрывок с проходившей в районе Димина границе таким образом, что по одну сторону от реки Пены жили племена хижан и чрезпенян, по другую же – толлензев и редариев. В следующем абзаце Адам сообщает, что при этом сам город Димин населяли руны, то есть рюгенские славяне (Адам, II, 19 (22)).

О создании Оттоном Гавельбергской епархии сообщается в грамоте 946 года, её северными границами так же указываются река Пена и «Рюгенское море»: «Preterea determinauimus prenominate sedis parochie decimas istarum provinciarum infra suos limites consistentium… Tholenz, Ploth, Mizerez, Brotwin, Wanzlo, Wostze. Terminum vero eidem parochie constituimus ab ortu fluvii, qui dictur Pene, ad orientem, ubi idem fluuius intrat mare…ab aquilone mare Rugianorum» (Klempin 1868, S. 5).

Из грамоты можно заключить, что река Пена, сливающаяся у устьем Одры в районе Щецинского залива, и оттуда впадающая в море в районе острова Рюген, была не только восточной границей Гамбургской епархии, но северной границей епархии Гавельбергской, с X по конец XI, а то и XII век. Адам указывает даже и точную границу обоих епархий на реке Пене – город Димин. Большинство земель к северу от реки Пены, между рекой Пеной и островом Рюген, всё это время должны были оставаться не крещёнными.

Из ряда грамот конца X века можно заключить о том, что несмотря на то, что границы Гавельбергской епархии указываются по реке Пены, немецкие императоры предъявляли права на сбор податей с племени чрезпенян, локализуемого согласно из их названия и указанию Гельмольда, к северу от Пены. В императорской грамотах от 973/975 гг. сообщается о пожаловании Оттоном II магдебургской церкви имений в различных славянских провинциях, среди которых указаны и чрезпеняне (Klempin 1868, S. 6, 7). Однако скорее можно предположить, что эти дарительные императорские грамоты на сбор десятин с чрезпенян в конце X века существовали лишь на бумаге, но до реального их осуществления так и не дошло. Такая ситуация, когда немецким монастырям даровались права на сбор податей с каких-то славянских земель, в то время, как сам сбор податей так никогда впоследствии и не смог быть реализован, а в самих этих славянских землях о христианстве в это время ещё и не слышали, далеко не исключительна для средневековья. В качестве близкого примера можно привести грамоту римского папы Адриана, утверждавшего Корвейскому монастырю право на сбор десятин на Рюгене в 1155 году (Klempin 1868, S. 22), в то время, как остров был крещён только через 13 лет и после этого вошёл в роскильдское епископство и выплачивал подати ему, а не Корвее.

Сравнительный анализ других источников показывает, что в действительности границы Гавельбергского епископства никогда не выходили к северу за реку Пену. К примеру, грамота Конрада III подтверждает Гавельбергскому епископству в 1150 году владения в той же границе, что была указана и 946 году – до реки Пены и Рюгенского моря (Klempin 1868, S. 20). Ту же информацию передают и жития Отто, отразившие первые реальные попытки христианской миссии в землях между рекой Пеной и Рюгеном. Согласно Эббо, вторая поездка Отто в Поморье началась с Гавельберга (Ebbo III, 3), откуда он последовал через находящийся южнее Пены район Мюрицкого озера к городу Димину. На просьбу остававшихся ещё язычниками мюричан Отто отвечает отказом, объясняя это тем, что ему запрещено возводить церкви на чужой территории, и отсылает мюричан обратиться с этим вопросом к магдебургскому архиепископу Норберту (Ebbo, III, 4), в ведомости которого находилось и гавельбергское епископство.

В самом Гавельберге в тот момент не было епископа, так как жители города вновь обратились к язычеству, однако из этого отрывка следует, что несмотря на это, Отто знал границы гавельбергского епископства и не имел полномочий для постройки там церквей. Постройка же им впоследствии церкви в находящемся всего в 3 км к северу от реки Пены городе Гюцкове (Ebbo, III, 12), наглядно показывает, что река была действительной границей Гавельбергского епископства и земли к северу от неё в него не входили. О реке Пене, как о северной границе всех подчинявшихся магдебургскому архиепископу епархий, включая и Гавельбергскую, Адам Бременский немногим позже убийства Готтшалька: «Магдебургской епархии подчинены все земли славян вплоть до реки Пены; от неё зависят пять епархий, из которых Мерзебург и Цейц расположены на реке Заале, Мейсен – на Эльбе, а Бранденбург и Гавельберг – во внутренних районах страны» (Адам, II, 16 (14)).

Ввиду всего этого наиболее вероятным будет предположение о том, что документы 973/975 гг., подтверждающие Магдебургу десятины в землях чрезпенян, были, как и в случае подтверждения прав Корвеи на остров Рюген в 1155 году, предварительными грамотами, до реализации которых дело так и не дошло в следствии начавшегося в 983 году языческого восстания, уничтожившего все достигнутые до это успехи христианизации. Земли к северу от реки Пены, таким образом, в действительности никогда не были зависимы от немецких государств и попыток их христианизации не проводилось до времён Готтшалька.

Крайне важным указанием на события, происходившие в землях к северу Пены, является сообщение Адама Бременского о рюгенских славянах, населивших расположенный на границе христианских епархий и ещё полностью языческих земель город Деммин и дающее основания предполагать зависимость этих земель от Рюгена. Не исключено, что право на чрезпенянские земли могло быть оставлено за рюгенскими славянами саксонскими правителями взамен за их помощь в битве на Раксе в 955 году, а, возможно, и более ранней помощи в покорении ободритских и велетских племён (границы по реке Пене упоминаются раньше битвы). Сама река Ракса, в случае если она тождественна реке Рекниц, должна была быть западной границей племени чрезпенян, отделявшей их от соседнего, более западного племени хижан. В археологическом плане культурное влияние или даже частичное заселение или экспансия рюгенских славян на прилегающие к Рюгену земли чрезпенян к северу от реки Пены становится видна по распространению особого «фрезендорфского» типа керамики, центром распространения которого был остров Рюген (там она встречается начиная с самых ранних слоёв, в отличии от континентальных земель, где более ранние слои представлены типами суков и фельдберг) и появление которой датируется VIII веком (Brorsson 2010, S. 27).

Выступив на стороне саксов в противостоянии с ободритами в X веке, рюгенские славяне, по всей видимости, защищали свою, к этому времени уже «традиционную», зону политических или экономических интересов, а само сражение на реке Раксе в таком случае произошло на границе подконтрольных ободритам и Рюгену земель, на стыке их интересов. Влияние и контроль над землями к северу от Пены рюгенские славяне сохраняли и впоследствии. Корвейские анналы сообщают под 1114 годом о том, как «герцог Лотарь с войском напал на славян и, прошёл вглубь их земель, подчинил себе одну их область. Когда же те начали сомневаться в своём спасении, то сообщили, что являются данниками св. Вита, и из уважения к нему герцог сохранил им жизни».

В дальнейшем же выясняется, что:

«Герцогу Лотарю в этом его походе на живущих во внутренних регионах славян помогал маркграф Генрих фон Штаде. Последний набрал 300 всадников из славян-чрезпенян, то есть по 100 от каждого города. Ибо у них есть всего три города с их территориями, отделёнными друг от друга и, считающимися небольшими провинциями. Когда же герцог по завершении похода посредством переводчика спросил их, какому маркграфству они подчиняются, и они откровенно и беспечно, без всяких колебаний ответили, что по закону обязаны подчиняться маркграфу, на стороне которого в настоящее время воюют. Это привело герцога в негодование, и он по своему собственному признанию приказал бы их всех повесить, если бы не был приведён в тот момент к благоразумию мудростью знатных мужей. После того, как он наконец успокоился и согласился объявить о размере дани с этой земли, а также и том, кому они должны её платить, те начали по новой, заявив, что обязаны ежегодно отдавать городу Корвее, покровителем и господином которой является Святой Вит, лисью шкуру или дважды по 30 Бардовикских монет, либо похожих на них или своих монет, равных по весу Бардовикским, на крюк, который у нас называется плугом обрабатывающий одно поле. Эта маленькая провинция, как и было сказано выше, имеет всего три города и, разделённая на три части, расположена между жителями Рюгена и Гавельбергской епархией» (Annalium Corbeiensium, S. 56, 57 (1114), [перевод автора]).

Сообщение об уплате чрезпенянами ежегодной дани некому Святому Виту, но которую не получали и вообще ничего о ней не знали в Корвее, вполне объяснимо, учитывая сообщения Гельмольда того же XII века о главном городе острова Рюген, Арконе, в котором находился храм верховного бога балтийских славян Свентовита, и в который посылали дань соседние племена. Как сообщал Адам:

«Раны же, у других называемые рунами, – это кровожадное племя, обитающее в сердце моря, преданное сверх всякой меры идолопоклонству. Они занимают первое место среди всех славянских народов, имеют короля и знаменитейший храм. Именно поэтому, благодаря особому почитанию этого храма, они пользуются наибольшим уважением и, на многих налагая дань, сами никакой дани не платят, будучи неприступны из-за трудностей своего месторасположения. Народы, которые они подчинили себе оружием, принуждаются ими к уплате дани их храму» (Гельмольд, I, 36).

Возникла ли эта путаница в результате плохого перевода, или же сообщение о дани корвейскому Святому Виту вместо дани рюгенскому Свентовиту действительно было уловкой чрезпенян, чтобы не платить двойной налог – в данном случае не важно. Созвучие имени божества, почитавшегося на Рюгене с именем одного из христианских святых породило в XII веке целую «корвейскую легенду», в результате чего Гельмольд и Саксон Грамматик объясняли появление храма Свентовита на Рюгене не правильным пониманием сути христианской религии рюгенскими славянами и христианского почитания Св. Вита, принесенного на остров корвейской миссией ещё в IX веке. Сам корвейский монастырь (Гельмольд, 1, 6; II, 12; Saxo Grammaticus, 14.39.13). Корвейские священники, быстро смекнув для себя возможную выгоду этой путаницы, впоследствии пытались предъявлять права на рюгенские земли на этом основании ещё на протяжении столетий. Независимое от Корвейских анналов сообщение Саксонского Анналиста о том, что в ходе этого чрезпенянского похода Лотаря 1114 года им был побеждён князь рюгенских славян (Саксонский Анналист, с. 493), не оставляет никакого сомнения в том, что земли чрезпенян в это время ещё находились в зависимости от Рюгена.

Вернувшись из датского изгнания в 1043/44 гг., ободритский князь Готтшальк принялся за активную христианизацию подконтрольных ему земель. Адам Бременский сообщает о постройке им новых церквей в Ратцебурге, Мекленбурге, Любеке и Ленцене и даже переводах им христианских проповедей для своих подчинённых на славянский язык. Крайне ценным является сообщение Гельмольда о том, что во время христианской деятельности Готтшалька: «даже хижане и черезпеняне и другие племена, обитающие за Пеной, приняли благодать веры. А Пена – это река, в устье которой расположен город Димин. Сюда некогда доходила граница Альденбургской епархии» (Гельмольд, I, 20; Адам, III 20(19)).

Итак, в середине XI века христианизация славянских земель юга Балтики впервые затронула земли к северу от Пены, находившиеся до этого в зоне влияния и выплачивающие дань Рюгену. Произошло же это следующим образом. Согласно Адаму, где-то 1050-х годах началась война между племенем чрезпенян с одной стороны и племенами хижан, редариев и толлензян – с другой. Эти племена имели, по всей видимости, изначально общее происхождение и составляли северную часть бывшего большого велетского союза, впоследствии известного как лютичи. Центром нового лютичского союза, согласно Адаму Бременскому и Титмару Мерзебургскому, был расположенный в землях редариев и толлензян город-храм Ретра. Приказам, принимавшимся в Ретре, обязаны были подчинятся все лютичи, противящиеся же подвергались телесным наказаниям и отбору имущества (Титмар, IV, 24, 25). Гельмольд дополняет это сообщением о том, что причиной войны между лютичскими племенами стал отказ живших к северу от реки Пены племён подчиняться Ретре (Гельмольд, I, 21). Начавшие против чрезпенян войну редарии, толлензяне и хижане, таким образом действовали в рамках своих законов, согласно которым неподчинение храму должно каралось силой оружия. О причине отпадения от Ретры чрезпенян не сообщается, однако можно предположить, что причины у них могли быть те же самые, что и в отказе платить налог Лотарю в 1114 году – так как эти земли уже находились в зависимости от Рюгена с X века, кроме Ретры, они обязаны были платить и Арконе, и нежелание выплаты двойной дани скорее всего и стало истиной причиной войны.

Неизвестно, принимали ли рюгенские славяне участие в лютичской войне на стороне чрезпенян, однако ввиду того, что обитавшие к северу от Пены племена вышли из этой войны победителями над тремя, численно сильно превосходившими их, племенами, такой вариант кажется вероятным. Проиграв, редарии, толлезяне и хижане призывают на помощь Готтшалька с союзными ему данами и саксами, обязуясь содержать их войско во время войны на свои деньги. Силы чрезпенян были сломлены, сами они откупились от сил противников огромной суммой, но земли их, как об этом можно судить из замечания Гельмольда, должны были стать зависимы от Готтшалька. Однако такое положение вещей продлилось не долго. Начатая Готтшальком христианизация встречала жёсткое сопротивление в славянских землях. Более того, во владения немцам в это время им были переданы и некоторые славянские области. Грамота 1062 года сообщает о передаче саксонскому герцогу Отто столицы полабов Ратцебурга (MUB, 27), что было связано с основанием здесь епископства. С приходом саксонского правителя должны были быть введены и новые, гораздо большие подати. Полагаясь на своих друзей и союзников в Дании и Саксонии, Готтшальк в тоже время быстро нажил себе множество врагов в славянских землях. В 1066 году он был убит в только что созданном им новом христианском центре в Ленцене. Несмотря на то, что Гельмольд называет убийцей его зятя Блюссо (Гельмольд, I, 24), убийство это должно было быть организовано язычниками. То, что Готтшальк был убит «вместе с пастырем Иппо, заколотым у алтаря, и многими другими как светскими, так и духовными лицами, которые претерпели различные мучения во имя Христа» (Адам, III, 50(49)), а сразу после их убийства на тот свет вслед за ними был отправлен и сам Блюссо, а по всем славянским землям началось языческое восстание, явно говорит о том, что убийство Готтшалька должно было быть организовано некими, противостоящими ему язычниками, а приближённому Блюссо во всей этой истории была отведена лишь роль инструмента.

Кем были организовавшие убийство Готтшалька язычники? Судя по тому, что епископа Иоанна для казни из Мекленбурга доставили в Ретру, не исключено участие в этой истории редариев и толлензян. С другой стороны, именно редарии и толлензяне и были инициаторами захвата Готтшальком северно-лютичских земель, более того – сами они несколько лет назад его сюда призвали, сами же оплатили и ведение войны. Вместе с тем, есть основания подозревать и участие во всей этой истории рюгенских славян, начиная уже с лютичской междоусобицы. Так или иначе, захват Готтшальком чрезпенянских земель к северу от Пены и начало или планы по их христианизации (в действительности эта христианизация скорее всего так и не началась, потому как об основании в этой местности церквей не сообщается) определённо должны были столкнуть его с Рюгеном.

Схожим образом передаёт события тех лет и немецкий историк XVI века, занимавшийся историей ободритских князей и посвятивший им несколько трудов. В «хронике вандалов и герулов» Маршалк сообщает, что незадолго до своей смерти Готтшальк собирался «пойти ради христианской веры на жестокое племя роксоланов», но не успел, так как вскоре был убит в Ленцене. Появление на первый взгляд загадочного племени роксоланов на юге Балтики в XI веке на самом деле имеет довольно простое объяснение. Маршалк работал в университете города Росток, а предшественником его там, занимавшимся историей славян, был Альберт Крантц. В своём труде «Вандалия» Крантц отождествлял славян с вандалами, а русских выводил от племени роксоланов, так, что роксоланы, согласно Крантцу, было называли русь в древности (Wandalia, Lib. I, Cap. 2), т. е. во времена, когда русские были язычниками. По всей видимости, отождествление руси и роксоланов было во времена Маршалка делом, в немецком учёном мире, самим собой разумеющимся и понятным вплоть до XVIII века. Оба комментатора текста Маршалка – оставивший комментарии на латыни Валентино Стоентино (Annalium Herulorum ac Vandalorum, S. 324) и немецкий переводчик его текста XVIII века Элиас Шедий (Annalium Herulorum ac Vandalorum, S. 340) – оба объясняющие в комментариях, что под роксоланами Маршалка имеются в виду русь.

Самоназвание рюгенских славян является достаточно сложным вопросом, так как разные источники приводят несколько разных форм названий острова и его обитателей. Одной из таких форм, употреблявшихся в немецких источниках XII века, в частности хронистами Эббо и Гербордом, была форма rutheni, которой чаще называли жителей Киевской Руси. Русскими жители Рюгена называются и в некоторых более поздних грамотах. Очевидно из этой же традиции исходил и Маршалк, заменив в своей хронике форму rutheni или русь на более древнее, языческое название руси, каким она ему представлялась, так как упоминание это было оставлено в контексте борьбы Готтшалька с язычниками. Сам Маршалк при этом прямо говорил о происхождении князя Круто с острова Рюген. Этого же мнения придерживался и другой немецкий историк XVI века, Томас Канцов. Источники сведений Маршалка и Канцова по Готтшальку и Круто не совсем ясны. Оба хрониста были знакомы с текстом Гельмольда, но оба сообщают и некоторые многие другие подробности, не восходящие к «Славянской хронике», из чего можно предположить об использовании ими и каких-то других, оставшихся неизвестными источников, в которых сообщалось о связи Круто с Рюгеном, а сами рюгенские славяне могли быть названы в соответствии со средневековой традицией Русью (подробнее см: Пауль 2015-1).

Гельмольд указывает, что после убийства Готтшалька власть должна была перейти к его сыну Бутую (возможно, сокращение или неточная передача имени Будивой). Бутуй бежал за Эльбу к бардским саксам, к союзникам и, возможно, родственникам своего отца. Однако, опасаясь репрессий сыновей Готтшалька, на княжение язычниками был избран князь Круто. Другой сын Готтшалька, Генрих, отправляется в изгнание в Данию, к родственникам по материнской линии. Сам Генрих должен был в это время быть ещё ребёнком, так как в 1093 году Гельмольд называет его ещё молодым человеком. Возможно, Генрих был изгнан из крепости Мекленбург вместе со своей матерью, датской принцессой Зигрид. После убийства Готтшалька в 1066 году в славянских землях ободритов, лютичей и велетов начинается второе языческое восстание, вновь не оставившее и следа от возведённых при Готтшальке церквей и созданных здесь епископств.

Получив помощь от саксов-бадров и нордальбингов, Бутуй предпринял попытку захватить власть и занял крепость Плуне в Вагрии, но в конечном итоге оказался окружен войсками Круто и убит (подробнее см. главу о крепости Плуне). На саксонскую поддержку Бутуя Круто отвечает разорением и завоеванием Нордальбингии, а также разрушением двух главных северных городов саксов – Шлезвига и Гамбурга. Нордальбингские саксы, население которых после разорения Нордальбингии Готшальком оставалось лишь в двух крепостях, во времена Круто снова подверглись репрессиям. Адам сообщает, о том, что «почти все штурмары были ими [славянами]убиты или взяты в плен» (Адам, III, 51). Гельмольд указывает на исход саксонского населения из Нордальбингии, сообщая о исходе более 600 семейств племени гользатов из Нордальбингии в горы Гарц.

«Стал могущественным Крут, и благополучно было дело в руках его, и получил он власть над всей славянской землей, и уничтожены были силы саксов, и служили они Круту данью, а именно вся земля нордальбингская, которая делилась между тремя народами – гользатами, штурмарами и дитмаршами. Все они во все время [правления] Крута несли тягчайшее иго» (Гельмольд, I, 62).

По всей видимости, во время противостояния Круто и Бутуя была разрушена и Любица, бывшая до восстания одним из главных христианских центров ободритских земель. Рядом с ней Круто возводит новую крепость – Буку или Буковец. О восточных границах владений Круто известно немного. Гельмольд говорил о владении им «всей славянской землёй». Казнь мекленбургского епископа Иоанна в Ретре может говорить о том, что его власть признали и лютичи, или, по крайней мере, они должны были находиться в дружественных и союзнических с ним отношениях. Также неизвестно, подчинялся ли ему Рюген. Возможно, частое упоминание Гельмольдом имени отца Круто, Грина, указывает на то, что во времена правления Круто в ободритских землях его отец Грин оставался правителем той земли, из которой прибыл Круто. Томас Канцов сообщает, что Круто владел большинством балтийско-славянских земель, включая Рюген. По его же словам, после женитьбы Круто на Славине, дочери поморского князя Свентобора, ему подчинилось и Поморье. Гельмольд также сообщал, что женой Круто была Славина, однако не вдавался в подробности о её происхождении. В конечном итоге Славина и стала причиной убийства Круто. Гельмольд передаёт эту историю таким образом, что когда Круто «обессилел от старости», возмужавший Генрих, набрав флот у данов и славян, предпринял несколько нападений на приморские области ободритов и Старигард, принося большой урон, так, что Круто вынужден был вступить с ним в переговоры, замышляя его убийство.

«Славина, жена Крута, часто его [Генриха] спасала, сообщая о [готовящихся] кознях. И в конце концов, возненавидев своего уже старого мужа, она решила выйти замуж за Генриха, если это будет возможно. Побуждаемый этой женщиной, Генрих пригласил Крута на пир. [Издесь] на него, опьяневшего от обильного пития, когда он выходил, нагнувшись, из покоя, где они пировали, напал с топором некий дан и одним ударом отсек ему голову. Так Генрих получил Славину в жены, захватил власть и страну. И занял крепости, которые принадлежали до того Круту, и воздал врагам своим месть» (Гельмольд I, 34).

Кантцов, передавая историю Круто, объясняет поведение Славины, возненавидевшей своего мужа и вышедшей позже за Генриха, тем, что она была тайной христианкой. Так или иначе, убив Круто, Генрих пришёл к власти около 1093 года. Возможно, в ходе упоминаемых Гельмольдом нападений Генриха на приморские области ободритов, был разрушен город Круто Буковец. Придя к власти, Генрих отстраивает заново и делает своей столицей старую Любицу. Кроме тесных связей с датским королевским домом, он приносит присягу саксонскому герцогу Магнусу, бывшему его двоюродным братом по материнской линии, заключая таким образом союз с саксами к югу от Эльбы. Также и с нордальбингскими саксами Генрихом заключается союз на выгодных для них условиях. Поддержка данов и саксов была жизненно важна для Генриха, ввиду того, что подвластные до этого Круто славянские племена не хотели видеть его своим правителем. Уже в скором времени, как сообщает Гельмольд, против него восстают «славянские народы, обитавшие к югу и востоку». Войску Генриха, состоящему из нордальбингских саксов гользатов, штурмарнов, дитмаршей и присласнного Магнусом войска бардских саксов, удалось разбить выступивших против него славян в местечке Смилово в землях полабов.

Около 1110 года поход на столицу Генриха, Любицу, предприняли рюгенские славяне. Войско и флот их были полностью уничтожены Генрихом, «и стали служить племена ран Генриху, платя [ему] дань, так же как вагиры, полабы, ободриты, хижане, черезпеняне, лютичи, поморяне и все [другие] славянские племена, обитающие между Альбией и Балтийским морем и простирающиеся длинной полосой до самой земли полонов. Над всеми ними властвовал Генрих и во всей земле славянской и нордальбингской его называли королем» (Гельмольд I, 36). Возможно, связь Гельмольдом подчинения Генриху лютичей и поморян после победы на рюгенскими славянами объясняется тем, что эти земли были зависимы от Рюгена при Круто. После присоединения Генрихом лютичских земель в 1110 году, вскоре против его власти возникают мятежи в землях гаволян и брежан, для подавления которых он выступает в поход вместе со своим сыном Мстивоем.

Осадив столицу брежан Гавельберг, попутно разорив соседнее с брежанами племя линонов и взяв заложников, Генриху и Мстивою, опираясь в этом случае так же на смешанное славянско-саксонское войско, удалось подавить мятеж. Однако противостояние с Рюгеном на этом не было исчерпано. Вскоре после похода на брежан, гаволян и линонов рюгенскими славянами был убит другой сын Генриха, Вольдемар. В ответ на это, снова не особенно доверяя верности подчинённых ему славян и полагаясь больше на войско нордальбингских саксов, в 1113 году Генрих выступает в поход на Рюген.

До сражения, впрочем, дело не доходит, так как рюгенские славяне откупаются обязательством о подчинении их Генриху и выплате дани в размере 4400 марок. Возможно, речь в этом случае шла не столько о выплате ежегодной дани на основании вассальной зависимости, сколько в вире, полагавшейся за убийство сына Генриха, из-за которого и был предпринят рюгенский поход. Сумма эта была выплачена рюгенскими славянами не в полном объёме, вследствие чего на следующий 1114 год Генрих вместе с саксонским герцогом Людером (Лотарем) предпринимают второй поход в «земли ран». До боевых действий на самом Рюгене в этот раз так же не дошло, потому из-за неподходящих погодных условий, он вынужден были вернуться после трёхдневного пребывания в землях рюгенских славян. Лотарю в тоже время удаётся победить рюгенского князя и зависимых от Рюгена чрезпенян, наложив на них дань.

Возможно, прекращению «рюгенской компании» Генриха способствовал его конфликт с данами. Саксон Грамматик описывает, что примерно в это же время Генрих претендовал на часть полагавшихся ему после смерти его деда Свена Эстридсена, датских земель (Saxo Grammaticus, 13.2.1). Датский король Нильс отказал ему в этом, в ответ на что Генрих совершил несколько походов на Шлезвиг и Ютландию и до такой степени разорил окружающие Шлезвиг области, что «из страха перед частыми набегами, никто в Дании не решался взять на себя должность управителя Шлезвига» (Saxo Grammaticus, 13.3.2). Собрав флот, Нильс высадился в Вагрии, в районе Лютеленбурга, однако в ходе двухдневного сражения, его войско было полностью разбито Генрихом. Совершив ещё несколько неудачных походов на ободритов, также кончившихся полным разгромом данов, Нильс назначил управляющим Шлезвига своего племянника Кнуда Лаварда, бывшего родственником Генриха (оба они были внуками Свена Эстридсена) – удачливого полководца, впоследствии ненадолго занявшего и ободритский престол. Первым делом Кнуд собрал войско и, неожиданно появившись у стен крепости Генриха, вынудил последнего бежать. Разграбив крепость Генриха и окружающие её земли, Кнуд вернулся в Шлезвиг, однако уже вскоре после этого состоялось их примирение. Саксон сообщает, что впоследствии отношения между Кнудом Лавардом и Генрихом стали настолько близки, что перед смертью последний оставил завещание в пользу Кнуда и в обход своих сыновей. Учитывая традиционное стремление этого хрониста выставить датских правителей в хорошем свете, более вероятной кажется переданная Гельмольдом версия событий.

Генрих умер в 1126 или1127 году. Сообщение Гельмольда о том, что его смерть положила конец его войнам с Рюгеном кажется достаточно странным. Между походами на Рюген и его смертью на самом деле прошло более 10 лет, и, скорее всего, оказавшись вовлечённым в борьбу с данами в том же 1113 году, ему вскоре стало просто не до Рюгена. Согласно Гельмольду, после смерти Генриха ему наследовали его сыновья (Гельмольд, I, 46), а не Кнуд Лавард. В борьбе за наследство Генриха в 1127–1129 годах между его сыновьями Кнутом, Святополком и Звенике произошла междоусобица, в результате которой все трое были убиты. На лишившийся прямых наследников ободритский престол претендовали теперь племянник Генриха Прибислав и ободритский князь Никлот, о происхождении которого Гельмольд ничего не сообщает. Именно тогда претензии на наследство Генриха и заявил Кнуд Лавард, заключив Прибислава и Никлота в темницу и выкупив у императора Лотаря за большие деньги право управлять ими. Впрочем, править ободритами ему пришлось менее 3 лет, так как вскоре был убит и он сам. После его смерти в 1131 году ободритское королевство разделили между собой освобождённые из заключения Прибислав и Никлот. Прибиславу досталась западная часть королевства, состоящая из полуострова Вагрия и Полабья, включая и город Любицу, а Никлоту – собственно ободритские земли, до реки Варнов и Мюрицкого озера, а также земли хижан и чрезпенян, зависимые от ободритов со времён Генриха. Воспользовавшись общим ослаблением власти в Вагрии, гользаты начали строить планы по её захвату. Гельмольд достаточно подробно и даже с некоторым сочувствием славянскому князю описывает начавшееся уже в 1134 году наступление на земли Прибислава.

