Стелла Даффи

Идеальный выбор

Родители Софии не были плохими людьми. К травке они не притрагивались с тех пор, как дочери исполнилось три. Они ходили на работу, развлекались с друзьями и соседями и безмерно обожали свою дочь. Они были неплохими людьми. Но они были родителями.

София ступила на хорошо утоптанную дорогу; ведомая ненавистью к своему телу, по этой дороге шла каждая вторая из знакомых ей девушек. Со временем София поднаторела в самоповреждениях, она скрывала их искуснее, чем другие девочки, преображала телесные травмы в иные фобии, которые было легче скрыть; как и во всем, к чему она прилагала руку, София достигла в этом деле немалых успехов.

В танце. Нижняя часть тела подхватывает движения верхней. Мускулистые узкие ляжки скрещиваются. Распахиваются. Снова накрест. Трутся друг о друга, оглаживают друг друга, фоновая мелодия, круги по воде. Здесь так заведено. Громкая музыка и «ш-ш!» шелковой кожи, и хруст двадцатифунтовых банкнот в ладонях-бумажниках, руках-карманах, набухших железах-кошельках.

София проснулась в отличном настроении, обиды прошлого вечера растворились в пяти часах спокойного, легкого сна. Габриэль исчез. У него было полно ангельских обязанностей, и София не могла удержать его при себе хотя бы в течение суток. Кто знает, возможно, на его попечении находились еще полдюжины беременных девственниц. Опять же, почему бы не предположить, что Габриэль, несмотря на бледно-голубое свечение и нежное не-касание прекрасной кожи, сматывается с утра пораньше по той же причине, что и обычные парни — из боязни, что София своими заморочками втянет его в очередную дискуссию о нынешнем состоянии их любви/вожделения.

Тем двоим,

кого я прозвала агентом Х-129 и доброй феей, в благодарность за предоставленную возможность

Уж простите, год выдался насыщенным.

Спасибо родным и друзьям, укреплявшим во мне желание действовать, когда на самом деле им хотелось уложить меня отдыхать;

всем тем, кто слал фантастические письма по электронке;

Кэрол Уэлч и всем в издательстве Ходдер за тепло и понимание в трудное для меня время;

Стефании Кабот, Эугении Фернисс и Ивонн Бейкер за неустанную поддержку;

реальным Хелен, Сандре и Каролине — не стриптизершам, но замечательным танцовщицам и потрясающим девушкам из «Тартсити»;

актерам из доктеатра «Переиграем жизнь» — рядом с ними хотелось жить дальше;

мужчинам в белых сверкающих доспехах, отколотившим плохих парней, и женщинам в красном шелке, вдохновлявшим мужчин (в том числе на бесконечные вечеринки);

Рут Карсон и доктору Бьюкенен за доброту и заботу;

всем в отделении маммологии больницы Королевского колледжа и нетрадиционным медикам за то, что считались с моими планами и способствовали их осуществлению;

Энди и Глину, не оставившим девочку в беде;

и Шелли, прикрывшей меня, когда стало уж очень страшно, и подолгу выгуливавшей меня в парке.

Когда София была маленькой, она хотела стать канатоходкой. Или гимнасткой на трапеции — от одного бдительного спасателя лететь к другому без страховки, без оглядки, вверяя себя лишь чужим надежным рукам и небесам.

И однажды ее мечта сбылась.

Один

Головой надо было думать. София Анна Бриджет Фишер, двадцати восьми лет, проживающая в Крауч-Энде, — думать надо было головой. Незнакомый человек сидел на краю ее кровати в четыре часа утра, во вторник. Человек, которого она видела впервые в жизни, и не слышала, как он вошел в квартиру. Человек, которого не остановили ни крепко запертые двери, ни щеколды на окнах. И она понятия не имела, что он тут делает, чего хочет от нее, не говоря уж о том, как ей теперь быть. Ни малейшего понятия.

София работала по вечерам, кроме воскресенья и понедельника — эти вечера она приберегала для себя. В воскресенье, если не происходило ничего из ряда вон, полагалось безвылазно сидеть дома и смотреть передачи, записанные в течение недели, а в понедельник можно было делать что угодно. Вчера вечером, например, она посмотрела идиотский фильм об опустившихся наркоманах, фильм, сделанный в Голливуде людьми, которые не могли представить себе героинщика иначе как в обличье Курта Кобейна, вылезшего из могилы спустя три года после смерти, чтобы заглянуть к друзьям на чашку чая. София припомнила сидевшую на героине коллегу из клуба. И почему никто никогда не показывает наркоманов, прикинутых от «Вуайяж» и с аппетитом пожирающих сочный сандвич с мясом, как регулярно поступала Хелен в перерыве между выступлениями? Кино София смотрела со своим бывшим парнем и нынешним соседом, Джеймсом. Они разошлись во мнениях по поводу достоинств фильма, что редко случалось: Джеймс упивался каждым кадром, София плевалась; впрочем, дискуссия, мгновенно переросшая в ругань, лишь слегка омрачила их ужин. Требовалось много больше, чем ссора с Джеймсом, чтобы испортить Софии удовольствие от жареной лапши и куриного карри с зеленью, которые она поглощала каждый понедельник. Выйдя из ресторана, София затащила Джеймса в гостеприимно распахнутые двери паба — до закрытия оставались минуты, они выпили на двоих три пинты пива. Последний заказ София всегда брала на троих, на всякий случай. Про себя она думала, что пиво «для того парня» на вкус всегда чуть острее, потому что пьется на пять минут ближе к роковой полуночи. Не спеша переставляя ноги, они добрели до дому и сели на кухне у Джеймса, где наскоро уговорили 0,5 л чистого ячменного, а потом переместились в гостиную посмотреть ночное ТВ и покурить травки — слишком крепкой и забористой для Софии; она ограничилась тем, что затягивалась через два раза на третий. Похихикали немного над дурацкими передачами, подсчитали все плюсы и минусы ведущей с силиконовой грудью: София преимущественно считала минусы, Джеймс — плюсы, и, когда часы с кукушкой пропищали три, настала пора ложиться спать.

София медленно поднялась на восемнадцать ступенек — из квартиры Джеймса в свою, смыла макияж, заперла дверь, выключила свет и легла в постель. Веселая, вполне довольная и почти без сил. Она заснула, стоило ее голове коснуться гладкой наволочки из белого хлопка. Гладкой, потому что София гладила простыни и наволочки. Только их она и утюжила. И больше ничего.

И вот спустя час она проснулась, растерянная и очень напуганная. Она была уверена, что закрыла и заперла дверь своей квартиры, и помнила, как Джеймс запер на два замка вход в дом. Она не сомневалась, что помнит все точно. Да, набралась и слегка обкурилась, но не настолько же! Если бы настолько, не была бы она сейчас такой трезвой. Если бы настолько, то скорее всего завалилась бы спать у Джеймса. Но вот он, этот чувак, в ее спальне посреди ночи. И он — не Джеймс.

Мгновенно и окончательно протрезвев, София прикинула, как быть. Рвануть к двери? Но парень сидит на кровати. А дверь находится за кроватью. Вряд ли ей удастся проскочить. Закричать? Она отлично умеет кричать, поднаторела в этом искусстве, когда работала в Японии. И в Сиднее, Нью-Йорке, Берлине. Да и теперь нередко практикуется. Но, несмотря на мощный объем своих легких, София знала: Джеймс ее не услышит. Она спала рядом, под и над ним более трех лет и знала, как глубоко Джеймс проваливается в сон. Да и спальня ее выходит окнами во двор, а его — на улицу. Но делать что-то все равно надо. Незнакомец наблюдал за ней.

Глубокий вдох, сердце колотилось, как после опрокинутой залпом рюмки текилы, занюханной кокаином. Бедное перепуганное сердчишко билось как сумасшедшее. София широко открыла глаза и села — парень не двинулся с места. Она уставилась на него. Он на нее — по-прежнему не шевелясь, невидящим взглядом. Словно одного из них здесь не было. София моргнула. А потом — поскольку ей более, чем кому-либо, не хотелось в данный момент находиться здесь, в этой комнате, но она не могла придумать, что бы еще сделать, — София закрыла глаза. На секунду. И обнаружила, что все так же смотрит на него. Даже с закрытыми глазами. Не открывая глаз, она все равно видела человека, сидевшего на ее кровати. Не в успокоительной размытости негатива, но по-настоящему, как если бы смотрела на него во все глаза. И тут все стало почти понятно. То обстоятельство, что она видит его с закрытыми глазами, все расставило по местам. Если он присутствует на изнанке ее век, значит, на самом деле его не существует и, следовательно, ничего не происходит. Это соображение все объясняло, а Софии очень хотелось найти объяснение. Всему виною дурь, виски и пиво. И ее чересчур живое воображение, которое так восхваляли, когда она была ребенком, любящие родители. Неизвестный чувак — лишь мерцающее воспоминание о забытом прошлом, сцена из фильма, но никак не реальность. Ничего не происходит. Огромное облегчение, глубокий выдох, и напряженные плечи Софии опустились на три дюйма. Нет никакого человека на краю ее кровати. Высокого смуглого человека с фонарем за спиной. Это сон, глюк, неважно что. У нее крыша поехала, парень не настоящий — вот и отлично. София свернулась калачиком, натянула одеяло, игнорируя картинку на веках, и попыталась уснуть.

Тогда стервец заговорил.

И говорил без умолку.

Не слушая ее возражений.

Удивлялся, что она не хватается за выпавший ей шанс, удивлялся, что она не верит ему. Не желает верить. Но он никуда не денется. Это не входит в его планы. Он останется, пока она не скажет «да». Или «нет». Пока она не сделает выбор.

— Издеваешься?

— София Анна Бриджет Фишер?

— Я тебе уже говорила.

— Хиллсайд-Гарденз, шестьдесят три?

— Шестьдесят три «Б». А не спуститься ли тебе вниз? Джеймс свободен на всю оставшуюся жизнь.

— Нет. Мне нужна ты. И только ты.

— Послушай, не знаю, кто тебя накрутил, и вообще не пойму, в самом ли деле мы с тобой разговариваем, но даже если ты веришь в то, что говоришь, и даже если бы я тебе поверила, все это нереально. Не я тебе нужна. Ты ошибся.

— Нет.

— Но я не подхожу.

— Сказано, подходишь.

— Это невозможно.

— Не мне судить.

— Да ты посмотри на меня, на мою квартиру! А моя работа? Я танцовщица в ночном клубе, пляшу вокруг шеста.

— Знаю. Видел.

— Ага, теперь все ясно: ты меня подкарауливал.

— Скорее охранял.

— Ну-ну. В таком случае я чокнутая, а тебя здесь вообще нет.

Он покачал головой, усмехнулся как-то по-дурацки, грустный и в общем симпатичный, но София на его грусть не повелась.

— По-моему, мы с тобой понимаем друг друга.

— Я не понимаю.

— Послушай, София, мне поручили прийти сюда и спросить. И получить ответ. Это моя работа. Ты танцовщица. Я — посыльный. Принес хорошую новость.

— Отлично. Спасибо. Но, видишь ли, даже если бы я тебе поверила — а я не верю, — если бы решила, что все происходит в реальности, — а я так не думаю, — то разве не нужно сначала меня спросить? Нельзя же просто свалиться на голову и ляпнуть: случится то-то и то-то. Мое мнение тоже надо бы учесть.

Парень задумался ненадолго, сдвинув брови.

— Наверное, я точно не знаю. То есть ты могла бы отказаться. Если бы действительно не хотела. Но дело ведь очень важное.

— Важное? Немыслимое!

— Верно.

— И непонятное.

— Тебе и не нужно понимать.

София затрясла головой, спокойствие этого типа доконало ее.

— Давай начистоту, хорошо? Это вправду немыслимо. То, что ты предлагаешь, — чудо в натуре.

Он глянул на нее сверху вниз, улыбнулся мельком, чуть заметно кивнул, едва приметно подмигнул.

— В самую точку попала.

— Да ради бога…

Чувак расплылся в довольной улыбке и размашисто кивнул:

— И это верно.

София встала, гость отодвинулся. К двери, находившейся позади него. Отошел, только она не видела, как он шагал, не видела, как его ноги касались пола. Отмахнулась от забрезжившего осознания невероятного, продолжая изображать сердитую девицу, — легко, привычно. София могла с пылом и яростью играть роль разобиженной подружки часами, у нее накопился немалый опыт по этой части. Роль для исполнения в спальне. Вот и сейчас она в спальне. Играть было намного легче, чем поверить словам этого психа. Но гость не включился в игру.

— Я жду ответа, София.

— Слушай, ситуация глупее не придумаешь. Ты вломился в мой дом, несешь всякую хрень и еще чего-то требуешь от меня. Но так нельзя. Почему бы тебе просто не уйти отсюда, а? Пожалуйста! А не то я разбужу Джеймса. Соседа снизу. Стоит только закричать, и он мигом здесь будет. Я серьезно.

— Вряд ли… Джеймса пушкой не разбудишь, и ты это знаешь.

Гнев стих, просочился страх, опасно подкатили слезы, а ей так не хотелось, чтобы этот незнакомый парень видел ее плачущей.

— Прошу тебя, уходи. Пожалуйста, оставь меня в покое. Я не понимаю, что тебе от меня надо.

Он подошел ближе. Звука его шагов она не услышала. Вообще никаких звуков.

— Я не хотел тебя пугать.

София с изумлением обнаружила, что ей стало спокойнее, когда он приблизился, и она сразу же возненавидела себя за это, и его возненавидела.

— Прости, София, но мне нужен ответ.

— Мне нечего ответить. Я не понимаю, чего ты добиваешься.

— Я уже говорил, понимать не обязательно. Только скажи.

— Что?

— Да или нет. Ты должна выбрать.

— Из чего выбрать? Как я могу выбрать? У тебя с головой не в порядке. Или я схожу с ума. Это не реально. Ты посмотри, твои идиотские ноги даже не касаются пола! Я не понимаю, что происходит. Господи прости, ничего не понимаю.

Парень кивнул, протянул руку:

— Знаю, что не понимаешь. Извини, но в таких случаях люди всегда теряются. Но ты все равно должна принять решение. А потом я тебе помогу, но сначала сделай выбор. Мне необходимо получить ответ.

— Ты задал мне вопрос, на который нет ответа, бессмысленный вопрос, и ты хочешь, чтобы я отнеслась к нему серьезно?

— Да.

— А потом ты уйдешь?

— Непременно.

— Обещаешь?

— Вот те крест.

— Чтоб тебе сдохнуть?

Парень улыбнулся и покачал головой:

— Этого я обещать не могу.

— Ладно, хорошо. Да. Если тебе так хочется. Или нет. Без разницы. Мне все равно. Уходи. Все? Годится? Да. Или нет. Ей-богу, мне плевать, только выметайся из моей комнаты, из моего дома. Не знаю, чего тебе надо, только уходи. Договорились? Уходишь? Ну пожалуйста, убирайся!

Но чувака уже не было. София и не заметила, как он исчез. Вытаращив глаза, она жалобно умоляла пустоту. Взывала к свету, который он по себе оставил. Гость сгинул сразу после ее «да». Получив ее согласие. «Нет» он не услышал. И «без разницы» тоже. Улетел на крыльях надежды.

София посмотрела на часы. По-прежнему четыре часа утра. Столько же, сколько было, когда она открыла глаза и увидела его на своей кровати. Она подумала, не спуститься ли к Джеймсу рассказать, что с ней приключилось, но тут же передумала — будить его было выше ее сил. Кроме того, она понятия не имела, что скажет ему, когда добудится. Несколько минут София сидела неподвижно, потом ее долго трясло. Слегка придя в себя, она тихонько вышла из спальни, проверила дверь в квартиру. Стоит как стояла, запертая. София выдернула ключ из замка и начала тихонько спускаться, в холле горел яркий свет. Восемнадцать бесшумных и боязливых шагов вниз и мимо квартиры Джеймса. Входная дверь заперта на два замка, все окна закрыты на щеколды. Она взбежала наверх, захлопнула и заперла за собой дверь. Включила везде свет, заварила чаю, насыпала в кружку гору сахара и просидела у окна с полчаса, прихлебывая сладкую отрезвляющую жидкость. В конце концов сердце с безумного темпа перешло на усталый неровный стук, и София поволоклась в постель. Минут через десять выключила свет и, лежа в кровати, разглядывала предрассветные тени на потолке.

Когда она закрыла глаза, чувак был тут как тут — на изнанке ее век. Он ждал ее. И улыбался:

— Спасибо. Спасибо огромное.

— Ага, отлично. Я устала. И точно схожу с ума. Пошел вон.

Он протянул к ней правую руку:

— Узрите деву, покорную Господу…

София замотала головой:

— Слушай, отвали, а?

И он отвалил.

Она заснула мгновенно, и сон ее был очень крепким. И необычайно легким.

Два

София — танцовщица, которую когда-то прочили в прима-балерины. Начиная с выпитых загодя витаминов, вычисленной даты зачатия и броска в роддом жизнь этой девочки была расписана и распланирована с твердым намерением добиться для нее самого лучшего. К чему бы малютка ни проявила склонность, родители обеспечат ей беспрепятственное развитие. Она была желанным ребенком — вымечтанным младенцем, рожденным, чтобы сказку сделать былью. Они хотели для нее только самого лучшего. Они хотели от нее только самого лучшего. Окажись она математическим гением, естественно-научным вундеркиндом, лингвистическим асом, родители повели бы себя точно так же. Мать и отец — сознавая благословенность этих новых титулов — готовились вымостить гладкую дорогу к великому будущему дочурки. Они окрестили ее Софией, нарекли мудростью. И воображали, будто добьются цели без особого труда — наделенное особой властью имя поможет им.

Когда София изящно изобразила покачиваемое ветром деревце в нежном возрасте трех лет, ее немедленно записали во все, какие ни на есть, студии. Балет, чечетка, драма, джаз и детская акробатика на батуте — до кучи. И она подавала надежды, прилежно занималась, радовалась наградам за усердие и любви домашних и учителей. София была звездной девочкой. Надеждой, амбициями веяло от ее гибкой растянутой спины, от идеального изгиба локтей.

Родители Софии не были плохими людьми. А с появлением Софии их уже и безответственными нельзя было назвать. К травке они не притрагивались с тех пор, как дочери исполнилось три. Они приобрели небольшой дом, за который аккуратно выплачивали по закладной, с маленьким садом, чистеньким и ухоженным — особенно выделялась клумба с травами. И если кухня с гостиной были увешаны крашеными веревочными плетенками и изречениями Халиля Джибрана[1] вкупе с обязательным изображением команданте Че, куда же без него, то спальня Софии с полуголыми Барби, усталыми балетными туфельками и хорошенькими мордашками поп-музыкантов делала их жилье более или менее похожим на соседские дома. Они ходили на работу, развлекались с друзьями и соседями и безмерно обожали свою дочь. Они были неплохими людьми. Но они были родителями. Возможно, Джефф и Сью приложили куда больше усилий, чем иные отцы с матерями, чтобы их ребенок развивался естественно, они тщились понять, какая она и чего ей действительно хочется. Джефф и Сью читали и чтили «Пророка» Джибрана. И знали, что их дочь порождена тоской жизни по самой себе. Они также знали, что София — результат биологического, абсолютно человеческого и неизбежно себялюбивого стремления размножиться. Результат эгоистического желания воспроизвести себя в улучшенном виде. Они всего лишь хотели быть добрыми, бескорыстными и бесконечно великодушными, даря жизнь и любовь своему дитя. Планируя, вынашивая, рожая, они хотели быть совершенными. Но были всего лишь людьми.

Софии исполнилось семь, когда родителям приоткрылась их собственная блеклого окраса суть. Случилось это на показательных выступлениях в балетной студии. Такие мероприятия затеваются якобы ради чистого удовольствия, соревновательный элемент кое-как прикрыт претензией на искусство ради искусства. Но в первом ряду, залитом светом, падающим со сцены, — судьи, в их руках карточки с баллами, и каждый судья дотошно разглядывает ноги, ступни, кисти и пальчики каждого ребенка на сцене. И ребенок знает: что бы ни говорили учителя — мол, «просто выйди и станцуй», — его/ее выставили на суд. Правда, родители о переживаниях отпрысков не догадывались. Они хотели, чтобы детишки порадовались, насладились яркими софитами, костюмами, аплодисментами. Невероятным счастьем показать себя. Отцам и матерям, с энтузиазмом болевшим в задних рядах, и в голову не приходило, что дети слышат только оглушительную музыку и со страху, под бьющими в глаза софитами, видят во тьме маленького зала, разбухшего до ужасающих размеров, только ряд судей. Все остальное тонет в черной дыре за неодолимым барьером первого ряда.

Вечер начался как обычно на таких праздниках. В раздевалке царила неразбериха — колготки потерялись, непонятно куда запропастилась туфелька, непослушные волосы топорщатся, хотя от густого запаха лака уже трудно дышать. Тетки и матери уговаривают взволнованных детей улыбаться и улыбаться. Лучшие подруги из младшей группы в решающий момент ссорятся, обнаруживая, что всегда друг друга терпеть не могли, и вообще, «что бы ты на нее ни надела, все знают, что твоя Барби на самом деле Синди». Нормальный естественный хаос.