«Когда (император) Лотарь находился в Бардевике, пришел к нему туда священник Христов Вицелин и стал его убеждать, чтобы, пользуясь властью, данной ему небесами, он изыскал бы какой-нибудь способ для спасения славянского народа. Кроме того, Вицелин поведал императору, что в вагрской земле есть удобная гора, на которой можно возвести королевский замок для защиты страны. Некогда эту гору занимал Кнут, король бодричей, но поставленные там воины были захвачены в плен подосланными ночью разбойниками, [что случилось] вследствие хитрости Адольфа старшего, опасавшегося, что Кнут, усилившись, легко его одолеет. Выслушав мудрый совет пастыря, император послал способных мужей, чтобы они разведали степень пригодности этой горы. Убежденный словами посланных, он переправился через Альбию и пришел в землю славянскую, на указанное место. И приказал всему народу нордальбингов, чтобы они поспешили на постройку крепости. Повинуясь императору, пришли также и славянские князья и тоже приняли участие в работе, хотя и с великой печалью, потому что чувствовали, что все это делается втайне для их угнетения. И сказал тогда один из князей славянских другому: “Видишь ты это прочное и превосходное здание? Предсказываю тебе, что замок этот станет ярмом для всей нашей страны. Выйдя отсюда, они разрушат сначала Плуне, потом Альденбург и Любек, затем, перейдя Травну, Рацисбург, причинят зло всей полабской земле. И земля бодричей тоже не избегнет руки их”. Тот ответил ему: “А кто же нам это несчастье приготовил, кто королю гору эту отдал?” На это князь сказал: “Видишь вон того плешивого человека, который стоит рядом с королем? Это он навел на нас это несчастье”» (Гельмольд, I, 53).

Тот, кого Гельмольд назвал плешивым, был старигардским епископом Винцелином, наставником и ближайшим соратником Гельмольда, вскоре направленным в церковь Бозау. Предполагается, что и сам Гельмольд, прибыл в славянские земли вместе с саксонским гарнизоном для новой крепости в Зегеберге. Сложно сказать, были ли приводимые им слова действительно сказаны славянскими князьями, или же он использовал здесь прямую речь как литературный приём. Скорее этот диалог передаёт общие настроения, беспокойство и предчувствие надвигающегося вторжения саксов, царившие в славянских землях, которые должны были быть хорошо известны Гельмольду как очевидцу.

Для постройки крепости Зегеберг была выбрана 110-метровая известковая гора, находящаяся на самом востоке полуострова Вагрия и являющаяся наивысшей точкой в представляющего в остальном равнину полуострова, своим положением действительно представляющая идеальный отправной пункт для завоевания славянских земель. Кроме самой её неприступности из-за географического положения, устройство саксонской крепости в этом месте должно было оказывать и моральное воздействие на боевой дух славян. Возвышаясь над равнинами Вагрии, крепость должна была быть хорошо видна местному славянскому населению, не позволяя забывать, кому теперь принадлежат их земли. Так же и хорошая просматриваемость равнинных поселений с высоты крепости позволяла лучше контролировать территории. Не случайно для этой крепости было выбрано и не менее символическое название «Зигебург» (нем. «крепость победы»), позже перешедшее в «Зегеберг». В наши дни, в результате добычи известняка и гипса, высота её снизилась до 91 метра, однако и сейчас ещё, находясь на её вершине, в воображении живо возникает картина, как саксонские графы, всматриваясь отсюда около 9 столетий назад в горизонт, строили планы на славянские земли до самого моря.

В 1137 году Прибислав предпринял попытку выбить саксов из Вагрии, разорил Нордальбингию и разрушил только что построенную крепость Зегеберг, но его собственных сил уже не было достаточно, чтобы выдержать противостояние. С приходом к власти Прибислава, принадлежавшего к династии Готтшалька и Генриха, противостояние с потомками династии Круто возобновляется. В 1138 году, преследуя Прибислава, рюгенские славяне под предводительством потомка Круто Раце разрушают Любицу. В это же время, в 1138/1139 годах, саксы нападают на земли Прибислава с запада и подчиняют себе значительную часть Вагрии и Полабье. Положение Прибислава после этого значительно ухудшилось, так что он, хотя и сохранил контроль над двумя северными приморскими областями Вагрии – Старигардской и Лютилинбургской землями, официально сделался вассалом саксонских графов. Перейдя под власть нордальбингских, гольштинских графов Адольфа I и Германа фон Бадевиде, славянские земли начинают заселяться немецкими колонистами из Фестфалии, Голландии, Фризии и Нордальбингии. В 1141 году восстанавливается немецкая крепость Зегеберг, а в 1143-м на руинах бывшей крепости Круто Буковец отстраивается уже немецкий Любек. Окончательный удар по землям Прибислава наносят даны, в 1148/1149 гг. разрушившие Старигард. По всей видимости этот датский поход и был описанным Саксоном походом Эрика на славян (Saxo Grammaticus, 14.2.14). В таком случае, несмотря на разрушение вагрийской столицы, датское войско должно было понести большое поражение, так, что по словам Саксона, этот поход стал причиной высмеивания славянами Эрика за его трусость. Гораздо значительнее должно было быть уничтожение Гельмольдом и Герольдом в 1150 году священной рощи бога Прове/Проне, немало способствовавшее подрыву основ самосознания и идентичности жителей последних, остававшихся ещё славянскими областей полуострова.

Не многим лучше для славян обстояли дела и в восточных областях ободритов. После захвата и раздела Вагрии и Полабья в 1138/1139 гг. между саксонскими графами, ободритские земли, находившиеся восточнее реки Травы и Ратцебургского озера, остались под контролем Никлота, который, оставаясь язычником, в тоже время поддерживал союзнические отношения с графом Адольфом. В 1146/1147 гг. в Священной Римской империи было принято решение проведения второго крестового похода, часть войска которого должно было направиться в остававшиеся ещё независимыми земли славян-язычников к северу от Эльбы. Значительная часть территорий балтийских славян уже была занята в это время немцами, так, что крестовый поход пришёлся на земли Никлота и лютичей. Участие в этом походе, более известном как крестовый поход на славян, приняли войска всех окружавших ободритов и лютичей христианских стран – Саксонии, Дании, Польши, Моравии, как и представители их высшей знати, в числе которых наибольшую роль сыграли саксонский герцог Генрих Лев и маркграф Северной марки (уже подчинённых немцам земель южных велетов) Альбрехт Медведь. Войско крестоносцев, направленное в славянские земли, могло составлять до 100.000 немецких и 20.000 датских воинов, в том числе и флота. Поход на славян был обусловлен более материальными, чем собственно религиозными причинами, однако, судя по восхищению, с которым его описывает Гельмольд, немецкое духовенство возлагало на него огромные надежды:

«Войско же, состоявшее из благородных и неблагородных и из простого народа. численностью своей превзошло все ожидания… И в наше время неизвестно, и от сотворения мира не слыхано, чтобы собралось такое войско, войско, говорю я, чрезвычайно большое. И у всех на одежде и на оружии был знак креста. И сочли вожди похода за лучшее одну часть войска отправить в страны Востока, другую – в Испанию, третью же – к славянам, возле нас обитающим» (Гельмольд, I, 59). Такие масштабные приготовления к войне не могли остаться в тайне для самих славян. «Никлот, услыхав, что в скором времени будет собрано войско, чтобы уничтожить его, созвал весь народ свой и начал строить замок Дубин, который мог бы послужить для народа убежищем в случае необходимости» – продолжает Гельмольд (Гельмольд, I, 62).

Кроме этого, Никлот обратился за помощью к графу Адольфу, бывшему до этого его союзником, но получил отказ. «Никлот, чувствуя, что выступление в задуманный поход неизбежно, тайно подготовил морское войско и повел корабли к устью Травны с намерением разорить всю вагрскую землю прежде, чем саксонское войско вольется в ее пределы» (Гельмольд, I, 63). Флот Никлота, пройдя по реке Траве осадил отстроенный тремя годами ранее немецкий город Любек. В то же время конница ободритов направилась к крепости Зегеберг и разорила её окрестности. Описывая разорение Вагрии Никлотом, Гельмольд замечает, что оно коснулось лишь занятых немецкими колонистами 7 лет назад поселений и крепостей, в то время, как собственно саксонские земли к западу от Зегеберга, как и населённая ещё славянами плуньская земля (Гельмольд, I, 57), остались не тронутыми. О точном ходе тех событий не сохранилось достоверных свидетельств. В описаниях этих событий Гельмольд слишком явно сочувствует немецким колонистам и преувеличивает масштабы битв, что особенно хорошо заметно в описании осады войсками Никлота крепости Сусле:

«Разорив вагрскую землю, как им хотелось, славяне пришли в конце концов в округ Сусле, имея намерение разорить бывшую там колонию фризов, население которой исчислялось в 400 и более мужей. Когда славяне прибыли сюда, едва ли сотня фризов находилась в маленькой крепости, остальные возвратились на родину, чтобы привести в порядок оставшиеся там хозяйства. Когда все то, что было вне крепости, славяне сожгли, тогда те, кто в крепости оставался, поняли, какое жестокое нападение им угрожает. И правда, в течение целого дня их храбро осаждали 3 тысячи славян и уже предвкушали свою несомненную победу, в то время как фризы оттягиванием боя старались отдалить свою гибель. Но когда славяне увидели, что без кровопролития победа им не достанется, они пообещали фризам жизнь и целость членов, если, выйдя из крепости, они сдадут оружие. И тогда некоторые из осажденных в надежде сохранить жизнь начали добиваться того, чтобы сдать крепость. Обличая их, мужественный священник сказал: “Что это вы, о мужи, хотите делать? Вы думаете, что сдавшись, вы сможете сохранить себе жизнь, что язычникам можно доверять? Вы заблуждаетесь, о мужи соотечественники, неразумно такое мнение. Разве вы не знаете, что среди всех пришельцев нет ни одного народа, более гнусного для славян, чем фризы? Поистине, наш запах кажется им зловонием. Зачем же жертвуете вы жизнью вашей, зачем добровольно спешите к гибели своей? Именем господа, создателя мира, которому нетрудно в скором времени спасти нас, призываю вас, чтобы вы еще немного испытали силы свои и вступили в бой с неприятелем. Пока мы окружены этим валом, пока мы владеем своими руками и оружием, мы еще можем надеяться сохранить жизнь. Если же мы лишимся оружия, то, кроме позорной смерти, нам ничего не останется. Поэтому погрузите сначала мечи свои, добровольной выдачи которых они требуют, во внутренности их и отомстите за кровь вашу. Пусть узнают они вкус храбрости вашей и пусть не возвращаются с победой без кровопролития”. И, говоря так, он явил им отвагу своего духа и, бросившись к воротам с одним лишь мужем, разогнал вражеские отряды и собственной рукой умертвил громадное число славян. Лишившись в конце концов одного глаза и раненный в живот, он сражался без передышки, являя как бы божественную силу и духа и плоти. Славные сыновья Сарвии или Маккавеи сражались некогда ничуть не лучше, чем этот священник Герлав и небольшое число мужей в замке Сусле. И отстояли они крепость от рук разорителей» (Гельмольд, I, 64).

Конечно, историю о священнике, разогнавшем на пару с ещё одним воином осаждавшее крепость 3-тысячное войско славян, едва ли можно воспринимать всерьёз. И всё же подобные описания ценны, как упоминание современника о характере отношений славян и новоприбывших из Фризии и других немецких областей колонистов. В то время как неизвестно о серьёзных конфликтах и славянской и саксонской знати, отношения между коренным славянским населением и новоприбывшими немецкими колонистами должны были быть напряжёнными, как это показывает представление фризов о ненависти к ним славян. Можно предположить, что причиной тому были не только войны и насильственная христианизация, но и вытеснения славян с наиболее плодородных, удобных и обжитых ими мест.

Для завоевания славянских земель войско крестоносцев было разделено на две основные части. Восточная часть войска под предводительством Альбрехта Медведя направилась в земли лютичей и осадила город Деммин, а западная часть, состоявшая из датских и саксонских войск под предводительством Генриха Льва, вторглась в земли Никлота и осадила его крепость Добин. По всей видимости ставка Никлота на Дубин была продиктована географическим положением этой крепости. Находящаяся в 8 км южнее его столицы Мекленбурга, крепость располагалась на узком перешейке между Зверинским озером и озером Дёпе, в болотистом местности, таким образом, что осада её требовала подвода войска с двух разных сторон.

В силу природных особенностей и протяжённости окружающих её озёр, её должно было крайне сложно взять в кольцо и отрезать от снабжения даже силами очень большого войска. Находившимся по разные стороны озера частям войска должно было трудно координировать свои действия, а узкие подходы перешейка не позволяли осаждающим концентривовать большие силы непосредственно перед стенами. Этой, умело подобранной тактике славян и суждено было сыграть решающую роль. Саксонское войско Генриха Льва должно было подойти со стороны Эльбы и расположиться у южного перешейка между Зверинским озером и Дёпе. В то же время высадившиеся в Висмарской бухте (Сага о Кнютлингах, S. 352) датские войска из Шлезвига, Ютландии, Зееланда и Сконе должны были прибыть к Добину с северной стороны и занять северную часть перешейка. Отсутствие должной координации датских и саксонских войск, осаждавших крепость Никлота с северной и южной частей перешейка, к которому прибавились и внутренние разногласия в рядах собранных из разных датских регионов и ещё недавно находившихся в состоянии противостояния друг с другом датских частей, были с успехом использованы славянами для обороны.

На оставшийся в Висмарской бухте слабо защищённый флот напали выступившие на стороне Никлота рюгенские славяне, вступив в сражение с войском сконцев. Роскильдский епископ Аскер, ответственный за оставшуюся в бухте вместе с кораблями часть войска, бежал в самом начале сражения. Сконцы же, скрепив между собой свои корабли, пытались держать линию обороны, но были полностью разбиты рюгенским войском. Саксон передаёт о полном разгроме подконтрольных Свену северо-датских войск, в результате чего, не имея корабля, ему пришлось по суше возвращаться в Шлезвиг и оттуда – в Роскильде (Saxo Grammaticus, 14.3.6-14.3.9). При этом само рюгенское войско должно было быть немногочисленным. После победы над сконцами рюгенские славяне захватили часть их кораблей – тех, что были в силах увести своими немногочисленными силами – и, поставив их рядом со своими, разбили на них шатры, чтобы создать иллюзию многочисленности. Часть их флота ночью вышла в открытое море, чтобы даны пытаясь заставить данов, принять их, показавшихся снова на рассвете на горизонте с морской стороны, за прибывшее с Рюгена подкрепление. Пока рюгенские славяне нанесли удар по датскому тылу, вышедшие из Дубина ободриты ударили уже по главным сухопутным силам данов, осаждавших крепость. В обоих местах даны понесли сокрушительное поражение. Любопытна оценка, которую Гельмольд даёт участию данов в боевых действиях под Дубином:

«Пришло также и войско данов к присоединилось к тем, которые осаждали Дубин, и от этого осада усилилась. В один из этих дней находившиеся в осаде заметили, что войско данов действует вяло, ибо те, которые дома настроены воинственно, вне его обычно трусят; и, совершив внезапную вылазку, они убили многих данов и удобрили землю их трупами. Оказать им помощь было невозможно, так как между ними лежало озеро» (Гельмольд, I, 65).

Крестовый поход на ободритов 1147 г.

Поражение данов должно было немало подбодрить осаждаемых славян. Осада Дубина затягивалась, не суля крестоносцам желаемого результата в обозримом будущем. Можно сказать, Никлоту удалось остановить крестовый поход у стен своей крепости – в скором времени крестоносцам пришлось пойти на с ним на переговоры. Осада была снята в обмен на обещание ободритов принять христианскую веру и освободить удерживаемых ими христианских датских рабов. Однако на деле принятия христианства не произошло даже на уровне высшей знати. Язычником до самой своей смерти оставался и сам Никлот, не говоря уже о сельском населении.

Ни церквей, ни епископств в землях ободритов и северных лютичей тогда создано не было, более того, наличие языческих храмов упоминается здесь ещё и через 10 лет. Таким образом, в религиозном плане крестовый поход также закончился полным крахом, не принеся результатов. Никлоту удалось сохранить контроль над землями ободритов, хижан и чрезпенян, однако силы и боеспособность славян должны были быть сильно подорваны этим походом. Несмотря на разорение саксонской части Вагрии перед крестовым походом, Никлот сохранил дружественные отношения с гольштинским графом Адольфом. Так, для подавления случившегося в 1150 году мятежа хижан и чрезпенян, Никлот использовал союзные ему войска Адольфа. В это время он должен был чувствовать себя ещё вполне уверенно и в силах отстоять свои земли. И если сильно теснимый саксами и рюгенскими славянами Прибислав согласился принять христианство и не препятствовал разрушению священной рощи рядом со Старигардом, Никлот не только сумел остановить крестовый поход на славян, но и впоследствии прямо отказался принять христианство на сейме в Этеренбурге в 1156 году (Гельмольд, I, 83). В 1159 году Никлот, совместно со старигардскими славянами, совершил поход на Данию, чем вызвал конфликт Генриха Льва с датским королём Вальдемаром (Гельмольд, I, 86). В ответ Генрих Лев начал подготавливать второй поход в земли ободритов. Узнав об этом, Никлот, используя ту же тактику, что и во время крестового похода, попытался опередить немецкое вторжение походом на Вагрию и захватить Любек. Однако в этот раз ситуация сложилась для него гораздо более неудачно. Перевес сил Генриха Льва был слишком явным, и, не имея возможности защитить всю свою страну, Никлот поджигает главные крепости ободритов сам с остатками войска отходя к реке Варнов, на крайнюю восточную границу ободритских земель. Подробности этого похода, равно как и предыдущей осады Дубина во время крестового похода, описаны в хронике Гельмольда, «Деяниях данов» Саксона и Саге о Кнютлингах и показания трёх источников передаёт ход событий по-разному. «Славянская хроника» описыват этот эпизод наиболее красочно:

«Герцог Генрих вторгся в землю славян с большим войском и опустошил ее огнем и мечом. Никлот, видя храбрость герцога, сжег все свои крепости, а именно Илово, Микилинбург, Зверин и Добин, принимая меры предосторожности против грозящей осады. Одну только крепость оставил он себе, а именно Вурле, расположенную на реке Варне, возле земли хижан. Отсюда они [славяне] Ежедневно выходили и устраивали слежку за войском герцога и из своих засад убивали неосторожных. В один из дней, когда войско [герцога] стояло под Микилинбургом, отправились сыновья Никлота, При-бислав и Вартислав, чтобы причинить вред, и убили несколько человек из лагеря, вышедших за кормом [для коней]. Храбрейшие из войска преследовали их и многих из них схватили, и герцог велел их повесить. Сыновья же Никлота, оставив коней и знатнейших мужей, пришли к отцу. Он сказал им: “Я полагал, что воспитал мужей, а они трусливее, чем женщины. Так лучше я пойду сам и попробую, не смогу ли я случайно больше преуспеть”. И он отправился с некоторым числом избранных людей и устроил засады в потаенных местах, неподалеку от войска. И вот вышли отроки из лагеря на поиски корма для коней и подошли близко к засадам. Затем пришли солдаты вперемешку со слугами числом около 60, все в панцирях, спрятанных под одеждой. Не заметив этого Никлот на самом быстром коне появился между ними, пытаясь кого-нибудь из них пронзить копьем, но копье прошло до панциря и, нанеся безопасный удар, отскочило. Он хотел вернуться к своим, но, внезапно окруженный, был убит, и никто из его сподвижников не оказал ему помощи. Голова его была опознана и доставлена в лагерь, к немалому удивлению многих, как это такой муж, по попущенью божьему, единственный из всех своих погиб. Тогда сыновья его, услышав о смерти отца, сожгли Вурле и скрылись в лесах, посадив семьи свои на корабли» (Гельмольд, I, 87).

Сага о Кнютлингах и Саксон Грамматик также сообщают об убийстве Никлота и выставлении его головы на всеобщее обозрение рядом или в его последней крепости. Менее всего достоверно сообщение Саги – наиболее позднего и географически самого удалённого от событий из трёх источников. Никлота она называет Мьюклатом, а его убийство приписывает данам, в то время как Саксон передаёт и само имя, и смерть Никлота в соответствии с Гельмольдом. Сага о Кнютлингах и Саксон сообщают также и о третьем сыне Никлота, Приславе, оказавшемся в Дании ещё до убийства отца – подробности, которые действительно вполне могли остаться неизвестны Гельмольду. Сага называет третьего сына Никлота Фридлейфом, указывая, что в Данию о попал как пленник. Но более достоверным кажется информация Саксона, предающего славянскую форму имени Прислав и рассказывающего о том, что он был изгнан из своей родины самим Никлотом за приверженность к христианству. Не исключено, что он мог попасть в Данию и в качестве заложника, как гарант мира. Как бы то ни было, в Дании Прислав был принят с почётом датским королевским домом и впоследствии женился на сестре датского короля Вальдемара Великого (Saxo Grammaticus, 14.25.12), дочери Кнуда Лаварда. После этого династического брака он получил в качестве приданного несколько датских островов – в том числе и Лолланд. Как и во время крестового похода, в 1160 году саксонские войска вторглись в земли Никлота с юга, в то время, как датский флот под предводительством Вальдемара Великого и Абсалона напало с севера. Сага сообщает о том, что датский флот был собран на острове Мён, на против Рюгена, в то время как Саксон говорит, что изначальной базой данов был остров Пёль в Висмарской бухте. Оба источника сходятся в том, что Прислав был проводником данов, и играл в этом походе против своих отца и братьев не малую роль. Разрушив свои западные крепости и отступив к Варнову, Никлот вскоре был убит, а крепость Вурле, в которой ещё находились его сын Вартислав и брат Любомир, осаждена. Далее сообщения скандинавских источников снова путаются. Сага сообщает, что после входа датского флота в реку Гударксу (Варнов), произошло сражение с Никлотом, после которого он бежал.

Следующая битва произошла у города Урк, после чего Никлот был убит. Под «Урком» могла иметься в виду крепость Вурле, хотя скорее город Росток. Более достоверный как источник Саксон передаёт эту историю несколько иначе. Датский флот вошёл в устье Варнова, в большое «озеро» – лагуну, по-славянски называвшуюся Росток, а ныне носящую имя «Брайтлинг» (нем. калька со сл. «росток» – «место растечения, расширения»). Далее продвинуться флот не смог, сев на мель, и здесь же произошло сражение со славянами, в котором победили даны. После этого данами был сожжён одноимённый, находившийся на берегу лагуны, город Росток и окружавшие его деревни (Saxo Grammaticus, 14.25.18).

Согласно Саксону, здесь находился не сам Никлот, по его рассказу убитый саксами ещё до этого у Вурле, а его сын Прибислав, увидевший в рядах данов своего брата и принявшийся бранить его за предательство. В районе Ростока же должна была произойти и встреча Вальдемара и Абсалона с Генрихом Львом. Описание Саги о том, что Абсалон направился к Генриху Льву в Брунзовик по реке и проплывал мимо крепости Никлота, где была выставлена его голова – то есть Вурле – нельзя признать достоверным. Мало того, состоявший из больших кораблей с глубокой посадкой датский флот испытывал сложности уже в лагуне Ростока: чтобы добраться до Вурле, им необходимо было пересесть здесь на однодревки, так как река в этом месте уже очень узка и мелка.

Далее, ближе к своим истокам, она и вовсе становится не судоходной, представляя из себя скорее быстрый и опасный ручей с большим обилием больших камней. Не говоря уже и просто о том, что по Варнову нельзя добраться до Брунзовика чисто географически. Сопоставляя все свидетельства, можно принять скорее, что даны не участвовали в осаде Вурле. Зайдя в устье Варнова, они, очевидно, желали присоединиться к осаде, придя на помощь Генриху Льву с севера по реке. Однако славянам должны были стать известны их планы. В то время как Вертислав оставался в Вурле, а Никлот совершал вылазки и нападения на осаждавших, Прибислав с частью войска отправился вверх по течению Варнова, чтобы встретить данов в неудобном для морских судов сужении реки и не дать окружить крепость. Кроме этого, как и в ходе крестового похода, на помощь ободритам должны были придти рюгенские славяне. Видимо, план славян заключался в том, чтобы окружить датский флот в лагуне Ростока, так, что Прибислав должен был контролировать место сужения лагуны, а рюгенско-датский флот – перекрыть узкий вход в эту лагуну с моря.

Планам этим, однако, не суждено было сбыться. Никлот был убит у Вурле, а рюгенско-поморянский флот пришёл позже, так что Прибислав вынужден был принять сражение с данами со своим небольшим отрядом. Согласно Саксону, Генрих Лев предупредил данов о готовящейся засаде на выходе из Ростока, и они успели выйти в открытов моря. Бой с рюгенцами и поморянами всё же случился, но уже в другом месте – видимо, в районе современного города Рыбниц. Крепость Вурле вскоре была взята, а Вартислав, вместе с другими знатными ободритами пленён и посажен в темницу в качестве заложника ненападения Прибислава на Генриха Льва.

Остатки валов последней крепости ободритов сохранились в лесу у берега реки Варнов неподалёку от города Швана и до сих пор. В самой середине её установлен памятный камень. Предполагается, что название Вурле, позже перешедшее в Верле, происходило от полабского названия орла (ср. рус. «остров» – полаб. «вустров»; рус. «орёл, орле» – полаб. «вурле»). Крепость состояла из двух частей – собственно круглого городища и укреплённого посада, также имела пристань на реке и кладбище, располагавшееся за городской стеной. Археологи датируют IX–XII вв. При небольших раскопках тут были найдены бронзовые оклады для ножен, железные ножи, керамика, кости людей и животных (Corpus 1b, S. 141–143), однако детальных исследований крепости не проводилось.

Несмотря на пленение брата, Прибислав с остававшимся у него небольшим отрядом продолжил борьбу. В 1164 году он объезжал с войском занятые саксами ободритские города, пытаясь уговорить их уже смешанное славянско-немецкое население признать его власть и перейти на его сторону. Гельмольд дважды приводит его речи, обращённые сначала к жителям городов Мекленбург, Илово и Мальхина.

«Великое насилие, о мужи, причинено как мне, так и моему народу, ибо мы изгнаны из земли, где родились, и лишены наследства отцов наших. Вы увеличили эту обиду, ибо вторглись в пределы нашей страны и овладели городами я деревнями, которые должны принадлежать нам по праву наследования. И вот, мы предлагаем вам на выбор жизнь или смерть. Если вы откроете нам крепость и вернете принадлежащую нам землю, мы выведем вас мирно с женами и детьми вашими и всем имуществом. Если кто-нибудь из славян что-либо отберет у вас из того, что вам принадлежит, я возвращу вдвойне. Если вы не захотите уйти и, напротив, будете этот город упорно защищать, клянусь вам, что если будет к нам милостив господь и победа будет [нам] благоприятствовать, я всех вас перебью острием меча».

Ответы, получаемые Прибиславом, разнились в зависимости от состава населения этих городов. Так, в ответ на его ультиматум захватившие Мекленбург фламанды начали стрелять по его войску. Завязался бой, в ходе которого Прибиславу удалось захватить и разрушить Мекленбург, перебив для устрашения прочих захваченных немцами славянских городов всё его мужское население. Ободренное победой в Мекленбурге, войско Прибислава ещё в тот же день отправилось к крепости Илово, население которой по словам Гельмольда составяли славяне, планировавшие перейти на сторону Прибислава. В то же время в Илово находилось и саксонское войско графа Гунцелина фон Хагена, бывшего наместником Генриха Льва в ободритской земле. Узнав о настроениях среди славянских жителей крепости, он пригрозил жителям Илово расправой в случае измены и Прибислав, вынужден был удалиться ни с чем.

Однако партизанская война и вылазки Прибислава приносили свои плоды. Не располагая достаточными силами для прямого противостояния саксонскому войску в открытом бою, он, в то же время, пользовался поддержкой славянского населения ободритской земли, так, что саксам становилось не безопасно перемещаться по ней без защиты воинов. Так, Гельмольд упоминает, что возглавляемые епископом новосозданного в 1060 году в Зверине епископства священники, прибывшие на пятый день после разрушения Мекленбурга к руинам города для отпевания убитых фламандцев, подверглись нападению неких славян, уже готовивших там засаду. В скором времени на сторону Прибислава перешли и жители крепости Мальхов. Также ему удалось заручиться поддержкой поморских князей Богуслава и Казимира. В ответ на это Генрих Лев приказал повесить находившегося в плену Вартислава и, объединив войска занявших ободритские земли саксов, нордальбингов, фризов, славян Вагрии, предпринял новый поход, теперь уже на хижанские и чрезпенянские земли.

Одновременно союзный Генриху датский флот должен был совершить нападение с моря. Войско Прибислава было окружено в столице чрезпенян Деммине, около которого 6 июня 1164 года в местечке Верхов рядом с Деммином состоялось сражение. Удачно начав бой, убив графа Адольфа, уничтожив лучшую часть саксонского войска и даже захватив саксонский лагерь, в конечном итоге войска Прибислава были разбиты и вынуждены отступить, разрушив крепость Деммин прежде, чем она достанется врагу.

После возвращения Генриха Льва обратно в Саксонию Прибислав продолжил партизанскую войну, внезапными вылазками нанося урон управляемым саксонскими графами ободритским и полабским землям. В конце концов упорное сопротивление Прибислава вынудило Генриха Льва пойти на уступки и заключить с ним мир. В 1166 году в составе империи было создано Мекленбургское княжество, зависимое от Генриха Льва, но управляемое Прибиславом и его потомками (Гельмольд, II, 7). Эта славянская династия правила Мекленбургом до 1918 года, однако история независимого ободритского государства на этом заканчивается.

Глава V

Судьба ободритов после вхождения в немецкое государство

После этого небольшого очерка истории ободритского государства в VIII–XII веках можно подвести некоторые итоги. Разумеется, данная книга не претендует ни на полное описание их земель, ни полное описание их истории. Мы же ставили перед собой другую задачу – составить у читателя общее представление о самом северо-западном славянском народе, их некогда величественной, самобытной и необычайно интересной истории и культуре. Наверняка у многих, после прочтения книги возникнет вопрос – где же они сейчас, как дальше сложилась их судьба? Ведь не были же они в одночасье полностью истреблены физически.

Ответить на него на самом деле не просто. В действительности, власть над большей частью земель «ободритов в узком смысле» с 1166 года принадлежала славянским князьям и их потомкам. Прибислав принял крещение и более не пытался противостоять Генриху Льву, получив от него в лен все принадлежавшие его отцу Никлоту земли, за исключением графства Зверин. В 1168 году, уже как вассал Генриха, он принял участие в датском походе на Рюген, в ходе которого было уничтожено последнее языческое славянское государство и знаменитый Арконский храм, в продолжении долгого времени бывший одним из главных очагов славянского сопротивления, сохранении их культуры, самосознания и надежд. В обмен на предоставленную данам в виде ободритских войск Прибислава помощь, Вальдемар должен был разделить с Генрихом Львом захваченные в Арконском храме сокровища, однако отказался это делать, что привело к конфликту. В отместку Генрих Лев посылает ободритские войска уже в Данию. Гельмольд описывает эту историю таким образом, что славяне восприняли его приказ, или, скорее, разрешение похода в датские земли, с радостью и воодушевлением:

«Будучи призваны, они [славянские князья] сказали: “Мы готовы”, – и с радостью повиновались ему, который послал их. И открылись запоры и ворота, которыми раньше было закрыто море, и оно прорвалось, стремясь, затопляя и угрожая разорением многим данским островам и приморским областям. И разбойники опять отстроили свои корабли и заняли богатые острова в земле данской. И после длительного голода славяне [опять] насытились богатствами данов, растолстели, говорю я, разжирели, вширь раздались! От вернувшихся я слышал, что в Микилинбурге в рыночные дни насчитывалось пленных данов до 700 душ и все были выставлены на продажу, лишь бы только хватило покупателей» (Гельмольд, II, 13).

В этом, состоявшемся в 1169 году походе на Данию принимали участие также и старигардские славяне. Сын Вальдемара I, Христофор, препринял попытку ответного похода на славян и разорил приморскую область Старигарда, однако, по словам Гельмольда, «когда же даны возвращались, славяне пошли за ними следом и свой ущерб возместили местью, в девять раз большей». Значительное опустошение Дании ободритами в 1169 году вынудило Вальдемара заключить мир с Генрихом Львом и разделить с ним награбленное на Рюгене.

В 1170 году в местечке Доберан недалеко от современного города Ростока Прибиславом был основан Доберанский монастырь, ставший, наряду с уже существовавшим в Зверине с 1160 года епископством, одним из главных пунктов христианизации ободритских земель. В 1172 году в Доберанском монастыре была похоронена жена Прибислава, Воислава. Сам Прибислав активно занимается обустройством отцовского наследства. В 1171 году он восстанавливает город Росток, разрушенный десятью годами ранее в ходе датского нападения. Прибислав умер в 1178 году в результате несчастного случая на рыцарском турнире в Люнебурге и был похоронен в люнебургском монастыре Св. Михаила. По всей видимости, после начала христианизации ободритских земель в 1170-х он должен был потерять поддержку своего народа. Сразу после его смерти в ободритских землях вспыхивает языческое восстание, в результате которого в 1179 году Доберанский монастырь со всеми населявшими его монахами, был уничтожен. Впрочем, на общий ход истории повлиять это уже не могло. В 1186 году Доберанский монастырь был восстановлен в нескольких км от руин разрушенного в ходе восстания. Об этом событии сохранилась любопытная легенда, повествующая о том, как после разрушения первого мекленбургского монастыря в Доберане сын Прибислава Генрих Борвин I дал клятву построить новый монастырь там, где на охоте ему улыбнётся удача. Вскоре ему посчастливилось подстрелить величественного оленя, однако место это было болотистым, что зародило в князе сомнение о правильности выбора. Тут из чащи с криком: «добре, добре» вылетел лебедь. Генрих воспринял этот знак как благословление и монастырь был построен на этом месте. Эта легенда, согласно которой лебедь одобрил выбор ободритского князя на славянском языке, стала основой для современного герба города Бад Доберан (приставку «Бад», в переводе с немецкого означающее купальню, город получил только в XX веке, когда здесь был основан купальный курорт).

В 1218 году сын Прибислава Генрих Борвин I перевёз останки отца из Люнебурга для захоронения в новом Доберанском монастыре, ставшим с тех пор семейной усыпальницей мекленбургских князей. Склеп Прибислава сохраняется и доступен для посетителей Доберанского монастыря до наших дней. Надпись на памятной табличке в честь последнего независимого князя ободритов гласит:

Здесь покоится с Богом

ПРИБИСЛАВ

божьей милостью

владыка Мекленбурга,

князь вендов,

последний король ободритов,

христианский родоначальник князей мекленбургских,

основатель Доберанского монастыря,

умерший в Люнебурге 30 декабря 1178 года,

захороненный здесь в году 1219

Сложно сказать, как долго сохранялся славянский язык в Мекленбургском княжестве и в более западных бывших ободритских провинциях. Уже в середине XII века Вагрия начала активно заселяться немецкими колонистами. Под 1139 годом Гельмольд упоминал, что «обычно государи охраняют славян, чтобы увеличить свои доходы» (Гельмольд, I, 56), такой же смысл он вкладывает и в уста осаждавших во время крестового похода на славян вассалов Генриха Льва: «Разве земля, которую мы разоряем, не наша земля, и народ, с которым мы воюем, не ваш народ? Почему же мы оказываемся врагами самим себе и сами уничтожаем доходы свои? Разве этот удар не падает и на головы повелителей наших?» (Гельмольд, I, 65). На первый взгляд, истреблять славянское население завоёванных территорий саксонским правителям действительно не было выгодно: доход приносила не сама земля, а возделывавшие её люди. Тем не менее, сообщается и об опустении некоторых славянских областей в результате исхода населения после завоевания или вытеснения его оттуда колонистами. Так, крепость Плуне была разрушена, а славянское население её уничтожено в 1139 году.

Памятная доска перед саркофагом Прибислава в Доберанском монастыре

Вместе с тем, Гельмольд сообщает, что, в то время как Полабье было заселено вестфальцами, разные области Вагрии заселялись колонистами из разных областей (Даргунская – вестфальцами, Утинская – голландцами, Сусле – фризами), а некоторые остались славянскими (северные приморские области, включая Старигардскую и Лутилинбургскую), плуньская земля осталась незаселённой колонистами. В 1156 году на месте славянской крепости Плуне был возведён уже новый, немецкий город. «И ушли славяне, жившие в окрестных селениях, и пришли саксы и поселились здесь. Славяне же постепенно убывали в этой земле» (Гельмольд, I, 83). Также сообщается и об исходе славян или вытеснении их из своих земель после крестового похода и в подконтрольных Альбрехту Медведю землях: «Теперь же, когда бог одарил герцога нашего и других государей счастьем и победой, славяне частью перебиты, частью изгнаны, а сюда пришли выведенные от пределов океана народы сильные и бесчисленные и получили славянские земли, и построили города и церкви, и разбогатели сверх всякой меры» (Гельмольд, I, 88).

Уходить со своей земли, кроме войн и насильственной христианизации, славян заставляли и большие подати новых саксонских правителей. Описание этого бедственного положения славян в новых саксонских графствах Гельмольд вкладывает в уста князя вагрского Прибислава, укоряющего старигардского епископа:

Когда он [епископ] закончил свою речь к народу, Прибислав сказал с согласия остальных: «Твои слова, достопочтенный епископ, – божьи слова и ведут нас к спасению нашему, но как вступим мы на этот путь, когда мы опутаны столь великим злом? Чтобы ты мог понять мучение наше, выслушай терпеливо слова мои, ибо народ, который ты здесь видишь, это – твой народ, и справедливо будет нам раскрыть пред тобой нужду нашу. И тогда ты сам посочувствуешь нам. Ибо государи наши так жестоко поступают с нами, что из-за платежей и тягчайшей неволи смерть кажется нам лучше, чем жизнь. Вот в этом году мы, жители этого маленького уголка, уплатили тысячу марок герцогу, потом столько-то сотен марок графу, и этого еще мало, ежедневно нас надувают и обременяют вплоть до полного разграбления. Как приобщимся мы к новой вере, как будем строить церкви и примем крещение, – мы, перед которыми ежедневно возникает необходимость обращаться в бегство? Но если бы было такое место, куда мы могли бы убежать! Если мы перейдем Травну, там такое же несчастье, если пойдем на реку Пену, и там все так же… На что епископ сказал: «Если князья наши до сих пор плохо обходились с вашим народом, то это неудивительно, ибо они полагают, что совершают не такой уж большой грех по отношению к язычникам и тем, кто живет без бога. Почему вы не прибегнете скорее к христианской религии и не подчинитесь творцу вашему, пред которым склоняются те, кто носит мир. Разве саксы и другие народы, которые носят имя христиан, не живут в покое, довольные своими узаконенными порядками? Только одни вы от всех терпите ограбление, так как от всех отличаетесь по религии». И сказал тогда Прибислав: «Если герцогу и тебе угодно, чтобы у нас с графом была одна и та же вера, пусть будут нам даны права саксов на владения и доходы, и мы с охотой станем христианами, построим церкви и будем платить свои десятины» (Гельмольд, I, 83).

Эти новые десятины должны были быть весьма обременительны для крестьянского населения. Любопытно, что занимавшиеся христианизацией ободритов немцы сами видели причину непрекращавшихся славянских восстаний и ненависти, царившей с середины X по XII века между обоими народами и полного неприятия славянами христианства вовсе не в природной жестокости «варваров»-язычников, а ставили это в вину своим же собственным соотечественникам, саксам-христианам. Именно непомерные, доводившие славян до форменного обнищания, если не рабства, накладываемые на них после побед саксов дани, по мнению Адама Бременского и Гельмольда становились причинами отпадения славян.

«Терпевшие несправедливости от христианских судей, сбросили, наконец, иго рабства и вынуждены были оружием защищать свою свободу», – констатировал Адам Бременский (Адам, II, 42(40)) причины первого славянского восстания (983 г.). Схожим образом видел он и причины, приведшие ко второму восстанию 1060 г.: «Я слышал также, когда правдивейший король данов коснулся в разговоре этой темы, что славянские племена вне всякого сомнения уже давно можно было бы легко обратить в христианство, если бы этому не мешала жадность саксов. “Их помыслы, – говорил он, – направлены более на взимание дани, нежели на обращение язычников”. Эти несчастные не думали о той грозной опасности, которую повлекла за собой их жадность. Ибо сперва они своей жадностью поколебали христианство в славянских землях, затем жестокостью вынудили подданных к восстанию, а ныне, требуя исключительно денег, пренебрегли спасением тех, которые хотели уверовать» (Адам, III, 23(22)).

Не отличалась в этом плане и оценка политики саксов в славянских землях и у самого жившего среди славян Гельмольда, так же резко критиковавшего своих соплеменников:

«Отсюда можно узнать ненасытную жадность саксов, которые хотя и превосходят воинственностью и военным опытом остальные народы, соседящие с язычниками, однако предпочитают лучше дани увеличивать, чем обретать господу [новые] души. Давно бы уже при поддержке священников окрепла краса христианства в Славии, если бы этому не мешала жадность саксов. Да будет прославлен и всякой хвалой возвышен достойнейший Готшалк, который хотя и происходил из языческого народа, однако со всей пылкостью любви снова возвратил своему народу дар веры, благодать религии! И да будут порицаемы знатнейшие из саксов, которые, будучи рождены от христианских предков и взлелеяны в лоне святой матери церкви, в деле господнем всегда оказывались бесплодными и бесполезными» (Гельмольд, I, 21).

Однако именно христианизация и церковный налог и были тем «новшеством», которое делало жизнь славянского населения зачастую невыносимой. Десятины были церковным налогом, а «жадность знатных саксов» была не чем иным, как жадностью саксонских епископов. Точно такая же картина наблюдалась в то время не только в Гамбургской епархии, но и Гавельбергской, где церковные сборы заставляли людей браться за оружие или покидать родные места. Эббо рассказывает, как в 1128 году Отто Бамбергскому во время его второго путешествия в Поморье, пришлось побывать в соседнем Гавельбергском епископстве. Там он застал жителей бывшего некогда столицей епархии города Гавельберг вернувшимися к язычеству. Гавельбергский градоначальник сообщил ему, что народ восстал против гнёта магдебургского архиепископа Норберта и предпочитает смерть тяжести такого угнетения (Ebbo, III, 3). Не менее наглядно тяжесть церковного налога демонстрирует и другая поведанная Гельмольдом история. Так, при попытке заставить саксов-гользатов платить в 1160-е годы такую же десятину, которую уже платили ободриты, те подняли мятеж, заявив, что «предпочитают лучше поджечь собственные дома и уйти из этой земли, чем подчиниться игу такого рабства» (Гельмольд, I, 91).

Однако, как это справедливо заметил уже сам бывший свидетелем тех событий летописец, уходить славянскому населению было некуда. И если в первой половине XII века спасавшимся от христианизации и репрессий славянам ещё удавалось находить спасение, переселяясь в малообжитые районы вроде Мюрицкого озера, живя там в полной изоляции и существуя за счёт рыбной ловли (Ebbo, III, 4), то после окончательного вхождения всех, как ободритских, так и лютичских земель в немецкое или польжое государство, во второй половине XII века, ситуация их стала безвыходной. Потому можно предположить, что убывало население не столько в результате переселений, сколько естественным образом под давлением плохих условий. Физическое уничтожение язычников не представлялось в то время христианам делом несправедливым или плохим и осуществлялось, как это следует из слов епископа Герольда, вполне намеренно. Принятие же христианства должно было уравнять в правах славян и немцев.

Но на деле после крещения славян этого не произошло. В XII–XIV веках славянские общины и районы ещё имелись в большинстве крупных городов, хотя основное население из них было выдавлено в сельскую местность. Немецкими законами для славян устанавливались совсем другие права, чем для немцев. К примеру, в Любеке налог на торговлю на рынке вздымался только со славян. Согласно любекскому праву, применяемому в большинстве крупных городов северо-восточной Германии, славяне не могли считаться гражданами городов и не имели их прав. В кодексе любекского градоначальника Тидеманна фон Гюстров, относящегося к 1348 году, чётко определялось, что славянин, чтобы стать гражданином немецкого города, должен был сначала «это заслужить» (дословно: «стать достоин»). В XIV–XV вв. большинством ремесленных объединений немецких городов вводится так называемый «немецкий параграф», по которому славян запрещалось брать на работу в ремесленные цеха (Hill 1995). И речь во всех этих ограничениях вовсе не шла о язычниках, а именно о славянах вообще – это было национальное притеснение.

Исключённые таким образом из городской жизни, славяне не могли оказывать большого влияния на немецкую культуру, складывающуюся именно в городах. В тоже время в деревнях их продолжало оставаться немало. Прибывавшие на славянские земли немецкие колонисты как правило селились по близости или прямо в старых славянских деревнях, из-за чего появился такой культурный феномен, как двойные названия восточно-немецких деревень. Многие расположенные по соседству деревни носят одно название, лишь с различными приставками: одно «славянская», а другое «немецкая». Другим вариантом двойных названий деревень являются приставки «большая» и «малая» – и этим они характеризуют печальную, установленную немецкими исследователями реальность. Большинство славянских дворов в смешанных немецко-славянских деревнях было меньшего размера, а чисто славянские поселения, основанные в конце и после XII века, были расположены в большинстве своём на менее пригодных для ведения хозяйства землях. Другими словами, положение славян в деревне также было таким, что жили они беднее немцев. Кроме установленных только для славян налогов на городских рынках, где деревенское население сбывало свой товар, могли быть и другие «не официальные», но оттого ничуть не менее реальные, виды дискриминации. Известно немало и случаев, когда пришлые немецкие колонизаторы попросту выживали славян из их деревень. Искать же справедливости им было негде. В целом положение славян на своих землях с начала немецкой колонизации вполне чётко сформулировал поморский историк Томас Кантцов в XVI веке, говоря, что «само слово славянин стало считаться ругательством» (Chronik von Pommern, Erstes Buch, S. 1).

Действительно, перед немцами стояла вполне конкретная задача – недостаточно было захватить новые земли, для удобства, лучшие и наиболее обустроенные из их нужно было ещё и «освободить» от местного населения для колонистов. Частично этого удалось достичь путём намеренной политики дискриминации славян. Впрочем, немалая часть славян влилась со временем в немецкие ряды – об этом говорят как многочисленные заимствования из славянского в мекленбургских, померанских и саксонских немецких диалектов, так и ещё более многочисленные славянские фамилии современных немцев в восточной Германии. Фамилии эти, происходящие от балтийских славян, легко отличить от просто обще-или западнославянских – зачастую они выглядят идентично русским и заканчиваются как правило на – ин и – ов (к примеру, фамилии Яромин, Репин, Буков, Бабин и т. д.).

Другое чёткое указание на славянские корни мы найдём в одной из очень распространённых восточнонемецких фамилий – «Венд» – то есть, «славянин». На данный момент можно с уверенностью сказать, что славяне приняли очень большое участие в этногенезе восточных немцев. Направленные же против славян законы немецких городов в большей степени способствовали не физическому исчезновение славян, а исчезновению славянской культуры. Без этих законов история могла бы пойти совсем иначе и как раз изначальное славянское большинство поглотило и ассимилировало бы новых немецких поселенцев. «Немецкий параграф» способствовал тому, что культура нового смешанного славянско-немецкого общества стала почти исключительно немецкой. Потому встретить потомков балтийских славян в северовосточной Германии на самом деле вполне возможно и в наши дни. Только говорить они будут на немецком, а о своих исторических предках, в абсолютном большинстве случаев, не будут иметь даже отдалённого представления.

По письменным же источникам сохранение славянской речи в землях ободритов удаётся проследить лишь до XVI века. Немецкий историк, работавший при дворе происходящих из ободритской династии мекленбургских герцогов над их историей, Николай Маршалк, описывал славянские деревени, вместе с населением, сохранявшим свои славянские язык и культуру в первой трети XVI века в области Ябельхай-де, в южной части Мекленбурга, между Зверинским озером и Эльбой:

В Ябельхайде продолжается их жизнь

Одни они венды по языку,

Разбросанные по разным концам,

Имеют обычаи старые Когда кто-то умирает,

Они сопровожают его до могилы.

Последний напиток в его честь полагается ему,

Они выливают его ему в могилу.

Летом ходят они вокруг своих дворов

И по полям, с великим песнопением,

Они бьют в литавры палками

Литавры хоть и собачьей кожей обтянуты, но действенны.

И думают, что из-за этих раздающихся звуков

Гром и дождь не принесут им ущерба.

Их жрец идёт первым в их рядах

Он выступает перед ними перед майскими танцами

Он знает вендские обычаи

Так они называют его Славаско.

(Chronicon der mecklenburgischen Regenten, Cap. XII, S. 571 [пер. автора])

О сохранении славян в бывших ободритских землях в первой трети XVI века писал и польский хронист Матвей Меховский: «До сего дня винделики и славы остаются в тех местах около Любека, Ростока, Мисны, но не в городах, а в сёлах и деревнях, особенно те, что называются сарбы и винды. Остаются ещё и старые имена поляков и винделиков в названиях мест, замков и городов» (Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. М.-Л., 1936. С. 75). К югу от Эльбы, в исторической области «Вендланд», находясь уже за пределами бывшего ободритского королевства, на территории исторической «Саксонии», славянское население сохранялось вплоть до XVIII века.

С конца XII века ободритская династия потомков Никлота по большей части переходит на хритианские имена. Вся государственная администрациям и летописание с того времени ведутся на латыни, которую через два-три столетия сменяет немецкий язык. Каких-либо исторических документов, написанных на славянском при этом неизвестно. Однако даже и в латинских документах можно найти указания на то, что в то время, как грамоты славянские герцоги писали на латыни и подписывали своими христианскими именами, по крайней мере до XV века сами они при этом оставались двуязычными и в разговорной речи называли друг друга славянскими и именами, и титулами. Так, славянским именем сына Прибислава Генриха I, по всей видимости, было Буривой, что в латинской транскрипции записывалось как Burwi, Buruwi и в немецкой традиции известно как Борвин. Судя по тому, что внук Прибислава, Генрих Борвин II основал в 1222 году город со славянским названием Гюстров, должен был понимать язык своих предков и он. Генеалогии Доберанского монастыря, ставшего усыпальницей славянских князей ободритской династии упоминают даже и то, что герцога Иоанна I, правившего в середине XV века, его приближённые называли… князь Янеке (Knese Janeke) (Lisch 1846, S. 31).

Глава VI

Роль балтийских славян в европейской истории

Славянский след в Скандинавии

Кроме коллосального влияния балтийских славян на историю Германии и их роли в этногенезе современных северных и восточных немцев, стоит отметить их роль в истории других балтийских стран, как и общего хода истории Европы. Нередко для среднестатистического и не особенно углублённо знакомого с данной тематикой человека история северной Европы представляется «историей викингов». «Эпохой викингов» принято называть целый период истории Европы от позднего железного века до возникновения в Скандинавии христианских королевств. Отождествление викингов и скандинавов в большинстве случаев рассматривается как данное даже вполне академичными историками, в то время, как о роли балтийских славян в жизни Балтики говорить не особенно принято.

Вопреки тому, термин «викинг», конечно, означал всего лишь морского разбойника, без всякого национального контекста. Приписывание скандинавам доминирующей роли в средние века на Балтике в торговле или военных предприятиях в свою очередь не находит подтверждений ни в археологии, ни в источниках, ни в этнографии, ни в лингвистики, ни в других дисциплинах научного исследования. Масса современных балтийским славянам средневековых источников сообщает о их воинственности, развитом мореходстве и морской торговле, об их пристрастии к пиратству и постоянным набегам и разорением ими соседних германских: саксонских, датских, в иных случаях даже норвежских земель.

«Таковы эти племена винулов, – сообщал Гель-мольд о славянах. – Рассеянные по землям, областям и островам на море. Весь этот народ, преданный идолопоклонству, всегда странствующий и подвижной, промышляющий разбоем, постоянно беспокоит, с одной стороны, данов, с другой – саксов» (Гельмольд, I, 2).

История дейстительно знает ничуть не меньше примеров экспансии балтийских славян в соседние с ними скандинавские страны, в особенности – Данию, чем обратных примеров нападения данов на славян.

В 815 году Франкские анналы сообщают о походе ободритов и саксов в Данию, когда союзники прошли до области Силленде и заняли континентальную Англию. После разрыва союза ободритов с франками, с первой трети IX века и до середины-второй половины X века о внутренней жизни их земель и проводившихся ими войнах не имеется практически никаких указаний. С данами их в это время должны были связывать скорее союзнические отношения, которые ненадолго портятся к середине XI века.

В 1043 году ободритский князь Ратибор совершил поход на Ютландию, и, по словам Адама Бременского, разоряя датские области, дошёл до одного из наиболее значительных их городов Рибе (т. е. снова прошёл и разорил всю ютландскую Англию). В 1066 году славяне разрушают один из важнейших городов Ютландии – бывшую английскую столицу Шлезвиг, ранее называвшийся Хаитабу.

В Х-XII вв. ободритов и данов связывает тесный династический союз. Ситуация меняется после смерти Кнуда Лаварда, правившего ободритским королевством менее 3 лет. Очевидно, помнившие своё заточение в Шлезвигской темнице ободритские правители Прибислав и Никлот разоряют Данию в 1146 году, что было использовано как один из поводов организации крестового похода против славян. Даны принимали в нём участие, отправив свои отряды на помощь осаждавшему крепость Никлота Добин Генриху Льву. Любопытно описание этого события хронистом Гельмольдом, самим по себе вполне естественно целиком и полностью поддерживавшим идею крестового похода. Провал осады Добина саксонский монах возлагал именно на датскую часть войска: «войско данов действовало вяло, ибо те, которые дома настроены воинственно, вне его обычно трусят», – замечал он по этому поводу (Гельмольд, I, 65).

Выйдя из крепости ободриты наголову разбили оказавшееся лишённым саксонкой поддержки датское войско. Выстояв против крестоносцев, Никлот, помня участие данов, пошёл с ответным визитом уже в их земли. «Славяне не выполнили своего обещания креститься и не удержали рук своих от опустошения Дании», – не без грусти констатирует Гельмольд второе разорение Дании Никлотом после провала крестового похода (Гельмольд, I, 65). Далеко не сочувстуя славянам-язычникам и их военным предприятиям, и называя их не иначе как разбойниками, живший в Вагрии Гельмольд, в тоже время постоянно отмечал высокий боевой дух местных славян и умение их воевать с соседними данами:

«Очень много марок имеется и в славянской земле – писал хронист – из них не самой худшей является наша вагрская земля, где имеются мужи храбрые и опытные в битвах как с данами, так и со славянами» (Гельмольд, I, 67).

«Альденбург — замечал он в другом месте – это то же, что на славянском языке Старгард, то есть старый город. Расположенный, как говорят, в земле вагров, в западной части [побережья] Балтийского моря, он является пределом Славии. Этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами, так как, находясь во главе Славии, имел соседями народы данов и саксов, и [всегда] все воины или сам первым начинал или принимал их на себя со стороны других, их начинавших…» (Гельмольд, I, 12).

«Дания в большей части своей состоит из островов, которые окружены со всех сторон омывающим их морем, так что данам нелегко обезопасить себя от нападений морских разбойников, потому что здесь имеется много мысов, весьма удобных для устройства славянами себе убежищ. Выходя отсюда тайком, они нападают из своих засад на неосторожных, ибо славяне весьма искусны в устройстве тайных нападений. Поэтому вплоть до недавнего времени этот разбойничий обычай был так у них распространен, что, совершенно пренебрегая выгодами земледелия, они свои всегда готовые к бою руки направляли на морские вылазки, единственную свою надежду, и все свои богатства полагая в кораблях. Но они не затрудняют себя постройкой домов, предпочитая сплетать себе хижины из прутьев, побуждаемые к этому только необходимостью защитить себя от бурь и дождей. И когда бы ни раздался клич военной тревоги, они прячут в ямы все свое, уже раньше очищенное от мякины, зерно и золото, и серебро, и всякие драгоценности. Женщин же и детей укрывают в крепостях или по крайней мере в лесах, так что неприятелю ничего не остается на разграбление, – одни только шалаши, потерю которых они самым легким для себя полагают. Нападения данов они ни во что не ставят, напротив, даже считают удовольствием для себя вступать с ними в рукопашный бой» (Гельмольд, II, 13)

Напомним, что речь в данных описаниях идёт о тех самых данах, о викингских походах которых на западную Европу так любят писать, а героическая и мужественная «романтика» которых так многих восхищает в наши дни. Едва ли случайно, что экспансия данов в средние века была направлена в основном в западном направлении – Британию, Фризию, северную Францию и другие регионы Северного моря. Судя по описаниям исторических источников, военные походы в славянские земли должны были представляться им куда более опасным мероприятием, зачастую заканчивавшимся полным разграблением уже собственно датских земель в ходе ответного славянского похода. В середине XII века Ютландия, как и большинство датских островов, подверглась ужаснувшему современников разорению балтийскими славянами. Кроме ободритов, не менее активно предпринимались походы и рюгенскими славянами. Датский хронист Саксон Грамматик сообщал, что в то время все датские острова кроме Лолланда, выплатившего Рюгену дань, и Фальстера, оказавшего сопротивление, превратились в пустыню. Все поселения восточной Ютландии были оставлены жителями, на острове Фюн оставались лишь немногие жители, а юг и восток острова Зееланд были полностью разорены (Saxo Grammaticus, 14.15.5). Сага о Кнютлингах, повествующая о событиях того же времени, описывает лишь героические деяния датских правителей, не особо распространяясь о том бедственном положении, в котором находилась Дания после славянских войн. Однако косвенно передаёт эту информацию и она, вкладывая её в уста рюгенского посла Дамбора, ведшего переговоры с датским епископом о мире между Рюгеном и Данией во второй половине XII века, как раз после описываемых Саксоном событий. Дамбор держался на переговорах гордо и предложение мира между рюгенскими славянами и данами обосновывал тем, что мир этот выгоден, прежде всего, самой датской стороне. Отказавшись предоставить данам заложников, Дамбор дал датскому архиепископу следующий совет:

«Ты молод и не знаешь того, что было раньше; не требуй у нас заложников и не разоряй нашу страну; лучше отправляйся домой и всегда сохраняйте мир с нами, покуда ваши земли не станут столь же хорошо заселены, как наши земли сейчас; многие ваши земли лежат пусты и необитаемы; поэтому для вас лучше мир, а не война».