Но Софии он не коснулся. Ее чистенькие, идеально отглаженные костюмы радовали глаз. Ее лучшие подружки тоже были одно загляденье — очаровательные, счастливые, улыбающиеся, без малейшего намека не неуправляемую нервозность. Все трое сидели в уголке, вспоминая движения венгерской польки — их великолепного номера. Родители Софии уже побывали в раздевалке, поправили дочке волосы и макияж, проследили, чтобы костюмы были аккуратно развешены, удостоверились, что дочь спокойна и счастлива, после чего удалились в бар выпить по бокалу вина. Они не суетились вокруг нее, но и не делали вид, будто ничего особенного не происходит. Событие было необычным и волнующим. Но в то же время и просто выступлением. Джефф и Сью являли образец родительского поведения — сдержанность в сочетании с заразительным воодушевлением. Поцеловав Софию, мама и папа подарили ей на счастье юную балерину Барби, снабженную станком и сгибающимися в плие коленками, и оставили дочку управляться самостоятельно.

Джефф и Сью лгали. Притворялись. Играли, словно прирожденные актеры. Облачившись в самообман, они верили, что их дочь родилась совершенной в каждом своем проявлении, и с каждым днем при виде ее неподражаемой звездности эта иллюзия только усиливалась. Они сжились с ложью, будто они мечтают лишь о счастье для своего ребенка, будто они хотят лишь ее любви — и ничего более. Хотя на самом деле, как и все родители в этом зале, они мечтали увидеть, как их дочь затмит любую из хорошеньких девочек, собравшихся за сценой. И хотели лишь одного — идеальной дочери. Чтобы никогда и ни за что в жизни девочка не оступилась, не сбилась с ритма. Они играли с огнем.

Представление началось. В зале притушили свет. Зрители, поерзав немного, затихли. Поднялся занавес. Шестнадцать маленьких девочек и четыре храбрых мальчика выбежали на сцену в костюмах, сшитых матерями из красных и золотистых опавших листьев. Осень. Четыре времени года. Вивальди визжал в плохоньких колонках, родители с гордостью и умилением пихали друг друга локтями, все — и старшие девочки, цокающие пуантами, и крошечные трехлетки из малышовой группы — танцевали отменно. Ни одного перепутанного движения, ни одно смазанное жете или неловкое глиссе не нарушило плавного течения усеянной блестками зимы, нежно-зеленой весны и золотого лета. Восторженные аплодисменты, лихорадочная смена костюмов — и малыши принялись за «Пикник с плюшевыми мишками». Пусть все семеро забыли лечь и уснуть после чая из бумажного сервиза, а трое так и не вспомнили, с чего надо было начинать, — все они были такими милыми, сладкими симпатягами. Снова старшие девочки, шифоновые шарфы, музыка «Пинк Флойд» — номер, посвященный Айседоре Дункан, получился живым воплощением свежей сплетни. Четверо мальчиков сбацали задорный хорнпайп[2] под довольные смешки отцов и хлопки в такт. Еще одно групповое выступление, на этот раз «Двенадцать танцующих принцесс», на фоне одинаковых, как близнецы-братья, лодочников, порожистой реки, сотворенной из тех же шифоновых шарфов, и художественно-беспорядочной горки из стоптанных, драных туфелек. В антракте за сценой торопливо переодевались, а в фойе счастливые родители, улыбаясь, хлопали друг друга по спине, глотая теплое вино с минералкой.

Три маленькие девочки за сценой глотали теплое вино с минералкой. Им нелегко было пережидать танцующих принцесс, троица еще таила обиду за то, что их не признали годными в принцессы, хотя недостаток королевской крови обернулся наградой — отдельным танцем только для них троих; отличие, выдаваемое не всякому и призванное оттенить их юную резвость, а самое главное, надежды, которые они подают. Особенно София. Верно, всем троим полагалась дуга с цветами из креповой бумаги, пышное короткое платьице, передничек с волнистой тесьмой и тяжелые черные башмачки из настоящей кожи, но на Кристин и Робин напялили грубые черные парики из магазина шутливых подарков, на Софии же, занимавшей в танце центральную позицию, был мамин парадный парик из настоящих блестящих светлых волос. На репетициях под золотистыми софитами красота девочки казалась совсем ангельской. И гордая преподавательница не сомневалась: ее семилетняя ученица станет звездой представления. Она так и сказала родителям Софии на генеральном прогоне. К несчастью, София этого хвалебного рапорта не услышала: Сью и Джефф сочли за благо не рассказывать ей, чтобы она не подумала, будто родители навязывают ей балет. Пусть лучше София осознает свой собственный потенциал, когда придет время. Они опасались, что если сказать ей, какой талантливой они ее считают, она задерет нос и тогда уж непременно оступится и собьется с ритма.

Девочки давно готовы, а польки еще ждать и ждать. Три маленькие девочки заскучали. Другие танцуют, либо, стоя за кулисами, шепотом подбадривают выступающих, либо смотрят из зала, а они маются ожиданием, сплетенным из нервов и скуки, — а не развеять ли маету, мелькнуло в голове у Софии. Она зашептала дерзкие, опасные подстрекательства на ухо подружкам, поставила их караулить у черной лестницы и выхода на сцену и сбежала. Со всех ног по переулку, потом по улице — в национальном венгерском костюме, в парике со светлыми косичками, пластиковом веночке, трепыхавшемся на порывистом ветру недозволенного веселья, — в парадное и вверх по лестнице в глубь холла, туда, где кладовка. Три минуты спустя она вернулась с бутылкой теплого мускадета, тремя огромными пакетами шоколадных конфет и двумя бутылками «фанты». Кристин и Робин попробовали вино, оно им не понравилось, и они принялись за «фанту», для них равно запретную. София выпила полстакана мускадета, допила минералку, принесенную Робин, сделала еще четыре глотка вина и прикончила «фанту», недопитую Кристин. Более по недосмотру, чем по сценарию, все трое улыбались и рвались выступать, когда перед вторым отделением преподавательницы с родительским комитетом влетели за сцену, чтобы проверить готовность девочек.

Встать в позицию за опущенным занавесом, выждать четыре такта, и раз, и два, и занавес взвивается. А за ним три маленькие девочки уже танцуют. Кружатся. Перебирают ножками в идеальном согласии с музыкой. Прыг, скок, шажок, шажок. Скок, прыг, шаг, шаг. Раз подскок, два подскок, и поворот, и поклон. И прыг, и скок, и пауза, и вдруг Софии становится очень жарко, под блестящим париком чешется голова, прыг, и замешкалась, и споткнулась, и забыла, что дальше, смотри на Робин, повторяй за Кристин, и поворот, и подскок, но она поворачивается не в ту сторону, а софиты уже не такие яркие, как раньше, и почему все таращат глаза на сцену? На что они смотрят? На кого они смотрят? Почему судьи глядят на нее так внимательно, чересчур внимательно? Их бумаги шуршат, блокноты стукаются друг о друга. Кристин и Робин хватают ее за руки, руки Софии должны быть на дуге, но она не может найти ее концы, цветы из креповой бумаги отваливаются под ее маленькими потными пальцами, и скок, скок. Но подпрыгнуть не получается, ботиночная кожа липнет к полу, обычно легкие и послушные ножки отяжелели, София видит, как ее отражение кружится в начищенных башмачках, потом вспышка света и расширенные от ужаса глаза пожилой дамы-судьи, когда дуга разноцветной рвоты падает со сцены на первые ряды. Робин и Кристин мужественно пытаются продолжать, но зрители переживают за бедную маленькую девочку, музыка со скрипом смолкает, занавес падает, обрывая прыг, скок, шаг. Падает, но не так низко, как София.

Противные девчонки портят праздник другим девочкам, сбивают их с толку, а работа преподавателей, готовившихся целый год, идет насмарку. Очень плохо. Настолько, что впору отобрать новую Барби, отменить поход по магазинам и оставить Софию на выходные дома. Но это еще не все: противная девчонка не просто поступила плохо, но навредила самой себе, что куда хуже. В семь лет пора быть умнее, она же загубила свое будущее. Загубила карьеру, которую, сама того не подозревая, делала. И уж во всяком случае упустила шанс получить стипендию, позарез необходимую банковскому счету мамочки и папочки. Они не собирались орать, Джефф и Сью. Обычно они не орут, если способны сдержаться, и по большей части им это удается. Но до начала представления они пропустили по паре бокалов вина. В антракте выпили чуть больше, чем следовало, по причине нервозности, волнения и предвкушения мига, казавшегося столь близким, когда они увидят свою дочь звездой. Столько было надежд, и все пошли прахом.

На следующее утро, когда вся семья, страдая похмельем различной тяжести, собралась за завтраком, мама и папа были суровы, но тихи. София несомненно поступила очень дурно, но и родители сожалели о своей излишней откровенности. Они больше не кричали. Угрозы наказания были приведены в исполнение, но смягчены. Все отправились по магазинам, как и планировали. Пообедали в баре бургерами. О показательном выступлении никто не вспоминал, и в конце концов родителям удалось уговорить разъяренную преподавательницу взять Софию обратно. Спустя примерно неделю семейную размолвку аккуратно замели под коврик ручной работы, и на «чертово колесо» в Гластонбери они залезли дружной семьей — оценивающие взгляды других отдыхающих вернули им это звание.

Выходного в кругу якобы счастливой семьи оказалось маловато, чтобы вернуть Софии невинность. Месяц спустя после седьмого дня рождения София поняла, что танцы, которые она считала забавой, игрой и немножко трудом ради собственного удовольствия, на самом деле значат много больше. Танцы делают маму и папу счастливыми. Точнее, ее успехи делают их счастливыми. А поскольку ей было всего семь, София уравняла их счастье с их любовью к ней. В этом детском уравнении успехи в танцах равнялись любви мамочки и папочки. И поскольку родители Софии были всего лишь людьми, то в некотором смысле она была права.

А в ином некотором смысле с тех пор она танцевала ради любви каждый день своей жизни.

Три

София и впредь упорно занималась в студии, и с возрастом желание родителей превратилось в ее желание — в мечту стать балетной принцессой. Но даже самое вдумчивое воспитание пасует перед генетикой, в финальном забеге мать-природа неизбежно обходит мать-сцену. Накануне второго кроветворного лета стройные и гибкие конечности Софии удлинились несколько сверх меры. Следующее Рождество принесло в подарок отчетливо женственные бедра и грудь, которую более нельзя было извести голодовкой. В четырнадцать София была уже слишком женщиной для розовых, как леденец-монпансье, пуантов — ее центр тяжести соскользнул от затянутой талии к сексуальному низу. Опечаленные родители, желавшие для своего ребенка лишь всего на свете, осознали давнюю ошибку и с тоской вспоминали о тугом пеленании, от которого отказались, когда София была младенцем, — их хипповые наклонности были несовместимы с путами для ребенка. Роковое заблуждение.

Отрочество София провела, укрощая свое тело. Держала впроголодь предательскую плоть, одновременно упражняя мускулы до изнеможения, — и не усматривала в этом ни намека на поведение юной женщины, попавшей в беду: так поступали все девочки в студии, все, кого она знала. София ступила на хорошо утоптанную дорогу; ведомая ненавистью к своему телу, по этой дороге шла каждая вторая из знакомых ей девушек. Со временем София поднаторела в самоповреждениях, она скрывала их искуснее, чем другие девочки, преображала телесные травмы в иные фобии, которые было легче скрыть; как и во всем, к чему она прилагала руку, София достигла в этом деле немалых успехов.

Первый раз это случилось в четырнадцать. Плоть подставила Софию, честолюбие бросило. Родители пытались проявить понимание, оказать помощь, но им не хватало навыков. А София не научилась просить о помощи. Она знала лишь, что задернутые занавески в спальне спасают от слишком яркого солнечного света. Жар жег ей глаза, смех давил на барабанные перепонки. София прятала свою боль, потому что думала, что, если она ее обнаружит, зрелище выйдет столь впечатляющим, что ее вывернет наизнанку. К порезам она прибегла случайно. Средство, опробованное на доброй половине плохих девчонок, загнанных в угол, сулило решение проблемы. Тонкое лезвие, вынутое из розовенькой материнской бритвы, вошло в запястье, оставив щель длиной в дюйм. Поврежденная кожа сама собой раскрылась, и тонкая линия превратилась в алмазную нить. Под кожей проступил тончайший слой жира — мягкое желтоватое масло, намазанное на красную основу. Поначалу основа светилась бледно-красным с золотистым оттенком, потом она потемнела и растеклась по коже, переливаясь через край, пульсируя в такт с перепуганным сердцем Софии. Густая краснота убедила Софию в том, что она не ищет выхода, — по крайней мере, традиционного. Она лишь пытается найти способ пробиться обратно на свет. Тонкий порез — отверстие для чистого воздуха, которым она уже забыла, как дышать. Вдохнешь — и алый осязаемый румянец на щеках. И вот она — подлинная София. Прекрасное создание, а вовсе не то существо, которым она себя чувствовала, одновременно тяжелое, как свинец, и совершенно пустое.

Подростковая депрессия Софии — синий кокон, тяжелое одеяло, накрывшее с головой, скрутившее тугой пеленой, уложившее навзничь в жалкой беспомощности. Короткие передышки выдавались нечасто, прохладное лезвие врезалось в ядовито-синюю плоть, окрашивая ее красным — солнечным светом, цветом жизни. Смертельные порезы не допускались, целью было лишь обрести надежду иного существования. И даже когда София чиркала бритвой, она верила, что возвращение к разуму и к себе возможно — когда-нибудь потом. Доказательством этой веры служили порезы, неизменно тонкие и аккуратные. Никаких безобразных запекшихся корок, которые она замечала у других. В самой гуще синевы София всегда знала, что однажды вернется в мир, а потому тело — ее профессиональное орудие, ее спасательное судно — необходимо сохранить во что бы то ни стало. Теперь, когда София работает вечерами в полумраке и мутном отражении синтетических блесток, ее длинные гладкие шрамы заметны только очень пристальному взгляду. Тонкие порезы делались не напоказ и не взамен воплю о помощи. Эти полоски на запястьях и внутренней стороне бедер — словно шрамы после трахеотомии, в густо-синей яме они позволяли дышать, соединяя распавшиеся тело и душу крепче, чем что-либо другое.

Родители наконец смекнули: что-то происходит. Раздвинули, не слушая возражений, занавески в спальне и прозрели сквозь длинные рукава, из которых дочка не вылезала, несмотря на летний зной. Они отвели ее к доктору. Потом к симпатичной врачихе. И к другому доктору. София покорно отдалась обследованию, и в итоге ей достался врач в белом халате, обитавший в длинном запертом коридоре. Она приходила к нему дважды в неделю после школы, ждала под дверью кабинета. Вдали раздавался хлопок, и врач появлялся в конце коридора. С помощью двух ключей для трех замков он проникал через укрепленную стеклянную дверь в холл, где ждала София. Два месяца с лишним он внимательно слушал, потом выписывал лекарства, а потом предложил отправиться по другую сторону запертой двери. Или София знает иной способ стать счастливой? Тогда не будет ли она столь любезна поскорее им воспользоваться, ему жаль тратить на нее время. Впрочем, если она по-настоящему больна, он к ее услугам. Но настоящих больных держат взаперти.

И София стала счастливой. В один миг. То есть предприняла все меры, чтобы больше никто ничего не заметил. Годы спустя она поняла, что врач всего-навсего делал свою работу, запугивая ее. Он добивался улучшения, а средства, будучи профессионалом, выбирал по собственному усмотрению. Его предложение было разновидностью шоковой терапии. Развеселись — или мы запрем тебя здесь. Беда в том, что лечение не сработало. София постаралась убедить врача в успехе его методов, но шоковая терапия лишь загнала синеву вглубь. Впрочем, доктор наверняка сэкономил национальному здравоохранению немного денег. В следующем году случались легкие пустяковые вспышки, ничего такого, от чего нельзя было бы просто отмахнуться и торопливо двинуться дальше.

Настала пора, когда София поняла, что выросла из родительского дома и сада, домашнего очага и отчего крова. Серебристый звон материнского дельфинчика, висевшего на притолоке, застревал в скобке на коренных зубах и зудом прокатывался по гибкому позвоночнику, а нежное отцовское объятие выдавливало воздух из груди. Для Софии, единственного и желанного дитя, родительская кондиционированная любовь стала слишком жаркой теплицей, замедлявшей рост. К потрясению парниковых родителей, ненаглядная доченька мутировала в отпетую бродяжку; размашисто покачивая широкими бедрами, София закружилась по Южной Европе, Америке, Юго-Восточной Азии. Иногда домой приходили открытки с оспинами штемпелей. Заботливо прикнопленные к стене на кухне, они прочертили пунктиром маршрут ее глобальной миграции с Запада на Восток Высокая и бледная среди приземистых средиземноморцев, она казалась еще выше, хоть и загорелее, меж восточных коротышек. Но не накоротке с ними. Смутное стремление все узнать и попробовать в сочетании с безмерным юношеским нахальством вылилось в годы странствий и всепоглощающую страсть к танцу. Деньги ее не волновали, в час ей платили на пять фунтов меньше, чем остальным. Труппа из двенадцати танцующих принцесс, и София среди них единственная девственница. Все еще девочка в шестнадцать, анатомически невинна в семнадцать. Ее выбор. Не девушка в восемнадцать. Опять сама выбрала, и с умом. Но главным оставалось странствие, волшебство момента.

Пять лет спустя София вернулась домой. Классный, но холодный Нью-Йорк, расползающийся Берлин в тающем десятилетии, Сидней, где никогда не заходит солнце, — там у нее начались мигрени от вечной необходимости громко смеяться, щурясь на яркий свет, — озоновый фильтр бы поставить на эту страну не/удачи. Она приехала домой, возвратилась к детству в родительском доме, попыталась втиснуться в хорошенькую спаленку с миленькой кроваткой и облезлыми плакатами с поп-исполнителями — нежные мальчишечьи лица старели на стенах, обрастая морщинами пожилых мужчин. София попыталась раз, попыталась два, еще разок — и решила, что далеко не обязательно во всем добиваться успеха. Месяц спустя после возвращения в родной дом София сделала непреложное открытие (в иных кланах на это уходят жизни целых поколений): нет счастливее семьи, чем семья по переписке.

Сорвавшись с места, она снова двинулась на восток, завернула в Лондон. Симпатичнее, чище и как будто теплее на улицах, чем в ее первую экскурсию десять лет назад. София окончательно повзрослела, и страшноватые тупики ее ранней юности сменились просторными проспектами возможностей. По этим улицам стоило пройтись. В них стоило обжиться. Когда София окончательно и по-взрослому осела в Лондоне, ей казалось, что она потеряла где-то свою беду, случайно обронила в зарубежном закоулке угрозу сумасшествия и даже не спохватилась о пропаже, вспомнив о ней лишь много месяцев спустя. С пятнадцати лет она знала, что подростки то и дело травмируют свое тело. Обычная история. И если против требований, предъявляемых телу профессией, не попрешь, то свою жизнь, зажатую в тиски этими требованиями, она могла контролировать. Полностью от боли и паранойи София не избавилась, но, примерив на себя модную анорексию, сумела превратить ее в нечто более изысканное. По традиции девочки-подростки голодают, чтобы стать красивыми и покупать красивые вещи. София предпочла купле-продаже обмен. Детское безумие, медленно мутируя, теперь давало о себе знать только одним проявлением — страхом перед магазинами, перед нелегкой сделкой ради облегчения жизни.

Травмы, послужившей толчком, не было и в помине. Ее не кусала собака в мясном отделе, не били турникеты в универмаге, отсекая возможность просочиться внутрь. София и ребенком не любила ходить по магазинам, и в юности у нее не разгорались глаза при виде витрин; а потом, как почти всякий взрослый, она сообразила, что у нее есть выбор. Она сторонилась зеркальных залов бесстыдной торговли, предпочитая потреблять украдкой. Пожевать, проглотить, а иной раз и выплюнуть. Мелкая розница — отличная терапия для магазинной булимии. Как прежде порча собственного тела, магазинофобия вошла в жизнь Софии, став надежным хранилищем страхов.

Выйдя всего-навсего за газетой, София полчаса жалась к стене противоположного дома, пока в магазинчике не оставалось ни единой души. Тогда она врывалась в лавку, платила за газету, пинту молока и упаковку пищеварительных таблеток по завышенной цене. Деньги — точную сумму — она держала наготове, зажав в ладони, и стремглав выскакивала из залитого флюоресцентным светом заведения. В угловом магазине и пыльной аптеке, совмещенной с почтой, использовалась та же стратегия. Марки София покупала у газетчика, письма длиной в одну страницу отсылала обычной почтой и не возилась с доплатой за авиа. Ее заграничные друзья воображали, будто она чрезвычайно их ценит, поскольку София радовала их телефонными звонками вместо открыток. Они не догадывались, что звонок обходится ей много дешевле, чем десять минут, проведенные на почте среди старушек, под рекламой мозольного пластыря: алые, словно раскаленные, пенсионные книжки — эти мины, замедляющие действие; угрожающий шорох пакетов — вот-вот какая-нибудь старая ведьма вонзит в Софию острый взгляд.