Таким образом, во время переговоров Дамбор предупредил данов, что рюгенские славяне разорили и привели в полное запустение значительную часть Дании до времён Абсaлона, и готовы сделать это снова, если не прекратятся датские нападения на Рюген. Однако из-за активности славянских пиратов данам было небезопасно передвигаться в своих собственных водах задолго до этого. Около 1100 года Саксон описывает нападение славянских пиратов на данов между островами Зееланд и Фальстер. Примерно в это же время нападению пиратов между островами Зееланд и Фюн подвергается датский правитель Кнуд. Нередки были и масштабные военные кампании, и походы славян в Ютландию, датские острова и Скандинавию. В 1150 году Кольбацкие анналы сообщают о нападении славян на принадлежашую тогда Дании область Сконе в южной Швеции, в это же время славянами было совершено нападение на Роскильде.

Сага о Магнусе Слепом передаёт рассказ о походе славянского (поморского) князя Ратибора в 1135 году на один из важнейших городов Норвегии Конунгахеллу. Пришедший к норвежским берегам флот Ратибора составлял 550 кораблей, вмещавших каждый по 44 человека и 2 лошади. Таким образом, через море была переправлена армия в 1100 всадников и около 23 000 воинов. Осадив и разрушив город Конунгахеллу, Ратибор с огромной добычей и множеством норвежских рабов вернулся в свою страну, а «торговый город Конунгахелла» – подводит итог этой истории Снорри Стурлусон – «никогда уже больше не был таким процветающим, как прежде». Однако наибольшую среди северогерманских стран роль балтийским славям суждено было сыграть в истории Дании.

Проанализировав упоминания славян в «Деяниях данов» Саксона Грамматика, датский историк Пол Гриндер-Хансен, пришёл к любопытному выводу: при написании обширного труда датским хронистом использовалась концепция повествования, в которой описываемые события не только передавали ход истории, но и передавались так, чтобы подчеркнуть основные идеи автора. Одним из главных мотивов «Деяний данов» и истории данов в видении Саксона был мотив противостояния данов со славянами. Саксон, хоть и старался намеренно унизить славян на фоне данов и представить их более примитивными, в то же время ставил успешность в войнах со славянами критерием величия датских правителей. Те из них, которые, по его мнению, прославились в своё правление, обязательно должны были победить славян, наказать славянских пиратов или отразить их набеги. Слабые же и никчёмные правители отличались тем, что противостоять славянам не могли (Hansen 2001).

Понятно, что датский хронист, одним из важных источников которого были исландские саги и эпос, также совершенно очевидно приукрашивавший и воспевавший подвиги правителей и героев, был целиком и полностью на датской стороне в своём повествовании, и приводимые им данные во многих случаях могут отображать только его «патриотическое» видение истории. Однако то, какой представлялась роль славян в датской истории самим данам, насколько войны с ними пронизывали их эпос (так, что мотив победы над славянами стал символом величая и подвига), показывает, какую в действительности роль играли славяне в истории региона. В хронике Саксона сообщается о датско-славянских войнах начиная со времён легендарного короля Фродо, Ярмерика, Эрика Доброго, Гаральда Синезубого, Свена Вилобородого, Магнуса Доброго, Кнута Святого, Олафа Голода, Нильса, Кнута Лаварда и заканчивая победами Вальдемара Великого. Едва ли не вся история данов представлялась как постоянное противостояние со славянами, достигшими своего апофеоза в середине XII века.

Это масштабное разорение Дании рюгенскими славянами в середине XII века запечатлено и в переписке Вальдемара Великого и Абсалона с папой римским, после взятия Арконы, в 1169 году, где в вину жителям Рюгена приводится, что они «были преданы неправедной вере, а идолопоклонству и заблуждению, облагали данью окружавшие их области и беспрерывно нападали на датское королевство и всех своих соседей, принося им великое разорение и угнетая их» (Klempin 1868, S. 26; Ericsson 1998).

Славянские походы на датские острова в середине XII века подтверждает и археология. Результатом проводившихся датскими археологами раскопок крепостей Борребьерг и Гулбдборг на острове Лангеланд стал вывод – обе они были разрушены славянами около 1150 года.

При раскопках первой фазы крепостного вала Борребьерга прямо в крепостной стене были обнаружены останки не менее 14 человек – мужчин, женщин и детей, предположительно оставшиеся лежать убитые в ходе набега в опустевшем городе. Предполагается, что их останки попали в насыпь поспешно восстанавливаемых после разрушения крепости стен городища. Однако просуществовала эта новая крепость очень недолго: за первым нападением последовало второе, после которого город больше никогда уже не восстанавливался. «Разрозненные части скелетов и различных предметов в каменной кладке второй фазы подтверждают ещё одно, ещё более ожесточённое сражение, окончательно предрешившее судьбу небольшого укрепительного сооружения» – подводит итог раскопкам в крепости Борребьерг археолог Й. Скааруп (Skaarup 2001, S. 148). Как и повсюду на датских островах, в крепости была найдена преимущественно «балтийская керамика», по датированным украшениям, принимается её разрушение после 1130 года, предположительно в районе 1150-го.

Разрушение крепости Гульдборг на Лангеланде датируют временем после 1134-го или 1140-го года, кроме украшений, ещё и по найденным в ней монетам. В районе ворот этой крепости было обнаружено большое скопление камней, которыми оборонявшиеся предположительно пытались заблокировать вход, а также большое скопление оружия, личных вещей, костей животных и людей, в числе которых были останки 4 взрослых мужчин, одной пожилой и двух молодых женщин, 5 детей и не идентифицированные кости. Останки убитых находились в слое пожара, так что предполагается поджог крепости в ходе или после её взятия. Ниже этого слоя были найдены ещё два хорошо сохранившихся скелета: мужчины, с наконечником стрелы славянского типа в руке, и 14-летнего подростка, предположительно намеренно здесь захороненные, а также находившаяся поверх передняя часть туловища лошади, в чём археологи подозревают жертвоприношение людей и коня победившими в знак благодарности богам за удачный исход битвы.

«Находки на возвышенности Гульдборг подтверждают нападение славян. Эти данные подтверждают историческую ситуацию середины 12 века», – сообщает Й. Скарупп об этой крепости, продолжая: «Находки из Гульдборга и одновременные находки из Борребьерга дают наглядное представление о тяжёлых условиях жизни, в которых находилось население южной Дании в середине 12 века… Тот факт, что тела убитых защитников крепости остались лежать не погребёнными, может указывать на обезлюживание большей части острова Лангеланд. Выжившие могли быть переправлены через море на рабские рынки на родине победителей, к примеру, в гольштинский Старигард/Ольденбург, расположенный южнее Лангеланда всего в нескольких часах плавания от него… Оба места раскопок на острове Лангеланд определённо подтверждают, что Саксон Грамматик отнюдь не преувеличивал, называя славян бедствием» (Skaarup 2001, S. 162, 163).

Подтверждающиеся таким образом описания Саксона Грамматика и Гельмольда полного разорения датских островов с массовым уводом в рабство местного населения объясняют то значение, которое даны придавали победоносным походам на славян короля Вальдемара в 1160-х годах. Непосредственно перед приходом его к власти в 1157 году, в ходе славянских войн даны в некоторых своих областях оказались едва ли не на грани физического уничтожения. В силу ряда причин – покорения саксонцами ободритов, принятия христианства Прибиславом, а также предательства рюгенских князей, Вальдемару, при помощи ободритов и поморянам, удалось подчинить сначала Рюген, а позже, с помощью теперь уже зависимых от него рюгенских славян, и Поморье. В то же время, союз данов с саксонцами прекратил и ободритские нападения на Данию, принеся в неё долгожданный мир. Прекращение славянских нападений было для датской истории XII века событием настолько важным, что в могилу Вальдемара была вложена свинцовая плита с надписью:

«Hic iacet danorum Rex Waldemarus. Primus sclavorum expugnator. Et dominator. Patrie liberator. Pacis conservator. Qui filius sancti Kanuti rugianos expugnavit et ad fidem christi primus convertit…», что в приблизительном переводе значит: «Здесь покоится Вальдемар, король данов, первый победитель и повелитель славян, освободитель родины, хранитель мира, сын Кнуда Святого, победивший рюгенских славян и первым обративший их в христианство…» (Ericsson 1998, S. 384).

Таким образом, с первых же упоминаний ободритов во франкских источниках, упоминается и об их войнах с данами с переменным успехом. С началом саксонского летописания появляются более подробные описания реалий юга Балтики, в которых балтийские славяне традиционно предстают ничем не уступающим соседним с ними норманнами военному потенциалу как на суше, так и на море. Более того, во времена вхождения королевства ободритов в немецкие государства, их войска использовались для войн с данами, как наиболее подходящие и опытные в этом деле (815, 1169).

Однако было бы несправедливо сводить все отношения славян и скандинавов к войнам и вражде. На самом деле, отношения ободритов и данов на протяжении IX–XII вв. в целом имели дружественный и даже союзный характер, так что описанные выше войны скорее представляли из себя исключения (в процентном соотношении войн ободритов с саксами или другими соседними с ними славянскими племенами было в разы больше).

Крайне важным для понимания истории средневековой Балтики является феномен ободритско-датских династических связей. С момента принятия христианства ободритскими князьями в X веке, их династические браки начинают упоминаться в источниках. Надпись на рунном камне из Sönder Vissing в Средней Ютландии сообщает о замужестве Тове, дочери ободритского князя Мстивоя, за датским королём Гаральдом Синезубым во второй половине X века. По всей видимости, связан с датским королевским домом должен был быть и сын Мстивоя, ободритский князь Удо. Его сын Готшалк в 1028 году отправился в изгнание в Данию, где был хорошо принят и участвовал вместе с датским королём Кнутом II в походах в островную Англию и Норманнию. Впоследствии Готтшальк женился на Зигрид, дочери короля Свена Эстридсона. Их сын Генрих также был изгнан из своей ободритской родины и долгие годы провёл в изгнании в Дании. Положение его там в то же время должно было быть очень высоким – в войне со своим противником Круто и для восстановления своей власти над королевством ободритов Генрих полагался на датский флот. Став ободритским королём, Генрих принял участие и в борьбе за собственно датские земли, предъявляя претензии на какие-то области, как на наследство по материнской линии.

Саксон Грамматик указывает, на изначальное наличие конфликтов между Генрихом и его двоюродным братом ярлом Шлезвига (и, соответственно, исторической Англии) Кнудом Лавардом, вылившимся в ряд военных столкновений, но закончившихся примирением. После смерти Генриха, Кнуд Лавард также стал предъявлять права на ободритское королевство и даже добился передачи его ему императором в последние года свой жизни. На дочери Кнуда Лаварда, сестре его ставшего датским королём сына Вальдемара Великого, был женат сын ободритского князя Никлота Прислав, бывший христианином и потому вынужденный покинуть родину. После породнения с датским королевским домом Прислав получил в лен некоторые датские области, которыми в дальнейшем владел и его сын Кнуд (остров Альс и некоторые города на других островах). Возможно, к этой же ободритской династии принадлежала и некая знатная ободритка Астрид, на которой был женат датский король Олаф в XI веке.

Саксон Грамматик упоминает, что на сестре датского короля Вальдемара, самого имевшего русские корни и жену, был женат один из сыновей ободритского князя Никлота – Прислав, бывший христианином и потому изгнанный отцом со своей родины. После этого династического брака Прислав получил во владение несколько датских островов. Достоверно известно, что среди этих островов был и остров Лолланд. У Прислава был сын Кнут (и, возможно, и второй – Вальдемар) известный позже также, как владелец острова Лолланд (Lisch 1858, S. 18–20). Кроме этого, Кнут (видимо названный так в честь своего деда по матери – датского герцога и, на короткое время также и ободритского короля – Кнута Лаварда), сын Прислава, внук Никлота, владел также и островом Альсом, расположенным ближе всего к берегам Ютландии, основал город Рюеборг и, возможно, поселение Кнудсхёвет на юге датского острова Фюн. Из всего этого можно предположить, что по крайней мере Альс, но, возможно, также и другие датские острова между Альсом, Лолландом и югом Фюна – Эрё, Лангеланд и ряд ещё более мелких – принадлежали до Кнута уже и его отцу Приславу. Судя по тому, что на Лолланде, как и на прочих мелких южнодатских островах известен очень обширный слой как настоящей славянской, так и «вендской» (с основой «венд/ винд» – датск. «славянин»), передача этих островов Приславу после его женитьбы на сестре Вальдемара Великого, могла быть обусловлена как раз тем, что на там в это время проживали славяне – другими словами, в подчинение «принятому в семью» славянскому князю были отданы «наиболее славянские» области Дании. Передача датских островов Приславу состоялась всего через несколько лет после вышеописанных разорений этих островов славянами. Владение славянскими князьями южнодатскими островами прослеживается до 1183 года, в котором Кнутом, сыном Прислава была написана одна из грамот.

Любопытно, что в иных случаях ободритские правители получались данами по происхождению не менее чем на две трети. Однако рассматривать это как «чужеродный элемент» тоже нельзя, так как и сами датские правители временами имели не меньший процент славянской крови в своих жилах. Истории ободритов и данов с самых первых их упоминаний и на протяжении веков, оказываются связанными самым тесным образом. Это войны, переселения купцов и другие торговые связи, династические и военные союзы, совместное освоение островов югозападной Балтики – многовековое соседство славян и германцев определяло историю обоих народов, взаимно обогащая и делая уникальными культуры и тех и других.

Династические связи ободритов и данов с X века представляют из себя настолько прочную традицию, что было бы сложно объяснить появление её уже после принятия христианства. Гораздо более вероятно, что истинные причины её были в необходимости заключения мирных договоров с ближайшими соседями, в противном случае представлявшими немалую опасность на границе. Особенно актуальны такие обстоятельства должны были быть для Вагрии и континентальной Англии. Из указанного выше не трудно заметить, что именно ютландская Англия и её столица Хаитабу/Шлезвиг теснейшим образом оказывались связаны с событиями в ободритских землях. Влияние, оказываемое ободритами на эту часть датского королевства, как и наоборот – Шлезвига на ободритов – трудно переоценить. Наиболее наглядно об этом говорят такие исторические факты, как переселение купцов из Рерика в Шлезвиг в 808 году, последовавшее за ним сооружение огромных оборонительных сооружений для защиты от южных соседей по всей датской границе, начиная от Шлезвига, вассальная зависимость ободритов от Готфрида в 808811, три или четыре разорения ютландской Англии ободритами (815, 1043, середина XII века, возможно, также в 1069 году), трёхлетнее правление ободритским королевством Шлезвигским графом Кнудом Лавардом (1129–1131), как и предъявление ободритским королём Генрихом наследственных прав на земли Кнуда (до 1127 г.), ленное владение прилегающим к Англии островом Альс сыном и внуком Никлота.

Учитывая близкое соседство и постоянные торговые контакты континентальной Англии и Вагрии, информация об уходе защищающего гарнизона могла передаваться между обоими областями в течении суток. В силу небольшого расстояния, обилия множества морских бухт, где можно было расположить флот, и отсутствия серьёзных природных преград, нападение как данов на Вагрию, так и славян из Вагрии на Шлезвиг, после этого могло произойти очень быстро, а застигнутая врасплох сторона понести в результате колоссальный урон. Именно этим и объясняется сооружение славянами Вагрии недолговечных жилищ, как и сооружения данами огромных укрепительных сооружений по всей южной границе, начиная от Хаитабу. Потому, обмен знатными заложниками и династические браки были выгодны и даже необходимы обоим сторонам, как гарантии ненападения. Заключение династических браков и нахождение в изгнании знатных персон, в свою очередь, должно было также стимулировать приток в эти области славян – как в составе свит высших лиц, так и просто для призвания колонистов для торговли или освоения пустующих земель.

Такие отношения контакты славян со скандинавскими, прежде всего датскими, землями, хорошо прослеживаются археологией и лингвистикой. Балтийские славяне заметны здесь и как мирные колонизаторы и переносчики высоких технологий керамического производства, о которых уже упоминалось выше.

Южная Ютландия. Значительное славянское присутствие принимается в одном из самых богатых и важных торговых поселений Дании и всей Скандинавии раннего средневековья – Хайтабу, где найдена не только славянская керамика и украшения, но и славянские дома и захоронения. Археолог Й. Херрманн указывает на наличие определяемых им как славянских курганов с захоронениями на вершинах у южной внешней стены крепости Хаитабу, как раз со стороны «славянской границы» (Herrmann 2009, S. 321–322). Немалое число славянских захоронений известно и из северного могильника Хаитабу. Уже в 1984 году археологом Х. Штоэром общее число славянских курганов в Хаитабу в IX веке оценивалось в около 500 (Steuer 1984, S. 209), что в то время должно было составлять около 20 % от общего населения (остальные 80 % в равных долях приходились на саксов и данов). В первой половине Х века число славянских курганов также оценивается в 500, составляя при этом около 15 % от общего числа населения (по 35 % отводится саксам и данам и ещё 15 % шведам). Схожие цифры приводит и археолог А. Туммушайт, указывая, что среди землянок Хаитабу характерное для славян северо-западное расположение очага имели около 18 % построек (в соседнем с ним поселении Козель их процент доходит даже до 30) (Tummuscheit 2011, Abb. 51). Впрочем, учитывая то, что после разрушения датским королём Готтфридом ободритского эмпория Рерик, купцы из Рерика были переселены в Хайтабу, это совсем не удивительно. Кроме самого торгового центра Хайтабу, славянская керамика встречается в обилии в районе залива Шлей. Находки славянской керамики или её имитаций известны и в более северных ютландских областях – Швансене (нем. Schwansen) и Англии (нем. Angeln): из западного и восточного поселений Козель (Kosel), Бинебека (Bienebek), Гаммельбю (Gammelby), Везебю (Weseby) и Остербю (Osterby) и Ризебю (Rieseby) (Unverhau 1990, S. 67, 68).

К северу от ютландской области Англия, на полуострове Гамельгаб, известно два топонима смешанного славяно-датского происхождения: Oster Gurkhöj и Sünder Gorkhye (от славянского «горка») (Prinz 1967, S. 125). В самой ютландской Англии известен топоним Поммербю, каким-то образом связанный с Поморьем и, возможно, указывающий на владения поморских князей. В области Швансен известен топоним Виннемарк (Winnemark), что в переводе означает «славянский [лесной] выруб». Также известно и о переселении Готтфридом купцов из ободритского Рерика в Хаитабу ещё в начале IX века, что также должно было оказывать влияние на материальную культуру поселения и производимых в нём товаров. Сопоставляя данные лингвистики с приведенными выше данными археологии и письменными источниками, есть все основания говорить не только об общине славянских купцов в этом торговом центре, что было бы делом самим собой разумеющимся, но и о вполне ощутимом славянском присутствии в окружающих его с севера, юга, запада и востока областях залива Шлей.

Острова Лолланд, Фальстер и Мён. Однако ни в какое сравнение не идёт южная Ютландия с датскими островами, где славянское присутствие было настолько значительным, что разумнее говорить о чересполосном заселении некоторых из этих островов славянами и данами, чем о славянских общинах. О присутствии славян на датских островах свидетельствует как археология, так и письменные источники и лингвистика.

Изучение славянской топонимики датских островов началось ещё в начале прошлого века и поначалу встретило сопротивление со стороны датских исследователей. Во второй половине XX века на этот вопрос стали смотреть уже не столь предвзято, а скорее, с интересом. Разные исследователи приводили разное количество славянских топонимов и их анализов. В то время как В. Торндаль в 1963 году приводил лишь около 20 топонимов в польскоязычной статье (Thomdahl 1963), немецкоязычные исследования подходили к вопросу более основательно. Уже в 1938 году вышла статья польского исследователя Станислава Савицки «О лехитских топонимах в южной Дании» в том числе содержащая и разбор библиографии вопроса (Sawicki 1937). Наиболее подробным и детальным подобным немецкоязычным исследованием можно назвать уже довольно старую, вышедшую в 1967 году работу Й. Принца «К вопросу о славянских топонимах и личных именах на южнодатских островах» (Prinz 1967). Как и прочие авторы, он не ставил перед собой целью подсчитать точное число славянских топонимов на датских островах или хотя бы установить критерии, по которым можно было осуществить такой подсчёт. Трудность подсчёта заключается в том, что нет ясности, как именно считать топонимы.

Зачастую от одного славянского топонима происходило до четырёх смешанных славяно-датских форм. К примеру: северный X, южный Х, западный Х и восточный Х; или большой X и малый X, где X – условный символ для обозначения славянского топонима. При отсутствии установленных для подсчёта критериев, ниже я приведу тот вариант, который был выбран для подсчёта мною и где для вышеописанных случаев, когда один славянский топоним мог образовывать несколько смешанных славяно-датских форм, он считается за один топоним, а не несколько. Топонимы я располагаю не по алфавиту, а по островам. Для удобства под списком славянских топонимов конкретного датского острова приводится и список славянских имён, известных среди жителей данного острова в письменных источниках, и в конце – итоговый подсчёт того и другого для каждого острова. В скобках даны немецкие обозначения для рода названия: (FN) – название местности; (ON) – название населённого пункта; (PN) – личное имя. Список, основанный на исследованиях Й. Принца, я дополняю для удобства несколькими славянскими именами, не замеченными этим исследователем и указанными в 2001 году датским исследователем Б. Йоргенсеном, основывавшемся на работах Ф. Хустеда (1994) (J0rgensen 2001). Такие имена помечены звёздочкой (*).

Славянская топонимика датских островов по Й. Принцу:

Фальстер

Топонимика: [11]

1) Benes Agre (FN)

2) Dalgehavus Mark (FN)

3) Daleche Land schiffte (FN)

4) Jerlisse (FN)

5) Smalle Simeser; Brede Simeser (FN)

6) Gorke Hoy (FN)

7) Wommelitze Agre (FN)

8) Jerlitzegaerd (ON)

9) Korselitse (ОN)

Имена:

1) Gnemaer (PN)

2) Cassemirius (PN), этот Казимир жил в XVII веке

там же, где в XIII веке был замечен Гнемир (1)

3) Thord Dobic (PN)

4) Dobicsun*(PN)

Итого: 7 названий местности, 2 топонима, 4 личных имени

Лолланд

Топонимика:

1) Binitze gaard (ON)

2) Billitse (ON), дома

3) Binnitse (ON), имение

4) Glukse (ON), дома, дворы

5) Kobelitse (ON), деревня

6) Revitse (ON), дома

7) Trannisse Gard (ON), двор

8) Kuditse ^N), деревня

9) Tillitse (ON), деревня

10) Vindeby (ON), деревня

11) Vindebygaard, Vindebyskov (ON), имение

12) Vindeholme (ON/FN)

13) Kramnitse (FN/ON), дворы

14) Boris Ager (FN)

15) Boridtz schiffle (FN)

16) Budickis Lundager schiffte (FN)

17) Billitse Holme (FN), острова

18) Binnitse Mark (FN), область

19) Kortwis (FN)

20) Rydvidse (FN), скалы

21) Kaetweedtz (FN)

Имена:

1) Vendt (PN)

2) Derbor/Dribor (PN)

3) Gnemer (PN)

4) Syborre (PN)

5) Gramele*(PN)

6) Paysik*(PN)

Итого: 11 (13) топонимов, 10 (8) названий местности, 6 личных имён, из которых одно имя на «венд».

Мён

Топонимика:

1) Bouvidtz aggere, Lille Bourvidtzer (FN)

2) Lille Buridtz, Store Buridtz (FN)

3) Nörre Buridtz Börn, Söndre Buridtz Börn (FN)

4) Goltze Höy (FN)

5) Gorke banke (FN)

6) Kampidtze (FN)

7) Lange Kleinidser (FN)

8) Kompelmoße Holm (FN)

9) Krogidtzerne (FN)

10) Koster (ON/FN), деревня и полуостров

11) Busemarke (ON), деревня

12) Busen (ON), деревня

13) Lille Gorker Имена:

1) Danitslöf (PN)

2) Gnemerus (PN)

Итого: 2 (4) топонимов, 10 (9) названий местности, 1 неясное (Nr.13), 2 личных имени

Говоря о славянских следах на датских островах, нельзя не напомнить и о заимствованиях из славянского в датский. В данном случае особенно любопытно, что одно из этих заимствований встречается только в диалектах островов Фальстер и Лолланд.

Заимствование из славянского в диалекты островов Фальстер и Лолланд (*) и в датский:

kampe sig* < сл. «купаться»

bismer < сл. «безмен»

reje < сл. «рей» (разновидность креветки)

silke < сл. «шёлк»

torv < сл. «торг»

Итого: всего не менее 43 топонимов (ON и FN) и 12 славянских личных имён у жителей ю.-д. островов, заимствования в языке местных жителей.

На Фальстере и Мёне славянские названия местностей преобладают над названиями поселений, на Лолланде их число примерно равно, с небольшим преобладанием топонимики. Также на Лолланде обращает на себя внимание «вендская» топонимика и имена – явление, в Германии характерное для мест, где славяне были меньшинством. Однако в случае Лолланда эти поздние имена и топонимы совсем не могут быть доказательством изначального меньшинства там славян.

Славянская топонимика южно-датских островов (по: Müller-Wille 2011)

Датский исследователь Б. Йоргенсен приводил карту с 38 славянскими топонимами на островах Лолланд, Фальстер и Мён и 14 «вендскими» топонимами на южно-датских островах, указывая, при этом, что всего в Дании известно от 40 до 50 славянских топонимов (без учёта «вендских»). В 2011 году эта же карта была переиздана в более наглядном виде в немецком издании М. Мюллера-Вилле, этот вариант и приводится ниже.

Эти данные лингвистики крайне любопытны при сопоставлении их с данными археологии и письменных источников. Как уже замечалось, Саксон Грамматик упоминает случай выплаты Лолландом дани славянам в XII веке, а на острове Фальстер славяне держали рабов, что также может указывать на политическую зависимость жителей острова от Рюгена. Эти данные, в свою очередь, подтверждаются и сообщениями Гельмольда о занятии славянами датских островов в XII веке и переписки Вальдемара с папой римским в 1169 году об обложении рюгенскими славянами данью соседних народов. В данном же случае, можно предложить, что Фальстер и Лолланд были завоёваны и колонизированы рюгенскими славянами в неустановленное время до конца XII века. Чаще всего современными исследователями предлагаются датировки в районе IX–XII веков, до войн Вальдемара. Б. Йоргенсен придерживался мнения о восхождении славянской топонимики датских островов к викингскому или даже ещё довикингскому периоду.

Однако ни одно из мнений о датировке славянской топонимики, к сожалению, нельзя подкрепить какими-либо действительными аргументами кроме «логических» измышлений. Ясно на сей день пока одно: славяне должны были играть в жизни южнодатских островов очень значительную роль. В IX и XII веках они принадлежали Дании, как это следует из описания поездки Вульфстана и по свидетельствам Саксона. В промежуточное время нельзя исключать периодов принадлежности этих островов славянам. Более того, возможной кажется и зависимость этих островов от славян в период ожесточённых войн и разорения Дании середины XII века, непосредственно перед эпохой Вальдемара. Указанные обстоятельства позволяют принять существование на Лолланде и Фальстере такой доли славянского населения, которая определяла внешнюю политику и была лояльна своим славянским соседям, а скорее всего, даже и родственникам, на Рюгене.

Нередкие славянские имена, зафиксированные на этих островах, лишь подтверждают данные топонимики, археологии и славянских заимствований в местные диалекты. С другой стороны, нет оснований предполагать, что носители славянских имён могли происходить от завезённых когда-то в ходе войн пленников или рабов из славянских стран. По крайней мере, три носителя этих имён – Гнемир, Добищун и Пайсик – были представителями знати или высшего сословия. Саксон упоминает «знатного датчанина» Гнемира с острова Фальстер, извещавшего славян о передвижениях датского флота и, видимо, тождественному славянскому посланнику роскильдского епископа Абсалона, также находившегося на Фальстере. Родом с Фальстера, судя по всему, был и славянский переводчик Абсалона.

Несмотря на то, что вопросу славянского языка и присутствия на южнодатских островах уделялось немалое внимание исследователей, вопрос это очень далёк от разрешения. Очевидно, что перед нами – целый пласт датско-славянских отношений, не вошедший в письменные источники, но от того отнюдь не менее реальный. Примечательно и то, что все заимствования из славянского в датский связаны либо с торговлей и роскошью (торг, безмен, шёлк), либо с рыболовством и водой (рей, купаться), в чём можно предположить колонизацию датских островов теми же группами славянского населения, что занимались торговлей, в том числе и с Восточной Европой.

Сами славяне на южно-датских островах, вполне возможно, могли сохраняться вплоть до XVII века, когда впервые были зафиксированы некоторые из топонимов и имён. Любопытно, что в некоторых случаях заметна и прямая связь между именами из грамот и сохранением традиций. Носитель славянского имени Казимир на острове Фальстер в XVII веке, к примеру, известен из того же места, где в XIV веке также был известен носитель славянского имени Гнемир. В других случаях просматривается связь между славянскими названиями населённых пунктов и славянскими именами их жителей.

Из славянских находок на островах Фальстер, Лолланд и Мён можно отметить славянскую или «балтийскую» керамику, славянские оковки ножен, кости с отверстием, по всей видимости, связанные с магическими ритуалами и принимаемые ввиду большого числа находок у славян на юге Балтики за славянскую традицию, овручский шифер из Киевской Руси.

К сожалению, по причине отсутствия детального анализа находок славянской керамики в Дании лишь в редких случаях исследователи могут говорить о том, какие из находок можно связать с импортом из славянских земель, а какие были произведены на месте, по славянским образцам. Одна из таких мастерских, изготовлявших керамику по славянскому образцу на месте, по всей видимости, находилась в поселении Вейлеби на острове Лолланд, где известен особый подвид «балтийской керамики». Кажется любопытным и замечание датского археолога Вандрупа Мартенса о том, что находимая на данных южно-датских островах «балтийская керамика» в общем отличается от таковой из северо-западной датской области Сконе тем, что своими формами ещё ближе к собственно славянской с южного берега Балтики (Martens 2001, S. 128), в чем, очевидно, проявляется влияние гораздо более обширного славянского компонента и, как следствие, лучшее сохранение славянских традиций, как и более тесные связи с южнобалтийской родиной.

Со славянами связывают также судостроительную верфь в Фрибрёде на севере Фальстера, где для судостроительства применялась технология скрепления планок деревянными дюбелями, как считается, бывшая характерной для славян (Poulsen 2001, S. 101). Само название этого места также славянского происхождения (от сл. «при броде»). Однако такое мнение разделяют не все датские и немецкие археологи, о чём подробнее ещё будет сказано.

Зеландия, Фюн, Лангеланд и маленькие западнодатские острова. В то время, как на Лолланде, Фальстере и Мёне отмечается широкая известность славянской топонимики, в совокупности со славянскими именами жителей островов и археологией, указывающая на то, что, по крайней мере, в некоторых частях островов в какие-то временные периоды славянский язык преобладал, а сами славяне определяли внешнюю политику, на соседних с ними островах ситуация несколько иная.

На острове Зееланд известен всего один славянский топоним – Bildtze (FN). Славянское происхождение также имеет название маленьких южнодатских островов Kraßerne Schiffte. Й. Принц подозревал славянское происхождение в следующих топонимах, хотя и не был в нём уверен:

1) Engelitzer Agre

2) Nörre leditz schifft

3) Sortelidtz schiffte

Однако, несмотря на небольшое число собственно славянской топонимики, на славянское присутствие здесь указывает многочисленная «вендская» топонимика, включающая в себя основу «венд» – германское обозначение славян. Такая топонимика германского, а не славянского происхождения, но она прямо указывает на поселения славян среди преимущественно датских земель.

Любопытно, что в некоторых случаях данные лингвистики подтверждает археология. К примеру, поселение Виндеби (1 на карте) на острове Фюн расположено прямо напротив города Свендборг, в котором помимо прочего был найден небольшой четырёхголовый идол – традиция, не имеющая аналогий в Скандинавии, но хорошо известная и бывшая даже специфической славянской чертой, особенно, у балтийских славян (Jansen 1998).

«Вендская» топонимика южно-датских островов (по: Jorgensen, 2001)

То же можно сказать и о поселении Виндебоде на острове Зееланд, одного из наиболее значительных датских городов Роскильде, где были найдены многочисленные славянские артефакты. Как сообщает датский археолог М. Наум: «Черепки намеренно разбитой «балтийской керамики» были найдены среди погребений в раннесредневековой церкви Святого Иакова в Роскильде. Разбитые черепки керамики были обнаружены, в основном, в черном наполнении около 61 могил одиннадцатого века или в промежутках между погребениями. Интересно, что церковь расположена в части города, в Средние века называвшейся “Vindebode“, что можно перевести как “славянские хижины” или “славянское поселение”. Название поселения, так же как и элементы обнаруженной в культурных слоях материальной культуры, производят впечатление славянского населения этой части Роскильде. Таким образом, традиция порчи керамики и оставление осколков в захоронениях могут быть связаны с погребальным обрядом проживавших в Виндебоде славянских поселенцев» (Naum 2008 S. 230, 231).

Эта церковь Св. Иакова, в находках из которой подозревают указания на славянский погребальный обряд, находилась в районе Роскильде, называемом данами «славянским поселением», бывшим в позднем средневековье значительным торговым центром. При раскопках этого района были обнаружены остатки столбов с плетёной конструкцией между ними, в чём, по мнению археологов, стоит видеть не защитное сооружение, а разграничивавший торговый центр на «славянскую» и «датскую» части забор. В Роскильде изготавливалась особенная разновидность «балтийской керамики», кроме того, здесь найдено более 20 оковок ножен славянского типа. Тот факт, что большинство этих находок приходится на Виндебоде, подтверждает связь этих предметов со славянами.

Кроме тесных связей с балтийскими славянами и очевидном их поселении в Роскильде, некоторые находки из города обнаруживают связь и с Киевской Русью (Andersen 2001, S. 138–141). Любопытно, что импорт из Киевской Руси – редкая вещь в Дании, как отмечает датский археолог М. Андерсен – в Роскильде оказывается напрямую связан с торговым поселением балтийских славян. Две первые вещи были найдены в Виндебоде, а две других, хоть и за его пределами, но представляли собой очень характерные имитации. К примеру, во время раскопок в одной из важных крепостей ободритов Добин, существовавшей в те же X–XII века, что и Роскильде, было установлено, что подвески из местных имитаций восточных, датских и византийских монет, были весьма популярны у ободритской знати того времени, что позволяет увидеть в этих вещах связь. Здесь же более интересно, что связь и торговля Роскильде с Киевской Русью, похоже, могла осуществляться через посредство балтийских славян. В подтверждение можно ещё раз обратить внимание и на датские заимствования из славянского – шёлк (товар, привозившийся с востока, Руси), торг, безмен (указания на торговлю) и рея. Любопытно, что ближайшие формы заимствованным в датский язык словам «безмен» и «рея» – именно русские, а не просто общеславянские. Вполне вероятно, что приплывавшие из Руси купцы могли останавливаться в Роскильде в поселении балтийских славян Виндебоде или же импорт из Киевской Руси привозили сами балтийские славяне.

Кроме уже указанных славянских следов в Роскильде, сохранились и упоминания в письменных источниках славянских походов на этот город.

Саксон Грамматик сообщает, как в 1150 году Ведеманд возглавил оборону города от славянских пиратов и приказал обнести Роскильде крепостным валом и рвом. Славянам, совершившим в 1150 году поход на Роскильде, впрочем, не удалось взять сам город.

Сконе и Швеция. Не менее ощутимое славянское присутствие и в принадлежавшей Дании области Сконе на юго-западе Скандинавского полуострова (современная Швеция). Заметная концентрация «балтийской керамики» в Сконе известна из Лёдде-кёпинге, Боргеби, Лунда, Дальби, Мёллехольмена, Эрсьё, Истада и Бьёр^ё. Все эти населённые пункты расположены неподалёку друг от друга в южной части Сконе, что позволяет рассматривать это явление в совокупности. Славянскую или «балтийскую керамику» находят в Сконе повсеместно и в огромных количествах, так что она с большим отрывом преобладает над прочими типами, в том числе и местными скандинавскими, которых, чем дальше на север, встречается всё больше. Как замечает В. Мартенс: «Балтийская керамика известна практически из всех археологически исследованных мест в Сконе: из городов, деревень и других мест находок всей “викингской эпохи” и раннего Cредневековья. В расположенных вдали от моря поселениях также встречается и более грубый тип керамики очень плохого качества – так называемая местная традиция керамики викингской эпохи» (Martens 2001, S. 119). В ещё одном важном датском городе, Лунде, славянская керамика составляет более 90 % находок в наиболее древних и до 70 % в поздних слоях, а местная «викингская» не встречается и вовсе. Исследователи, однако, связывают её не с импортом из славянских земель, а предполагают изготовление её в Сконе по славянским образцам. Очевидно, что навыки изготовления качественной керамики славянского типа были занесены сюда славянскими поселенцами с юга Балтики, так как именно в Мекленбурге встречаются прототипы находимых в Сконе форм. В качестве такой славянской колонии в Сконе можно назвать островное поселение в Мёллехольмене, наряду соседним поселением Хёкён, являющимися пока что единственными, напрямую связываемыми со славянскими колониями в Сконе. В пользу этого свидетельствует не только само характерное для славян южной Балтики островное расположение поселения, но и сам спектр находок. Вся обнаруженная здесь керамика принадлежала к славянским типам: Випперов (41,9 %), Тетеров (14,1 %), Вардер (14,1 %), Бобцин (15,9 %), Менкендорф (11 %), Гарц (2,6 %) и Фрезендорф (0,4 %).

Непосредственный импорт археологи связывают лишь с одним славянским сосудом из Мёллехольмена, отличавшимся отделкой и составом глины, для других же предполагается местное изготовление. Однако сосуды из Мёлленхольмена в то же время несколько отличаются формой краёв от прочих сконских имитаций славянской керамики и ближе к южнобалтийским прототипам, на основании чего принимается, что первые славянские поселенцы привезли с родины славянские сосуды, по примеру которых и стали изготавливать керамику уже в Сконе. Поселение в Мёлленхофене датируется XI веком, приблизительно тем же периодом, когда славянская керамика доминировала в Лунде. Кроме того, о связи жителей Мёлленхольмена со славянами говорят и другие находки из поселения – пряжка ремня и саксонский пфенниг, какие были в то время в повсеместном употреблении среди славян южной Балтики.

Ближайшие параллели пряжке ремня археологи находят в центральной Польше, однако предполагают изготовление его в Киевской Руси. Примечательно, что колонии балтийских славян в Скандинавии зачастую выказывают близкую связь этих колонистов с Киевской Русью и, очевидно, указывают на то, что колонизация Скандинавии осуществлялась группами балтийских славян, поддерживавших активные связи с Русью и часто плававших в Восточную Европу. По аналогиям типов керамики археолог Р. Кельм связывал основание поселений в Мёлленхольмене и Хёкёне со славянскими колонистами из северо-восточного Мекленбурга, устья Одры: «Комплекс Мёлленхольмен-Хёкён, имевший исключительное положение среди археологически известных одновременных с ними местных поселений по материалу находок и расположению на местности, по всей видимости, указывает на более или менее однородную часть славянского населения. Переселение этой группы северо-западнославянских поселенцев, вероятно происходивших из приграничного региона вильцев и поморян в устье Одры, можно датировать второй четвертью XIвека» (Kelm 2000, S. 86).

Кроме указанных на приведённой выше карте мест, находки славянской керамики известны в Сконе и в других местах, к примеру, в крепости Треллеборг. Присутствие славян на Скандинавском полуострове прослеживается и много далее на восток. Адам Бременский упоминает присутствие славян в шведском торговом центре Бирке в Х! веке, сообщая, что «… жители Бирки часто подвергаются нападениям пиратов, которых там великое множество… В это место, поскольку оно является наиболее безопасным в приморских районах Швеции, имеют обыкновение регулярно съезжаться по различным торговым надобностям все суда данов или норманнов, а также славян и самбов; бывают там и другие народы Скифии».

Археология вполне это подтверждает: кроме приведённых выше карт с находками многочисленных славянских вещей в Бирке, можно привести сообщение немецкого археолога Й. Херрманна о присутствии в Бирке «нескольких дюжин» курганов с урновыми захоронениями на вершинах, соответствовавших славянской традиции (Herrmann/Warnke 2008, S. 31; Herrmann 2009, S. 321, 322).

Распространение «балтийской» (т. е. славянской или её имитаций) керамики в Скандинавии (по: Roslund 2007)

Борнхольм. На острове Борнхольм, расположенном к западу от Рюгена, славянская колонизация имела ещё более впечатляющие размахи, чем на Сконе. Она прослеживается тут по полному набору археологических находок: керамике, височным кольцам, славянским оковкам ножен и др., соотносимых со славянской культурой вещами, чему в 2008 году датский археолог Магдалена Наум посвятила целую книгу «Славянская миграция и заселение на острове Борнхольм в раннем средневековье», вышедшую отдельным томом лундской серии археологических исследований, и ставшую одной из немногих, где о славянской колонизации датских островов говориться уверено и напрямую.

Анализируя многочисленный материал из поселений и погребений, исследовательница приходит к выводу: «Славянская миграция на Борнхольм могла носить как спланированный, так и принудительный характер…Некоторые переселенцы могли быть связаны с правящим классом, быть купцами или воинами, другие же были имевшими определённые навыки в ремесле крестьянами, мужчинами и женщинами. Некоторые из них могли уже иметь представление об острове на острове, на основании того, что они слышали и видели. Для других же, особенно для тех, переселение которых имело принудительный характер, это переселение могло стать печальным опытом переездом от семьи и родного дома в незнакомые края» (Naum 2008, S. 60).

Однако если о причинах и обстоятельствах славянского заселения Борнхольма, ввиду отсутствия письменных свидетельств того времени, могут быть лишь крайне предположительные выводы, одно остаётся ясным – колонизация эта носила весьма широкие масштабы. Находки керамики исчисляются многими сотнями экземпляров, оковок ножей и височных колец – многими десятками.

По спектру распространения славянских типов керамики Борнхольм более всего походит на западнославянские города и поселения Западного Поморья, региона устья Одры. Потому, как и Сконе, эта область могла быть вероятной прародиной колонизировавших Борнхольм славян. Нередки здесь и славянские погребения, представленные трупоположениями со славянским инвентарём. Как замечает М. Наум: «Исследования ритуалов или, вернее, материальных остатков ритуалов, дают представление о двух пересекающихся процессах, в разной степени оказывавших влияние на социальную, политическую и культурную среду раннесредневекового Борнхольма. Одним из них была славянская миграция или группы славян, поселявшихся на острове, другой было укрепление связей и контроль острова Датским королевством, осуществлявшихся посредством христианизации, нового административного деления и изменения структур власти» (Naum 2008, S. 252).

Наличие богатого инвентаря в уже, по всей видимости, христианских погребениях в гробах, во множестве найденных на Борнхольме, не имеют аналогов в местных скандинавских традициях, но широко известны у славян юга Балтики, из-за чего погребения эти и связывают со славянами. Такие погребения известны из нескольких борнхольмских кладбищ и представлены там в большом числе (более 62 %). Сам инвентарь также славянского происхождения или традиции – уже упомянутые выше оковки ножей, височные кольца и «балтийская керамика».

Однако славянская и даже «вендская» топонимика здесь неизвестна, чему, по всей видимости, ещё предстоит найти объяснение. Можно отметить и большое число находок кладов на Борнхольме, многие из которых были оставлены в славянских горшках.

Места находок славянских оковок ножен и височных колец (сверху) и гирек, указывающих на торговлю (снизу) на острове Борнхольм (по: Naum 2008)

Остров расположен практически в центре моря между Скандинавией и Поморьем и лежал как раз посередине морского торгового пути из южной Балтики в Киевскую Русь. Большая концентрация кладов, как и следы славянских переселенцев, сконцентрированы в одних и тех же местах, что позволяет предположить связь между славянскими поселенцами острова и торговлей. Возможно, славянская колонизация Борнхольма была связана с обеспечением остановок купцов в их пути на восток и с востока или же напротив с пиратскими нападениями на проплывавших по этому торговому пути купцов. Так или иначе, можно предположить заинтересованность славян в контроле на Борнхольмом именно для контроля торговых путем между южной Балтикой, Русью и Скандинавией. Наиболее активным торговым регионом, с наибольшей концентрацией торговых центров, импорта и кладов в балтийско-славянских землях было устье Одры, так что сходство спектра борнхольмской керамики с типами керамики этого региона выглядит вполне естественным. С другой стороны, многое говорит, что посредниками в торговле и контроле этого участка южной Балтики до 12 века были не сами поморяне, а рюгенские славяне.

Такая же ситуация наблюдается и на другом, расположенном в центре Балтики острове Готланд, бывшем пристанищем пиратов, где также известна ещё большая концентрация кладов и славянские находки. И то, и другое отчётливо показывает активность балтийских славян в торговле с восточной Европой и их далеко не подчинённую, а напротив, самую активную роль и контроль над участками и остановками на этом торговом пути.

К сожалению, письменные источники также не запечатлели этого важного для понимания истории региона эпизода славяно-скандинавских отношений. Из связей острова с балтийскими славянами можно привести лишь очень поздний поход рюгенского князя Яромара II на Борнхольм в 1259 году по просьбе лундского епископа, и разрушения им там крепости короля Кристофа Лиллеборг.

Балтийские славяне и Древняя Русь

До сих пор в книге осознанно обходился вопрос о возможном ободритском происхождении правящей династии Руси – Рюриковичей. К сожалению, ввиду ограниченности объёма издания, даже поверхностный разбор про– и контраргументов этой, являющейся на протяжении веков, одной из основных версий основания Русского государства здесь невозможен, к тому же автор ставил перед собой цель рассмотреть историю ободритов в первую очередь на юге Балтики. И всё же, полностью обойти этот момент молчанием при рассказе об ободритах совершенно невозможно. Потому, не вдаваясь в разбор обширнейшей историографии по этому вопросу в русскоязычной литературе, укажем лишь на данные западноевропейских письменных источников, позволяющие отождествление ободритов с варягами древнерусских летописей.

Как уже было детально разобрано выше, «ободриты» с большой долей вероятности было употреблявшейся лишь континентальными германцами формой их названия самого западного славянского племени. Причины происхождения этой формы в немецкоязычном мире могли быть разными, наиболее вероятной при этом кажется династический патроним, изначально выделявшийся представителями конкретного правящего рода, так как происхождение от него давало им правовые основания, для признания франкскими императорами их власти над югом Балтики. Другой возможной причиной могло стать перенесение франками этого этнонима с имени славянского племени, обитавшего на Дунае.

Славянское самоназвание ободритов при этом на основании письменных источников можно реконструировать в наиболее раннем виде (до X в.) как «вари/варь» и «варины» – возможно, в то время бывшими равноправными или же различавшимися у западной («вари» в Вагрии) и восточной («варины» между Травой и Варновом) части племени. В XI–XII вв у западной части ободритов эта форма переходит в «ваиры/ваигры/вагиры», а у восточной в «варинове». Позднейшее развитие западной формы в самом конце XII век, перешедшее сначала в немецкое название области «Вагер» и латинскую форму «Вагрия», может быть связано с упадком славянской речи и уже далеко продвинувшейся немецкой колонизацией Вагрии в это время и представлять, таким образом, фонетический переход не в собственном диалекте местных славян, а немецкое искажение. В случае перехода названия «варины» в «варинове» этот переход должен был отражать развитие местного славянского диалекта.

Таким образом, форма «вари/варь» действительно могла быть заимствована восточноевропейскими словенами и перейти в их языке в «варягов», а наиболее вероятной датой такого заимствования стоит признать время до XI века, в котором формы названия уже стали иными. Наличие регулярного и хорошо отлаженного торгового сообщения между ободритами и в особенности северной их ветвью и их столицей Старигардом в тоже время подтверждается рядом упоминаний в письменных источниках, как и археологией, начиная с IX века. Археология Гросс Штрёмкендорфа/Рерика в свою очередь может указывать на начало торговых контактов ободритов с восточной Европой уже в конце VIII века.

Ещё более значительной предстаёт возможность наличия в ободритской истории князя или короля с именем, фонетически близким к Рорик/Барух, которого Людвиг II вынудил заключить мир в занятом им христианском Гамбурге в 845 году. Период правления Рорика/Баруха на юге Балтики должен был прийтись на 844–858/862 года, так как до 844 года ободритами правил Гостомысл, а в 862 уже Табомысл. Отметившийся в исторических хрониках лишь единожды в 845 году, этот правитель должен был быть преемником убитого годом ранее Гостомысла, имевшим тот же титул «короля». После подчинения Рорика/Баруха Людвигом II в 845 году в землях ободритов наступает затишье до 858 года, когда франкские хронисты вновь сообщают об отпадении ободритов.

В свою очередь, «отпадения» и восстания у ободритов зачастую были связаны со сменой власти. Их восстание и их союз с данами в 817 году происходят после утверждения франками нового ободритского правителя Чедрага в ущемление уже правившему Славомиру. Сам Чедраг поднимает восстание, вновь используя для этого союз с данами в 821 году, вскоре после закрепления у власти. В этом же году он был смещён, а вновь утверждённый франками у власти Славомир умер, возвращаясь из изгнания, так не успев добраться до родины и занять престол. Возможно, в это время правление ободритами перешло к Гостомыслу, либо же это произошло позднее. Так или иначе, Гостомысл, уже бывший правителем, поднял восстание в 844 году, но был убит. В этом же году франки утвердили в правлении ободритами следующего «герцога» – им должен был быть или сам Рорик/Барух, или же последний сместил франкского ставленника и этим начал следующее восстание, объединившись для этого с данами, как поступали и его предшественники. Франкам удалось не допустить соединения армий союзников, Рорик/Барух вынужден был принять мир на условиях Людвига и подчиниться его власти.

Можно предположить, что он оставался у власти над ободритами до 858 или даже 862 года, так как всё это время ободриты соблюдали с франками мир. Причиной следующего восстания ободритов 858 года могла стать очередная смена власти. В любом случае, эта смена власти у ободритов должна была произойти до 862 года, так как в этом году их правителем был уже Табомысл. Наиболее же вероятный период смены власти от Рорика/Баруха к Табомыслу – разрыв заключенного при Рорике/Барухе мира с франками в 858–862 гг.

Сложно не заметить, что не только сами имена, но и даты почти идентичны тем, что русские летописи называют в рассказе о «призвании варягов». Согласно ранним летописям, варяжский князь Рюрик должен был придти из-за моря в 862 году. Более поздние летописи называют имя его предшественника в Новгороде и имя это – такое же, как и у предшественника известного по Франкским анналам Рорика – Гостомысл. Некоторые небольшие несоответствия, как указание на нахождение Гостомысла в северной Руси до прихода Рюрика, в то время, как согласно Франкским анналам он был убит много ранее, в 845 году, как и того, что ввиду археологических данных под «Новгородом» поздних русских летописей должно было подразумеваться предшествовавший ему город, на этом фоне кажутся совсем незначительными «погрешностями», ввиду сохранения самих имён и хронологии призвания.

Независимо от «варяжского вопроса» исторический фон между первой третью и второй половиной XI века действительно кажется очень располагающим для оттока части языческого населения юго-западной Балтики. Изменение политики Франкской империи в отношении здешних племён, попытки христианизации и отмены традиционных законодательств в это время привели к ожесточённому противостоянию язычников и преобладающих сил христиан. Экспансия Франкской империи в ободритские земли в IX веке сравнима с таковой в Саксонию веком ранее – войны велись ежегодно и носили перманентный характер. В большинстве случаев они заканчивались победой франков и попыткой установления ими лояльного маркграфа, но за каждой из таких побед следовало новое восстание ободритов. Не имея сил контролировать «ободритскую марку» военным путём, франкским войскам приходилось практически ежегодно совершать новые завоевательные походы и карательные экспедиции, что должно было сильно нарушать уклад жизни местного населения и подрывать экономику. Едва ли были бы удивительны при этом попытки части населения уходить в поисках более подходящих земель. «Апофеозом» обрушившихся на язычников трудностей должна была стать разразившаяся в середине IX века эпидемия, сначала в больших количествах уничтожавшая скот, а вскоре перекинувшаяся и на людей. Истории об этой «божественной каре» посланной на язычников за их войны против Франкских королевств была запечатлена во множестве немецких источниках, с 845 года и до позднего средневековья.

Впрочем, совершенно независимо от происхождения династии Рюриковичей, следы и влияние балтийских славян достаточно однозначно фиксируется археологией в северо-западной Руси. Можно указать на немалочисленные находки керамики (в том числе и культурное влияние балтийских славян на северо-запад Руси, выражавшееся в подражании балтийско-славянской керамике) (Горюнова/ Плохов 2010, с. 265–272) и наконечников стрел (Nosov 2001, S. 69) характерных для балтийских славян типов, соответствия в технологиях сплавов цветных металлов (Rybina 2001, S. 291), идентичных с балтийскими славянами традициях изготовления музыкальных инструментов, таких как гусли (Rybina 2001, S. 292), конструкциях печей Рюрикова городища (Rybina 2001, S. 292), соответствии общего спектра возделывавшихся в Приладожье сельскохозяйственных культур таковым из Старигарда в Вагрии (Rybina 2001, S. 292) или технике постройки крепостей в северо-западной Руси – таких как Любшанское городище или Городок на Маяте. Учитывая, что лингвистический «анализ показывает самобытность новгородского диалекта, различия которого с другими восточнославянскими диалектами частично восходят к праславянскому периоду и связывают его на основании однотипной фонетики (в числе прочего – отсутствие палатализации), морфологического, синтактического и лексического словоупотребления с западнославянскими, особенно северо-лехитскими» (Nosov 2001, S. 16), а частью русских археологов, в свою очередь, предполагалось развитие Ладожской керамики из характерного балтийских славян и в особенности ободритов типа Менкендорф (Седов 1970), традиция наименования королевства ободритов «Славией», а их самих – «славянами» в церковных западноевропейских источниках, и как следствие – возможность наименования «славяне/словене», как самоназвания племени ободритов, может оказаться немаловажным фактором для выявления родственных связей и, возможно – общего происхождения – новгородских словен и ободритов. В целом же, подводя итог, можно с уверенностью утверждать, что исследование истории балтийских славян только-только начинается и стоит у самого своего истока. На многие вопросы и загадки ещё предстоит ответить учёным, так же как и реальные масштабы влияния и участия балтийских славян в раннесредневековой истории Балтики, северной и ценральной Европы ещё только предстоит оценить.

Библиография

Источники

Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана / пер. М.В. Левченко. М., 1996.

Адам: Славянские хроники. Адам Бременский, Гель-мольд из Босау Арнольд Любекский / пер. с лат. И.В. Дьяконова, Л.В. Разумовской; ред. – сост. И.А. Настенко. М., 2011.

Арнольд: Славянские хроники. Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский / пер. с лат. И.В. Дьяконова, Л.В. Разумовской; ред. – сост. И.А. Настенко. М., 2011.

Баварский Географ: Herrmann E. Slawisch-germanische Beziehungen im südostdeutschen Raum //

Veröffentlichungen des Collegium Carolinum, 17, München, 1965, S. 220, 221.

Беда: Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. / Пер. В. В. Эрлихман, СПб., 2001 Бертинские анналы (БА): Quellen zur karolingischen Reichsgeschichte, Teil 2, Jahrbücher von St. Berlin; Jahrbücher von St. Vaast; Xantener Jahrbücher, Darmstad, 1992, перевод автора.

Ведастинские анналы (ВА): Quellen zur karolingischen Reichsgeschichte, Teil 2, Jahrbücher von St. Bertin; Jahrbücher von St. Vaast; Xantener Jahrbücher, Darmstad, 1992

Видукинд: Видукинд Корвейский. Деяния саксов, М.: Наука, 1975.

Гельмольд: Славянские хроники. Адам Бременский, Гельмольд из Босау Арнольд Любекский / пер. с лат. И.В. Дьяконова, Л.В. Разумовской; ред. – сост. И.А. Настенко. М., 2011.

Ибн-Якуб/Аль-Бекри: Jacob G. Arabische Berichte von Gesandten an germanische Fürstenhöfe aus dem 9. Und 10. Jahrhundert, Berlin und Leipzig, 1927. Перевод с немецкого автора.

Иордан: Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Пер. Е.Ч. Скржинской, Москва, 2001

Крачковский 1956: Крачковский А.П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921922 гг. Харьков, 1956.

Ксантенские анналы (КА): Ксантенские анналы // Историки эпохи Каролингов, пер. с лат. А.И. Сидорова. М., 1999.

Мецские анналы: Annales Mettenses priores // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores Rerum Germanicarum in usum scholarum, Hannover & Leipzig, 1905

Нитхард: Nithards vier Bücher Geschichten, übers. von J.vJasmund und W Wattenbach, 5. Auflage, Leipzig, 1911

Ноткер: Notkeri Gesta Karoli // Quellen zur karolingischen Reichsgeschichte. Dritter Teil. Jahbücher von Fulda, Regino Chronik, Notker Taten Karls, Darmstadt, 1969.