В супермаркетах обстановка была более сносной, но при определенных условиях. Ночами на работе в клубе София занималась тем, что оттаивала куски мороженого мяса, и она не желала делать то же самое в половине двенадцатого утра. За продуктами она отправлялась как можно раньше, пока девочки-кассирши не отодрали с век корочку молодого здорового сна, пока резкий запах горячих дрожжей, возбуждающий потребительский инстинкт, не пропитал полки с туалетной бумагой, а проходы не прогоркли от крика мамаш с тележками, набитыми детьми. София делала покупки, когда другие принимали душ перед работой, когда между полками хватало места для гранжете поверх коробки с углем для барбекю и невольного па-де-де с магазинными охранниками. Правда, танцевала она лишь мысленно, пальцы ног, упрятанные в солидные туфли, смотрели внутрь. Совершая неизбежный визит в супермаркет, София хватала две корзинки, по одной в каждую руку — полезно для бицепсов и дельтовидных мышц, пять минут в счет зарядки, — мгновенно наполняла их с верхом и неслась к ближайшей свободной кассе. Дисконтной карты у нее, разумеется, не было, и выбор магазина определялся исключительно насущными нуждами. А также автобусным маршрутом. София была супермаркетовой шлюхой.

На распродажи ее не тянуло. Биться за покупку — только этого не хватало. Томные девушки за прилавками, сбросившие ее со счетов по той причине, что ей уже не девятнадцать, вгоняли Софию в бешенство, стоило ей переступить порог магазина одежды. Руки чесались сбить наглую ухмылку с физиономии со следами вчерашней косметики. Но София усмиряла руки, шагала напролом сквозь плечики с одеждой и находила четыре вещи, которые «сойдут». Мерила, две сидели идеально, остальные не очень — чуть широковаты. Так и задумывалось. В одних лишь трусиках и лифчике — в лучшем случае — София выходила из примерочной в тесное пространство магазина, отражаясь в зеркалах одушевленным вызовом. Вызовом одновременно застенчивости и магазинофобии. Продавщицы выстраивались в очередь, чтобы обслужить столь безупречную красоту, сиявшую каждым изгибом в зеркале общей примерочной — архаичной уборной или попросту раздевалки. София всегда лучше чувствовала себя полуголой, чем полностью одетой. В примерочную нередко входила другая покупательница, и в отблеске красоты Софии собственное отражение казалось ей куда более привлекательным, ноги выглядели длиннее, талия уже, бедра стройнее. Возможно, отчасти тому способствовали одобрительные улыбки прислуживавших девиц. Очень скоро София покидала магазин, набив объемистую холщовую сумку плоскими пластиковыми пакетами с четырьмя-пятью обновками, которых ей хватит месяца на три. Хотя покупка одежды пугала меньше прочих, процесс сделки неизменно выматывал. Она тратила не деньги, но энергию и время. София берегла хорошую энергию для танца — в широком понимании этого слова.

За несколько месяцев до встречи с Джеймсом тоска, которую, как ей представлялось, она давно снесла в обменный пункт, снова настигла ее. Новый парень, новая работа, новый дом — все вроде бы шло замечательно, но синяя мерзость просочилась сквозь открытые поры и накрыла коварной волной лицо. Впрочем, на этот раз София знала, что делать. Или думала, что знает. Аккуратно, как когда-то резала плоть, она снова полоснула по живому — бросила парня, дом и временную работу одним быстрым, стерильным движением. Сбежала на другой конец Лондона, зарылась в крохотной однокомнатной квартирке. Вернулась в детскую спаленку и к бритве. Глубоко запрятала неизбывную надежду танцевать, кровь берегла только на крайний случай, тот худший случай, когда связь между телом и душой вконец ослабеет; резалась осторожно, сдержанно.

Помощь пришла нежданно — от симпатичной соседки снизу. Соседка наткнулась на Софию по дороге на работу — в георгианский особняк на противоположной стороне улицы, где у нее был кабинет с видом на зеленый парк и списком несчастных, посещавших ее ежедневно. Бет подобрала Софию. Сначала в качестве материала для исследовательского проекта, позже — пациентки. Застойные дни и прогрессивные недели, иногда таблетки, одна терапия, другая, но в основном разговоры. Потом игра и даже смех, а в итоге повторное обретение друзей и утерянных телефонных номеров. Старую боль проветрили, новые шрамы замазали кремом с витамином Е. Наступила ясность, проклюнулась надежда. Плотную синеву свернули и спрятали как не совсем бесполезную вещь: а вдруг когда-нибудь хозяйка пустит ее в ход, но передвигаться самостоятельно ей больше не позволят.

Стоило Софии выпасть из категории пациентов, как Бет взяла ее в подруги. София в свою очередь возвела Бет в чин лучшей подруги и обнаружила, что от страха никто не застрахован. Даже спасители. Особенно они. Две женщины разных лет хорошо потрудились над своей дружбой, радость не убывала, и спустя всего полгода они делились секретами поровну. За четыре года их дружба пережила взлеты и падения, клятвы верности и пьяное братание, безудержный смех Софии и еще более безудержные слезы Бет, и София уже не вспоминала, с чего все началось.

Пока красивый незнакомец не появился на изнанке ее век с немыслимыми вопросами и твердым обещанием чуда. София была ошарашена и растеряна. Это уже не синее одеяло депрессии, это куда безумнее; забрезживший диагноз — банальная магазинная агорафобия, развившаяся до зрелого сумасшествия, — вгонял в дрожь. Если, конечно, на нее и впрямь навалилась некая новая разновидность шизы, в чем София сомневалась. Она все-таки была не новичком в этом деле, и страх рехнуться не отбил у нее способности соображать. Но если она не чокнутая, значит, этот парень реален. И значит, все, что он ей наговорил, обязательно сбудется.

Ее затрясло еще сильнее.

Четыре

София прожила с Джеймсом четыре года, когда в ее танцевальной карьере случился взлет. С Джеймсом она познакомилась на третий год своего пребывания в Лондоне. Первый год она провела, увязывая цвета подземки со станциями назначения, изучая, чем Сити отличается от Вест-Энда, и сравнивая, какой берег реки ей больше по вкусу. На втором году она заполнила Лондон новыми друзьями, постепенно ставшими давними, и новейшими любовниками — краткосрочными. Потом возник Джеймс. Они нашли друг друга на вечеринке, где ни он ни она никого из гостей не знали, да и с хозяевами не особенно приятельствовали. Визит вежливости к друзьям друзей знакомых других знакомых, который просто нельзя было не нанести. Но оставаться долее чем на пристойные девяносто пять минут тоже нужды не было. Времени как раз хватило на то, чтобы пропустить пинту-две вина, обсудить последний провал в «Метрополитен» и свежее футбольное фиаско англичан. Гости в битком набитой квартире собрались вполне нормальные, но не столь интересные, чтобы жертвовать вечерним американским сериалом, а кроме того, между Софией и Джеймсом возникло подобие влечения с перспективой секса — если, конечно, они двинутся к метро одновременно, сядут на одну и ту же линию, выйдут на одной и той же станции. По счастливому стечению обстоятельств София в ту пору снимала чердак в Финсбери-парк, а Джеймс сторожил чуть менее промозглую квартиру своего брата рядом с Семью Сестрами[3]. Субботним вечером они отправились в квартиру брата Джеймса, в воскресенье пополудни перетащили свои стертые до мозолей и оголодавшие тела в однокомнатное жилище Софии. В понедельник вечером, вернувшись со службы, где полный рабочий день убивали время — Джеймс в качестве бармена в частном клубе, София в качестве временной служащей в крохотной кинокомпании в Сохо, — они принялись подыскивать жилье на двоих.

Из незнакомых людей, минуя промежуточные стадии, они мгновенно превратились в полноценных любовников, чем и вызвали раздражение преданных друзей Джеймса и добрых приятельниц Софии. У Джеймса ни одна связь не длилась более трех месяцев, а тут собрался жить с женщиной, с которой только что познакомился! София всегда сбегала прежде, чем успевала наладить отношения, он скоро поймет, что с головой у нее далеко не настолько в порядке, как кажется на первый взгляд. Девятнадцать человек, не сговариваясь, клятвенно уверяли, что союз, заключенный столь поспешно и основанный исключительно на похоти, того и гляди развалится. Ставки делались двадцать к одному на то, что эта пара не протянет и полугода. Брат Джеймса проиграл сорок пять фунтов — Софии.

Отношения новоиспеченных голубков — бескомпромиссные и предельно сексуальные — оставались под высоким напряжением три упоительных года. Пока однажды вечером в разгар очередной ссоры, вызванной очередной воображаемой обидой, София, уже занеся кулак, чтобы еще разок треснуть Джеймса, вдруг не увидела себя — в большом зеркале, висевшем в прихожей и купленном за полцены в комиссионке брата Джеймса, — и не расхохоталась.

— Чего смеешься, идиотка? — Джеймсу было не до веселья.

— Да так.

Джеймс еще сильнее насупился. София покачала головой, уронила руку со сжатым кулаком:

— Смешно. Мы. Мы с тобой смешны.

Джеймс молча и растерянно глядел на нее.

— Просто обхохочешься, — продолжала София, — какие мы придурки. И это здорово. И очень-очень глупо. — Она перевела дыхание. — Надо кончать с этим. Сегодня же. Сейчас же.

Через семь часов, три раза трахнувшись и пролив литры слез — слез Джеймса, — они пришли к согласию: расстаемся. Софии даже не пришлось объяснять, чего именно она испугалась. Джеймс стал слишком близким. Жить с ним чересчур хорошо, а значит, чересчур плохо. Наслаждение хорошими деньками не сможет компенсировать боль, которую принесут плохие дни, синева только того и ждет, чтобы наброситься, а София уже приучила себя обходиться без депрессий. На сей раз София не захотела убегать, она просто отставила Джеймса, но не далеко — ведь он был ее лучшим другом. В результате они остались с маленькой проблемой: общая постель, общий дом на двоих и два наотрез отказавшихся общаться тела. Разве что изредка, глубокой ночью, условно-рефлекторно, чисто случайно. Или напившись в дым. Или с отчаяния. Или похоть взыграет, или со скуки. Два месяца спустя, наутро после очередного непредвиденного секса, вопрос о переезде встал ребром. Но ни один не хотел уезжать далеко, обоим нравился район, и каждый настаивал, чтобы съехал другой. Затем сосед сверху объявил, что покупает дом в Эдинбурге и к концу месяца его уже здесь не будет.

Они поговорили с хозяином. Джеймс горячо доказывал, что, поскольку они с Софией зарекомендовали себя просто фантастическими жильцами, съем чуть более просторной квартиры этажом выше должен им обойтись в полцены. София зашла с другого бока: конечно, хозяин с легкостью сдаст жилье наверху, замечательная квартирка, это понятно. Но что, если ни София, ни Джеймс не поладят с новым жильцом? А ведь им вместе жить, и пользоваться общей входной дверью, и опекать пять полудохлых паучников в горшках и двадцать вполне здоровых пауков. Тогда им с Джеймсом придется съехать, и убытки хозяина составят много больше, чем ополовиненная плата за верхнюю квартиру. Вряд ли подобный аргумент произведет впечатление на банковского менеджера. Да и аргументом это выступление не назовешь. Поскольку энергия Софии и Джеймса в основном тратилась на то, чтобы хранить дружбу и поддерживать запрет на секс, им не хватило вдохновения уболтать хозяина. Их вялые, сумбурные усилия не достигли цели.

Джеймс, залпом опрокинув двойной эспрессо, попробовал поговорить иначе. Чуть менее деликатно. Он пригрозил нанести визит соответствующим властям. Во-первых, они с Софией пять раз самостоятельно чинили протечки, так и не дождавшись помощи от хозяина. Во-вторых, как бы это поделикатнее выразиться, хозяин привирал насчет муниципальных налогов — у него больше жильцов, больше помещений и больше доходов, чем он открыто признает. Умело развивая наступление (если уж начал шантажировать — чего стесняться), Джеймс пообещал заодно разгласить настоящую фамилию домовладельца, чтобы бывшая жена наконец смогла содрать с него алименты. Не очень красивая тактика, но последний пункт оказался чрезвычайно убедительным. Правда, Джеймс слишком поздно сообразил, что теперь ему придется умереть в этой квартире — рассчитывать на хвалебные рекомендации домовладельца при смене жилья отныне не стоит.

София и Джеймс сняли вторую квартиру за две трети цены. Не столь дешево, как хотелось, но, в отличие от хозяина, они остались в выигрыше. София перебралась наверх — на втором этаже она могла любоваться долгими закатами, голым деревянным полом и прекрасным видом на автобусный гараж, а Джеймс разложил свою коллекцию птичьих перьев в чулане, прежде служившем Софии репетиционным залом. Но в пылу скандала из-за очередной вонючей протечки Джеймс таки позвонил муниципальным ищейкам и выдал домовладельца, и бывшая жена рванула в суд. Два месяца спустя клокочущий от ярости, но связанный законом о найме жилья хозяин повысил им квартплату на двести пятьдесят фунтов в месяц.

Пока София и Джеймс жили вместе, их временные работы превратились в постоянные, но ни финансового процветания, ни удовольствия, которое доставляет любимое дело, они не принесли. Повышение квартплаты вызвало панику. Джеймс продал саксофон; он купил его четыре года назад, чтобы взять в руки единственный раз, когда в течение шести часов без перерыва разучивал первые четыре такта «Саммертайм». Вырученные за саксофон деньги и нежданный бонус от банка кооперативного строительства помогли выстоять несколько месяцев. Продажа саксофона образовала в спальне Джеймса пустоту, немедленно заполненную гитарой за сорок фунтов, от нормальной она отличалась размером — на четверть меньше. У Джеймса не было никаких музыкальных способностей, но ему доставляло удовольствие ежедневно лицезреть овеществленную возможность.

Так они и жили — друзья с общими финансовыми проблемами и случайные любовники, получавшие не совсем законное наслаждение в чужой постели. Для Джеймса это наслаждение приобрело особую привлекательность после того, как София уволокла наверх ортопедический матрас, оставив другу гостевую кушетку. Теперь, если они обнимались не на лестнице, то в постели Софии, где Джеймс мог по крайней мере гарантированно выспаться. Правда, за полгода они почти расстались с прежней привычкой, сохранив лишь омраченную финансовыми заморочками дружбу. Взаимное притяжение, замешанное на сексе и настоянное на теплых угольях выдохшихся отношений, дало осадок — общие вкусы. Они читали одни и те же газеты, им нравились одни и те же телепередачи и фильмы. Идеальное соседство. Но с крупными денежными проблемами.

Мысль снять жилье подешевле привлекала обоих немногим больше, чем возвращение под родительский кров; следовательно, надо было искать другую работу. И такая нашлась. На удивление легко. К сожалению, Джеймс не одобрил новую ступень в карьере Софии. Ему предприимчивость подруги совсем не понравилась. Он разозлился, когда София, приплясывая, прибежала домой с вестью: новая потрясающая работа покончит со всеми ее денежными трудностями, а заодно и с половиной неурядиц Джеймса, если он того пожелает. А в том, что он пожелает, она не сомневалась.

И зря.

— Ты собралась податься в стриптизерши?

— В танцовщицы.

— Которая пляшет голой.

— Танцует. На столах, на коленях, у шеста — какая разница. Главное, бабок срубить.

— Стриптизерша в эпоху постфеминизма! Ты не врубаешься в современный контекст.

София напряглась, ожидая, что сейчас этот подкованный парень обрушится на нее феминистской проповедью. Не тут-то было. Ее угостили порцией буржуазного марксизма, адаптированного для среднего класса.

— Владелец клуба мужчина, а работают там одни женщины.

— Не одни. Уборщики только мужчины. Я их сегодня видела.

Джеймс проигнорировал это уточнение, уборщики определенно не вписывались в его теорию. Он продолжил, для убедительности размахивая бутылкой пива:

— Рабочие механизмы — женские тела. Поэтому стриптизерши…

— Танцовщицы.

— Практически голые танцовщицы подвергаются эксплуатации со стороны владельца. Выполняя свою работу, они приносят ему прибыль — это проблема не современного феминизма, она носит отчетливо классовый характер.

Недаром отец Джеймса читал на полставки лекции по истории социалистического движения. София возразила: танцовщицы владеют средствами производства — своими телами. Они лишь сдают их в аренду предпринимателю.

Но Джеймс был тверд:

— Утрачивая контроль над своими телами, даже на столь короткий срок, как трехминутное выступление, они тем самым отказываются от завоеваний, достигнутых женским пролетариатом за последние сто лет. А хозяин наверняка жирный, белый, пожилой урод, да?

— Нет. Хозяину слегка за тридцать, и он — поджарый сикх из Северного Лондона.

Открыв вторую бутылку, Джеймс передал ее Софии, продолжая упорно, не переводя дыхания гнуть свое:

— Неважно. Потребители — мужчины, у которых водятся лишние деньги на роскошные привычки. У женщин такого рода лишней наличности не водится, это во-первых, а пока у работниц не появится такое же количество денег, чтобы тратить их на потребительские излишества…

— Значит, мое тело — потребительское излишество?

— В данном случае — да. Словом, до тех пор ситуация будет являть собой классический вариант эксплуатации трудящихся.

Аргумент не произвел впечатления. София три года выслушивала лекции Джеймса в частном порядке. И в целом соглашалась с ним, хотя и сомневалась, что зажигательные полупьяные речи Джеймса способны послужить толчком социальной революции. Но ей нужны были деньги, им обоим нужны были деньги. Джеймс уже истратил почти все, что ему выдали в кооперативном банке, а новая работа как раз по ней. То, что надо. Ведь именно этому ее учили — танцевать. Правда, обычно в костюмах, а не без оных. Она столько лет ходила в студию. Она до сих пор считает себя танцовщицей. Хочет верить, что она танцовщица.

Они пили всю ночь. Джеймс еще долго возмущался предательством Софии, предательством политических идеалов. Но не примешивалось ли к возмущению Джеймса, размышляла София, медленно поднимаясь к себе, скрытое стремление удержать ее при себе? Рыцарю в сверкающих доспехах, с высоко поднятым знаменем крестоносцев, дева, заточенная в башню, на самом деле ни к чему, но ему не нравилась идея делить ее с упившимися медовухой мужланами из придорожной корчмы. Кое-что проскальзывало в поведении опьяневшего Джеймса, выдавая его истинные мотивы. Например, то, как он облапил Софию, чтобы поцеловать перед сном, оглаживая языком ее гланды.

И его заплетающаяся речь:

— Да-а, ладно, давай, в-вперед, ты ведь сама с-себе хозяйка, так?

— Спасибо, Джеймс.

— С-слушай, Соф, а может, трахнемся, а?

София стала танцовщицей в ночном клубе, плясуньей на столах, гимнасткой у серебристого шеста. Свободная плоть в свободном доступе, но руками не трогать, бессонные ночи в обмен на профессионально подсвеченную святость. София поработала над своим очарованием, но особых усилий не потребовалось. К двадцати годам, когда она наконец с неохотой позволила своему «я» сбросить тесную маску балетного андрогина и вытянуться во весь женский рост, София сообразила, что природа была к ней необычайно щедра. Многие годы, глядясь в подростковое зеркало, она не умела разглядеть свои истинные достоинства. Но не теперь. Она была великолепна — манящая картинка-обманка, совсем как настоящая, живая и недоступная. Заметность Софии усиливалась благосклонностью клиентов; осененная их покровительством в виде двадцатифунтовой бумажки, она, быстро чмокнув свежую купюру, убегала, возвращаясь к началу — искушать следующего простака. В ночном танце София ловила мгновения личной истины, и порою ей казалось, что она хотя бы наполовину понимает жизнь, а когда по ее телу глянцевыми каплями катился пот, на Софию нисходило нечто сродни просветлению. Начав опять танцевать, она обзавелась новой жизнью, в которой с радостью барахталась. Почти на рассвете София возвращалась домой и погружалась в мертвый сон до позднего утра. Джеймсу происходящее не очень нравилось, Софии — очень, и все шло прекрасно. До того утра, когда ее внезапно разбудил парень, чьи ноги практически не касались пола.

Пять

Было далеко за полдень, когда София вынырнула из глубокого и потного сна. Ее разбудили одновременно телефонный звонок — до затуманенного сознания наконец дошло, что телефон звонит уже четверть часа, — и тяжелые удары в дверь. Схватив трубку, она поплелась на нетерпеливый стук.

— Да? Что? Кто?

Это был Джеймс. Он кричал на нее в трубку, и его же София обнаружила за дверью после того, как уговорила затекшие пальцы повернуть ключ.

— С тобой все нормально?

— Что?

— Ты в порядке? Я звонил тебе три раза, ты не отвечала, и ключ был в двери. Ты никогда не оставляешь ключ в двери. Я не смог войти. Я беспокоился.

Он смотрел на нее и говорил в трубку. Сообразив наконец, что делает, отключил мобильник.

— Господи, детка, ты выглядишь жутко. Заболела?

— Нет, я не больна. Измотана. Входи. — София распахнула дверь. — Мне надо в туалет, свари кофе.

К тому времени, когда София натянула старую футболку и почистила зубы, Джеймс разгреб узкое пространство среди посуды, сваленной на кухонном столе, достал старенькую кофеварку с ситечком и принялся молоть темно-коричневые кофейные зерна.

— Неудивительно, что у нас с тобой ничего не получилось. Посмотри, какую грязь ты развела.

— Джеймс, не всем же быть чистюлями в фартучках с сердечками.

— Фартучек? Я не педик.

— Для этого не обязательно быть педиком, можно быть просто занудой.