Перенесение Св. Александра: Die Übertragung des hl. Alexander // Die Geschichtsschreiber der deutschen Vorzeit, 2. Gesamtausgabe, Leipzig, 1940.

Прокопий Кесарийский. Война с готами. // Пер. С.П. Кондратьева. М., 1950.

Прюфенингский монах: Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum separatim editi 71: Die Prüfeninger Vita Bischof Ottos I. von Bamberg nach der Fassung des Großen Österreichischen Legendars, Hannover, 1999.

Сага о Кнютлингах: Die Geschichten von den Orkaden, Dänemark und Jomsburg // Thule: Altnordische Dichtung und Prosa, Bd. 19, Hrsg. von Felix Niedner, Jena, 1924

Сага о Магнусе Слепом: Snorris Königsbuch

(Heimskringla) // Thule: Altnordische Dichtung und Prosa, Bd. 3, Hrsg. von Felix Niedner, Jena, 1923 [пер. автора].

Саксонский Анналист. Хроника. 741-1139 / пер. с лат. и комм. И.В. Дьяконова; предисл. И.А. Настенко. М., 2012

Старшая Эдда: Старшая Эдда, древнеисландские песни о богах и героях / пер. А.И. Корсуна. М.: изд. АН, 1963.

Титмар: Титмар Мерзебургский. Хроника / пер. с лат. И.М. Дьяконова, М., 2005.

Фульдские анналы (ФА): Quellen zur karolingischen Reichsgeschichte. Teil 3: Jahrbücher von Fulda, Regino: Chronik, Notker: Taten Karls, Darmstadt 1992, перевод с немецкого автора

Чудо Св. Германа: Chronicon de Gestis Normannorum in Francia // MGH SS. 1825. T. I. P. 532–536

Эйнхард. Жизнь Карла Великого // Историки эпохи Каролингов, пер. с лат. М.С.Петровой, М., 1999.

Adam: Magister Adam Bremensis. Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum // Quellen des 9. und 11. Jahrhunderts zur Geschichte der Hamburgischen Kirche und des Reiches, Band 11, Darmstadt 2000.

Annales Regni Francorum // Monumenta Germaniae Historia. SSG in us. schol., Hannover, 1895

Annales Stadenses // Monumenta Germaniae Historica Scriptores, in Folio, XVI.

Annalium Corbeiensium: Annalium Corbeiensium continuatio saeculi XII et Historia Corbeiensis Monasterii annorum MCXLV – MCXLVII cum additamentis (Chronographus Corbeiensis), Münster in Westfalen: Aschendorff, 1989.

Annalium Herulorum ac Vandalorum: Mareschalci Nicolai Annalium Herulorum ac Vandalorum // Westphalen de E.J. Monumenta inedita rerum Germanicarum praeci-pue Cimbricarum et Megapolensium, Tomus I., 1739.

Chronicon de Gestis Normannorum: Chronicon de Gestis Normannorum in Francia // MGH SS. 1825. T. I. P. 532–536.

Chronicon der mecklenburgischen Regenten: Mareschalci Nicolai Chronicon der mecklenburgischen Regenten, Cap. XII, In: Westphalen de E.J. Monumenta inedita rerum Germanicarum praecipue Cimbricarum et Megapolensium, Tomus I., 1739.

Chronicon Moissiacense // Monumenta Germaniae Historica SS., Hannover: Impensis Bibliopolii Avlici Hah-niani, Т. I, 1826.

Continuationes chronicarum quae dicuntur Fredegarii // Monumenta Germaniae Historica. SRM, Т. I, Hannover, 1888.

Ebo: Lorenz W. Ebo von Michelsberg: Der Pommernapostel Otto von Bamberg. Das Leben des Bischofs und Bekenners. Thomas Helms Verlag, Schwerin, 2012

Ethelwerd's chronicle: Ethelwerd's chronicle // Old English Chronicles, ed. by J.A. Giles. George Bell & Sons, London, 1906.

Fredegarii et aliorum Chronica. Vitae sanctorum, Scriptores rerum Merovingicarum 2. Monumenta Germaniae Historica, Hannover, 1888.

Godeschalcus: Godeschalcus und Visio Godeschalci. Mit deutscher Übersetzung. Herausgegeben von Erwin Assmann. Wachholtz Verlag, Neumünster, 1979.

Heinrich Tribbe/ Heinrich von Sloen: Löffler K. Mindener Geschichtsquellen Bd. 1. Die Bischofschroniken des Mittelalters, 1917.

Helmold Chronica Slavorum: Helmolds Slavenchronik. Dritte Auflage. Bearbeitet von Bernhard Schmeidler, Hannover, 1937.

Herrmann von Lerbeck, Catalogus episcoporum Mindensium, Mindener Geschichsquellen, Bd. 1, Münster 1917.

HUB: Hamburgisches Urkundenbuch. Erster Band. Herausgegeben von Johann Martin von Lappenberg, Hamburg, 1842.

Chronik von Pommern: Kantzow Th. Chronik von Pommern in hochdeutscher Mundart. Drites Buch. Herausgegeben von Georg Gaebel. Verlag von Paul Niekammer, Stettin, 1897.

Klempin 1868: Klempin R. 786-1253. Regesten, Berichtigungen und Ergänzungen zu Hasselbach’s und Kosegarten’ s Codex Pomeraniae diplomaticus. In Commission bei Th. von der Rahmer. Stettin, 1868

Lex Angliorum et Werinorum hoc est Thuringorum, Claudius Freiherr von Schwerin (Hrsg.), Leges Saxonum und Lex Thuringorum (MGH Fontes iuris IV). Hannover/Leipzig 1918.

MUB: Mecklenburgisches Urkundenbuch. Herausgegeben von dem Verein für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde, Band I, 786-1250. Schwerin, 1863

Pliny. Natural history. II. Libri III–VII, with an English translation in ten volumes, by Rackham H., CambridgeLondon, 1961.

Rimbert, Vita Anskarii // Quellen des 9. und 11. Jahrhunderts zur Geschichte der hamburgischen Kirche und des Reiches. Darmstadt, 2000.

Saxo Grammaticus: Saxo Grammaticus. Gesta Danorum. Ed. J. Olrik rt H. Rsder. Digitized and converted by Ivan Boserup. Kobenhavn, Det Kongelige Bibliotek, 1996.

Sidonis epistola // Helmolds Slavenchrocnik. Dritte Auflage. Bearbeitet von Bernhard Schmeidler. Hannover, 1937.

Tacitus. Germania. Übers., Erl. u. Nachw. von Manfred Fuhrmann, Reclam, Stuttgart, 1971.

The letters of Cassiodorus, a condensed translation oft he variae epistolae of Magnus Aurelius Cassiodorus Senator, London, 1886.

The Old English Orosius: The Old English Orosius, ed. By Janet Batery, Oxford: Oxford University Press, 1980.

Versus de vita Vincelini // Helmolds Slavenchrocnik. Dritte Auflage. Bearbeitet von Bernhard Schmeidler. Hannover, 1937.

Wandalia: Krantz A. Wandalia. De Wandalorum vera origine, variis gentibus, crebrisepatria migrationibus, regnis item, quorum vel autores vel euersores fuerunt, 1575.

Исследования

Горюнова/Плохов 2010: Горюнова B.M., Плохое А.В. Контакты населения Приильменья и Поволховья с народами Балтики в IX–X вв. по керамическим материалам // Археологические вести. 2010. № 17. СПб, 2010.

Мельникова 2001: Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи: новые находки и интерпретации. Тексты, перевод, комментарий. М., 2001.

Меркулов 2011: Меркулов В.И. Начало Руси по германским источникам: новая конкретизация научной проблематики // Начала Русского мира: Труды Первой Междунар. конф. 28–30 октября 2010 года. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр «Блиц», 2011.

Пауль 2014-1: Пауль А. Славяне в Центральной Германии // Русин [междунар. истор. журн.]. 2014. Nr. 1 (35). Кишинёв, 2014.

Пауль 2014-2: Пауль А. Норманизм как метод обоснования германского господства над славянами в немецкоязычной историографии первой половины XIX в. // Бартеневские чтения: Материалы науч. конф. по проблемам гуманитарных наук, посвященной 100-летию начала Первой мировой войны. Липецк, 2014.

Пауль 2015-1: Пауль А. Роксоланы с острова Рюген: Хроника Николая Маршалка как пример средневековой традиции отождествления рюгенских славян и русских // Исторический формат [Междунар. науч. журн.]. 2015. Nr. 1 [Электронный ресурс]. Электрон. дан. Режим доступа: http://histformat.com (дата обращения: 15.06.2015).

Пауль 2015-2: Пауль А. Древняя Англия. К вопросу о судьбе остатков племени англов в Ютландии в средневековье // Исторический формат [Междунар. науч. журн.]. 2015. Nr. 2 [Электронный ресурс]. Электрон. дан. Режим доступа: http://histformat.com (дата обращения: 15.06.2015).

Пауль 2015-3: Пауль А. Lex Angliorum. К вопросу об Английской марке Франкской империи // Исторический формат [Междунар. науч. журн.]. 2015. Nr. 3 [Электронный ресурс]. Электрон. дан. Режим доступа: http://histformat.com (дата обращения: 15.06.2015) (в процессе издания).

Седов 1970: Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1970.

Топоров 1966 а: Топоров В.Н. О балтийских элементах в гидронимии и топонимии к западу от Вислы// Slavica Pragensia VIII, 1966.

Топоров 1966 б: Топоров Б.Н. К вопросу о топонимических соответствиях на балтийских территориях и к западу от Вислы // Baltistica, I (2), Vilnius, 1966.

Топоров 1982: Топоров В.Н. Новые работы о следах пребывания пруссов к западу от Вислы// Baltistica, Vilnius, 1982.

Трубачев 1992: Трубачев О.Н. Языкознание и этногенез славян. № 4 // Этимология. 1988–1990. М., 1992.

Трубачев 2005: Трубачев О.Н. В поисках единства, М.: Наука, 2005.

Херрманн 1986: Херрманн Й. Ободриты, лютичи, руяне // Славяне и скандинавы. М.: Прогресс, 1986.

Andersen 2001: Andersen M. Slawen in Roskilde. Harc, 2001.

Beltz 1938: BeltzR. Rerik und Thrasiko. Zwei Namen unserer frühesten Geschichte // Mecklenburgische Monatshefte. Bd. 14. 1938.

Biermann 2009: Biermann F. Bootsgrab-Brandgrab-Kammergrab. Die slawischen Gräberfelder von Usedom im Kontext der früh– und hochmittelalterlichen Bestattungssitten in Mecklenburg und Pommern. Leidorf, 2009.

Bleile/Jöns 2006: Bleile R., JönsH. Zur Rekonstruktion der historischen Topographie und Infrastruktur des Handelsplatzes Menzlin an der Peene // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern. Jahrbuch 2005, 2006.

Bosau I. 1974: HinzH., Nellissen H.-E, Helmuth H., Prange W., Averdieck F.-R. Bosau I. Untersuchung einer Siedlungskammer in Ostholstein. Wachholtz Verlag, Neumünster, 1974.

Bosau II. 1977: Hinz H. Bosau. Untersuchung einer Siedlungskammer in Ostholstein. II. Die Ausgrabungen und Untersuchungen im Dorf 1971–1975. Wachholtz Verlag, Neumünster, 1977.

Bosau V. 1986: Gebers W. Bosau. Untersuchung einer Siedlungskammer in Ostholstein. V. Die slawische Burgwall auf dem Bischofswarder. Teil 2. Auswerung der Funde und Befunde, Wachholtz Verlag, Neumünster, 1986.

Bosau VI.1983: Hinz H. Bosau. Untersuchung einer Siedlungskammer in Ostholstein. VI. Die Grabungen auf dem Möhlenkamp von 1974–1979. Wachholtz Verlag, Neumünster, 1983.

Brather 2001: Brather S. Archäologie der westlichen Slawen. Berlin, 2001.

Brorsson 2010: Brorsson Т. The pottery from the early medieval trading site and cemetery at Groß Strömkendorf, Lkr. Nordwestmecklenburg. Wiesbaden, 2010

Corpus 1a: Donat P., Hermann J. Corpus archäologischer Quellen zur Frühgeschichte auf dem Gebiet der DDR (7. bis 12. Jahrhundert), 1. Lieferung, Tafelteil, Akademie-Verlag. Berlin, 1973.

Corpus 1b: Donat P., Herrmann J. Corpus archäologischer Quellen zur Frühgeschichte auf dem Gebiet der DDR, 1. Lieferung, Textband, Akademie-Verlag. Berlin, 1973.

Donat 1984: Donat P. Die Mecklenburg, eine Hauptburg der Obodriten. Berlin, 1984.

Donat/Fischer 1994: Donat P., Fischer R.E. Die Anfänge slawischer Siedlung westlich der Oder. Methodische Überlegungen zu Problemen aktueller archäologischer und onomastischer Forschungen // Jahrbuch für Bran-denburgische Landesgeschichte 45, 1994.

Donat/Reimann/Willich 1999: Donat P, Reimann H.,Willich C. Slawische Siedlung und Landesausbau im nordwestlichen Mecklenburg // Forschungen zur Geschichte und Kultur des Östlichen Mitteleuropa. Band 8, 1999.

Dulinicz 2006: Dulinicz M. Frühe Slawen im Gebiet zwischen unterer Weichsel und Elbe, Wachholtz, Neumünster, 2006.

Dusek 1983: DusekS. Geschichte und Kultur der Slawen in Thüringen. Weimar, 1983.

Ebbinghaus 1961: EbbinghausK. Die Hausmarken auf Hiddensee. Berlin, 1961.

Eichler/Witkowski 1985: Eichler E, Witkowski T. Das altpo-labische Sprachgebiet unter Einschluß des Drawehnopo-labischen// Slawen in Deutschland, Berlin, 1985.

Ericsson 1998: Ericsson I. Slawen in der süddänischen Inselregion // Müller-Wille 1998.

Eitel/Wiechmann 2000: Eitel P., Wiechmann R. Die slawische Fürstenburg von Dobin, Mecklenburg-Vorpommern in den Feldzügen des 12. Jahrhunderts // Chateau Gaillard 19, 2000.

Filipowiak 1989: Filipowiak W. Handel und Handelsplätze an der Ostseeküste Westpommerns // Bericht der Römisch-Germanischen Kommision. Darmstadt, 1989.

Fillipowiak/ Gundlach 1992: Fillipowiak W, Gundlach H. Wolin, Vineta – Die tatsächliche Legende vom Untergang und Aufstieg der Stadt, Hinstorff Verlag, Rostock, 1992

Fischer/Schlimpert 1971: Fischer R., Schlimpert G. Vorslawische Namen in Brandenburg // Zeitschrift für Slawistik 16, 1971.

Fomin 2006: FominA.V. Überblick und überregionaler Zusammenhang des Münzschatzes von Ralswiek – Originäre Münzstätten und chasarische Nachprägungen. Herrmann, 2006.

Foster/Willich 2007: Foster E., Willich C. Ortsnamen und Siedlungsentwicklung. Das nördliche Mecklenburg im Früh– und Hochmittelalter. Stuttgart, 2007.

Fries 2001: Fries H. Das Kammergrab von Usedom, Lkr. Ostvorpommern. Ein Vorbericht // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern, Jahrbuch 2000-48. Lübstorf, 2001.

Gabriel 1991a: Gabriel I. Starigard/Oldenburg und seine historische Topograpie // Müller-Wille 1991.

Gabriel 1991 b: GabrielI. Handel und Fernverbindungen // Müller-Wille 1991.

Gabriel/Kempke 1991: Gabriel I., Kempke T. Baubefunde // Müller-Wille 1991.

Gabriel/Kempke 2011: Gabriel I., Kempke T. Starigard/ Oldenburg. Hauptburg der Slawen in Wagrien. VI. Die Grabungsfunde. Einführung und archäologisches Material. Wachholtz Verlag, Neumünster, 2011.

Gerds 2011: Gerds M. Groß Strömkendorf bei Wismar. Ein Gräberfeld der frühen Wikingerzeit bei den Ostseeslawen und seine Beziehungen nach Norden // Archäologie in Schleßwig, 13, 2010. Wachholtz Verlag, Neumünster, 2011.

Hansen 2001: Hansen P.G. Die Slawen bei Saxo Grammaticus – Bemerkung zu den Gesta Danorum // Harc 2001.

Harc 2001: Harc O. (Hrsg.) Zwischen Reric und Bornhö-ved. Die Beziehungen zwischen den Dänen und ihren slawischen Nachbarn vom 9. bis ins 13. Jahrhundert, Stuttgart, 2001.

Harthausen 1966: Harthausen H. Die Normanneneinfälle im Elb– und Wesermündungsgebiet mit besonderer Berücksichtigung der Schlacht von 880. Hildesheim, 1966.

Herrmann 1985: Herrmann J. Die Slawen in Deutschland. Berlin, 1985.

Herrmann 2004: Herrmann J. Seehandelsplätze des 8. Jahrhunderts an der südwestlichen Ostseeküste und deren Hinterland. Eine Problemsicht, Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern, Jahrbuch 2003-51. Lübstorf, 2004.

Herrmann 2005: Herrmann J. Ralswiek auf Rügen, Teil 3: Funde aus der Hauptsiedlung. Schwerin, 2005.

Herrmann 2006: Herrmann J. Ralswiek auf Rügen, Teil 4, Der Silberschatz vor 850. Naturwissenschaftliche Untersuchungen. Versuch einer Bilanz. Schwerin, 2006.

Herrmann/Warnke 2008: Herrmann J., Warnke D. Ralswiek auf Rügen, Teil 5, Das Hügelgräberfeld in den «Schwarzen Bergen» bei Ralswiek. Schwerin, 2008.

Herrmann 2009: Herrmann J. Gräbergruppen und Siedlungstrukturen in Ralswiek im überregionalen Vergleich // Siedlungstrukturen und Burgen im westslawischen Raum. Langenweissbach, 2009.

Hill 1995: Hill Th. Von Konfrontation zu Assimilation. Das Ende der Slawen in Ostholstein, Lauenburg und Lübeck vom 12 bis 15 Jh // Slawen und Deutsche im südlichen Ostseeraum vom 11 bis 16 Jh. Wachholtz, Neumünster, 1995.

Hinze 1984: Hinze F. Pomoranisch-baltische Entsprechungen im Wortschatz // Zeitschrift für Slawistik. 1984. Bd. 29. Heft 2.

Jansen 1998: Jansen H.M. Die Svantevit-Figur aus Svendborg. Müller-Wille, 1998.

Jöns 2000: Jöns H. War das emporium Reric der Vorläufer Haithabus? // Bodendenkmalpflege in MecklenburgVorpommern, 1999-47. 2000.

Jergensen 2001: Jergensen B. Slawische Sprachreste in Dänemark // Harc 2001.

Keiling 1989: Keiling H. Eine wichtige slawische Marktsiedlung am ehemaligen Löddigsee bei Parchim// Archäologisches Freilichtmuseum Groß Raden, Museum für Ur– und Frügeschichte. Schwerin, 1989.

Kelm 2000: Keim R. Möllenholmen. Eine slawische Inselsiedlung des 11. Jahrhunderts in Schonen, Südschweden. Lund, 2000.

Kiersnowscy 1964: Kiersnowscy R. Wczesnosredniowieczne skarby srebrne z Pomorza. T. 2. Warszawa-WroclawKrakow, 1964.

Kiersnowscy/Kiersnowscy 1959: Kiersnowscy R., Kiersnowscy T. Wczesnosredniowieczne skarby srebrne z Pomorza. T. 1. Warszawa-Wroclaw, 1959.

Krahe 1943: Krahe H. Baltische Ortsnamen westlich der Weichsel // Ostpreußen. 1943. Heft 3.

Krahe 1964: Krahe H. Unsere ältesten Flussnamen. Wiesbaden, 1964.

Krogmann 1938: Krogmann W. Obodriti // Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen. Bd. 65. Göttingen, 1938.

Krogmann 1939: Krogmann W. Rerik // Mecklenburgische Jahrbücher. 1939. Bd. 103.

Kunstmann 1981: Kunstmann H. Zwei Beitrage zur Geschichte der Ostseeslaven. 1. Der Name der Abodriten // Welt der Slawen. 1981. Bd. 2.

Kühl 1962: Kühl F. Über die Herkunft und Bedeutung des Ortsnamens Parchim. Parchim, 1962.

Kühnel 1881: KühnelP. Die slavischen Ortsnamen in Mecklenburg // Jahrbücher des Vereins für mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. 1881. № 46.

Laur 1961: Laur W. Die Ortsnamen in Schleswig-Holstein mit Einschluß der nordelbischen Teile von Groß-Hamburg und der Vierlande, Neumünster, 1961

Laur 1979: Laur W. Nordgermanische Ortsnamen an der mecklenburgischen und vorpommerschen Küste // Aus tausend Jahren mecklenburgischer Geschichte, Köln, Böhlau, 1979

Laur 1992: Laur W. Historisches Ortsnamenlexikon von Schleswig-Holstein, 2. Auflage, Neumünster, 1992

Laux 1997: Laux F. Studien zur frühgeschichtlichen Keramik aus dem slawischen Burgwall bei Hollenstedt, Ldkr. Harburg // Hammaburg.Vor– und Frühgeschichte aus dem niederelbischen Raum. Folge 11. Wachholtz Verlag Neumünster, 1997.

Lehr-Splawinski 1939: Lehr-Splawinski T. Obodriti – Obodrzyce // Slavia Occidentalis. Poznan, 1939

Lisch 1846: Lisch G.F. Die doberaner Genealogie und die parchimsche Genealogie // Jahrbücher des Vereins für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. 1846. Bd. 11.

Lisch 1855: Lisch G.F. Über die Hausmarken und Loosen // Jahrbücher des Vereins für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. 1855. Bd 20.

Lisch 1856: Lisch G.F. Ueber die wendische Stadt Goderak // Jahrbücher des Vereins für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. 1856. Bd. 21.

Lisch 1858: Lisch G.F. Ueber des Wendenkönigs Niklot Enkel Kanut und Waldemar, Prizlavs Söhne // Jahrbücher des Vereins für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. 1858. Bd. 23.

Martens 2001: Martens V.V. «Slawische» Keramik in Schonen // Harc 2001.

Matthen 1938: Matthen W. Rerik, die Wikingerburg // Rostocker Anzeiger, 01.04.1938, Rostock

Much 1967: Much R. Die Germanen des Tacitus. Heidelberg, 1967.

Müller-Wille 1968/69: Müller-WilleM. Bestattung im Boot. Studien zu einer nordeuropäischen Grabsitte // Offa, Band 25/26. Neumünster, 1968/69.

Müller-Wüle 1991: Müller-Wille M. (Hrgs.) Strarigard/Oldenburg. Ein slawischer Herrschersitz des früheren Mittelalters in Ostholstein. Wachholtz Verlag, Neumünster, 1991.

Müller-Wille 1998: Müller-Wille M. Studien zur Archäologie des Ostseeraumes. Von der Eisenzeit zum Mittelalter. Wachholtz, 1998.

Müller-Wille 2011: Müller-Wille M. Zwischen Starigard/ Oldenburg und Novgorod. Wachholtz Neumünster, 2011.

Naum 2008: Naum M. Homelands lost and gained. Slavic migration and settlement on Bornholm in the early Middle Ages. Lund, 2008.

Neugebauer 1965: Neugebauer W. Der Burgwall Alt Lübeck. Geschichte, Stand und Aufgaben der Forschung // Neugebauer W, Laur W, Hatz, G., Nobis G., Köster R., Averdieck R. Alt Lübeck, ein Forschungsbericht, Offa 21/22. Lübeck, 1965.

Nosov 2001: Nosov E.N. Die vorgeschichte der nordlichen Rus' und Novgorod // Novgorod, 2001.

Novgorod 2001: Müller-Wille M., Janin V.L., Nosov E.N., Rybina E.A. (Hrsg.) Novgorod. Das mittelalterliche Zentrum und sein Umland im Norden Russlands. Wachholtz Verlag, 2001.

Osten 1978: Osten G. Slawische Siedlungsspuren im Raum um Uelzen. Bad Bevensen und Lüneburg, 1978.

Paddenberg 2012: Paddenberg D. Die Funde der jungslawischen Feuchtbodensiedlung von Parchim-Löddigsee, Kr. Parchim, Mecklenburg-Vorpommern. Reichert Verlag, Wiesbaden, 2012.

Popowska-Taborska 1998: Popowska-Taborska H. Szkice z kaszubszczynzny. Leksyka, Zabytki, Kontakty jezyko-we. Gdansk, 1998.

Poulsen 2001: Poulsen K.L. Slawische Elemente in den archäologischen Quellen Lollands und Falsters // Harc 2001.

Pöche 2005: Pöche A. Perlen, Trichtergläser, Tesserae. Spuren des Glashandels und Glashandwerks auf dem frühgeschichtlichen Handelsplatz von Gross Strömkendorf. Schwerin, 2005.

Pfeifer 1989: Pfeifer W. Woge // Etymologisches Wörterbuch des Deutschen. Akademie Verlag, Berlin, 1989.

Prinz 1967: Prinz J. Zur Frage slavischer Orts– und Personennamen auf süddänischen Inseln // Zeitschrift für slavische Philologie. Heidelberg, 1967.

Rüchhöft 2010: Rüchhöft F. Beitrag // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern. Jahrbuch 2009, 2010.

Rybina 2001: Rybina E.A. Die Beziehungen Novgorod im Ostseeraum // Novgorod 2001.

Sawicki 1937: Sawicki S. Über die lechitischen Ortsnamen in Süddänemark // Acta philologica scandinavica 38. Copenhagen, 1937.

Schall 1962: SchallH. Baltische Sprachreste zwischen Elbe und Weichsel // Forschungen und Fortschritte. Berlin, 1962.

Schall 1965: Schall H. Baltische Dialekte im Namengut Nordwestslawiens // Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiet der indogermanischen Sprachen 79, 1965.

Schall 1966: Schall H. Baltische Gewässernamen in Flußsystem «Obere Havel» // Baltistica II (1), 1966.

Schmidt 1984: Schmidt V. Lieps. Eine slawische Siedlungskammer am Südende des Tollensesees. Berlin, 1984.

Schmidt 1992: Schmidt V. Lieps. Die slawischen Gräberfelder und Kultbauten am Südende des Tollensesees. Lübstorf, 1992

Schmidt-Hecklau 2002: Schmidt-Hecklau A. Slawenzeitliche Funde im Kreis Herzogtum Lauenburg. Wacho-holtz Verlag, Neumünster, 2002.

Schoknecht 1977: Schoknecht U. Menzlin: ein frühgeschichtlicher Handelsplatz an der Peene. Berlin, 1977

Schoknecht 1987: Schoknecht U. Baggerfunde von der Kuhtränke bei Demmin // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern, Jahrbuch 32, 1987.

Schuldt 1971: Schuldt E. Die mecklenburgische Megalithgräber. Berlin, 1971.

Schuld 1985: Schuld E. Groß Raden. Ein slawischer Tempelort des 9 /10. Jahrhunderts in Mecklenburg. Berlin, 1985.

Skaarup 2001: Skaarup J. Guldborg – eine dänische Burg aus der Zeit um 1100. Archäologische Fallstudie über Angriff und Eroberung durch Slawen // Harc 2001.

Steinacher 2002: Steinacher R. Studien zur vandalischen Geschichte. Die Gleichsetzung der Ethnonyme Wenden, Slawen und Vandalen vom Mittelalter bis ins 18. Jahrhundert. Dissertation zur Erlangung des Doktorgrades der Philosophie aus der Studienrichtung Geschichte eingereicht an der Geistes– und Kulturwissenschaftlichen Fakultät der Universität Wien. Wien, 2002.

Steinhauer 1953: Steinhauer W. Wagrien // Beiträge zur Namenforschung. 1953. Bd. 4.

Steuer 1984: Steuer H. Zur ethnischen Gliederung der Bevölkerung von Haithabu anhand der Gräberfelder. Offa. Bd. 41. 1984.

Struve 1958: Struve K. Eine Steinstatue aus Ratzeburg // Lauenburgische Heimat. 1958. 21, Ratzeburg, 1958.

Strzelcyk 1998: Strzelcyk J. Zum Beginn der Überlieferung einer wandalischen Herkunft der Polen // Müller-Wille 1998.

Temme 1840: Temme J.D. H. Die Volkssagen von Pommern und Rügen. Berlin, 1840.

Thorndahl 1963: Thorndahl W. Slowianske nazwy miejsco-wosci w Danii // Scando-slavica. Copenhagen, 1963.

Trautmann 1948: Trautmann R. Die Elb– und Ostseeslavi-schen Ortsnamen. Teil II. Berlin, 1948.

Trautmann 1949: Trautmann R. Die Elb– und Ostseeslavi-schen Ortsnamen. Teil I. Berlin, 1949.

Trautmann 1950: Trautmann R. Die slavischen Ortsnamen Mecklenburgs und Holsteins. Zweite Auflage, Berlin, 1950.

Tummuscheit 2011: Tummuscheit A. Die Baubefunde des frühmittelalterlichen Seehandelsplatzes von Groß Strömkendorf, Kr. Nordwestmecklenburg. Reichert Verlag, Wiesbaden, 2011.

Udolph 1990: Udolph J. Die Stellung der Gewässernamen Polens innerhalb der alteuropäischen Hydronymie. Heidelberg, 1990.

Udolph/Casemir 2006: Udolph J., Casemir K. Die Bedeutung des Baltischen für die niedersächsische Ortsnamenforschung // Baltu onomastikos tyrimai, Gedenkschrift Alexander Vaganas. Wilnus, 2006.

Unverhau 1990: Unverhau H. Untersuchungen zur historischen Entwicklung des Landes zwischen Schlei und Eider im Mittelalter. Wachholtzverlag, Neumünster, 1990.

Vasmer 1934: VasmerM. Beiträge zur slavischen Altertumskunde. XIII. Die Wagrier // Zeitschrift für slavische Philologie, XI. Leipzig, 1934.

Vasmer 1939: VasmerM. Der Name der Obodriten // Zeitschrift für slavische Philologie, XVI. Leipzig, 1939.

Vasmer 1955: Vasmer M. Nochmals der Name Wagrien // Zeitschrift für slavische Philologie, XXIII. Leipzig, 1955.

Vogel 1972: Vogel V. Slawische Funde in Wagrien. Wach-holtz, Neumünster, 1972.

Warnke 1982: Warnke D. Bestattungssitten der slawischen Bevölkerung im Norden der DDR. In: Zeitschrift für Archäologie, 16. Berlin, 1982.

Wegewitz 1988: Wegewitz W. Rund um den Kiekerberg. Vorgeschichte einer Landschaft an der Niederelbe // Hammaburg. Vor– und Frühgeschichte aus dem niederelbischen Raum, Folge 8. Wachholtz Verlag Neumünster, 1988.

Wehner 2007: Wehner D. Wolin. Der frühgeschichtliche Seehandelsplatz Wolin und sein Umland: eine Studie zu Zentrum und Peripherie. Wachholtz, Neumünster, 2007.

Wiechmann 2006: Wiechmann R. Münzen und Münzfibeln aus der spätslawischen Burg Dobin in Flesenow, Lkr. Nordwestmecklenburg // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern, Jahrbuch 2005-53, 2006.

Wiertzichowski 1993: Wiertzichowski F. Untersuchungen zu den Anfängen des frühmittelalterlichen Seehandels im südlichen Ostseeraum unter besonderer Berücksichtigung der Grabungsergebnisse von Groß Strömkendorf. Wismar, 1993.

Wiertzichowski 1999: Wiertzichowski F. Eine frühslawische Siedlungsgrube mit Bernsteinperlenproduktion von Groß Strömkendorf // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern. Jahrbuch 46, 1999.

Wiertzichowski 2010: Wiertzichowski F. Der slawische Burgwall mit Vorburgsiedlungen von Parchim, Lkr. Parchim // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern. 57-2009, Lübstorf, 2010.

Witkowski 1970: Witkowski T. Baltische Ortsnamen westlich der Oder? // Donum Balticum. To Professor Christian S. Stang on the occasion of his seventieth birthday 15 March 1970. Edited by Velta Ruke-Dravina, Stockholm, 1970.

Wulf2000: Wulf C. Toponomastik und Sprachkontakt. Eine Untersuchung der slawischen und slawisch-deutschen Toponyme in Schleswig-Holstein. Wacholtz Verlag, Neumünster, 2000.

Приложение

Правители ободритов VIII–XII вв., известные по западноевропейским источникам

?-795 Витцан – король ободритов

(795?)798-809 Дражко – король ободритов. Дети: Чедраг. Совместно с ним правил Готтлаиб (по всей видимости, брат Дражко или удельный/племенной князь)

809-819 Славомир – король ободритов

819-821-? Чедраг Дражкович – король ободритов

?-844 Гостомысл – король ободритов

844/845-? *Рорик/Барух (предположительно) – король ободритов, либо два разных исторических персонажа, правивших в одно время, из которых происходивший из Вагрии Рорик был королём ободритов, а Барух – подчинённым ему князем, правителем Гамбурга

?-862-? Табомысл – король ободритов (БА)/ герцог (удельный/племенной князь) обдритов (ФА)

до 955–963/967 (986/987?) Након – король ободритов (ибн-Якуб), после 955 года вассал Германа Биллунга

963/967-983? Мстивой/Биллунг и Селибур (до 967?) – удельные князья ободритов, вассалы германа Биллунга. Дети Мстивоя: 2 дочери: Тове и Годика, сыновья Мечислав/Мечидраг/Мстислав (возможно, все 3 – разные личности, или же это разные записи имени одного человека) и Уто/Прибигнев

983-1018 Мечислав/Мечидраг/Мстислав – сын (или сыновья) Мстивоя/Биллунга

?-986/987-? Мечислав/Након/Седерик – удельные или племенные князья ободритов

?-986/987-1020-? Седерик

1018–1028 Уто (Прибигнев) Мстивоевич, Анатрог, ГНев – удельные или племенные князья ободритов. Дети Уто/Прибигнева: Готтшальк Прибигневович

1024/1028-1043 Ратибор, Анатрог, Гнев – удельные или племенные князья ободритов. Ратибор, возможно, был правителем всех ободритских земель во время изгнания Готтшалька

1044–1066 Готтшальк Прибигневович (первое правление в 1028 г.), правитель всех ободритских земель. Дети: Бутуй, Генрих

1066–1093 Круто – происхождение неизвестно, принадлежал к другой, по всей видимости, рюгенской династии. Другие князья его династии: Грин, отец Круто; также Раце и Рохель (оба упоминаются после смерти Круто)

1093–1027 Генрих Готшалькович – король ободритов. Дети: Мстивой, Вальдемар, Святополк, Кнут, Звенике

1127–1129 Святополк, Кнут, Звенике – сыновья Генриха, на короткое время короли ободритов

1129–1131 Кнуд Лавард – король ободритов из датской династии (родственник Генриха Готтшальковича)

1131-? Прибислав Бутуевич – князь Вагрии

1131–1160 Никлот – князь ободритской земли. Дети: Вартислав, Прибислав, Прислав

1160–1178 Прибислав – герцог Мекленбургский. Дети: Генрих Борвин I

1178–1227 Генрих Борвин I. (Буривой) Прибиславович – герцог Мекленбургский

Старигардские князья, правители старигарской земли: Рохель из рода Круто (без точной датировки, до 1150 г.), Тешемир (без точной датировки, упоминается в 1150 г.)

Страдания гамбургских мучеников (Вольфенбюттельский и Падеборнский списки)

Наиболее ранние из известных и введённых в научный оборот на сегодняшний день списков «Сказания» содержатся в двух рукописях. Более подробный список хранится в королевской библиотеке Брюсселя (Codex Bruxellensis No. 7503-18) и помещен в 283-страничном сборнике житий святых, под номером 32, на листах 201–208, под заголовком Passio sanctorum martirum Ebbekestorp quiescensium, que est kalendis Augusti («Страдание святых мучеников, покоящихся в Эбсторфе, которое имело место 1 августа»). Х. Хартхаузен датирует этот список концом XIV или рубежом XIV и ХУ вв. Рукопись была подарена в 1612 году иезуитской общиной города Падеборн, а во второй половине XVII века попала в библиотеку Антверпена, вследствии чего этот список и назван «Падеборнским». Текст рукописи состоит из четырёх частей, разделённых между собой инициалами. Следуя за издателем Х. Хартхаузеном, в русском переводе мы помечаем эти части римскими цифрами.

Вторая рукопись хранится в библиотеке герцога Августа в городе Вольфенбюттель (Codex Guelferbytanus No. 257 Helmst.) в 408-страничном сборнике религиозных трактатов и житий святых, предположительно попавшем из монастыря города Хеннинген в город Хельмштедт. «Сказание» помещено в этом сборнике на листах 379–383 под заголовком Historia martirum interfectorum in Hamborgh («История мучеников, убитых в Гамбурге»). Вольфенбюттельская рукопись (W) датируется Х. Хартхаузеном XV веком, а содержание этой рукописи в общем соответствует содержанию первых двух частей Падеборнской рукописи (P). Различающиеся фрагменты обоих рукописей приводятся параллельно. Перевод на русский язык выполнен И.В. Дьяконовым по опубликованному Х. Хартхаузеном (Harthausen 1966, S. 218–244) латинскому тексту (комментарии переводчика).

* * *

Начинается страдание святых мучеников, покоящихся в Эбсторфе, которое имело место 1 августа[12].

I.

Пусть святая мать церковь веселее, чем обычно, пропоёт, торжествуя, великому царю народов Христу о победном триумфе святых мучеников, в которых среди прочих милостей человеческого благоденствия воссияла, словно утренняя звезда, чистота искренней веры. Их славные заслуги и красота примерной жизни по праву хранятся ради вечной памяти в тайных хранилищах пергаментов. Они – светила звёзд, светильники среди тьмы, мученики Христовы, чья память будет достохвальным образом увековечена в настоящей истории, исповедники Христовы, которых свирепость языческой злобы осудила на двойную погибель в Германии, возле реки Эльбы. Кто может описать смелость тех, кого не смогли отвратить от твёрдости веры ни страх смерти, ни иное, что полагают славой этого мира? Кто не сострадает мученичеству таких мужей, которые ради бедного Христа стали из богачей бедными и скитальцами и подвергли себя всем опасностям? Пусть слава о них живёт вечно, а знаки их разнообразных добродетелей и достойные памяти заслуги пусть, словно звёзды, светят путникам в круге земном. Увековечить их выдающуюся память в книгах – почётно для писателей, славно для сказителей[13], пригодно для ваятелей и прекрасно для художников, с тех пор как они, честно сражаясь, оставили потомкам в блеске веры воинские заветы, обагрённые собственной кровью.

II.

носила плод во чреве, жестоко страдая. Затем, когда чрево разорвалось, она в муках окончила свою жизнь, родив чудовищного сына, который говорил и ходил и в расположении членов которого природа сильно погрешила. Ибо он был двуглавый, руки его выглядели, как ноги телёнка; у него были страшные глаза, и уши на одной из голов представляли образ ослиной упряжи; ноги у него были медвежьи, и он радовался, постоянно двигаясь и прыгая. Женщины и повивальные бабки, увидев этого монстра, оцепенели и позвали отца вместе со всей челядью. Отец же и все, кто там был, тревожась и скорбя о смерти жены, сетовали на такого рода врождённый порок природы; горе настолько притупило чувства каждого, что они стояли в беспамятстве с открытыми глазами, словно лишённые дара речи, и, утратив силы, глядели друг на друга. Тогда монстр, что появился на свет, страшным и необычным голосом закричал: «Мать моя умерла, и душа её отдана в пасти дьяволов, чтобы они вечно её терзали; она погребена в аду и отравлена горечью вечных мук». И прибавил: «Для спасения людей и во славу ангелов Иисус Христос, сын Божий, принял облик слабой человеческой участи, и не знавшая мужнего ложа Дева Мария, лилия девственности, родила его, словно луч света. И всякий, кто отринет эту веру, будет наказан лишением вечного света». Сказав это, он упал на землю на своё лицо и испустил дух. Тогда Барухт, герцог язычников, начал с великим рыданием оплакивать смерть жены и поверил, что вышеназванное чудо было совершено христианами при помощи магии; утратив людскую предусмотрительность, он, поддавшись жестокости, дал поручение своим служителям убивать всех, кто соблюдает в его округе христианский закон и почитает истинного Бога, подвергая их разным пыткам, каким захотят. И эти палачи, когда в них прорвалось наружу пламя старинной злобы, с преступной и отвратительной наглостью убивали, подвергая разным неслыханным мукам, всех христиан, каких могли захватить. О какая страшная гроза обрушилась на триумфальных воинов небесного чертога, когда не только взрослые подлежали смерти, но даже детский возраст, не знавший света, младенцы, визжавшие у живота матери, гибли от меча убийцы! Удивительны выдумки этого нечестивейшего тирана, ибо он с дьявольской изворотливостью свирепствовал ради исполнения прихоти, стремясь убрать из этого мира столь блестящие блага справедливости, а именно, эти невиннейшие создания, так чтобы даже следов христианства не осталось во всех соседних с Эльбой землях. Среди прочих кощунственных преступлений они разрушали церкви, предавали огню убранство и книги законов, а имения, выделенные на нужды небесных таинств, присваивали себе оскорбительным и незаконным образом.

Среди прочих видов мучений они с ужасающей бесчеловечностью вывели в Гамбурге из тюрем 60 пресвитеров вместе со многими христианами и, сбрив им волосы на головах поперёк, наподобие креста, на три дня выставили их на посмешище славянам; и те завершили своё славное мученичество, претерпев следующую казнь: палачи содрали скальп в местах названного бритья и в четырёх углах пробили головы святых кругообразными железными инструментами. Раны от такого рода инструментов были велики, кругообразны и, начинаясь со лба, затылка и обоих висков, соединялись в середине головы, так что по удалении инструментов открылся и остался оголённым головной мозг. Таким образом, связав им за спиной руки, а ноги подвязав к шеям лошадей, мучеников и исповедников Христовых без всякой жалости водили по отдельным славянским городам и весям поверх камней, пока они не были обезглавлены и, отдав душу Господу, не упокоились в Господе, погребённые в Гамбурге.

Тогда многие христиане, подавленные страхом смерти, отпали от христианской веры и подчинились жесточайшему языческому игу. Некоторые же из христиан, предприняв бегство в ночное время, спаслись от рук гонителей и, рассеявшись по разным провинциям, вели жизнь в изгнании и рассказывали прочим о случившемся.

А некоторые, придя в Рим, жалобным голосом поведали верховному понтифику, господину Бенедикту, о такого рода мученичестве и гонениях на христиан, сказав: «О святейший отец, мы, подавленные грузом печали и лишённые всякой радости, поспешили уйти в изгнание из отдалённых пределов святого христианства и, представ перед милостивым взором твоей святости, сообщаем тебе, что злосчастные язычники, чьих рук мы едва избежали, в поношение достоинству католической веры с диким неистовством совершили в Германии, по ту сторону Эльбы, гнусное преступление, а именно, убийство твоих христиан. Поэтому мы, о святейший отец, смиренно и со вздохами молим твою святость, дабы месть твоей праведной скорби (ибо ты по праву должен встревожиться из-за этого) так обрушилась на этих сынов беззакония, чтобы подобная злоба не нашла более столь безрассудных и преступных последователей. И если ты в соответствующих размышлениях не преклонишь к этому твоего сердца, то ощутишь, что все наши, живущие по соседству вокруг названных земель христиане вскоре точно так же подчинятся игу языческой порочности, и ты по необходимости должен будешь решать, какое лекарство применить к таким ранам святой матери церкви».

Когда господин папа услышал об этом, он был поражён страшным горем и, лишённый всякого утешения, посредством разных вздохов и стонов горько оплакал такого рода притеснение, совершённое против сынов католической веры, и, проведя совещание, в жалобных письмах просил христианнейшего императора Людовика о помощи в деле восстановления христианской веры в названных землях и мести за поруганную невинность. Известно, что император тогда с великим почётом и уважением принял письма и послов святейшего отца и, узнав по их содержанию о жестокости языческого преступления, попытался при помощи имперских сил исполнить волю и желание господина папы. Он разослал в разные провинции своих посланцев со своими письмами, запечатанными королевским перстнем, и, с их помощью призвав сиятельных мужей, герцогов, баронов, графов, рыцарей и вассалов при условии платы щедрого жалованья, в короткое время собрал славное войско из изысканнейших рыцарей и оруженосцев; с ним он собственной персоной пришёл в Рим, не отказываясь подвергнуть себя любым опасностям ради защиты христианской веры. А верховный понтифик, видя, что в этих христианах укоренилась такая твёрдость веры, восславил всемогущего Бога, почтительно принял императора с поцелуем мира, отеческим благословением и немалым утешением и по порядку изложил ему всю суть своего намерения.

А следующей ночью ангел Господень, придя с неба, явился им и, укрепив их в их благочестивом намерении, произнёс утешающие слова, говоря: «Я дан вам в стражи и защитники. Твёрдо идите и не бойтесь! По окончании ваших дел вы счастливо заслужите право быть украшенными славой цветущей отчизны». Затем папа Бенедикт, оставив императора Людовика в своих землях ради приращения христианской веры и набожности, лично выступил из Рима вместе с этими отборными воинами названного войска Христова и по истечении времени прибыл к реке Эльбе, где задержался на две недели, не переходя за Эльбу из-за того, что должен был собрать воедино войско, утомлённое тяготами такого пути. Папа имел в этом войске семерых епископов – Дитриха, епископ Миндена, Дудо, епископа Падерборна, Дрого, епископа Оснабрюкка, Додо, епископа Мюнстера, Аусфрида, епископа Утрехта, Римберта, епископа Гамбурга, Эрлольфа, епископа Фердена, семерых герцогов, 15 графов, а число прочих баронов, рыцарей и вассалов было неисчислимым.

Через две недели христиане, пройдя дальше за Эльбу, подошли к Гамбургу и, желая развязать войну против язычников, разбили палатки, мужественно приготовившись к бою; весьма набожно обратившись с молитвой к Господу, они сказали: «Помоги нам, Господи Боже, спаситель наш, и посвети нам из Рая, излив твой приятнейший свет, чтобы мы, поддержанные со всех сторон, напугали и внушили страх тем, которые нагло хулят твоё имя и с презрением отказываются почитать тебя, истинного Бога, дабы они, поражённые страхом перед тобой, признали тебя единственным Богом и не иным Богом, а тем, который живёт и царствует вместе с Отцом и Святым Духом во веки веков. Аминь».

Язычники же, убедившись в приходе христиан и узнав, что те с отважным ликом грозят им войной, были поражены сильным страхом, зная, что если христиане атакуют их мощной дланью, то им угрожает смерть, разрушение храмов, ниспровержение их идолов и позор вечного запустения; и они собрали совет, чтобы посовещаться о том, что им угрожает. Итак, когда собрался совет язычников, они стали говорить между собой: «Бедствия теснят нас отовсюду, и мы не знаем, что следует выбрать. Сближаться и встречаться с таким множеством людей не слишком безопасно для нас, а предлагать им битву – весьма опасно. Если же (чего не дай Бог!) мы подставим шеи под чужое иго, то сможем избавиться от этого ига лишь с огромным трудом и будем впоследствии нарушителями данной клятвы. Итак, кто предложит решение в этих безвыходных обстоятельствах?». Тогда один из старцев, водворив тишину, громким голосом произнёс: «О храбрейшие мужи, почто души ваши поддались такому тревожному унынию? Есть краткое и очень разумное решение и, если вы с ним согласитесь, то оно даст вам наилучший выход, избавив от надвигающейся беды. Если битва не может принести спасение, то нынче полезно отступить. Итак, обратимся к смиренному миролюбию и постараемся прибегнуть к кротости просьб, дабы лаской победить тех, кого не можем победить силой оружия. Не будем предпринимать в отношении них тяжёлые действия, которые нам не по силам, но воспользуемся хитростью и уловками, при помощи которых часто достигается то, что, казалось, нельзя совершить силой. Ибо вы знаете, что кротость ошибочных убеждений этого народа требует открыть лоно братской любви для тех, кто жаждет милости их Христа и веры, и предать вечному забвению прегрешение того, кто покаялся. Так вот, мы можем, притворно изобразив скорбь, как если бы мы хотели принять христианскую веру, написать их предводителю в наших письмах следующее: «О святой отец, мы погрешили, сбились с пути истины и, совращённые лживыми и вероломными советчиками, пролили невинную кровь христиан. Из-за этого ты, движимый праведной скорбью, по праву ищешь нашей погибели. Но прости нас, святой отец, и в благочестивом размышлении позаботься о славе и приращении христианской веры, ибо ты – тот, кому святость оставила славу прощать. Мы готовы принять спасительнейшее соблюдение святейшего католического закона, согласно твоему святому наставлению, и все стремимся принять таинство крещения и смешаться с толпами христиан. Мы также желаем, чтобы твои верные в наших лагерях и в наших владениях были одарены нами. Мы будет твоими слугами и впредь ничего против нерушимых установлений христианской веры не совершим». Когда это будет устроено таким образом, они без сомнения обрадуются и пощадят нас, и мудрость этого решения тем самым одержит верх над их простотой, которую они почитают хитростью, а затем по предложениям других советчиков дары судьбы улыбнутся нам в виде победы». Язычники, преисполнившись радости, сказали в ответ: «Благословен ты в наших богах! Благословен и здрав твой совет, который ты произнёс пророческими устами, и мы безотлагательно всё сделаем, согласно ему».

Итак, язычники послали из своего лагеря письма к папе, коварно прося о мире и милости, согласно вышеупомянутому предписанию. Письма были представлены господину папе Бенедикту, и он, увидев их и прочитав, обрадовался сверх меры, и, хотя собирался причинить им вред, всё же, побуждаемый милосердием, удержал жестокость бича и, поднявшись к ним с радостным лицом, как милостивый утешитель, по долгу обычной доброты, в голубиной простоте и не ведая об их скрытой злобе, от чистого сердца принял их в свою милость, сказав: «Да возобновится у всех верных Христовых радость оттого, что без испытания смертью и пролития крови, но одной лишь угрозой меча страха Божьего столько душ подчинилось нашей власти, чтобы стать приобретением Божьим».

Итак, заключив мир, христиане пришли в Гамбург, где девицы и женщины из языческого лагеря организовали им встречу и ядовитыми языками увлекали христиан демонстрацией духовного почтения. И огромное множество язычников, выйдя навстречу господину папе, с поддельной радостью и жёлчными сердцами кричали: «Ты пришёл, свет понтификов, со своим славным войском, и мы верим, что вместе с тобой к нам пришёл и Иисус Христос, сын Божий, искупитель наших душ. О святейший отец, дабы наступающая ночь не застала нас в состоянии прежнего безобразия, мы просим крестить нас как можно скорее!». Господин папа тут же одарил их таинством крещения и, явив своим воинам радостное лицо, сказал: «Какую хвалебную песнь мы споём Господу Богу, который обратил языческие народы от их неверности к признанию истинного света? Пусть возрадуется святая мать церковь столь удивительному промыслу нашего Спасителя, ибо благодаря дару Его удивительной щедрости мы увидели себя возвеличенными в чужих землях за столь короткое время. Итак, после таких благодеяний, которые нам оказало божественное величие, мы просим у милости Божьей, чтобы те, кто подчинялся игу дьявольского служения и кого до сих пор совращали несведущие правители, примирились с Богом и, укрепившись благодаря благочестивым усилиям в краеугольном камне, который есть Христос[14], спаслись от грехов и преуспели в приращении добродетелей». Затем христиане уничтожили святотатственные обряды идолопоклонства этих земель и начали восстанавливать Гамбургскую церковь и другие церкви в прилегающих селениях. А тем временем, те лживые неофиты, которых терзала еретическая проказа, отрядили в Штаргард и Штеттин к своим товарищам посланцев с письмами такого рода: «Из-за твёрдой уверенности в вас и ради спасения всего нашего края, мы, по праву боясь, как бы не произошло полного уничтожения нашей общины, после того как силы наши иссякли, сделав вид, приняли крещение и подчинились власти христиан, которые замышляют далее разными способами подчинить рабству наши земли. Но, чтобы обмануть хитрость хитростью и чтобы те, кто облачился в чужую красу господства над нами, постыдно пали и вместо прибыли, которой они пришли насытить свою алчность, понесли ущерб, мы прибегли к следующему хитроумному плану. В ближайший их праздник, который они называют «у вериг Петра», их папа будет лично служить в Гамбурге мессу, и все христиане соберутся там на этот праздник, будучи безоружными и в чистоте своей набожности. Тогда вам самое время прийти в огромном количестве, вооружёнными и внушающими трепет, и насколько можете мощной дланью отомстить за такую дерзость, ибо ваше прибытие нужно нам в таком виде для сокрушения христианства. И тогда будет очевидно, что наши силы возьмут верх над этими безоружными, чтобы как вступление было для них приятным, так уход стал тернистым». Когда такого рода письма были рассмотрены, [в души] язычников проникло утончённое безумие[15] варварской страсти и гнуснейшей жажды проливать христианскую кровь; ввиду этого они поспешно собрались и, облачившись в свои доспехи, выступили в путь по направлению к Гамбургу, ибо в них пробудилась бешеная страсть к тому, чтобы свирепствовать против христиан.

Итак, когда настал день святого Петра в веригах, все христиане смиренно и набожно, с миролюбивым и благодарным Богу поведением собрались для святого таинства мессы в Гамбургской церкви, в которой верховный понтифик приготовился для торжественного служения мессы, в то время как кардиналы и епископы стояли рядом с ним. В третьем часу язычники пришли в Гамбург, и некоторые из христиан, стоявшие у ворот церкви, узнав об этом, спросили некоторых недавно крещённых, для чего собралось такое множество народа. И те, отвечая с льстивой угодливостью, сказали: «Они – наши земляки, которых неведение, как и нас, вело до сих пор кривой тропой; они пришли креститься, ибо также жаждут христианской веры». Между тем, ангел Господень явился верховному понтифику и сказал: «Вот, Господь призывает тебя и весь твой народ для получения вечных венцов». С этими словами ангел тут же исчез. Услышав это, господин папа упал на лицо своё и стал молиться, говоря Господу Богу: «Господи Иисусе Христе, сын Давидов, ты, который являешься истинным Богом и творцом зримых и незримых, по желанию которого мы стали скитальцами, пришли в эти отдалённые земли и готовы ныне умереть за твою веру, услышь наши молитвы и сделай так, чтобы все, кто с искренней набожностью и сокрушённым сердцем призовёт в этом месте имя твоё и Преславной Матери Твоей, Девы Марии, и вспомнит о нашем мученичестве, заслужили право избавиться от всех бедствий и мучений и быть услышанными в своих справедливых просьбах».

Ангел тут же снова явился ему и сказал: «Поверь мне, твоя молитва услышана. Пусть будет в мире твоё сердце, ибо сегодня ты вместе со своими людьми взойдёшь в небесные чертоги». И вот, один из христиан, который сидел у ворот церкви, сообразил, что язычники, вступив в город Гамбург, жаждут христианской крови; войдя в церковь, он громко закричал: «О святейший отец, пришло множество язычников, и они стремятся вооружённой рукой убить тебя и твоих людей. Беги и спасай себя!». Христиане, услышав это, были поражены страхом, и их сердца наполнились из-за страха смерти великими скорбями и жестоко сокрушались. Добрый папа оглядел печальные души благочестивым взором и, стоя у алтаря, тут же обратился к народу и подал ему спасительное лекарство в таких словах утешения и поддержки: «Сегодня день нашего спасения, ибо в этот день Христос спасёт свой народ от его грехов; в доказательство этого я сообщу вам небывалую радость: сегодня Бог послал ко мне своего ангела, который сказал мне: «Вот, Господь призывает тебя и весь твой народ для получения вечных венцов». Так что будьте храбрыми мужами и задумайтесь о конце жизни, к которому нас уже давно влекла струящаяся череда дней. Глупо теперь бояться и из-за стремления избежать угрожающей нам опасности смерти, драгоценной в глазах Бога, потерять славу вечного почёта и ожидать гибельного приговора перед высшим трибуналом. Итак, пусть уйдёт всякий страх в годину, которая вот-вот нагрянет, и пусть удалится прочь всякое упорство превратного мнения. Ободритесь, наследники царствия небесного, и приготовьте сердца ваши для Бога, дабы не нашлось в нас ничего беспутного и полного соблазна, но в страдании принесите плод Господу. Сегодня за небольшое пролитие крови вы обретёте огромное небесное сокровище и станете соучастниками небесного воинства». Утешив их таким образом, он дал всем благословение, говоря: «Пусть благословит вас Господь Иисус Христос вечным благословением, и пусть ангелы Его хранят вас и приведут ваши души пред взором Его на небеса, где Он царствует вместе с Богом Отцом и Святым Духом в вечности». И весь народ ответил: «Аминь».

И вот, когда они ответили таким образом, неофиты, коварные и безрассудные нарушители данной им веры, из-за самонадеянной и отвратительной злобы обратившиеся к блевотине прежнего безобразия, вооружённой толпой ворвались в церковь вместе с язычниками, которые пришли в это место мира, прервали богослужение и в неистовстве и страшной яростью набросились на христиан, крича: «Пусть воспрянет закон наш, смертельно раненый христианами ради того, чтобы беззаконно пользоваться чужими налогами, и пусть погибнут от карающего меча все, исповедующие фальшивую и пагубную христианскую веру». «Горе вам, христианам! – говорили они. – До сих пор вы без опаски воевали, ибо никто вам не сопротивлялся, и вы грозно приписали [захват] наших земель своей славе; теперь же всем, кто посмотрит, будет прекрасно видно, какими вы хотите быть воинами».