Джеймс метнул в нее грязным кухонным полотенцем:

— И почему ты не пользуешься нормальным кофейником, как все?

— Я не как все, за что ты меня и любишь.

— Любил. В прошедшем времени. И ты заблуждаешься, я любил тебя за потрясающее тело, твои кофейные изыски даже отдаленно не вызывают у меня нежности. Кстати, ты до сих пор не объяснила, почему заперла дверь.

— Я всегда запираю дверь на ночь. Да и днем тоже. Это же Лондон. — Она взмахнула рукой. — Нет, это Британия, Европа. Весь мир. Все запирают двери, если они не чокнутые.

— Да, но обычно ты вынимаешь ключ из замка. А сегодня я не смог войти.

— Ну, может быть, те времена, когда ты проскальзывал в мою постель по ночам, миновали.

— Официально им пришел конец давным-давно.

— Рассказывай… Ладно, как ни странно, но ты тут ни при чем. Мне приснился дурацкий сон. Я проснулась посреди ночи совершенно офигевшая. Мне показалось, что кто-то забрался ко мне.

— Посреди ночи мы только-только спать улеглись.

— И вскоре я проснулась.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— Симпатичный?

— Очень. Классный. Настоящий красавец — высокий, темноволосый, в общем, как раз в моем вкусе.

— Спасибо.

Джеймс тряхнул темными кудрями и передал ей чашечку с крепким кофе.

София, не обращая внимания на его усмешку, уселась поудобнее и отхлебнула обжигающей жидкости.

— Он намного смуглее, чем ты, белолицый юноша, и, как я уже говорила, по-настоящему красивый. Сидел на краю моей кровати. И при этом нес всякую чушь.

— А может, это был я? Расхаживал по дому, как лунатик?

— Чушь городить — это на тебя похоже. Но редкая красота? Нет, вряд ли это был ты.

Джеймс встал, чтобы плеснуть себе кофе.

— До чего же короткая у некоторых память. А ведь когда-то я был для тебя самым-самым.

София протянула чашку, и Джеймс капнул в нее подогретого молока.

— Я из вежливости так говорила.

— Да у тебя башку сносило в оргазменном исступлении чистейшего восторга!

София покладисто кивнула:

— Угу. Так вот, когда я наконец выперла его из моего сна, я встала, все проверила, снова заперла дверь и опять заснула. Было уже четыре утра, наверное, поэтому я не слышала твоих звонков. Вообще ничего не слышала.

— А не потому ли ты ничего не слышала, что хорошо набралась вчера вечером?..

— Ты тоже.

— Верно. Но ты была просто никакая, когда ушла к себе…

— Ты тоже!

— Правильно, да только я выбрался из зловонной ямы, что зовется моей постелью, ровно в девять. Пробежал три мили, сорок раз переплыл бассейн и чувствую себя фантастически, ты же до сих пор толком не протрезвела. Наверное, по этой причине твоя левая грудь столь зазывно вываливается из футболки, а ты даже не замечаешь.

София оглядела рваное тряпье, которое на себя натянула. Джеймс не соврал. В ответ на его ухмылку она пожала плечами и протянула ему пустую чашку за добавкой:

— Спасибо, что сказал. А то меня это так волнует.

Джеймс ушел через час, уложив Софию в горячую ванну с розовым и лавандовым маслами и оставив на сушке в кухне длинный ряд вымытой посуды. София вытянулась в ванне; за стенкой раздавались хрипловатый вой и бормотание — кто-то пылесосил квартиру, слушая дневные «Новости». Джеймс был прав, во многих отношениях они идеально подходят друг другу. Старые дружбаны, идеальные товарищи по играм, к тому же Джеймс умел отлично обустроить дом, чему София никогда не научится. Но не сработало. В смысле секса лучше у нее никого не было. И она знала наверняка, что и ему лучше ни с кем не было. В том-то и проблема. Хотя их любовь и дружба начались одновременно, на самом деле они скорее были близкими друзьями, ставшими замечательными любовниками. Слишком замечательными. Таким уготовано расстаться в слезах. Безопаснее было прекратить секс. Меньше вероятности, что София саданет его в приступе ярости, когда Джеймс заденет ее за живое — будучи лучшим другом и любовником, он лучше всех знает, как это сделать. В какую точку бить и с какой силой. Но если Джеймс в курсе, как причинить ей боль, то и Софии доподлинно известно, как его достать. В обличье стервы она предпочитала выступать исключительно по необходимости. В обличье сумасшедшей стервы. Одиночество ее вполне устраивало. Сексуальная жизнь, конечно, изрядно поскучнела, зато стало легче сохранять здравый рассудок. София вынырнула из обволакивающего тепла и под холодным, колючим душем смыла мыльную пену и кожную шелуху. Потрясающий секс был самой большой потерей, но София знала: продолжай они жить вместе, и рано или поздно ей пришлось бы отказаться от Джеймса совсем. Неподъемная жертва. А так по крайней мере они остались друзьями.

После ванны София оделась и отправилась в ближайший магазин, где, сжав мужество в кулак, не торопясь пополнила запасы наиболее необходимой провизии — молоко пожирнее, экстракрепкий кофе, пара бутылок вина, чтобы положить в холодильник на всякий случай. На любой случай, не обязательно особый. Воздержание она в принципе не одобряла, и если Джеймс периодически завязывал пить на недельку-другую — просто чтобы доказать, что он может бросить, а заодно и дать отдых печени, — София ко всякого рода лишениям по-прежнему относилась враждебно. Она понимала, что придет день, когда она начнет печься о себе, понимала и надеялась, что этот день наступит не скоро. Взять хотя бы Джеймса — во время добровольного поста у него всегда такой самодовольный вид. А кроме того, хотя ее работа была искусством своего рода, и оплачивалась отлично, и большей частью приносила удовольствие, танцы перед клиентами лучше удавались, когда София была немного пьяна. Или даже сильно пьяна. Большой бокал вина перед началом вечера стал обязательным. Как и упражнения, за которые она теперь принялась.

В течение десяти лет София выполняла одни и те же двенадцать упражнений каждый божий день — невзирая на похмелье, усталость или занятость. Даже новая влюбленность не могла помешать. Сочетание балетных па ее юности с некоторыми штучками, позаимствованными в более поздний период у так называемых мистиков из Индии и Юго-Восточной Азии, — все вместе занимало ровно восемнадцать минут от начала до конца. И выглядела она великолепно. Благодаря зарядке и наследственности. Она — не Джеймс, не для нее пробежки три раза в неделю и плавание через день, не для нее бесконечная череда студий и платных уроков — удел половины девушек с ее работы, — и уж тем более не для Софии дышать десять часов в неделю влажными выделениями незнакомых людей в дорогущем спортзале, где постоянно что-нибудь ломается. Свои упражнения она выполняла быстро, особо не потея, а эффект — на лице и на фигуре. Не говоря уж о том, что упражнения были на редкость портативными, их можно было делать где угодно — дома, в парке, на бульварах, в залах ожидания, в аэропорту, в любой точке мира. И дважды на работе. Практически голой. Когда попадались особенно повернутые клиенты.

Закончив, София направилась в спальню, раздвинула шторы, открыла окна, впустив в комнату теплый послеполуденный ветерок Встала перед большим зеркалом. С тех пор как Джеймс разбудил ее три часа назад, она пыталась выбросить странного посетителя из головы. Но сейчас, в спальне, глядя на одеяло, на котором он сидел, София не могла больше притворяться, будто ничего не произошло. В глубине души она не верила, что ей приснился дурной сон. Этот человек действительно сидел на краю ее кровати. София была уверена: она видела его собственными глазами.

София внимательно оглядела себя в зеркале. Она выглядела точно так же, как вчера. Тени вокруг светло-голубых глаз, возможно, были темнее, чем обычно, но ничего удивительного — она поздно легла, да и черноту эту легко замазать лишним слоем косметики. Короткие черные волосы, пожалуй, неплохо бы подстричь. София стриглась как можно короче — отчасти для того, чтобы подчеркнуть нахальную линию очень высоких скул, а отчасти для того, чтобы менять цвет волос по первому желанию. Бывало, желание возникало каждые две недели. На дворе весна, скоро все буйно зацветет. Не покраситься ли ей в блондинку? Яркую, как нарцисс? Хотя от сходства с Мэрилин лучше воздержаться — блондинкам, может, и веселее живется, но только не тем, кто пашет в ночном клубе. Там им приходится усердствовать, обслуживая занудливое старичье, которое никак не расстанется со своими подростковыми фантазиями о Мэнсфилд/Монро, и даже дополнительные чаевые в конце вечера не оправдывают затраченных усилий. По крайней мере, с точки зрения Софии.

Полная грудь, широкие плечи — они-то и держат грудь так высоко, уверяла четырнадцатилетнюю Софию продавщица в «Маркс и Спенсер». Но в четырнадцать одних уверений мало. София лишь видела, что ее плоть и кости безостановочно растут и эгоистичное тело плевать хотело на ее волю. Стройная талия, едва заметная выпуклость живота, темно-синий сапфир в серебряной оправе, воткнутый в пупок София повернулась к зеркалу боком. Грудь и живот ничуть не изменились, правая грудь чуть полнее левой, и все та же легкая припухлость между широкими, крепкими бедрами. Узкая полоска волос на лобке — шире нельзя, остальные волосы на теле эпилированы работой. Длинные, сильные ноги, широкие ступни, как и полагается высокой девушке, мозолистые балетные лапы долгие годы наращивали новую кожу, пока наконец не выпрямились. София оглядела себя со всех сторон. Отражение в зеркале было таким же, как всегда, ничего не изменилось, парень привиделся, она не солгала Джеймсу, ей приснился дурацкий сон, никто не мог войти в квартиру прошлой ночью, и ничего не случится.

София отвернулась от зеркала, потерла глаза — и он был тут как тут. На изнанке век, куда она пальцами втерла свет. Она вздрогнула, вялость как рукой сняло, отняла ладони от лица, открыла глаза. Парень опять сидел на краю ее кровати.

— Прости, не хотел тебя пугать. Просто подумал, что надо бы проверить, как ты.

София глянула на него, потом опять в зеркало, увидела, что он не отрывает глаз от ее отражения. Перевела взгляд на узкий проем окна, прикинула: в окно ему не пролезть, дверь в спальню по-прежнему закрыта, и никто к ней не прикасался с тех пор, как она вошла в комнату. София посмотрела на парня, тот явно ждал ответа, вежливость требовала, чтобы она ему ответила. Он вопросительно улыбался, и София приняла решение. Прежде чем выйти из комнаты и резко захлопнуть за собой дверь, она ему таки ответила:

— Ты не настоящий. Я не могу с тобой разговаривать. Тебя не существует.

Потом прямиком направилась в гостиную, сняла телефонную трубку и оставила сообщение на автоответчике Бет:

— Детка, это София. Послушай… мы давно ни о чем не говорили, кроме твоей сексуальной жизни и нехватки секса в моей жизни, так что не знаю, как ты к этому отнесешься, но, по-моему, мне нужна помощь. Кое-что случилось. Можно, я приду к тебе завтра? Часов в одиннадцать, или сама назначь время. Сегодня я работаю, оставь сообщение, если ты занята, и мы договоримся на другой день. Но встретиться надо поскорее. Ладно?

София приняла душ, оделась в ванной, закрыла окно в спальне, выпила залпом бокал вина, запихнула в сумку косметичку, ключи, снаряжение для работы и вышла, заперев дверь на два оборота, — все лампы ярко пылали в ожидании ее возвращения поздней ночью. Когда она уходила, парень по-прежнему сидел на краю ее кровати. Он не пошевелился. И по-прежнему улыбался. Но как-то машинально.

Шесть

София, приготовившись к встрече с Бет, набрала еще один номер. Для чего ей понадобилось еще больше отваги. Если контакты с цыпочками за прилавком и снующими по торговому залу продавцами были неприятны, то покупка наркотиков означала угрозу столкнуться с магазинофобией лоб в лоб. София не увлекалась кокаином, она им развлекалась. Ее дозы на звание внушительных не тянули. На пару с Джеймсом они покупали грамм раз в неделю или в две, а то и в месяц, а иногда обходились и без зелья. Купленный грамм они часто делили с гостями. Узкая дорожка после ужина в выходной казалась интереснее, чем серия бесконечных «ну, дернули!»; опять же если употребить ее в подходящий момент, то вкуснейшая еда, над которой Джеймс трудился полдня, точно не пропадает даром. Однако антитормозной порошок сначала требовалось купить. Самой. На Джеймсе лежала обязанность бегать за спиртным, София добывала наркотики. Для чего ей приходилось звонить и продираться через ритуальные «привет!.. как вы?.. а жена, дети?». Хотя, по существу, ее интересовало только одно: когда, сколько, сегодня или завтра?

На все расспросы Джонни ответил заученными «потихоньку» и «нормально», в конце концов они договорились встретиться через полчаса. Они шли по улице навстречу друг другу — сделка дня заключалась под вечер, в четыре тридцать пять. Джонни поцеловал ее в щеку, она сунула ему деньги в карман, где он держал руку, легчайшим неуловимым движением он передал ей пакетик В отличие от многих других людей Софию допекали вовсе не шпионские увертки и не элитная идиосинкразия к встречам на улице — на открытом пространстве кое-какие ее страхи даже ослабевали. Но эта сделка происходила слишком интимно, слишком лицом к лицу. Купля-продажа в чистом виде. Фобия в чистом виде.

Раз в несколько месяцев София просыпалась после особенно насыщенного вечера, нервные окончания под черепом, усохшим до толщины бумаги, отбивали ритмичную сушняковую дробь. Желание завязать длилось ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы выпить два литра воды и, приняв холодный душ, выйти на солнечный свет. Похмельные кризисы у Софии случались редко и легко устранялись. А наркотические кошмары наваливались только при абсолютной трезвости, прежде чем она успевала пропустить стаканчик И кроме того, София надеялась, что свидания с Джонни ей помогут. Ей никогда не стать заядлой покупательницей, но, возможно, она научится меньше ненавидеть магазины. А вдруг интимные встречи с торговцем послужат отличным средством для искоренения ее фобии? Новая форма терапии — начать с тяжелых наркотиков, чтобы приспособиться к очередям на почте.

Расставшись с Джонни, София направилась к Бет. С кокаином в сумочке она спустилась в метро, попыталась схоронить свои страхи в чинности других путешественников по туннелям, попробовала, подражая им, благостно уставиться в пространство, но лихорадочная мысль на уловки не поддалась. В голове кружились обрывки беседы с непрошеным ночным гостем, пока София не пришла к выводу: одно из двух — либо все произошло в реальности, либо она реально сумасшедшая. Ни то ни другое особенно не радовало. С появлением незнакомца на краешке ее кровати потоком хлынул застарелый страх. Однажды она уже видела себя шизанутой, и ничто так не пугало, как возвращение в то состояние. В страну не-реальности.

Полчаса спустя Бет с улыбкой открыла Софии дверь, протянула руки, чтобы обнять, и тут же согнулась пополам, прижав обе ладони к животу:

— Черт! Прекрати, паршивец!

София наклонилась к подруге:

— Что случилось?

Бет застонала, отдышалась. Потом, ухватив Софию за плечо, распрямилась:

— Он молотит меня всю неделю, но сейчас так вдарил, что о-го-го! Чучело мелкое.

— Откуда ты знаешь, что это он?

— Мальчишка этак по-мужски вылез вперед на выигрышную позицию. А она корчит из себя скромницу, держится сзади. Уселась на мой мочевой пузырь и сидит.

Маленькая греческая австралийка тяжело развернула беременное тело и заковыляла по прихожей, выкрикивая на ходу — голос был на удивление громким для столь хрупкого существа, раздавшегося вдвое на последней стадии беременности:

— Ох, знала бы я, что все будет так зверски хлопотно и тяжело, ни за что бы не ввязалась в это хреновое дело, честное слово!

София уже подумывала уйти, решив, что выбрала неподходящий момент для визита, но энергичные вопли Бет убедили в обратном. Похоже, ей требовалось отвлечься на чужие жалобы. София тихо закрыла дверь и последовала за Бет на кухню, где, как и в прихожей, все было перевернуто вверх дном по причине ремонта.

Муж Бет, строитель и декоратор, наводил в доме к рождению детей, ожидавшемуся через два месяца, идеальный порядок — вечерами и в выходные. В свободное от «нормальной» работы время. К несчастью, его представления об идеале были диаметрально противоположны представлениям жены, — точнее, стали таковыми с тех пор, как Бет забеременела и обнаружила, что у нее поменялось отношение ко всему на свете. Работа стояла, пока они отчаянно ругались, разглядывая образцы красок и каталоги кафельной плитки. Дети тем временем подрастали в своем собственном доме, все сильнее колотя по стенкам по мере того, как изначально тесное пространство становилось все теснее.

Последние семь лет Бет и ее муж Пит старались зачать. Семь лет горечи вероятного и неизбежного разочарования. От внематочной беременности до четвертого выкидыша после трех курсов лечения. А в промежутке — консультации всех мастей, тесты биологические и психологические, гомеопатические снадобья, долгие месяцы акупунктуры и бесконечные недели вычурных диет. Пока после очередной сокрушительной неудачи Пит не заявил, что хватит — ни он, ни тело Бет больше не выдержат. Бет, которая пришла к тому же решению месяцем ранее, но не отваживалась признаться, согласилась. Она сдалась с неохотой, добитая усталостью, но не без тайного облегчения, булькавшего в трясине разочарования.

Несколько месяцев они свыкались с тем, что есть, а потом приступили к процедуре усыновления. Им с порога заявили, что они слишком старые. Прямо в лоб, ходить вокруг да около и разводить церемонии нужды не было: таковы правила, и ничего не попишешь. В сорок три года Бет сочли старой для материнства. Хотя, с горечью заметила она, Пит при желании запросто может трахаться с любой приглянувшейся девахой еще лет сорок, и, если дело кончится беременностью, никакая местная власть не лишит его родительских привилегий, не отберет ребенка только по той причине, что он не соответствует возрастным критериям отцовства. А национальное здравоохранение выдаст ему в придачу рецепт на «Виагру», чтобы сперма была порезвее. Имелась и еще одна закавыка: греко-австралийское происхождение Бет и гремучая смесь кровей у Пита — ямайцы, шотландцы, евреи. Если бы даже Бет не объявили старухой, шанс подыскать им «подходящего» ребенка в соответствии с требованиями политкорректности практически равнялся нулю. Пит, расстроенный не меньше жены, — он был моложе на тринадцать лет — переживал молча и ждал, когда у них снова получится вздохнуть полной грудью.

Недели две Бет безобразно орала на мужа, потом долго грызла себя и много месяцев горевала, пока не настал день, когда она решила, что нужно жить дальше. Расстаться с четырьмя нерожденными и вернуться в мир живых. Они поехали в Австралию впервые за восемь лет; все эти годы Бет боялась ехать домой, боялась пропустить назначение к врачу, начало цикла — пропустить ребенка. Она плавала в целебном Тихом океане, осеняя себя в полночь Южным крестом. Потом они вдвоем отправились в пустыню. В тишину. Без алкоголя и травки. Это был самый хипповый поступок за всю их совместную жизнь; если не считать курсов гомеопатии и акупунктуры в попытке завести ребенка, оба были твердыми традиционалистами в смысле радостей жизни. Два дня спустя Пит решил, что они достаточно наобщались с природой, Бет перестала плакать, пора было возвращаться. На машине они съездили в Алис, потом слетали в Дарвин к друзьям, у которых недавно родился ребенок — первый за много лет, которого им было не больно взять на руки, — и нагрянули в Сидней как раз к Масленице. Остановившись у приятелей-геев, гуляли четыре дня подряд. В Лондоне они позволяли себе лишь спиртное да изредка травку, и только в те дни, когда это не могло повредить потенциальному ребенку, а такие случаи за семь лет выпадали нечасто. В Сиднее с окончанием зачатьевой лихорадки Бет и Пит пустились во все тяжкие. Фолиевую кислоту поменяли на улетную, и ледяное шампанское, и поразительно дешевый кокаин; чудеснейшая травка из Океании наложилась на водку с сотней ароматов. И они любили друг друга — не по обязанности и не по расписанию, но так, словно это ничего не значило. Никакой причины заняться сексом, кроме желания, у них не находилось, и не надо было сдавать анализы на следующий день или через неделю и напряженно ждать месячных, страшась крови и боли, всей душой стремясь к еще большей крови и боли. Они фантастически провели время, и снова влюбились друг в друга, и почти забыли, зачем они приехали сюда и от чего сбежали. А когда они наконец очнулись, почти трезвые, под обжигающим сиянием солнца за тонким озоновым слоем, они опять занялись любовью. И не забеременели, и сочли это крупным везением — в их крови плавало столько всякой дряни, что ожидание ребенка вылилось бы в кошмар.

Бет и Пит вернулись домой умиротворенными и зажили дальше. Деньги, отложенные на предполагаемые медицинские и юридические расходы, Пит пустил в свой ремонтный бизнес и взял два крупных заказа. Бет согласилась наконец пойти на повышение — взяла дополнительные двенадцать часов в неделю, получила в подчиненные несколько сотрудников и обязалась ездить на конференции по крайней мере трижды в год. Посреди зимы они собрались в отпуск на Гавайи, занялись переустройством своего дома, построенного в тридцатых, сломали стену между спальней и тем помещением, которое много лет предназначалось для детской, верхний этаж стал просторным и стильным. И когда они начали мечтать о новом периоде в жизни, они забеременели. Близнецами.

Перемена участи ни в коей мере не огорчила Бет. Пита тоже. Они выждали необходимые три месяца и еще один для верности, затем поставили в известность коллег, разобрались с их реакцией, зарезервировали будущим детям медпомощь где только смогли и пришли к выводу, что просторная с минимумом перегородок квартира — идеальное современное жилье для семьи из четырех человек и отличная тема для полдюжины воскресных приложений. Питу оставалось лишь впарить этим приложениям свою статью с картинками. Все отлично. Правда, стены в прихожей стоят незаконченными из-за разногласий, а пол на кухне еще не начинали крыть плиткой. Но все получится, им будет даровано то, что большинство считает своим естественным достоянием только потому, что они люди. Все просто замечательно! Если не считать перспективы первых родов. В сорок три года. Двойни. Бет бесилась от того, что ей приходится таскать в себе двух человек. А до срока оставалось еще восемь недель.

Она заварила себе чаю, Софии крепкого кофе, поныла по поводу абсурдности использования ее тела в качестве дома для двух паразитов, коротко пожаловалась на нехватку денег, поплакалась чуть дольше на Пита и уселась напротив Софии. Вопросительно посмотрела на молодую подругу. Приподняла бровь в ожидании, когда София раскроет причину своего визита.

София улыбнулась. Глубоко вдохнула. И еще раз. Огляделась, отметила новые окна. Перевела взгляд на Бет. Открыла рот и тут же закрыла. Пожав плечами, уставилась в потолок, беспокойно перебирая пальцами; растерянность расползлась по ее лицу, она понятия не имела, с чего начать.

Долгие годы интенсивной подготовки не проходят даром, заботливая, терапевтическая, профессиональная сущность Бет выступила на первый план:

— Так в чем проблема, девочка? Опять сходишь с ума или что?

Семь

София рассказывала, Бет слушала. Затем начался допрос.

— Он сидел в твоей комнате?

— На краешке кровати.

— Во сколько это было?

— Не знаю, около четырех. Все время.

— То есть?

— На часах все время было четыре.

— Ты обкурилась?

— Немножко.

— И была пьяна?

— Ну так, слегка.

— Значит, в жопу.

— Грубишь, потому что тебе завидно.

— Ничего не поделаешь, я уродилась грубой. И конечно, завидую. А как не завидовать, когда не ходишь, а переваливаешься, словно жирная утка, и целую вечность отказываешься от каждого второго бокала вина. От чего ты проснулась? Когда он сел на твою кровать или когда заговорил?

— Я не почувствовала, как он сел… Впрочем, когда он встал, на одеяле не осталось ни морщинки.

Бет проигнорировала замечание, материальные несообразности ее сейчас не интересовали.

— Ты не закричала? Не позвала Джеймса?

— Он бы не услышал. Ты же знаешь, его пушкой не разбудишь. Он набрался крепче, чем я.

— Но ты не стала дергаться?

— М-м… нет.

— Бросилась к телефону?

— Нет.

— Ударила его? Накинулась, приняв за бандита? Разъярилась, как волчица, которая защищает свое логово от зла внешнего мира?

— Нет.

— Хорошо.

— Что в этом хорошего?

— А то, что такое поведение было бы оправданным, если бы парень был настоящим. Но, поскольку часть тебя уже знала, что это не так, ты не сорвалась с цепи. И отреагировала на ситуацию соответственно. Не утратила контроль. Ipso facto[4], ты не психопатка. Ведешь воображаемые беседы с несуществующими мужчинами, но до законченной сумасшедшей тебе далеко.

Подумав немного, София развенчала теорию подруги:

— Нет, Бет, все не так. Я была уверена, что он существует. Наверное, поэтому я поначалу ничего не предпринимала.

— Но ты и раньше попадала в трудные ситуации, однако ступора за тобой прежде не наблюдалось.

— Ступора и сейчас не было. Я не знаю, что это было. И кто этот парень.

— Понятно, — кивнула Бет. — Хотя ты испытала потрясение, некая часть тебя знала, что происходящее на самом деле нереально. По крайней мере, физически нереально.

— Потому что я была пьяна и слегка обкурена?..

— Видимо. И хотя твой затуманенный разум не мог разобраться с тем, что происходит, ты все-таки понимала, что никакого парня в комнате нет. В реальности нет. То есть на каком-то уровне ты сознавала, что он тебе привиделся.

София покачала головой:

— Тогда я тоже так подумала. Насколько вообще могла соображать. Но потом я закрыла глаза, а он не исчез. Он остался в моей голове, где-то за глазами. И я поверила, что это сон…

— Или галлюцинация, — вставила Бет.

— Если пара пинт пива, капля виски и чуточку травки способны вызвать галлюцинации.

— Всякое бывает. Словом, ты знала, что парень не существует…

— Но потом я его опять увидела — вчера. Когда одевалась. А вчера утром я была абсолютно трезвой.

— Трезвой, но после пережитого шока немножко не в себе.

— Верно.

— Опять же если ты была сильно пьяна накануне, то вряд ли полностью протрезвела, пяти часов сна для этого маловато.

— Тоже верно.

Бет распрямилась, села поудобнее и закрыла глаза, размышляя. София ждала — в надежде получить ответ, объяснение. В надежде обрести покой.

Наконец Бет снова взглянула на нее, заправила выбившиеся пряди в конский хвост, подложила под спину еще две подушки.

— Ладно. Будем исходить из предположения, что ты знала о нереальности парня, который вдруг объявился в твоей спальне… тем не менее ты дважды за сутки воспроизвела одно и то же видение… О чем это нам говорит?

— Я так давно не трахалась, что крыша едет?

— Он симпатичный?

— Очень.

— Опиши.

— Высокий. Шесть футов и два, а то и три дюйма. Большой, широкий. Красивые руки. Полукровка, то есть на самом деле кровей в нем явно больше, чем две. Не знаю, как его описать, кожа у него коричневая до черноты, но глаза миндалевидные, как у индийца из Южной Индии. Длинные черные волосы, темно-карие глаза, изумительные ресницы. Бет, внешне он просто мой идеал, один к одному.

— Да неужто?

— Что ты имеешь в виду?

— Всего лишь то, что ты описываешь идеального парня, каким его представляешь. Мужчину, о котором ты всегда мечтала, но ни разу не встретила. Вот ты его и сотворила.

— Потому что давно ни с кем не спала?

— Возможно. Он разговаривал с тобой?

София скорчила гримасу:

— О да.

— Чего он хотел?

— Господи, Бет, вот это и есть самое странное.

— А именно?

— Он сказал, что у меня будет ребенок…

— Ах вот как!

— Сказал, что у меня будет ребенок… и… этот ребенок…

— Да не тяни же!

— Этот ребенок станет следующим Мессией.

— Ага. Понятно. — Бет улыбнулась, засмеялась, но, обнаружив, что София не шутит, не без труда спрятала улыбку.

— Теперь тебе ясно, Бет? Наверное, я все-таки чокнулась.

— И у него были крылья, у этого сногсшибательного незнакомца?

— Нет.

— Нимб?

— Нет.

— Длинное белое одеяние?

София помотала головой:

— Кончай, Бет, ничего подобного. Он был нормальный… обычный… Вроде бы обычный, но на самом деле нет. Синие джинсы, черная футболка… Ой… — она умолкла на секунду, — и с босыми ногами.

— Ты только сейчас сообразила?

— Тогда мне это не показалось странным.

— И он объявил, что ты беременна?

— Нет… то есть, да. Еще он сказал, что я не обязана.

— Не обязана?

— Соглашаться. Становиться матерью. Но прежде еще никто не отказывался.

— Откуда нам об этом знать. Вряд ли те девушки, которым предлагали место Девы Марии, стали бы об этом распространяться. Рискованные откровения с точки зрения психической нормы, правда?

— Бет, он сказал, что я та самая. Вообще-то выбор за мной, но меня уже избрали.

— Хм-м.

— Что значит это «хм-м»?

Бет неуклюже подалась вперед:

— Послушай, от недостатка секса крыша запросто может поехать, хотя, опираясь на мой клинический опыт, я скорее склоняюсь к следующему диагнозу: отчаянная сексуальная озабоченность, но более всего жажда внимания. Мания величия в цвету. Беру свои слова обратно, София, ты шиза.

— Спасибо.

Бет ухмыльнулась:

— Впрочем, имеется и альтернативное объяснение: общение со мной заставило тебя осознать неимоверные радости материнства, и естественное стремление к продолжению рода взяло верх. Страшная первобытная сила, ген материнства, неистребимая животная суть наконец-то накрыли и тебя.

София оглядела Бет, ее разбухший живот, отекшие щиколотки, осунувшееся лицо.

— Боюсь, ген материнства мне по наследству не передали. — Она усмехнулась. — Даже роскошью твоей безусловно прекрасной беременности меня не соблазнить. Ребенок никаким боком не входит в мои планы, Бет. По крайней мере, не сейчас.

— Почему?

— Ни партнера, ни нормального жилья, ни времени, ни работы.

— У тебя есть работа.

— А кто будет сидеть с ребенком с восьми вечера до четырех утра? Не всякая нянька согласится.

Бет удовлетворенно кивнула:

— Справедливо, а что еще?

— Ты о чем?

— Что еще происходит? Наверняка случившееся как-то связано с твоим желанием — или нежеланием — стать матерью. Что еще ты чувствуешь по этому поводу?

София тряхнула головой, закрыла лицо руками.

— Не знаю. Ничего. Мне двадцать восемь лет. Я не знаю толком, чего хочу от жизни, какой уж тут ребенок Я всегда думала, что, наверное, когда-нибудь это случится, рожу малыша, но чем старше я становлюсь, тем дальше от меня этот день. Мои родители были немолоды, когда у них появилась я, но они жили вместе и до сих пор живут, и им хорошо друг с другом. Наверное, я всегда считала, что сначала надо найти подходящего человека, с которым у меня сложатся хорошие отношения, и тогда я захочу ребенка. Может быть, захочу. Через какое-то время.

Бет откинулась на спинку стула.

— А что, если ты беременна?

— Вот это меня больше всего достает… Понимаешь, я не хочу, чтобы меня посещали видения, потому что это значит, что я реально тронулась. Но с другой стороны, если мне не привиделось и парень существует, тогда его слова — тоже реальность. И я беременна. И поверь, Бет, мне этого не нужно.

Бет, глядя на свою младшую подругу, задумчиво покачала головой.

— Верю. Хотя должна заметить — как твой бывший психотерапевт и нынешний друг, — если ты будешь дожидаться идеального парня, то скорее всего никогда не забеременеешь. Идеальных не бывает, детка. — София застонала, а Бет продолжала: — Впрочем, думаю, мы можем с легким сердцем отбросить вероятность беременности. Куда более вероятным нам представляется следующий диагноз: рехнутая от рождения.

— Сволочь.

— Ага. Точно. Уж извини. — Бет похлопала себя по животу: — Это они во всем виноваты. Они из меня все терпение высосали. Терапия «ну-ну, все уладится» теперь у меня плохо получается.

София допила кофе.

— Ошибаешься, Бет, «ну-ну, все уладится» у тебя всегда хреново получалось. Потому я и платила тебе так долго и с удовольствием. И возможно, ты права. Честно говоря, в данный момент я предпочитаю быть сумасшедшей, чем беременной.

Бет встала, доковыляла до раковины, распрямляя плечи, вернулась к столу.

— Все не так уж плохо. А вдруг это был не сон? И ты в самом деле та самая. Может, на этот раз они решили подыскать не столь идеальную кандидатуру, как раньше. Еще кофе, звезда морей?

София глянула на свой почти не существующий ЖИВОТ:

— Давай. Крепкого, черного и плесни в него виски — как раз то, что надо сейчас.

Бет, наливая воду в побитый кофейник, задумалась:

— Почему бы нам обеим не перейти на ромашковый отвар? Так, на всякий случай?

Восемь

От Бет София вышла немного успокоенной. Конечно, его не существует, незнакомца из ее спальни, цветного отпечатка на изнанке век. Но из этого вовсе не следует, что у нее видения. Необходимо найти какое-то компромиссное объяснение. Когда-то ей было проще считать себя немного чокнутой. В те времена девушек, балансирующих на грани нормы, кое-кто из ее друзей находил привлекательнее и даже интереснее. Не то чтобы София была действительно больной, по-настоящему умалишенной. Обычная депрессия — обиходное словцо, походя употребляемое.

Бет выдвинула несколько теорий. О жажде внимания и тоскливом одиночестве. О желании завести ребенка или, наоборот, не заводить. Об отказе даже затрагивать этот вопрос, хотя понятно, что его нельзя вечно откладывать на потом, уповая на появление прекрасного принца — верхом на резвом белоснежном скакуне и с двумя целыми четырьмя десятыми статистических детишек на крупе. О страхе приближения к четвертому десятку без определенных целей и планов. О том, как житье-бытье за широкой спиной прежнего любовника сказывается на перспективе встретить другого парня. А тем более того единственного и неповторимого. Ведь в глубине души София до сих пор не знала, а вдруг бывший и есть тот самый, но ей не хватило смелости признать правду. О легкомысленном отношении к работе, которой хватит лишь на ближайшие пять лет, и об упорном нежелании задуматься о будущем. В двадцать лет железная привычка следовать любому капризу, возможно, себя оправдывала, но в тридцать беспечность дается все труднее — биология проявит свою суть изнутри, как бы София ни маскировала ее снаружи. Бет научно растолковала жуткий сон, воспринятый как реальность, объяснила, чего стоит кошмар в валюте Фрейда, Юнга и гештальттерапии. Любая из теорий — или все разом — могла оказаться верной, адекватной и рациональной. И ни одна не годилась для немедленного использования. По крайней мере до тех пор, пока София не перестанет метаться. Хотя она подозревала, что в своем прощальном напутствии Бет наиболее точно установила причину глюков:

— И ради бога, подруга, хватит пить в таких количествах и баловаться с наркотиками. Неудивительно, что твой мозг выдумывает всякую фигню, передохни от всей этой дряни. Конечно, не мне говорить, но хотя бы неделька без спиртного и дури тебе не повредит.

К словам Бет стоило прислушаться. Возможно, проблема в том, что они с Джеймсом толком и не расстались. И о своем профессиональном будущем неплохо бы задуматься. Наверное, она и вправду паникует из-за того, что стареет, а ничего не меняется, у нее даже нормальной работы нет. Все это вполне вероятно. Но без сомнения ясно лишь одно: Бет права насчет избытка всякой химии. София и прежде подумывала о детоксикации — не посвятить ли очищению организма целую неделю. Или выходные. Да хотя бы один день. Она вспоминала об этом каждое утро, когда просыпалась с похмельем, чтобы к обеду напрочь забыть.

София пешком направилась домой, спустилась с холма, отмахала три автобусные остановки и всю дорогу планировала месяц добровольного воздержания. Она обязательно приведет план в исполнение. Как только прикончит водку, что лежит в морозилке. И полбутылки белого вина, что стоит в холодильнике. И треть грамма, что хранится в футлярчике для кредитки.

Минут пятьдесят бодрым шагом София двигалась вдоль азбучных истин, заглушая нараставший страх то ли перед беременностью, то ли перед безумием, рисуя в воображении заманчивую картину правильной размеренной жизни. Когда она добралась до дома, солнце сияло, расцвечивая слой пыли на каждой поверхности. Но странного парня в залитой светом спальне не было. И когда София улеглась на диване, чтобы возместить ночной недосып, на изнанке век не было ничего, кроме подкрашенного плотью света. С облегчением она крепко сжала веки и провалилась в сон. Спустя два часа, когда она проснулась, настрой на чистую жизнь не исчез. Она распахнула все окна, вытерла пыль и пропылесосила квартиру, разделалась с еще одной горой грязной посуды, на которую нежности Джеймса к бывшей любовнице уже не хватило. Иногда София спрашивала себя, разумно ли она поступила, порвав с Джеймсом, ведь он на удивление хорошо ее понимает. Но чаще бывало как сейчас, когда блаженство уборки собственного жилища напоминало, насколько ей лучше наедине с собой. Насколько она сама лучше, когда живет одна. Наведя блеск на кухне, София открыла шкаф и вышвырнула оттуда с десяток старых вещей, которые не носила уже больше года. Перебрала ящики с бельем, заправила кровать — жесткими, прохладными простынями. Затем приняла душ, оделась и, не взирая на четверых школьников, угрожающе толпившихся у прилавка с чипсами, забежала в угловой магазин за двухлитровой бутылкой воды; она выпила почти половину, не успев взобраться к себе. Опять сделала упражнения — просто ради удовольствия. В семь она вышла из квартиры, где были уничтожены все до единой пылинки, и отправилась на работу, выгуливая свое идеальное, чистое тело до автобусной остановки, пружиня шаг (живая реклама овсянки!), допивая по пути воду. Она чувствовала себя как Белоснежка, выглядела как «девушка на танке»[5].

Час спустя София спустилась по лестнице в клуб. Через сорок пять минут Джозеф и Тони займут пост у дверей, распахнув их для посетителей; игривая музыка, мягкий свет, отражающийся в сверкающем стекле и хроме, встретят нетерпеливых ранних пташек. София поздоровалась с двумя уборщиками, один был явно недоволен тем, что теперь ему придется перемыть пол, на который столь беззаботно ступила София, другой фальшиво напевал песенку Тони Беннета под завывание пылесоса. В помещении пахло застоявшимся сигаретным дымом и только что откупоренным средством для полировки мебели. В придачу к явственному запашку вчерашнего пота. Пота клиентов, не танцовщиц.

София открыла дверь в гримерку, и ее сморщенный нос подвергся новой атаке: шампунь, кондиционер, дезодорант, увлажняющий крем, косметика, духи — запахи не смешивались, каждый наносил удар самостоятельно. Она с наслаждением вдохнула, ей нравился этот аромат вечной пятницы, когда девочки-подростки готовятся выйти из дома, перекраивая себя. Если не считать удовольствия подсчитывания чаевых, прелюдия к работе радовала ее больше всего. Интимная хореография женщин, готовящихся к выступлению. Настроение в этой глубоко эшелонированной гримерной было точно таким же, как и везде, где Софии приходилось переодеваться перед танцами. Они и мы. Противостояние купивших билеты и исполнителей сплачивало горстку не похожих друг на друга женщин в ударный батальон, и никакого старшины-держиморды не требовалось. Большая часть команды уже собралась — четверо пришли к самому началу, восемь подойдут, когда закроются пабы, остальные десять еще позже, когда хлынут полуночные одиночки. Благодаря подвижному графику девушки оставались свежими и бодрыми, а клиенты довольными — и это главное, говаривал босс. Главное, чтобы клиенты оставались щедрыми, говаривали девушки.

Они одевались. То есть раздевались. Наряжались, сбрасывая с себя почти все. Безупречные, освеженные душем тела, сверкающие белые зубы, руки с идеальным маникюром. Ноги, подмышки, предплечья и лобок эпилированы до младенческой гладкости; обезоруживающе детская промежность на женских телах, явно приспособленных к взрослой работе. Четыре обнаженные женщины, втиснутые в крошечное пространство, тигрицы, запершиеся в клетке, они крадутся от душа к зеркалу и шкафчикам, слегка задевая друг друга идеальной кожей. Через час их клиентам предложат двойную порцию удовольствия: сидеть и смотреть, но пока этот час длится, девушки с радостью посвящают его себе. Собственное тело пользуется особым вниманием, его готовят к показу, но при этом почти не ощущают. Плоть дышит исключительно ради себя самой, словно и не собирается производить впечатления.

В реальной жизни Каролина — богатая девчонка; сбежав из дома, спряталась от папы с мамой в Стоук-Ньюингтоне, содержит любовника, испанского музыканта Мариано, — он-то и спровоцировал скандал, в результате которого Каролине пришлось покинуть родительский дом. Впервые в жизни. За полгода она отправила родителям в Сент-Джонс-Вуд две открытки. В первой просила за нее не волноваться, во второй извинилась за то, что прихватила материнское кольцо с бриллиантом. Правда, кольцо не вернула.

Сандра — домработница из Дании, скудный заработок она пополняла танцевальными чаевыми, мечтая на эти деньги сбежать с женой хозяина. Когда-нибудь. Когда она решится признаться этой накачанной и несгибаемой деловой женщине в любви. Наверное, никогда, но Сандра все равно копила деньги.

Хелен — героиновая наркоманка со стажем и мать двоих детей, дети временно живут с отцом. Хелен уехала из Кардиффа в надежде завязать. И стать хорошей матерью. Да только в Лондоне с наркотиками нет проблем. Широкий выбор на каждом углу. Хелен явилась в Лондон в поисках работы получше и поденежней и нашла героин получше и подороже.

София была старше Каролины на добрый десяток лет, хотя Каролина уверяла, что ей двадцать один. Сандре только что исполнилось двадцать два, а хрупкая Хелен с большими глазами ребенка, хотя и выглядела на шестнадцать, неумолимо приближалась к тридцатнику. Девушки обсуждали политику, телепередачи и сплетни из бульварных газет. Обменивались косметикой. Делились сверкающими наклейками-звездочками из блестящих баночек Приготовления закончились, и Денни заглянул предупредить, что клуб вот-вот откроют. Вторничный вечер сулил спокойное начало, но к полуночи явится компания ребят из Сити отмечать чей-то день рождения и крупную премию. А значит, вечер затянется и наверняка придется потрудиться, щедро раздавая улыбки клиентам за щедрые чаевые.