Сказав это, они с врождённой свирепостью привычной тирании стали протыкать христиан копьями и убивать иными мучительными способами, так что от третьего часа до заката солнца почти все христиане, которые пришли на ту сторону Эльбы, были повержены, за исключением немногих, которых язычники хотели увести в знак победы в те земли, откуда пришли. Убитых же было почти 6000 человек обоего пола. Во время страстей святых мучеников в небе был слышен ангельский голос, со спасительным очарованием ободрявший тех, кто терпел муки, и говоривший: «Стойко обезоруживайте терпением жестокость бессильных тиранов, не бойтесь быстрых и мимолётных мук, ибо имена ваши прочно записаны в книге жизни и вас ожидает венец Рая небесного».

Многие из язычников, слыша это, обратились к Господу нашему, Иисусу Христу, и, в это же время радостно приняв венец мученичества, сподобились в собственной крови омыться от мерзости преступлений. Смотрите, как лукавство злодеев победило силу добродетельных мужей, когда они коварно просили о таинстве святого крещения, и как терпение святых обезоружило тиранию безжалостных людей. То, что христиане были чрезвычайно набожны, щадя злодеев и из-за угодливости хитрецов, окутанной мглой вероломства, обращая в милосердие веление справедливейшего рассудка – карать смертью негодяев, подтверждает пролитие такого количества крови, что из-за потоков крови мучеников улицы в Гамбурге окрасились в розовый цвет, так что при обычном переходе улиц язычники скакали на своих конях по кровавокрасным ответвлениям рек до самых их колен, а одежды убитых мучеников, щиты и обломки сломанных копий стремительно уплыли по ним в естественное русло Эльбы.

Язычники же, утолив пагубную страсть такого рода кровопролития, в знак победы, как было сказано, увели с собой из Гамбурга в Штаргард некоторых благородных мужей из числа христиан, которых оставили в качестве пленных, вместе с многими головами, отрезанными от тел поверженных. Головы мучеников, привезённые в память о такой победе, они разместили на вершинах городских стен, а невинных пленников бросили в ужасающий мрак казематов и жестоко мучили их там двойной стражей и тяготой железных оков, запрещая давать им есть, чтобы те, измученные длительным заточением и голодом, испустили дух. Но ангел Господень, пока виновники вышеназванного злодеяния ничего не знали, в изобилии подавал им всё, что было нужно для жизни. Итак, гамбуржцы остались в своём неверии, до основания разрушили церкви, которые христиане возвели Богу, и, терзая, убивали всех христиан, каких могли захватить.

И вот, истинное предание гласит, что когда пришло время Рождества Господа нашего Иисуса Христа, в замке Штаргарда в самую ночь Христову произошло следующее чудо: кристальное сияние озарило огненным светом и сверкающим блеском небесной красоты головы святых мучеников, и ангелы Божьи созвучными голосами распевали прекрасные симфонии со сладкоречивыми отзвуками разных мелодий, сотрясая небо громовым: «Слава Богу в вышних». Когда стражники, охранявшие замок, услышали это, то были поражены сильным страхом и, разбудив сеньоров замка со всей челядью, сказали: «Быстрее вставайте и вы увидите неслыханные чудеса». Когда те поднялись и оказались посреди замка, то увидели, что всё, о чём им рассказали стражники, правда, и ангельское сияние так устрашило лучами своего света их недоумённые взоры, что они, словно сойдя с ума, стояли, робкие и трепещущие, не считая славу такого знамения никчемной. Затем один из них сказал: «Из-за того, что это не могло произойти естественным образом, нет никаких сомнений в том, что сверхъестественное знамение такого рода вызвано богами.

Итак, моё разумение полагает, что если открыть темницу и вывести пленных (если из них ещё кто-то жив), которые говорили, что те, вокруг голов которых всё это происходит, как мы видим воочию, святы с тех пор как их обезглавили, то они, возможно, расскажут нам, что это за знамения, чуждые нашим обычным явлениям, которые смутили наши умы великолепием таких чувственных образов». Итак, мужей Божьих вывели из казематов и спросили о причине такого чуда. И те ответили, говоря: «О вы, уклонившиеся от света и лишённые добродетелей, назовите себя счастливыми, если ваши души, несмотря на то, что вы являетесь соучастниками совершённого преступления, направляются небесным правителем, от которого пришли подобные таинства знамений.

Подумайте над такими предвестниками вашего спасения, которые совершаются для утешения святых, коих вы зарезали окровавленными мечами. Это – небесные чудеса, которые с точки зрения разума заставляют считать ничтожными преходящие блага; в этом сиянии, которое с трудом может различить глаз смертного и которое, как вы видите, окружает головы святых, пребывают сонмы ангелов, коим прибавилось радости от прибытия товарищей, которые благодаря пальме мученичества получили места в небесном чертоге и тотчас же заслужили сияние в хоре избранников Божьих, словно золотые созвездия. Итак, условие вашего бытия, коему присуще то свойство, что вы не знаете того, чего не испытали, и отвращаетесь от того, что испытали, вещь непостоянная. Где незыблемость вашей удачи, которой вы лишаетесь, умирая, когда вас разрушает скоротечное время? Так обратитесь же к Господу, оплакав содеянное, и вы будете спасены, и доставите ангелам Божьим обычную радость, которую они обычно получают по поводу тех, кто совершает покаяние». Язычники сказали им: «Мы признаём, что вы сказали достаточно о явлении этого сияния, но что вы скажете о том пении, которое мы слышали?». Христиане им: «Это – та радостная песнь, которую ангелы поют в ночь, когда Христос родился во плоти от Девы Марии, и благодаря которой мы ныне удивительным образом и сверх меры утешены». После этих слов сияние исчезло, и ангелы Божьи, с радостью распевая псалмы, удалились.

Тогда язычники, переговорив между собой, сказали: «Вот, мы слышали, как они, оказавшись в тяжких и весьма мучительных оковах и в ужасающем мраке темницы, получали от своих ангелов удивительные сверх меры утешения и не обессилели за столько времени от недостатка пищи, но, украшенные свежим и прекраснейшим цветом лица, не боясь никаких мук, говорят с нами с такой, как вы слышали, дерзостью; если бы они не обладали колдовскими знаниями, при помощи которых без всякого сомнения вызвали сегодняшние явления на глазах у таких мужей, в руках которых находится их жизнь, то не изрекали бы подобных взысканий, но, напротив, утратили бы ретивость всякого красноречия. Веский довод, вытекающий из того, что они завидуют чужой удаче (это подтверждают слова, которые они произнесли), показывает, что они – и не праведные мужи, и не почитатели Бога. Так вот, благоразумно будет казнить их смертью, чтобы они не обманули нас, как гамбуржцев, своими измышлениями и овечьими шкурами, под которыми скрывают волчьи души». И герцог сказал в ответ: «Пусть их снова отправят в заточение, чтобы мы увидели, смогут ли их ангелы, которые умеют входить в тюремные покои ради их утешения, освободить их также из наших рук и от железных оков, а затем, если могущества ангелов будет недостаточно, пусть насладятся особыми привилегиями, ибо они станут святыми, как и их товарищи, которые, судя по их словам, стали святыми посредством смерти и чьими преемниками они станут, претерпев те же муки».

Но христиане сказали: «Почто вы ищите в нас разные поводы и причины, по которым вы собираетесь законно или беззаконно нас погубить? Магией мы не владеем, но веруем в Господа нашего Иисуса Христа и с благоговением просим у Него избавить нас из ваших рук». Затем христиане вновь были заключены в темницу. Но Бог, услышав молитвы своих святых, наслал десять казней фараоновых, которыми Он карал египтян, на всю землю славянскую. Славяне же, подражая непреклонности фараона в упорном высокомерии ума и духе злобы, не слишком заботились о такого рода строжайших предостережениях; когда же тягость начавшихся кар беспрерывно усиливалась, правитель Штаргардской страны, призвав советников и старейшин земли, сказал им: «Не считаете ли вы, что настоящая напасть пришла на нас и на наш народ из-за удерживаемых христиан? Ведь на памяти людской с давних времён никогда ничего подобного не было в этих землях. Мой совет – убить их, и тогда напасти прекратятся». Советники ответили ему: «Господин!

Они – в твоей власти, так что твори суд по своей воле, и делай то, что тебе кажется правильным». Той же ночью явился ангел Господень и открыл ворота тюрьмы, сказав им: «Вставайте и уверенно идите! Ничего не бойтесь, ибо я ослеплю ваших врагов и гонителей, дабы они не увидели вас и не помешали вам; и унесите с собой головы святых, расположенные на вершинах стен. Ибо я дан вам в охранники и защитники, чтобы идти вместе с вами и быть впереди вас во все ваши дни». Услышав это, христиане без колебания поверили словам ангела; и, когда они поднялись, кандалы спали с их рук и они свободно ушли; поднявшись на стены замка, они взяли головы святых, в то время как никто им не возразил, и принесли их вместе с собой в Гамбург, а ангел, как проводник, шёл впереди. По всей славянской земле разнеслась слава о том, что ангел Господень освободил христианский народ из запертых тюрем и из железных оков.

А язычники в Гамбурге, видя это, стали предпочитать христианский обряд поклонению всем идолам, и те, кого столько времени опутывали дьявольские сети и водила слепота невежества и неверия, приняли Христа и начали с искренней набожностью и усердными заклинаниями от всего сердца призывать их к себе, ибо они, мол, хотят последовать по стопам святых ради имени Христова и, прежде чем отказаться впредь от христианской веры, желают терпеливо перенести всякое поношение посредством тысячи смертей; и таким образом они весьма охотно приняли святых мужей с мощами.

По прошествии некоторого времени святые, которые освободились из плена, выкопали примерно третью часть мощей святых, погребённых в Гамбурге, и нагрузили ими множество повозок, желая отвезти названные мощи в Рим и другие места, откуда происходили святые мученики.

своём[16]

III.

К императору Людовику, сыну короля Карла, был отправлен посол от христианского народа, за которым он следовал с огромным войском на границе с язычниками, имея в свите папу Бенедикта, семерых епископов – Дитриха, епископ Миндена, Дудо, епископа Падерборна, Дрого, епископа Оснабрюкка, Додо, епископа Мюнстера, Аусфрида, епископа Утрехта, Римберта, епископа Гамбурга, Эрлольфа, епископа Фердена, семерых герцогов, пятнадцать графов; славяне, не выдержав их мощи, выслали вперёд послов, просивших о мире, но, когда был дарован мир, напали и разными смертями перебили возлюбленный Богом народ. Христиане собрали трупы и свезли их для погребения в Эбсторф. А язычники, не знавшие Бога, некоторых увели в плен и заточили в темницу; кроме того, они множество голов убитых мучеников насадили на колья и прикрепили в знак победы к зубцам поверх городской стены в городе, который зовётся Штаргард, по иному – Данцеке. И, хотя они были выставлены птицам, всё же благодаря попечению Бога, чьё промышление об избранных его[17], они со дня своего мученичества, то есть 1 августа, до Рождества Господнего, оставались нетронуты дождём и зноем. Были там три зубца, к которым головы не были прикреплены. Язычники, сокрушаясь об этом, послали людей, чтобы те принесли три головы, и они бы ещё сильнее радовались, когда все места будут заполнены головами убитых. В канун Рождества Господнего те явились, принеся головы, и, в то время как их присоединяли на посмешище к прочим головам, те, которые были там со дня святого Петра, словно радуясь, что те, кого они имели товарищами в мученичестве, выставлены на позорище вместе с ними, запели хвалебную песню, которую в народе называют Хервис.

IV.

И вот, посреди святейшей ночи Рождества Господнего яркое сияние небесного света озарило это место, и стало слышно, как головы поют ангельский гимн «Слава Богу в вышних» и приятным благозвучием возвещают радость самой избранной ночи. Хотя новость эта и вызывает удивление, но не является невероятной, ибо Господь, который может всё, совершая знамения и меняя чудеса, соизволил этим необыкновенным чудом прославить заслуги своих мучеников. Итак, стражники, которые охраняли тюрьму, поражённые этим чудесным знамением, разбежались, рассказав обо всём тем, которые были в городах. По этой причине король города явился со своими людьми, и они, лично увидев яркий свет и услышав небесное пение, хотя и являлись врагами христианского имени, сделались всё же свидетелями божественной силы. Король, выведя тех, кого посадил в темницу, спросил у них о том, что именно он видит и слышит. И те сказали, что это – та ночь, когда сын Божий родился во плоти от Девы Марии ради искупления человеческого рода и ради славы Его достопамятные деяния благодарят небо и землю. Но враг истины, не приняв их свидетельства, вновь велел заточить их в темницу и, в то время как они взывали к Господу, бездна милосердия позаботилась о бездне несчастья, то есть о тех, кто ради Него был посажен в темницу, и Он в отмщение за своих друзей, которые были в оковах, поразил врагов своих в тыл[18], согласно урону, который понесли филистимляне. Тогда король, вынужденный несчастьем своим и своих людей, склонился к покаянию, и то, чего не могли добиться чудеса, явленные свыше, добилась рука, простёртая Богом. Ибо, выведя затворников, он отдал им головы и велел уходить, куда те захотят. Тогда те с радостью пошли домой и, унося с собой небесное сокровище, направились в то место, где, как они знали, собраны в кучу тела святых; таким образом благодаря благочестивой набожности верующих досточтимые останки святых мучеников были привезены к прочим телам святых и погребены в Эбсторфе, в месте незначительном и не вполне подобающим их заслугам, где они и покоятся, разделённые на четыре части.

Однако место упокоения мучеников в течение долгого времени оставалось для всех неизвестным, пока при содействии Бога оно не было чудесным образом открыто благодаря откровению святых. Так вот, в день почитания святых некие собравшиеся в путь дамы, придя в место этих мощей, наткнулись в дороге на препятствие, так что повозка замедлила ход, раздался треск, и они вынуждены были остановиться, словно напоровшись на камень. Удивляясь, что могло им помешать, они стали с тщательной заботой выискивать такого рода препятствие и, когда дёрн благодаря откровению Господа приподнялся, увидели, что из земли сочится свежая кровь; поняв, что там погребены тела мучеников, они набожно их почтили.

Чтобы открыть своих мучеников, Господь прибавил ещё одно чудо. Некий преданный Богу муж по имени Октерик, живший в деревне, прилегающей к гробнице святых, под названием Штадорп, во время заутрени имел обыкновению посещать пороги святой церкви. И во мраке, когда ничего не было видно, он узнал благодаря зажжённым светильникам место упокоения святых, ибо оно было озарено ярким светом. Таким образом место это было найдено вторично.

По соседству с гробницей, в южной стороне, стоял дом, который уничтожался молнией, когда разражалась гроза. Его часто отстраивали, но молния опять его разрушала. Поскольку верующие видели, что небесный свет часто озаряет это место, стало очевидно, что Господь славы[19] хочет прославить на земле то, что он возвысил на небесах. Таким образом дом этот впредь было запрещено восстанавливать под угрозой анафемы. Так место это было обнаружено в третий раз.

Жил в те времена доброй памяти муж по имени Метерик, который в первую часть ночи с волнением и набожностью устремился в церковь. Когда он подошёл к гробнице названных мучеников, то услышал поющий хор ангелов. Привлечённый этим очарованием голосов, он стоял ошеломлённый и дивился тому, что слышит, в то время как все были охвачены сном. Глядя издалека, он увидел, что вся часовня освещена ярким светом; подойдя поближе, он, открыв двери, вошёл, узрел множество зажжённых светильников, услышал хор поющих псалмы, но никого не увидел. Ибо Бог, который содержит в себе все источники удивительного света, явил это зрелище, и таким образом место это пользуется немалым уважением. И если кто-либо, отягощённый неким недугом, приходит туда помолиться, он получает покровительство. Мы слышали это от некоторых достойных доверия людей, которые знали многое из старины прежних времён, что мы также сочли необходимым увековечить, как достойное памяти, во славу Спасителя и к прославлению мучеников Христовых.

Пострадали же святые мученики в городе Гамбурге, 1 августа, при верховном понтифике Бенедикте, стоявшим тогда во главе святого апостольского престола, в правление благочестивейшего Людовика, сына светлейшего короля Карла.

Итак, в 1243 году от воплощения Господнего, мощи святых мучеников мироточили в день их страстей; мироточение началось на восходе солнца и продолжалось почти до четвёртого часа. Мы были там и, распевая псалмы, при искреннейшем изъявлении благодарности, излитом в слезах, все были духовно помазаны этой наднебесной жидкостью.

Аббат Ильценский был там со своими людьми как очевидец и является тем верным, который доставил своей церкви напоминание от того святого миро, которое подал нам царь царей, богатый для всех[20] не в малой степени, но в избытке, в присутствии духовных и мирян, которые собрались в праздничный день, когда милосердие Божье не обмануло ничьи взоры, дав явно узреть мироточение этого святого миро. Некоторые всё же, как то свойственно человеческой тупости, не веря, что эта святая влага дана свыше, утверждали, что её скорее следует считать росой. Но Господь не потерпел, чтобы дар Его доброты был омрачён сомнением, устранив его в самый день их страстей, ибо заставил святые мощи мироточить на глазах у сбежавшегося народа в полдень, когда солнце палило, а именно, в тот час, когда роса пропадает, как то всем известно.

Однажды, в день блаженного Петра шёл сильный дождь, и Господь по своему обыкновению прославил своих святых мироточением их мощей, в то время как все стояли рядом и видели это чудо. Был среди них некто по имени Эккехард, из ордена братьев миноритов, весьма преданный Богу. И, в то время как все были в замешательстве из-за дождя, который лил, как из ведра, он намочил во влаге фитиль, который держал, и, убрав обратно, вставил в свечу и она горела, пока фитиль, что был намочен, не сгорел целиком. Настоятель Хелрик, не слишком веривший в это чудо, взяв кадильницу, налил святое миро и оно горело, словно оливковое масло. Так верный Господь устранил всякое сомнение по поводу своих дел. Благословенна слава Господа, который чудным образом прославил святых мучеников, чью славу мы не слышали, но видели, и руки наши прикоснулись к благодати, которая дана нам. Возрадуемся и мы, у которых святые мученики милостиво поручили хранить в недрах свои досточтимые мощи. В настоящее время мы счастливо сделались их сотоварищами и, как надеемся, должны быть ещё счастливее приняты в соучастники будущей совершеннейшей радости по милости того, кто называет несуществующее, как существующее[21].

Во времена господина Манегольда, который был настоятелем каноников в Эбсторфе, сгорела Минденская церковь. Её семь раз восстанавливали, но затем её вновь уничтожал огонь. Тогда минденцы, отправив послов, обратились к главам нашей церкви с просьбой взять большую плату и отдать им тело их епископа, а именно, блаженного Дитриха, чтобы он был им защитой в такой опасности. Но те все, никоим образом не соглашаясь, громко негодовали, ибо среди стольких тысяч невозможно было узнать одного. И даже если бы его узнали по лицу и по имени, они никоим образом не оставили бы сокровище, которое было погребено у них по Божьему решению, а именно, для их величайшей пользы. Итак, посланцы, ни с чем вернувшись домой, вышли к народу в немалом замешательстве. И, хотя желание их не сбылось, они, стремясь всё же возвысить своего покровителя великолепной почестью, пусть и заочно, изготовили серебряный монастырь, украшенный по образу руки красивым венком, поставив перед алтарём священника, а сбоку – серебряную башню и пономаря, как бы стоявшего и бившего в колокола, в надежде, что этот дар будет им защитой и что его покровительство подаст им с этого времени утешение. Таким образом благодаря заслугам святого мученика пожары прекратились и эта напасть от них удалилась.

Строение, которое было вокруг тел святых, рухнуло от ветхости и не было восстановлено из-за небрежения горожан. Тогда названный епископ явился одной монахине в ризе фиолетового цвета, в митре и украшенный дивным образом, и с весьма радостным выражением лица велел ей объявить народу, что гнев Божий обрушится на них в скором времени из-за того, что место, в котором они покоятся, не пользуется никаким уважением, так что свиньи роют там землю, и никто им не мешает. И прибавил: «Всем, кому ты это расскажешь, скажи в подтверждение, что видела меня собственными глазами, и что мы ежедневно вспоминаем перед всевышним Богом обо всех, кто помнит о нас». Сказав это, достопочтенный муж исчез.

Однажды, когда некий крестьянин рвал там траву для корма своей скотине, случилось, что он и его жена лишились чувств, а его конь и вся скотина издохли. В этом открылось, что Господь, коему слава во веки веков, возвеличил своих святых достойными наградами на небе и чудесами на земле.

В это же время жила некая девица, расслабленная всем телом, которую родители посадили на телегу и привезли сюда; и вот, когда ради неё отслужили торжественную мессу, она своими ногами вернулась домой к удивлению и радости всех, кто там был. Это произошло во времена настоятеля Гервасия, который, радуясь в Господе, обратился с речью к народу, сказав, что Бог дал это знамение в подтверждение их достоинств.

Некая дама из славного рода, страдая во время родов восемь дней, дошла до крайности, так что шла речь о её погребении. Забывшись посреди приступов боли, она увидела, что сидит возле ворот церкви, где погребены святые мученики. И увидела, что рядом с ней стоит преклонного возраста муж в достопочтенном наряде, который сказал ей: «Я знаю, что ты удручена тяжкой телесной немочью, но, если ты сделаешь то, что я посоветую, ты выздоровеешь. Если ты дашь обет пожертвовать четыре денария в любое место, где мы покоимся, то сразу же станешь здоровой. Оставляю на твоё усмотрение пожертвовать в часовню то, что захочешь». Очнувшись, она, обретя благодаря видению уверенность, просила мать и тех, кто стоял рядом, пожертвовать Господу всё, что ей было велено. И она тут же родила сына и исцелилась, как и предвидела.

Некий плебан, страдавший лихорадкой, посвятил себя по обету святым и то, что уважил обещанием друзей Божьих, подтвердил тем, что выздоровел.

Одна монахиня, когда совсем оглохла, взяла и вставила в уши траву, которую нарвала на могиле святых, и тут же снова стала слышать.

Одна дама страдала от сильной боли в глазах. Тогда она посвятила святым серебряные перлы, и боль тут же утихла.

Один горожанин, приняв елеосвящение, когда лежал при смерти, позвал жену и просил её пойти к гробнице мучеников и помолиться за его выздоровление. И в тот самый час, когда женщина туда пришла, муж выздоровел и на третий день отправился работать в поле.

В этом и многом другом ты, Господи, чудесным образом прославил народ свой, и нет недостатка в твоих чудесах для демонстрации их истинной славы. Итак, будем почитать воинов Божьих, которых удостоверяют посредством чудесного деяния такие дары Божьи, чтобы благодаря их славным заслугам и заступничеству мы сподобились стать их товарищами в царстве вечного света. Аминь.

Примечания

1

«Народные этимологии» названий славянских городов немецкими хронистами и историками широко известны. Особенно такие попытки «перевода» славянской топонимики были характерны для позднего Средневековья, когда название Хамбурга объясняли от бога «Хамона», название Бютцева – от «коня Александра Македонского Буцефала», города Барта – от лангобардов и др.

2

В. Топоров (Топоров 1966 а, с. 255, 256) указывал на то, что значительная часть дославянской топонимики северо-восточной Германии и Мекленбурга «проще всего объясняется с помощью балтского языкового материала», «определение её как «индоевропейской» было бы излишне широким…, а традиционное называние этих элементов «славянскими» – в одних случаях не вполне удовлетворительно». Также и J. Udolph и K. Casemir (Udolph/Casemir 2006, S. 131,132), отмечая значительную роль балтского языка для этимологий нижнесаксонской топонимики, указывали на «группу топонимов или элементов, необъяснимых из германского», но объяснимую из балтских языков. H. Schall указывал на обширный слой реликтов балтского языка в северо-восточной Германии, отмечая его связь с праславянским балтским диалектом. Также и В. Топоров (Топоров 1966 б, стр. 104) относил язык части дославянской топонимики к «балто-славянскому» языку, поясняя, что «территориально балто-славянский был приурочен к областям, примыкающим к историческим балтийским территориям с запада, юга и юго-востока, и что хронологически он следовал за периодом существования древних балтских диалектов до выделения из них тех периферийных группировок, которые впоследствии развились в славянские языки».

3

Также, по всей видимости, и Trautmann 1950, S. 111–112, сообщавший по поводу этимологии этого этнонима: «исходная форма, предположительно ‘Obodriti (’‘Obodriti? вполне невероятно исходная форма восходят к ‘Obodrici, Obotrici); этимология Нидерле ненадёжда (формант – iti неизвестен в славянских этнонимах)». Немецкое выражение durchaus unmöglich («вполне невероятно»), в этом месте должно было быть опиской, вместо «вполне вероятно» (durchaus möglich), так как весь смысл фразы Р. Траутмана сводится к критике этимологии Нидерле на основании неизвестности форманта – iti и предложении исходной формы *Obodrici, Obotrici без этого форманта.

4

Matten W. Rerik, die Wikingerburg // Rostocker Anzeiger, 1.04.1938 [пер. с немецкого автора].

5

Другой вариант прочтения названия крепости – Гран. Предлагаемая обычно версия о том, что «гран» было арабским искажением славянского «град», имеет существенные недостатки, в частности: в северо-лехитских диалектах, на которых говорили ободриты, крепость называли словом «гард», а не «град».

6

Р. Траутманн приводил также и другие примеры имён на – мысл у балтийских славян, выведенных им из топонимики южной Балтики: Семысл, Даргомысл, Добромысл, Хотемысл, Маломысл, Помысл, Премысл, Радомысл (Trautmann 1948, S. 50, 51).

7

В оригинале – «История святых мучеников» или «Страдания святых мучеников», однако в дальнейшем повествовании, для удобства и экономии места, этот источник будет именоваться просто «Сказанием».

8

В позднем Средневековье название Гамбурга связывали с якобы почитавшимся там ранее языческим богом Хамоном по созвучию (Hamma-burg – нем. «город Хамма», связывалось с именем Hamon).

9

Переход boch ^ buk при этом может объясняться не просто искажением в немецкой передаче, а особенностями балтийско-славянских диалектов, в которых хорошо известен переход о ^ u (ср. топонимы Muriz/Müritz из «Морича», Wurle из «Ворле», Wustrow из «Востров»). При этом ch нередко применялось как для передачи славянского g или h, так и для k.

10

Камень Эльверта – это гранитный блок к северу от Лемке, на границе общинных угодий с Мере, на котором проделано два больших углубления в форме подков, а также несколько маленьких прорезов той же формы. Один учитель рассказал о нём Августу Фройденталю, немецкому писателю XIX века, описывавшему путешествия по Нижней Саксонии, следующую историю.

11

Benes Agre (FN)

2) Dalgehavus Mark (FN)

3) Daleche Land schiffte (FN)

4) Jerlisse (FN)

5) Smalle Simeser; Brede Simeser (FN)

6) Gorke Hoy (FN)

7) Wommelitze Agre (FN)

8) Jerlitzegaerd (ON)

9) Korselitse (ON)

Имена:

1) Gnemaer (PN)

2) Cassemirius (PN), этот Казимир жил в XVII веке там же, где в XIII веке был замечен Гнемир (1)

3) Thord Dobic (PN)

4) Dobicsun*(PN)

Итого: 7 названий местности, 2 топонима, 4

личных имени.

12

В W.: «История мучеников, убитых в Гамбурге».

13

В W.: «ревнителей».

14

Эфес., 2:20.

15

Ср. Августин. О Граде Божьем. 1:32.

16

Псал., 67, 36.

17

Премудрость Соломона, 4:15.

18

Псал., 77:66.

19

Псал., 28:3

20

Рим., 10, 12.

21

Рим., 4:17.

Content

Андрей Пауль
Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда

Введение

Глава I Материальная и духовная культура балтийских славян

Глава II Южно-балтийский торговый путь

Глава III Варины, которых называли ободритами

Вагры с полуострова Вагрия

Старигард – главный город Вагрии

Крепость Плуне – столица Плуньской земли

Любица и ободритский король Генрих

Полабы и смельдинги

Ободриты в «узком смысле»

«Франкская традиция» и англо-саксонские источники

Скандинавские источники и «саксонская традиция»

Славянские источники

Племя варинаби

Упоминания варинов на юге Балтики в VI–XIII вв. и проблемы ранней истории ободритов

«Ободриты, ныне зовущиеся ререгами»

Рерик – древний торговый город на берегу моря

Мекленбург как великий город ободритских королей

Пархим – торговый город на южной границе

Зверин и Добин – крепости короля Никлота

Глава IV «Старцы славянские, которые хранят в памяти все деяния язычников»

Глава V Судьба ободритов после вхождения в немецкое государство

Глава VI Роль балтийских славян в европейской истории

Славянский след в Скандинавии

Балтийские славяне и Древняя Русь

Библиография

Источники

Исследования

Приложение

Правители ободритов VIII–XII вв., известные по западноевропейским источникам

Страдания гамбургских мучеников (Вольфенбюттельский и Падеборнский списки)

Примечания