Девушки вышли в зал, свет притушили, едва одетые тела сияли в полумраке. София заметила, как по лестнице спускаются два постоянных клиента. По лестнице спускались две сотни фунтов — если она, конечно, отработает как надо. София подошла к бару и заказала водки. Двойную порцию. И не разбавлять. К очищению она приступит завтра. А сейчас ей не нужно никакого тоника, кроме музыки и танца. И чаевых.

Девять

В танце.

Мужчина здесь ни при чем, хотя он платит, его друзья ржут, а он сидит, полностью одетый, все еще при галстуке, на расстоянии выдоха от ее бедер. Музыка здесь тоже ни при чем, хотя эта запись была выбрана «под настроение», клиента она устраивает, музыка струится по телу Софии, облекая его, затягивая его почти обнаженность в свинцовую броню звука. И место встречи здесь тоже ни при чем — в темных углах прячутся липкие пятна, не поддающиеся никакому очистителю, фанерные стойки крыты пластиком под хром — утром их дешевый шик отлично виден. Мягкий свет переливается на коже Софии, на публике в зале, и этого Софии достаточно. Столь же мало ей требовалось и в школьные каникулы, когда она танцевала на балконе дешевого греческого отеля, где по вечерам иллюминацию устраивали проезжавшие машины, днем — солнечные блики в бассейне. Просто сочинять танец — больше ей ничего не нужно. Все прочее где-то далеко отсюда. Пока она это «далеко» не приблизит.

София танцует с собой и для себя. Нет, конечно, София танцует ради денег, но лишь в тот момент, когда встречается взглядом с клиентом, заставляя выбрать себя, и еще в самом конце — на затухающих секундах финального такта. В промежутке танец принадлежит только Софии. Она лишь с виду похожа на стриптизершу. По одежке встречают. Но в следующие три минуты и сорок одну секунду белая девушка София преображается в черную, цвета жженого сахара, юную, шестнадцатилетнюю. Сама София предпочла бы «Диких коней», медленный ритм внушает больше надежд, но хозяйственный Денни противится разнообразию репертуара, слишком широкий выбор только смущает клиента, отнимает время. Как и слишком широкие бедра. Впрочем, клиенты всегда найдут среди звучащих мелодий свои любимые. Здесь не место демонстрировать традиционное мужское достоинство — дотошные познания в музыке. Во всяком случае, не за шампанским, которое по наущению танцовщиц льется рекой. И никто не усматривает ни малейшей иронии в том, что взращенная в Англии девушка танцует для лондонских мужчин средних лет под старательное музыкальное подражание киношному Нью-Орлеану и негритянскому соулу, сочиненное парнями из Суррея. Это неважно. Здесь ничто не важно. Только танец.

Выбор музыки семидесятых не удивляет. Семидесятые доминируют каждый вечер. Хотя клубный диджей запасся на славу, девушек почти не просят танцевать под «Бойзоун». Или «Оазис». Брит-поп конца второго тысячелетия — один голый ритм и никакого драйва. Пересечение Атлантики в поисках желаемого тоже себя не оправдывает. Эти ревущие, пьяные сорокалетние мужчины наверняка предпочли бы Мадонну, но танцовщицы поумнее стараются подтолкнуть клиента к более взвешенному решению. Без освещения, монтажа и трюков отфильтрованный псевдоразврат Луизы Чиконе просто не катит, и трех минут маловато, чтобы подправить диву. Заказывая Мадонну, мужчина мечтает побыть Дж. Ф. Кеннеди, увидеть в танцовщице свою Мэрилин, смотреть, как она раздевается исключительно для него, выпевает «с днем рождения» за чаем на двоих. А на самом деле чувствует себя Биллом, который устало наблюдает, как в дверях овального кабинета Моника сцепилась с Хилари за право водрузить на голову священный блондинистый парик Куда разумнее придерживаться музыки, сочиненной зрелыми мужчинами, вспоминающими, как они, совсем юные, раздевали девочек Это аллея славы подростковых фантазий, а не откровения бульварной прессы, приукрашенные компьютером. Кроме того, танцовщицам отлично ведомо, под какие мелодии лучше двигаться к крупным чаевым. И припорошенные мхом, стареющие «Роллинги» никогда не подводят.

В танце. Звучит музыка. И теперь в четырехфутовом пространстве перед его столиком все не имеет значения, кроме движения. По крайней мере — для Софии. Ее мысли где-то в другом месте, клиент может думать что хочет, остальные тоже. Со стороны кажется, что в ее танце есть и секс, и вожделение, и игра. Ролевая игра, скольжение под музыку на эротических роликах. Внезапно на поверхность пробивается настоящая София, но она никого не видит, равнодушные зрачки расфокусированы, перед ее глазами — пленка. София смотрит фильм про себя. Она блистает. Перед ним, на столе, на зеркальной стене. София в безопасности. Пленка — ее крепостная стена.

И раз, и два, и три, и четыре, и раз, и два… Снова и снова. Сгодится любое элементарное движение для этого медленного тустепа, переиначенной польки, облегченного ритма; интерпретация особой сноровки не требует, особенно когда ты полуголая. Но София насыщает ритм. Переделывает ординарный размер в более сложные три четверти, каждые три такта становятся четырехмерными, элементарное умножение дает волшебное число двенадцать. Она притягивает к себе взгляды, ноги невольно отбивают ритм под музыку, она ничего не замечает. Эта песня, наверное, старше Софии, но это неважно. Все неважно.

В танце. Левая нога по собственной воле приподнимается на цыпочках — идеальный поворот. Следом изгибается тело, следом кружит взгляд клиента. Другие части тела, взревновав, завистливо требуют внимания, каждая — максимального. Притяжения взглядов к их совершенству. Правое плечо медленно взмывает в воздух, ключица, забыв о своей паре, повисает в пустоте, едва не вспарывая голую плоть, когда невесомый синий шарф слетает с нее, но вот рука снова округла — ординарнопрелестный баланс восстановлен, и пальцы флиртуют с левой грудью. Взмах головы, шея клонится влево, к игривым пальцам, улыбка передается от груди к губам, шаг назад, живот чуть медлит. Рябь мускулов на животе под глянцевой кожей, ее мерцание — все равно что спадающий седьмой покров. София требует, чтобы ей принесли голову Саломеи на блюде. Голова клиента уже на блюде, рядом с ней головы его друзей, потенциальных заказчиков, даже других танцовщиц — в их застывших взглядах смесь зависти и обожания. Великая жрица дает понять: нет лучше жертвы, чем упрямая девственница, если ее правильно подготовить.

В танце. Нижняя часть тела подхватывает движения верхней. Мускулистые узкие ляжки скрещиваются. Распахиваются. Снова накрест. Трутся друг о друга, оглаживают друг друга, фоновая мелодия, круги по воде. Здесь так заведено. Громкая музыка и «ш-ш!» шелковой кожи, и хруст двадцатифунтовых банкнот в ладонях-бумажниках, руках-карманах, набухших железах-кошельках. София улыбается от всего тела, крепкие груди и идеальные зубы, зазывные бедра и шикарная задница, на пляж она вышла бы более одетой, но она не чувствует себя голой, только не здесь, не под покровом музыки. Его бессильное желание натыкается на щит из наличных, которые она берет у него, двадцатифунтовые банкноты утолщают полоску ткани между оскаленными зубами и запретной вагиной. София и в танце, и далеко отсюда. Ее выбор, его выбор. Ее счет в банке. Его тоже, но это не ее проблема.

Три минуты и сорок три секунды прошли. София весело принимает деньги от клиента. Его улыбка и аплодисменты радуют ее еще больше. Двадцатка за танец и сороковник сверху в качестве восторженных чаевых. Третья двадцатка топорщится от жаркого дыхания в паху, загибается на концах, обвивается вокруг пальца Софии, когда та идет в гримерную, чтобы спрятать банкноту в кошелек Теперь она глаз не спустит с этого парня. Не пропустит, когда он с друзьями в очередной раз отправится в туалет, подкараулит, когда они выйдут обратно, все разом охваченные приступом легкого насморка. Три минуты ее драгоценного времени, стратегически верно использованные — ровно через десять минут после того, как он втянет парочку тонких, чистеньких дорожек, — обернутся немалой прибылью. Никто не сравнится в щедрости с пьяным парнем, нанюхавшимся кокаина, он гонится за удовольствием и думает, что поймал его, умножает на два шестьдесят фунтов, заплаченных за вечернюю дозу, и отдает их Софии. И уходит домой счастливым. Поздравляя себя с тем, какую замечательную жизнь он ведет с премиями от больших боссов и неиссякаемым порошком. Он любому способен устроить праздник. Включая эту девчонку. Она определенно стоила тех денег. И наоборот. И все счастливы.

Разумеется, не все вечера столь безупречны, столь беспечны. Бывает, Софии не удается надежно спрятаться в танце. Бывает, она не полностью забывается и помнит больше, чем хотела бы. Сознает, что именно она делает и даже почему она это делает. Но и тогда ее тело великолепно, а клиенты всегда довольны, Денни не на что жаловаться, и товарищество голых женских спин нерушимо. И почти каждый вечер звучит хотя бы одна мелодия, которая уносит ее далеко в танец, удовлетворяя ее собственную страсть, умиротворяя ее желания. София редко полностью выпадает из танца. Но и тогда остаются чаевые. А они смягчат любую печаль.

Десять

К дому София подъехала без пятнадцати пять, с облегчением выбралась из затянувшейся беседы с таксистом об относительности любой теологии и плюсах буддийского быта. Четыре раза в неделю ее подвозил домой Мэтт, но не сегодня. Мэтт был неизменно, благословенно молчалив. От посадки до высадки он крутил нескончаемого Джима Кроуса и не произносил ни слова. Даже тогда, когда большинство водителей благодарят за чаевые, Мэтт указывал на счетчик, протягивал руку за деньгами и кивал на прощанье, присовокупляя «спш», что София расшифровывала как комбинацию из «спасибо» и «пошла вон». За это он ей и нравился. Сегодня, однако, Мэтт закончил работу раньше. Софии пришлось отработать две смены, одна из девушек заболела. Она обрадовалась дополнительной прибыли и возможности вернуться домой попозже. На всякий случай. Ей будет легче войти в квартиру, когда ночь сменится днем.

Рассвет готовился к наступлению — не могли же птицы на ее засаженной деревьями улице так сильно ошибаться. Сверхурочная работа оказалась более чем успешной, усталость Софии была с лихвой вознаграждена. И ей почти удалось подавить страх. Пока она не поднялась по лестнице и не вставила ключ в замок. Она обещала Бет действовать по разработанному плану. Как многие планы, этот был весьма неплох. В отличие от большинства психотерапевтов, Бет предпочитала давать практичные советы. Правда, София надеялась, что ей не придется применять их на практике. Ее больше устроили бы пустая квартира и полная тишина в спальне. И никаких ангелов, никаких порхающих незнакомцев и, уж конечно, беременности.

Стоило ей отпереть дверь, как она сразу поняла: что-то не так Отмахнулась от предчувствия, списав его на паранойю, недосып, перебор с двойными порциями водки. Списав по ведомству «ничего не хочу знать». Из-под двери гостиной проникало слабое свечение. Она решила, что это свет уличного фонаря. Голубоватый с зеленым оттенком. А шторы наглухо задернуты, и солнце взойдет не раньше чем через полтора часа. Ну и что.

Парень ждал ее. София притворялась, будто в квартире никого нет. Он сидел на диване, когда она отпирала дверь, и встал, заслышав ее шаги в маленькой прихожей. На диванной подушке он не оставил и намека на вмятину, хотя подушка была старой и тощей, содержимое из нее давно повылезло. Когда-то эту подушку Софии подарила мать, с тех пор она таскала ее за собой, намереваясь выбросить и купить новую, да все руки не доходили. Точнее, ноги — до магазина. Присутствие парня не потревожило истончившейся набивки. Софии оставалось только позавидовать бесстрастности последней.

Она вошла в гостиную, увидела гостя-видение, неуверенно смотревшего на нее и улыбавшегося еще неуверенней. Вопреки желанию отстраниться, не обращать на него внимания, София все-таки не смогла не отреагировать на присутствие мужчины. Красивый малый с глуповатой, вопросительной ухмылкой — едва сдерживаемая ярость Софии низвела его до положения неловкого подростка, который не понимает, подходящий ли момент он выбрал, чтобы пригласить девушку погулять, и не знает, наступит ли когда-нибудь подходящий момент. София свирепо глянула на него и тотчас отвернулась, стараясь его не замечать. Не хватало только встретиться с ним взглядом. Любой контакт с нереальностью исключается. Так ее напутствовала Бет. София поймала себя на том, что собирается вздохнуть — от удивления, разбавленного раздражением, — и удержалась. Потому что даже самый легкий вздох означал бы признание его существования. А она не желала признавать ничего подобного. Беседа также не значилась в плане, составленном Бет. Даже когда парень наконец открыл рот:

— София?

Скорее рассердившись, чем изумившись, она метнула сумку в кресло, стоявшее слева от него, и сделала вид, что не заметила, как сумка едва не угодила в гостя; тот слегка отшатнулся. София решительно направилась в ванную, скорчила рожу своему усталому отражению, открыла шкафчик, достала средство для снятия макияжа, детское масло, вату. Принялась за ритуальное очищение — с удвоенной скоростью, чтобы поскорей покончить с ночью и погрузиться в дневной сон.

— София! Нам правда нужно поговорить. Наверняка тебе не все понятно, я мог бы объяснить. То есть я не знаю ответов на все вопросы, но… Ты ведь и сама чувствуешь, что нам надо поговорить, верно?

София захлопнула дверцу шкафчика и направилась в туалет. Она была мастером по части игнорирования. Годы, проведенные с Джеймсом, сделали из нее аса. Она умела часами не замечать мужчину — вымышленного или реального. Закрывая дверь, как делала, когда в доме были гости, — но только не Джеймс, только не он, — она вдруг замерла. Усмехнулась. Спустила трусики, села на унитаз и стала мочиться. Энергично. Шумно. Громко.

Парень, следовавший за ней по пятам, остановился на полпути как вкопанный.

— Ох… прости. Я, кажется, помешал. Подожду в гостиной.

София прикусила язык, чтобы не крикнуть в ответ: «Долго придется ждать! И вообще, ты давно уже мешаешь!» Заткнись. Молчи. Не отвечай. Так советовала Бет. Разговор сделает его реальным, когда по сути он — лишь спроецированная часть самой Софии. Игра воображения. Не ввязывайся. Прежде план казался Софии толковым, но сейчас ей вдруг все надоело. И что Бет понимает? София у себя дома. Почему она должна позволять этому парню — несуществующему — затыкать ей рот? Особенно если он выдуманный. Не молчи. Пой, пукай, журчи еще громче, кряхти по-стариковски, звони неважно кому, включи музыку на полную громкость, не опасаясь потревожить спящего Джеймса. Запугай этот глюк. Заставь его отвалить куда подальше. Но у Софии не было заведено шуметь, возвращаясь с работы. Она любила предутреннюю тишину. Ей нравилось, что Джеймс мирно спит под ее ногами, она нарочно ходила босиком, хотя Джеймс все равно не проснулся бы. И она ни за что не станет беспокоить дорогих ей людей звонками среди ночи. София достаточно долго прожила за границей, ей был хорошо знаком ледяной ужас, когда звонок вырывает тебя из глубокого сна. Можно, конечно, позвонить в Америку или Австралию, знакомым, приобретенным за годы странствий, они сейчас бодрствуют. Но тогда придется объяснять, почему она звонит в тот час, когда обычно проклинает всякого, кто желает с ней побеседовать, объяснять, как ее мозг лихорадочно пытается найти ответ, который внесет ясность в происходящее. И тем самым придется признать, что у нее проблемы. Нет уж, лучше все отрицать. Ей казалось, что такое поведение ближе к нормальности.

Парень неловко переминался с ноги на ногу, пока она раздевалась. Софии до смерти хотелось послать его. В крайнем случае слупить с него десятку за погляд. Но она поклялась не разговаривать с ним. Она сознавала абсурдность ситуации: стесняется раздеваться перед пустым местом, тогда как на жизнь зарабатывает стриптизом. Стесняется раздеваться перед тем, в существование которого не верит.

Предутренний свет не проникал через плотно задернутые шторы, София пригасила верхние лампы почти до минимума и принялась торопливо скидывать одежду. Парень отвернулся к стене.

Выключив свет, София голышом забралась в постель. Зарылась в подушки — закрылась ими, прижав к ушам, — вытянулась на кровати, расправляя измученную спину танцовщицы. И уставилась в потолок, боясь закрыть глаза — а вдруг он обнаружится на веках. Уловила, как напряглись доски на полу, когда парень приблизился к ее кровати, старое дерево вздыхало под его невесомыми шагами. Она скорее угадала, чем почувствовала его руку на своей ступне. И к своему немалому удивлению, вдруг расслабилась. Страх отступил. Словно парень находился здесь по праву. Словно он охранял ее. Теперь она могла заснуть — спокойно, легко. София закрыла глаза, улыбнулась тому, что он сидит тут и ждет. Ругаться у нее уже не было сил, плевать, пусть себе сидит. София заснула — блаженным сном.

Он принес ей завтрак. Когда другие обедали. И газеты — «Гардиан», «Индепендент», «Дейли мейл» — чтение на любой вкус. Протянул поднос — вполне настоящий. И кофе тоже был настоящим, очень крепким, с каплей теплого молока и двумя полновесными ложками сахара — то, что надо, и даже лучше, чем у Джеймса, которого София за три года так и не сумела научить правильно варить кофе. И Бет не научила. И собственную мать. К кофе полагался круассан — без масла, с тоненьким мазком абрикосового джема. Похоже, дольше игнорировать гостя не имело смысла, во всяком случае, не сейчас — у него, наверное, уже руки устали держать поднос со всеми этими вкусностями. И к тому же ей хотелось есть. Парень сказал, что сам испек круассан. В квартире пахло дрожжами и кофе. Почему бы и нет? Мало ли чудес на свете. София села, достала из-под матраса футболку: зная, что разговор неизбежен, она стеснялась демонстрировать свое тело. Натянула старые лохмотья, взяла поднос и поставила себе на колени. Кофе был отличным, круассан воздушным и теплым.

Допив кофе, София глянула на парня, терпеливо дожидавшегося у кровати.

— Присаживайся, если хочешь.

Он покачал головой:

— Спасибо, но мне пора.

— Тебе давно пора. Почему именно сейчас?

— Я вернусь.

— Кто бы сомневался.

— Я должен убедиться, что ты понимаешь, что происходит.

— Ничего я не понимаю. Ты ведь наверняка знаешь, что за последние два дня я сто раз подумала, что схожу с ума.

— Нет, я не знал, прости.

— Но если ты знаешь, какой кофе я люблю, я думала, ты все знаешь.

Он вежливо улыбнулся, но София почувствовала, что задела его за живое.

— Я не всеведущий.

София слегка развеселилась:

— Ага, всеведущий у нас только большой босс, да?

— Не совсем так. Но я действительно не знаю всего.

— Понятно. Значит, ты только выполняешь приказы?

Парень провел ладонью по лицу, София едва не пожалела его.

Но спохватилась.

— Послушай, София, я уже говорил тебе, мое дело — передать весть. И проверить, что ты все правильно поняла.

— Ага, говорил. Но только я ничего не поняла. Ничегошеньки. Разве что — должна признать, завтрак на вкус вполне настоящий, — если ты существуешь на самом деле, то и слова твои тоже могут осуществиться.

— Так и будет.

— Ладно, замнем. А вот мой врач говорит, что я — неподходящая кандидатура в Девы Марии. Тот, кто не верит в Мессию, вряд ли годится в Мадонны. Ты не согласен?

— Ну… твои верования необязательно должны учитываться.

— Похоже на то.

— А ты точно знаешь, что совсем не веришь?

— Не точно. Честно говоря, я обо всем этом особенно не задумывалась. Религия, вера, Бог — все это для меня почти пустой звук.

— Значит, ты скорее агностик, чем атеистка?

— Я скорее в заднице. Это не то, что мне нужно. Я не хочу ребенка. Не хочу становиться матерью. И раньше не хотела. Когда-нибудь, может быть… Я не думала о том, чтобы завести детей. Не думала по-настоящему, как полагается об этом думать. — Она умолкла, чтобы паузой подчеркнуть значимость своих слов. — Это чистая правда. Я не хочу ребенка. Не сейчас. И не знаю, захочу ли когда-нибудь. А уж тем более — если ты не врешь — такого особенного ребенка. Я живу одна, никаких профессиональных перспектив у меня нет, и в ближайшее время я ничего такого не намечала. Мне двадцать восемь, не сорок восемь, и я не жажду чудес.

Парень смотрел на нее хмурясь, оценивающе, словно только сейчас осознал несуразность выбора, потом вздохнул и пожал печами:

— Я уже говорил…

— Ты только посыльный.

— Да. И… раз уж мы начали этот разговор… у тебя есть вопросы ко мне?

София рассмеялась:

— Миллион! Но мы уже выяснили, что ты не знаешь ответы на все вопросы и не уполномочен принимать мой отказ, потому что толку спрашивать.

— Хорошо.

Парень повернулся, чтобы уйти, София торопливо отодвинула поднос в сторону и вскочила:

— Эй! Ты куда?

Он уже направлялся к двери.

— Не знаю. Я вернусь, когда тебе понадоблюсь.

София следовала за ним по пятам.

— Обещаешь?

У двери на лестницу он обернулся с улыбкой:

— Вот те крест.

Он закрывал за собой дверь, когда София крикнула:

— Как тебя зовут?

Он спускался по лестнице, но она услышала, словно он шепнул ей на ухо:

— Габриэль.

Остаток дня София провела одна. Размышляя о том, что сказал ей гость. Думала, тревожилась, переживала и в конце концов махнула рукой. Отправилась на работу, заработала хорошие деньги, приятно проведенный вечер вытеснил из головы все мысли, вернулась в пустую квартиру, заснула одна и крепко и проснулась с твердым решением. Она ничего не станет предпринимать. В некотором смысле она сделала выбор, хотя и не совсем активный. Она решила переждать. Перестать задавать вопросы, на которые нет ответов, отбросить страх перед невероятным (легче сказать, чем сделать) и просто жить себе дальше. Если парень не соврал, если его слова правдивы, очень скоро она в этом убедится. И если он не соврал, у нее еще достаточно времени, чтобы подумать о воспитании Мессии. Если же сработает второй и куда более правдоподобный вариант — никакой беременности, то тут и говорить не о чем, ведь чем большему числу людей она расскажет, тем быстрее все — в том числе и она сама — убедятся в ее шизанутости. Время разрешает далеко не все сомнения, но с нежелательной беременностью оно разбирается безотказно.

В юности София восхищалась классическими танцовщицами с их атрофированными матками, но в последние пять лет, изрядно приблизившие ее к физической и эмоциональной стабильности, у нее появилась своя версия, каким должно быть нормальное женское тело. В среднем цикл — двадцать восемь дней, три дня недомоганий, еще два — интенсивного кровотечения и вспышек раздражения; и почему нурофен не выдают бесплатно или хотя бы не освобождают от налога с продаж? В ее профессии болеутоляющие таблетки и незаметные тампоны были поистине насущными расходами. От них зависели ее работа, состояние ее тела, желание проводить вечер почти раздетой. София внимательно следила за своим циклом. Последние месячные закончились за неделю до первого появления парня. Следовательно, ей оставалось подождать две недели. Насколько она помнила, они с Джеймсом не занимались сексом более двух месяцев, а то и все три, и обычно даже самая продвинутая степень опьянения не отшибала ей память настолько, чтобы она забыла, где и с кем спала. Других мужчин за эти три месяца у нее не было. Значит, либо она потечет через две, две с половиной недели, либо нет. Оставалось лишь терпеливо ждать.

Конечно, никто не мешает набить карман фармацевтическим производителям, но София мало верила экспресс-тестам на беременность. В последний раз испуг заставил ее бегать в аптеку два дня подряд. Секс глухой ночью, после очередного болезненного разрыва и до встречи с Джеймсом, с кем-то, кого и не стоило помнить. Противозачаточная таблетка канула в хмельное беспамятство долгих выходных, и неизбежный — «вот, прихватил на всякий случай» — презерватив лопнул в угаре безумной похоти. Девушка трясется, фирма богатеет. Первый тест выдал положительный результат, второй — отрицательный, третий — положительный, четвертый — ярко-синий, до смерти пугающий, положительнее некуда. А потом звонки, подсчет сбережений, запись к врачу, в котором никогда прежде не нуждалась и к которому столь часто записывала подружек, каждый раз испытывая огромное облегчение от того, что не у нее должна болеть голова и не ее тело распнут для осмотра и выемки лишнего. Но когда ей самой пришлось пройти по этому пути, София справилась без лишних эмоций. Переживания казались тогда излишними. Прочих излишеств не обнаружилось. Милая больничная дама сделала анализ мочи, потом крови — и вот София больше не беременна. Но может, все же стоит сократить — раз этак в двадцать — прием гормонов и не навестить ли ей своего лечащего врача? Годы идут, не хочет ли она сменить таблетки? София подумала и раздумала. Так было много проще, чем перемалывать в голове непринужденное замечание милой дамы о ходячих годах. В бульварной газете она прочла очередную жуткую историю, выслушала материнскую проповедь, навеянную очередной передачей «Женский час», об опасностях длительного употребления таблеток, прикинула, можно ли считать длительным употребление изо дня в день начиная с пятнадцати лет, и отказалась от пилюль совсем. В первую же неделю София похудела на три килограмма и еще на три — за полмесяца и, будучи в глубине души обычной девушкой, обрадовалась не столько важному шагу по пути профилактики рака, сколько нежданной потере в весе. София перешла на презервативы. Джеймс тоже предпочитал презервативы. Очень современно. Как правило, надежно. И никаких мыслимых причин, чтобы взять и забеременеть.

Если только парень не соврал. Если только этот парень вообще существует. Она подождет и никому ничего не скажет, кроме Бет, не позволит вырвавшемуся слову преобразиться в невероятный факт. И посмотрит, что будет.

Одиннадцать

И увидела, как Джеймс привел домой новую подружку.

— София, знакомься, это Марта.

София возненавидела ее с первого взгляда. Марта тоже восторга не испытала. Но промолчала — очень уж хотела понравиться Джеймсу. София в качестве бывшей, а не потенциальной любовницы могла не стесняться.

— Она мне не нравится.

— Ты ее совсем не знаешь.

— Ты никогда прежде о ней не говорил.

— Говорил, но ты пропускала мимо ушей.

— Ты не говорил, что встречаешься с ней.

— Потому что знал, как ты отреагируешь.

— И давно вы знакомы?

— Несколько месяцев. Она дружит с одной девушкой с моей работы, пару раз мы встречались в пабе. Она мне давно симпатична.

— Да что в ней симпатичного? Вылитая серенькая мышка.

— Да, маленькая и очень хорошенькая.

София скривилась:

— Вот именно. Нашел себе покладистую очаровашку, чтобы помыкать ею…

— София, невысокий рост еще не означает покладистости.

— Означает, уж я-то в курсе. С парнями она всегда ангелочек Других женщин до смерти боится, но никогда этого не покажет. Ты не понимаешь, Джеймс, коротышкам не надо стараться. Как и натуральные блондинки, они от рождения в выигрыше.

— Послушай, я не желаю разбираться в твоих теориях женского притворства. Между прочим, у Марты кандидатская степень по истории феминизма, в политическом смысле она очень продвинута. И за «очаровашку» спасибо тебе не скажет.

София закинула ноги на колени Джеймса.

— Час от часу не легче. Но ты ведь ей обязательно расскажешь, чем я зарабатываю на жизнь?

— Уже рассказал.

— И что она ответила?

— Любая женщина имеет право использовать свое тело, как ей заблагорассудится…

— Но?

— Откуда ты знаешь, что есть «но»?

— А разве нет?

— Ну… она согласна со мной в вопросе об экономической стороне твоей профессии.

— Фантастика! Ты нашел куколку, прикидывающуюся феминисткой, готовую поддакивать каждому твоему слову — зря она, что ли, политические науки зубрила! — и ты хочешь, чтобы я прыгала от счастья?

Джеймс сбросил ноги Софии со своих коленей и распрямил плечи.

— Она не куколка. Марта — социальный работник.

— Тогда понятно, почему она так одевается.

— Что?

— Ничего. Прости. Это не смешно.

— Нет, ты права. Господи, София, я думал, ты обрадуешься, что мне кто-то понравился. Человек, с которым — кто знает, сейчас рано загадывать, — возможно, мы сойдемся. И нам будет хорошо вместе.

Взмахом руки София рассеяла надежды Джеймса на счастливое будущее.

— Ты уже сошелся со мной. И нам хорошо вместе.

— Было хорошо. Ты, кажется, забыла, что сама же прикончила наши отношения.

— С твоего согласия.

— Да, но я не давал обет безбрачия, только потому что не могу спать с тобой.

— Значит, ты ее уже трахнул?

— Не твое дело. Но если уж на то пошло, я не стал бы ее трахать, этот акт взаимообразный и равноправный.

София облизнулась:

— М-м-м, взаимообразный и равноправный. Как страстно звучит.

— Страсть не исключается.

— Значит, ты ее пока не трахнул. Почему?

Джеймс встал с намерением уйти:

— Не желаю об этом говорить.

— Врешь! Ты обожаешь об этом говорить. Говорить о сексе — твое любимое занятие. Если не считать самого секса. Чувствую, ты хочешь мне все рассказать. Она кричит, когда кончает?

Джеймс помотал головой:

— Хватит, София. Эти игры не для меня. Особенно когда ты в таком настроении. В тебе говорит ревность.

София залилась яркой краской.

— Джеймс, поверь, я не ревную. По крайней мере, не в обычном смысле слова. Я не хочу тебя. Я люблю тебя. Мы любим друг друга, и мы это знаем. Мы также знаем, что у нас ничего не выйдет. И, как ты верно заметил, именно я предложила расстаться. Но я не хочу, чтобы ты растрачивал себя понапрасну, ты, такой живой, яркий и фантастически ненормальный…

— Спасибо.

— Заткнись и слушай. Я не хочу, чтобы такой интересный парень растрачивал себя на какую-то политкорректную очаровашку… женщину, социального работника — какая разница. Она тебя оседлает, прополощет мозги, и мы уже с тобой не будем веселиться, как прежде, ходить в гости, баловаться наркотой и развлекаться на полную катушку.

Джеймс помолчал секунду, а затем укоризненно глянул на Софию:

— Ты не хочешь, чтобы наше веселье кончалось, потому что не хочешь взрослеть.

— Еще на прошлой неделе ты тоже не хотел взрослеть.

— Верно, — согласился Джеймс. — Но все на свете меняется, не правда ли?

Всю следующую неделю София пыталась наладить отношения с Мартой. Старалась как могла. Тревога по поводу беременности не позволяла ей отдаться этому занятию целиком, но она искренне пыталась перебороть себя. Безрезультатно. Однажды, когда они сидели в пабе и Джеймс отправился за очередной порцией выпивки, девушкам ничего не осталось, как завести разговор о работе. Ясно, что каждая сочла занятие другой несколько странным. В баре «Скала» они побеседовали о кино; София откровенно не разделяла пристрастие Марты к французским разговорным фильмам, а Марта была потрясена смелым заявлением Софии о том, что больше всего ей нравятся хорошие боевики. София не находила ничего особенно шокирующего в несхожести их вкусов, но понимала, чего хочет Марта: продемонстрировать Джеймсу, насколько они с Софией разные. Впрочем, София молча признала, что на месте Марты она, возможно, выбрала бы такую же тактику, однако вельветовый сарафан не напялила бы ни за что. Позже, в тот же вечер, когда они говорили о политике за карри и обильной выпивкой, Марта дала понять обиняком, что София ничего не понимает. Совсем. И это, по словам окосевшей с двух стаканов вина Марты, было «ясно, как пень». Со своей стороны, София невероятно гордилась тем, что не заехала этой смазливой девчушке по морде, а еще больше тем, что прикусила язык, когда ее так и подмывало отбрить Марту: если она, София, ничего не понимает в политике, то Марта, несмотря на все свои теоретические познания, ничего не смыслит в жизни. Спасительный футбол не оживил разговор — Марта объявила, что предпочитает фигурное катание. В конце концов у них осталась только одна тема для разговоров — Джеймс. Но и здесь девушки не нашли общего языка. София считала Джеймса отличным товарищем и классным любовником. Марта находила его загадочным и интеллектуально стимулирующим. Знает ли Марта хоть что-нибудь про секс, удивилась про себя София, но поклялась не задавать вопрос вслух. Во всяком случае, до тех пор, пока ее не вынудят. Зачем пускать в ход все оружие сразу.

Возмущенно топая, София поднялась к себе и легла спать, не сомневаясь, что четырнадцатью футами ниже Марта, оставшись наедине с Джеймсом, сокрушается по поводу его бывшей подружки, препарируя острым язычком-скальпелем ее сомнительные хозяйственные навыки, сомнительную работу, сомнительную жизнь. Марта — сколь бы храброй она ни была на словах — ревновала и боялась Софии. А София напилась и реагировала явно неадекватно, и чем сильнее она старалась подавить страх, тем больше нервничала по поводу ненужного ребенка, но чутье ее не подвело. Марта беседовала с Джеймсом о ней, и почти ни слова из этой беседы София не хотела бы услышать. И симпатичный черноволосый парень не явился, чтобы отвлечь ее от тягостных мыслей. С час она раздраженно ворочалась с боку на бок и наконец заснула, измученная злостью, страхом и ожиданием.

Двенадцать

Работа. Всю неделю без продыху. Все по боку — Джеймса, Марту, даже собственное тело, его София ощущала исключительно во время трехминутных всплесков финансовой активности. Бизнес затягивал, высасывая энергию без остатка, тратя ее на изящные позы и женственные изгибы; домой София приползала только затем, чтобы рухнуть в вожделенную — и пустую — постель. Работа послужила отличным средством от нараставшей паники. София не хотела беременеть, не хотела сходить с ума, ничего не хотела. Спасала физическая усталость, притуплявшая мозги, выматывавшая до такой степени, что едва хватало сил смыть косметику на ночь — хотя София неизменно выполняла этот священный ритуал. И уж тем более у нее не оставалось жизненных соков, чтобы населить ангелоподобными мужчинами свои сны, а божественным ребенком — свое тело.

Работая в две смены, София приобрела репутацию идеальной коллеги, подменяла всех, кто ни попросит, — вздумалось ли девушке взять выходной, гульнуть с подружками, встретиться с парнем. София работала на износ. На износ живота. Не было никакого живота. София могла бы поклясться. Но иногда уверенность пропадала. Или раздваивалась. Девическая паранойя или реальность? Лишняя дорожка кокаина, третий бокал вина — вот откуда берется животный страх, надо завязывать с излишествами. Но не сейчас. Пока ничего не прояснилось, костыли из кайфа Софии требовались больше, чем трезвая голова. Рухнуть в постель и спать. Слишком усталая, чтобы видеть сны. Слишком напуганная, чтобы видеть сны. А три сотни фунтов — бумажка к бумажке — готовы отправиться в банк.

Она изучала себя в зеркале каждое утро, каждый вечер, каждый раз, проходя мимо витрины магазина, отражаясь в дверце новенького автомобиля, в сверкающих спицах курьерских велосипедов. Щупала грудь, принимая душ, и думала о пресловутом самообследовании, о котором вспоминала регулярно — раз в полгода. Но дальше воспоминаний дело не шло, даже теперь. Обследование — да, на предмет рака — нет. Она мяла грудь, надавливала, приподнимала, чтобы ощутить ее тяжесть, — неужто чуть увеличилась? Да, но у нее скоро месячные, предменструальный период как-никак. Будем надеяться, предменструальный. София надеялась и даже молилась в тех случаях, когда усталости не удавалось изгнать полуночный страх. Она не чувствовала ни тошноты, ни утомления — не больше, чем полагается после сверхурочной работы, — все было как всегда. Ночные визиты ангелов в затрапезном шмотье тоже прекратились. Габриэль больше не приходил.

Месячные тоже не пришли. День, когда их ожидали, миновал. Кровь запаздывала. Потом еще день, и другой. София осматривала живот, ждала, когда ее начнет тошнить, и не верила в реальность происходящего. Она попыталась сторговаться на взаимовыгодной основе с божками, что обретаются в теле. Из опыта — подростка, танцовщицы, путешественницы — она знала, что переезды, стресс, недоедание, даже сверхурочная работа способны все напутать, беспосадочный перелет запросто пошлет луну вспять, вырвав из земного притяжения, и тело на месяц-два уходит в отгул. Она знала, что нервы тоже могут быть причиной. Она прекратила нервничать. На целый час. Страх вернулся в тройном размере, увеличенный убывающей луной, как лупой. Она старалась нормально есть, оставаться спокойной, словно притворяться нормальной и значит быть таковой. Она хлебала джин, но она не любила джин и потому не допила стакан. Месячные не пришли.

София разглядывала свое тело в зеркале, разглядывала свое профессиональное будущее в зеркале. Взирала беспристрастно, насколько это было возможно, изучала грудь, живот, длинные ноги, гладкие мускулистые руки. Оглядела себя с головы до пят и попробовала переиначить отражение. Надула живот, положила руку на поясницу, встала в позу беременной. И не узнала себя. Это была не София. Она испугалась. София в образе будущей матери казалась незнакомкой, тело не сочеталось с лицом, не сочеталось с ее жизнью, такое тело ей было не нужно. И снова возврат к подростковым мучениям, поворот вспять, словно ее вялая агорафобия не заменила ненависть к телу, словно ей опять пятнадцать, тело и душа в разладе, и пальцы тянутся к опасной бритве, чтобы их помирить. София в ужасе попятилась от зеркала и забралась в постель. Воспитание Мессии в тот момент волновало ее меньше всего.

Пять дней спустя София ужинала с Бет и Питом и ни словом не упомянула о задержавшейся крови. Лучше вообще не заводить об этом разговор, тем более в присутствии малознакомых людей, составивших им компанию. Да и ни к чему надоедать Бет, опухшей от собственных и куда более насущных забот. За столом главным образом говорили о детях Бет: официально их появление ожидалось через три недели, но классические лайнерообразные формы Бет, ее явная готовность — и отчаянное желание — поскорей разродиться не допускали иных тем для беседы. Что Софию вполне устраивало. Неведение, пусть и кустарной выделки, не лишено блаженства.

На кухне Бет улучила момент, ухватила Софию за суетливую руку — кофейные чашки задребезжали в ее тонких, нервных пальцах.

— Ты в порядке, девочка? У меня такое впечатление, будто ты меня в упор не замечаешь.

— Неправда, Бет, ты как раз в центре внимания. Мы только о тебе и говорим.

— О детях, не обо мне. То есть Пит говорит и все остальные, но только не ты. И о себе ты тоже ничего не сказала. Как дела? Есть новости?

— Какие?

— Да ладно, Соф. Помнишь, что мы обсуждали в прошлый раз?

Стряхнув руку Бет и собственную тревогу, София нырнула в пещеру холодильника и выудила очередную бутылку.

— Прекрасно, выпивка. — Обнаружив большую плитку «Кэдбери» с орехами и изюмом, София облизнулась: — М-м, и шоколадка. Я отнесу все это на стол, ладно?

— София, в прошлый раз, когда мы встречались, ты была в полном раздрае. Я звонила тебе дважды, но ты отказывалась отвечать на мои вопросы. А сейчас ты ведешь себя так, словно ничего не случилось.

София, глядя в глаза Бет, крикнула гостям, сидевшим в гостиной:

— Эй, хотите еще выпить?

Звон бокалов послужил утвердительным ответом, и она сунула кофе обратно в шкаф.

— София! Ответь наконец! Я беспокоюсь за тебя.

София подняла бутылку над головой.

— А тебе, Бет, хватит. А то не видать вам медицинской страховки, если их шпионы узнают, сколько ты сегодня выпила.

— Зараза.

София уже направилась в гостиную.

— Точно. С такой чумной заразой и разговаривать тошно. Давай не будем об этом, ладно? Я не хочу об этом даже думать, но не получается. И я хочу, чтобы ты была мне другом, а не врачом. Пусть только сегодня. Так что я пойду и напою страждущих. Не злись.

До конца вечера компания обсуждала цвет стен в прихожей, какой он есть и каким должен стать — желательно через неделю. Для человека, который никогда не выказывал интереса к домашнему ремонту и полагал, что засохший цветок в горшке, купленный на гаражной распродаже, сгодится в качестве подарка на новоселье, София приняла чересчур жаркое участие в дискуссии. Словно ей и вправду было не безразлично. Пит отметил перемену в ее поведении, когда вместе с Бет наводил порядок после ухода гостей.

— Оттенки ей по фигу, идиот! Она всего лишь избегала разговора о том, что ее на самом деле волнует, — рявкнула Бет, срывая злость — София, больная спина, чересчур активные дети — на ни в чем не повинном муже.

Тот настолько привык к дурному характеру жены, что уже не обращал внимания на крик.

— Правда? А что с ней?

— Тебе знать не обязательно. — Бет швырнула ему кухонное полотенце и вышла, крикнув на ходу: — Синяя! Прихожая должна быть синей. Завтра же, а лучше сегодня.

Она легла в постель, забылась сном, то и дело нарушаемым детьми, а Пит принялся за работу. К утру с грунтовкой было покончено.

В воскресенье днем София осталась дома одна. Вечером ей предстояло работать, Джеймс с Мартой уехали на выходные. Их отсутствие означало, что ей никто не помешает. Никто не услышит ее воплей. Или плача. Неважно. Сейчас или никогда. Лучше бы никогда.

София глубоко вдохнула и ринулась в аптеку, как в атаку: купила два разных теста на беременность в двух разных аптеках. В ближайшую она ни за что бы не пошла, а в первой, куда заглянула, была слишком большая очередь. Потому она опять села в автобус и поехала на другой конец Лондона. Несмотря на панику, она заметила перемену в том, как на нее поглядывали продавцы. Пять лет назад мужчина за прилавком глянул бы на нее с жалостью или враждебностью, женщина — с пониманием и товарищеским сочувствием. Теперь же они ей улыбались. Мужчины, женщины и дети. Хотя фигура у Софии великолепная, кожа — отменная, но видно было, что ей уже не двадцать, что она уже не девчонка, застигнутая врасплох. София выглядела как женщина, а не как подросток, и предполагалось, что она завопит от радости, когда полоска окрасится в синий цвет. Синий. Она, в отличие от Бет, этот цвет не любила. София не планировала беременность, но верила словам Габриэля о том, что обратной дороги нет и ничего тут не поделаешь. София не представляла, как себя поведет, если он окажется прав, и продолжала надеяться, что ей удастся выйти сухой из воды.

Накануне она ничего не ела, но выпила литра три воды — за два с половиной дня. Похудела, осунулась, глаза потухли, но выглядела все равно замечательно. София всегда хорошо выглядела, невзирая ни на что — даже когда геройствовала на героине. Даже посреди зимы с текущим носом и традиционным бронхитом. Больную Софию никогда толком не жалели, ее недомоганий просто не замечали. Постилась она не намеренно, но, похоже, не напрасно. Аппетит отсутствовал, потому что тело лучше знало, что его ждет. София тоже знала, что ее ждет, но предпочитала это не обсуждать. Даже сама с собой. И уж тем более с ноющим желудком. А тонкие полоски оказались синими. Как вены, выпирающие на запястьях и локтевых впадинах, пульсирующие в висках. Оба теста выдали синеву. Помочилась, выждала необходимое время — трехминутную вечность, после чего обе полоски ярко посинели. От сочного цвета некуда было деться, синие волны поплыли перед увлажнившимися глазами Софии, синее море, синее небо, синь без конца и края. У Софии мелькнула мысль: не отнести ли одну полоску Бет — это именно тот цвет, который ей нужен для прихожей. А потом ее вырвало, и она заплакала. И вспомнила о еде, забыла о еде, налила себе бокал вина, еще поплакала и легла спать. В три часа дня. Самое подходящее время. Тяжелая синева, темнее, чем тесты на беременность, дождавшись своего часа, плотно укутала Софию. И сгустилась темная ночь.

Тринадцать

Когда София проснулась, Габриэль был на месте. Ей хотелось выгнать его, велеть выметаться из квартиры. Но она промолчала. Его присутствие странным образом усмиряло панику и страх, растерянность и гнев. И, кроме того, он понимал, что происходит. С кем еще она могла поговорить, кто еще ей поверит? Но дело было не только в том, что этот парень твердо и наперед знал, что будет. До Софии постепенно дошло, что рядом с ним ей и впрямь спокойнее. Вот он сидит на краешке кровати, ласково гладит ей лодыжку, и она уже чувствует себя иначе. Защищенной. От него веяло покоем, которого она не испытывала с детства, с тех пор, как забиралась к матери на колени и ныряла под розовый халат, укрываясь в этом прожженном сигаретами, нейлоновом чреве от остального мира. В ту пору София в поисках безопасности не брезговала ничем — даже розовой синтетикой.

Она опять задремала и проснулась сердитой. У нее накопилось множество вопросов. К сожалению, Габриэль не располагал тем же числом ответов. София носилась по квартире — на нее опять напала безудержная страсть к чистоте, — а он ходил за ней по пятам, стараясь изо всех сил успокоить и обнадежить. Но его силы тратились впустую.

— А что я скажу родителям? — Свалив посуду в раковину, София повернула кран с такой силой, что вода брызнула во все стороны.

— Не знаю. Но ты ведь взрослая женщина, не какой-нибудь подросток, правда?

София свирепо глянула на него:

— Я живу одна. У меня нет любовника. И я не собиралась становиться матерью, в любом случае не сейчас и не в одиночку. В мои планы ничего подобного не входило. Повторяю, что я скажу родителям?

Габриэль пожал плечами. Этой проблемы он явно не предвидел, а если и предвидел, то решения для нее не нашел.

— И как мне объясняться с друзьями? — продолжала София. — «А, кстати, я беременна… папашу просят не беспокоиться».

— Понимаю, тебе придется трудно, но…

— Ты ничего не понимаешь. И чем мне зарабатывать на жизнь? — Доставая из-под раковины средство для мытья посуды, София обрушила с полдюжины старых пластиковых бутылок с жидкостями и порошками, в основном неиспользованных и даже не открытых. — Много ты знаешь беременных стриптизерш?

— Ни одной. То есть не знал, пока с тобой не познакомился.

— Не обольщайся, ангел мой, ты ничего обо мне не знаешь.

— Наверное, ты можешь устроиться на другую работу.

— Отлично! Замечательно. Другая работа. Какой ты умный. Ничего другого я не умею делать, если ты еще не понял. Потому и пляшу в идиотском ночном клубе. Только это у меня хорошо получается.

Габриэль положил ладони на напрягшиеся плечи Софии.

— Нет, это неправда, у тебя многое получается. Ты очень способная девушка.

На Софию комплимент не подействовал, дернув плечом, она сбросила его руки.

— Кончай трепаться! Будь уверен, когда я захочу взять тебя в психотерапевты, что маловероятно, я так и скажу открытым текстом. А пока не надо рассказывать про мои способности. Я знаю, что у меня хорошо получается. То, что мне нравится. Я училась танцевать, и я хорошо танцую. И в сексе я невероятно искусна. Минет делаю фантастически, а по части выпивки и наркотиков мне просто равных нет. Но чего я не умею и не хочу уметь, так это быть Девой долбаной Марией.

Габриэль вздрогнул, но промолчал. Закончив мыть посуду, София принялась убирать ее в шкаф, вода с тарелок капала на пол.

— А могу я попросить, чтобы мне предоставили отца, который бы меня обеспечивал? Вроде бы одиноким матерям положено содержание.

— Попросить, конечно, можно. Но, между нами говоря, Отец считает, что Он тебя уже обеспечил.

София резко взмахнула руками, в которых держала по мокрой тарелке:

— Любопытно, каким же образом?

— Тебе в воскресной школе рассказывали про белые лилии — цветы Мадонны?

— Вот еще одно доказательство того, что я вам не подхожу: я не ходила в воскресную школу. Мои родители хипповали, припоминаешь? Меня не учили нянчиться с Мессией.

— Никого не учили… — попытался перебить ее Габриэль, но безуспешно.

— Только не подумай, что я в это верю. В Мессию, что бы под этим ни подразумевалось. Знаешь, что мне рассказывали? «Иисус любит тебя, и Будда любит, и Аллах, и мы тоже любим». А еще мне говорили, что Иисус был хорошим человеком и учил только хорошему…

— Все верно.

Бросив на него сердитый взгляд, София швырнула тарелку в шкаф, звук дребезжащей посуды эхом прокатился по маленькой кухне.

— С ума сойти! Мне сейчас не до божественных историй, понимаешь? Я беременна. Если только мое тело не рехнулось вслед за головой и не подстроило какую-нибудь дебильную фантомную беременность.

— Ты не рехнулась, и у тебя будет ребенок.

— Вот ребенка я и не хочу. Я его не планировала, понятия не имею, как буду его содержать, меня тошнит при мысли, что он сделает с моим телом, прежде чем появится на свет… и в довершение всего ты заявляешь, что это непорочное зачатие…

— Я этого не говорил.

— Тогда что же это?

Габриэль провел ладонями по волосам, потер свои темные глаза, вздохнул протяжно, устало и посмотрел на Софию; глубокая жирная морщина прорезала его прекрасный лоб.

— Все это немного запутано…

— Ну ты уж постарайся! — рявкнула София.

— В общем, концепция непорочного зачатия породила большую теологическую дискуссию. То, что ты имеешь в виду, относится к Марии, а не к ее Сыну.

— Что?

— Смотрела «Песню Бернадетты»?

— «История монахини» мне больше нравится.

— А «Черный нарцисс»[6]?

— Джин Симмонс — это Одри Хепберн для бедных.

— Да, но в «Черном нарциссе» играет и Дебора Керр…

Долее София не выдержала этой беззаботной перепалки:

— Да хоть Юл Бриннер, мне все равно. В данный момент меня куда больше интересует, что будет со мной. Критическим разбором фильмов займемся, когда я наконец уразумею, что происходит, ладно?

— Да, конечно, извини. Просто в «Бернадетте» вроде как разбирается этот вопрос, в очень светской манере, разумеется…

София недоуменно нахмурилась:

— Какой вопрос?

— О непорочном зачатии… Речь идет о Марии, не о Нем.

— О ком — о нем?

— Не об Иисусе. — Имя Габриэль произнес, чуть ли не заикаясь, словно ему вдруг стало трудно говорить. — Не о Нем в твоем понимании. Мария была непорочным началом. Это связано с первородным грехом. Ее сохранили беспорочной, незапятнанной первородным грехом.

Последняя посудина с грохотом упокоилась в шкафу, чашка с разбитым краем брякнулась на треснувшую тарелку.

— О, прекрасно, значит, я теперь безгрешна? Грехи с меня смыли, и я чиста, как первый снежок?

— Нет, это уже перебор.

— Ну спасибо.

— Прости, но, видишь ли, это не имеет значения. Честное слово. Тебя теологические споры не касаются. Тем более что в них хватает доктринерства. Конечно, сам вопрос очень интересный, и мнения весьма разнятся, даже в Православной церкви…

— Знаешь что? — перебила София. — По мне, разбираться в этих теориях все равно что зрачки брить. Уж извини, но мне плевать. И что вы там напридумывали, чтобы морочить доверчивую публику, мне неинтересно. Тем более сейчас. Я забеременела, ни с кем не переспав. Причем моего желания не спрашивали. И похоже, я не чокнутая и это не безумный полет фантазии, все по-настоящему. — София пристально посмотрела на него. — И ты… ты тоже… настоящий, так ведь?

— Да, София, я настоящий.

Она прошла в гостиную и рухнула в старое кресло:

— Хрен знает что.

Судя по выражению лица Габриэля, он был готов согласиться, но спохватился, вспомнив, что у него другая роль.

— Потому я и пришел сюда, чтобы помочь.

— Ты присматриваешь за мной?

— Ну, помогаю советом, отвечаю на вопросы… на те, на которые могу ответить, — торопливо уточнил он, предотвращая новую вспышку ярости.

София достала с полки, висевшей позади кресла, сигареты, закурила и оглядела комнату — захламленную, едва вмещавшую ее пожитки; о добре, необходимом ребенку, не могло быть и речи. Потом посмотрела на свой живот и снова на Габриэля.

— Ладно. Как мне из этого выпутаться?

Такого вопроса он не ожидал:

— Что?

— Я не хочу всего этого. Не хочу быть очередной Марией. Не хочу быть матерью. Не хочу, чтобы изменилось мое тело. Как мне из этого выпутаться?

— Никак Ты ведь сказала «да».

София замотала головой, тыча в него сигаретой:

— Не совсем. Верно, я сказала «да», но потом сказала «нет», а дальше «без разницы». Ты же смотался, прежде чем я успела закончить. Надо дослушивать предложения до конца, малыш. И надо было объяснить все потолковее. Явиться среди бела дня. А то и в дверь постучать. И поговорить со мной, когда я трезвая. Так что мое решение вряд ли можно назвать информированным.

— Оно было куда более информированным, чем в прошлый раз.

София усмехнулась:

— Похоже, твой босс феминизм не очень жалует, а?

— Если уж на то пошло, то это Он изобрел феминизм. И вообще заварил всю эту кашу — свободная воля и прочее.

Габриэль опустился на пол рядом с ней, взял у нее сигарету. София отобрала ее назад:

— Эй! Завязывай с этими фашистскими оздоровительными штучками! Я забеременела не по своей воле!

Он снова взял у нее сигарету, глубоко затянулся и вернул.

— Я и не начинал. Покурить захотелось.

Следуя протоколу курильщиков, София бросила ему пачку и зажигалку:

— Угощайся. Извини, не думала, что ты куришь. Как-то в голову не пришло, прости за грубость.

Габриэль закурил и рассмеялся: резкий переход от ругани к извинениям его позабавил.

— Все нормально. Надо было свои прихватить, но я думал, что бросил. Разговор у нас немножко напряженный получается.

— Еще бы.

София и Габриэль курили какое-то время в недружеском молчании.

— Значит… свободная воля. Давай поговорим об этом.

— Давай.

— А если я не хочу ребенка?

— Прости?

— Ты меня отлично понял.

— Э-э… нет, не понял.

— А если я не захочу его сохранить?

— Что?

— Слушай, не прикидывайся идиотом. Беременность не запланированная, и с тех пор, как ты впервые объявился, я пылинок с себя не сдувала. За первые три недели этот твой Мессия под завязку наглотался сигаретного дыма, кокаина и алкоголя. Куда такое годится?

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Ребенок защищен. Ты не можешь причинить Ему вреда.

Насупившись, София опять потянулась за сигаретой:

— В прошлый раз ему причинили вред.

Габриэль не сразу нашелся что ответить. Он кивнул, выжидая, размышляя.

— Верно, но Он был уже взрослым и сам принял решение. Хотя и в соответствии с намеченным планом.

— Выходит, я ничего не могу поделать, пока этот ребенок сам чего-то не захочет?

— Теоретически, да. Но пока это всего лишь плод, который ничего не знает. Не знает о свободе выбора.

— Как не знает? Разве он не должен знать все?

Габриэль запустил пятерню в свои черные курчавые волосы:

— Должен. И не должен. Вся эта история с Троицей… Честно говоря, София, все это не так просто. И не совсем верно. То есть это правда, но не такая сжатая и сухая, как ты думаешь. Если хочешь, я могу тебе объяснить… насколько сам понимаю.

— Спасибо, не сейчас, — вздохнула София. — А если я сделаю аборт?

— Не получится.

— Кто мне сможет помешать? Ты?

— Нет. Никто не станет мешать. Но не получится, и все. Не знаю почему, но это невозможно. Ты не можешь навредить плоду или избавиться от него, пока Он сам не позволит… Но в четыре недели от роду — почти четыре — решений не принимают.

— Значит, мне придется смириться?

— М-м… да.

София помолчала немного, потом спросила, приложив руку к животу:

— И у него будет сволочная жизнь? Сволочная смерть? — И немедленно уточнила: — Только не думай, что я тебе поверила.

— Многое в рассказах о Нем преувеличено, — Габриэль пожал плечами, — показаниями свидетелей их никак нельзя считать. Впрочем, не о том речь. К тебе все это отношения не имеет. Я хочу сказать, что ребенок не Мессия, пока сам того не захочет. Пока сам не сделает выбор. Были и другие, но отказались что-либо делать. Не захотели. И даже тот, о котором ты говоришь, тоже поначалу не рвался. Ничего не предпринимал, пока Ему не исполнилось тридцать.

— Выходит, даже у ребенка есть выбор, а у меня нет?

— Извини, София, но у тебя был выбор, ты сказала «да». Чего же еще?

И действительно, ей хватило с лихвой. София вдруг расплакалась. Тихо, беззвучно. Ей было страшно и абсолютно, безмерно непонятно. Она сползла с кресла и, ничего не видя от слез, прижалась к Габриэлю. Не потому что хотела обнять его и не потому что надеялась что-то изменить, но в поисках опоры. Он казался ей надежным. И она не разомкнула объятий, почувствовав себя, как ни странно, в безопасности. Ничего не прояснилось, ничего не изменилось, но в объятиях Габриэля ей полегчало.

И ему в ее объятиях полегчало. Вот уж чего никто не ожидал.

Четырнадцать

Его кожа пахнет жасмином. И духами, ей незнакомыми, но, даже знай она этот аромат, все равно не вспомнила бы название. И еще — ею. Его кожа пахнет ею. От него не пахнет мужчиной — ни одним из известных ей мужчин. Он пахнет чем-то иным и отражением Софии. Может, так и задумано, спрашивает она себя. Предначертано. Рок, судьба — прежде у нее не было времени размышлять на эти темы, и сейчас не до того, когда ощущение реального выбора столь явственно отсутствует. Но все же она выбирает. Или ей так кажется.

Она прижимается к нему, слезы высохли, соль осела на лице, она чувствует лишь запах и влечение. Она не понимает, откуда они исходят. София возбуждена и одновременно бесконечно расслаблена — почти как в наркотическом дурмане, но с кокаиновой остротой восприятия, или как после первой сигареты поутру, когда заторможенность пришпоривают очень крепким кофе. София предпочитает курить поменьше, ограничивает себя — когда не сходит с ума. Но она не сошла с ума, все происходит на самом деле, с изумлением констатирует София и в доказательство касается воздуха у его щеки. Но где ограничения, там всегда и зуд преступить их. Воздержание плохо дается Софии, хотя обычно оно оправдывает усилия. Избыточность же неизменно все замутняет. Сейчас София не хочет мути, если это в ее власти, ощущения хороши своей остротой. Острыми уголками. Она складывает головоломку вместе с этим парнем. Хотела бы она знать, где кончается его кожа и начинается ее. Хотела бы она знать, где она сама. В Лондоне, Крауч-Энд, в квартире на последнем этаже, в своей гостиной со скрипучим, рассохшимся полом, в его объятиях. Нет, ей пять лет, она несется по Вселенной, Галактике, по Всему Миру. Эти слова не больше, чем она сама. Дальше. Новое ощущение с ароматом возможности, похожее на вкус виски. А если виски, то ей тринадцать, она украдкой отхлебывает из бутылки перед школой. Виски средненькое, но и школа средненькая. Школа танцев, не мозгов, мало читают, едва учат, на сознании особо не концентрируются. Главное — тело, его необходимо загнать в совершенную форму, идеально поставить. Результат налицо: вот оно, ее тело — в идеальной форме, совершенной позе.

Какое-то движение. Она не хочет его отпускать, она бы навсегда осталась в этом безопасном коконе. Затем она понимает, что это она пошевелилась, повернулась к нему, разомкнула пространство, порвала кокон. Сделать поворот, чтобы раскрыться. Идеальное балетное движение, идеально исполненное. Первая позиция, вторая, возможна и третья. Она не знает, что можно, а чего нельзя. Ее поощряют, настойчиво подталкивают — или же это ее собственное стремление? Кожа Габриэля намного темнее ее кожи, но она словно подсвечена сзади. Однажды София прочла — на стене в туалете, скорее всего, — что ангелам нельзя слишком часто мыться, а то их сияние смоется. Ей хочется спросить, правда ли это, дозирует ли он омовения, но вопрос может прозвучать грубо, она не хочет никого обижать. На вкус он не похож на человека, который редко моется. На вкус он не похож ни на кого, кого она знает, разве что на нее саму. Ее пальцы во рту Габриэля, а ей кажется, что она сама их облизывает. Облизнуть свежую рану, порезанный палец, обожженную руку — первейшее средство, чтобы остановить текущую кровь, помочь свежей слюной свернуть ее. Не раздумывая, непреднамеренно.

Они почти обнажены, последние одежды соскальзывают, словно так и должно быть. Почему нет? Обнимать ангела на полу собственной гостиной. Песни, написанные на эту тему, много дальше от истины, чем она предполагала. Его поцелуй — как чистая вода, сбегающая по ее коже, под ее весом высохшие лилии с хрустом превращаются в мягкую пыль, когда они ложатся лицом друг к другу. Но разве не всегда так происходит? Она видит себя в его глазах. Отражение похоже на Софию и не похоже. В центре отражения имеется зрачок, в нем заключено все, в него можно заглянуть, зрачок расширяется, и София уже не видит себя. Если глаза — зеркало души, то на что она смотрит? На что она смотрит, если то, что она обнимает, она считает душой и только душой? София отворачивается, она подошла слишком близко, окончательное понимание чревато ужасом. Понимание целого — чрезмерно, понимание части — озарение. По крайней мере, сейчас.

В танце. Они тесно прижимаются друг к другу и размыкают объятия. Оба движения, по сути, неотличимы. Касание, запах, вкус — она начинает прислушиваться к нему. К звукам его плоти. Кончиками пальцев она пробегает по его телу — так дождевые капли мерно шелестят по сырой траве. Солнечный свет падает на их обнаженные тела и меркнет — день, желтый и синий, вливается в открытые окна, но ему не сравниться с этим сиянием. Она пьет миллиметры его плоти с плеча, на вкус они как охлажденный апельсиновый сок, потом разрывает кожуру манго — не разрезает аккуратно и благовоспитанно, — сладкая жидкость течет по ее подбородку, его рот приникает к ее плечам, ключице, груди. Очень медленно.

В танце. Поцелуй, совокупление, они еще повторятся когда-нибудь и, наверное, повторялись много раз, но она не помнит. Это не влюбленность и определенно не похоть, скорее данность, чем порыв, но это происходит. Хотя она этого не ожидала, не хотела и уж тем более не замысливала, но ни на что другое она бы сейчас не согласилась. И вдруг она замирает на целый вдох и думает, что, возможно, такая мысль у нее была, она затаила ее с первого же раза, как он появился. И возможно, он тоже знал все заранее и то, что он сейчас делает, входит в его обязанности. Утешать ее, обнимать, целовать, трахать. Успокаивать старым проверенным способом. И София чувствует, что места для тревоги о будущем, страха за свое тело, злости на вынужденный выбор больше не осталось. Ее кожа захвачена его невесомыми прикосновениями, поры наполнены запахом мужчины, который не он, но она, и эта она — тоже не она. Она не узнает ту, другую Софию. Это новая София, такой здесь никогда раньше не было; она бывала в разных местах и со многими людьми, но никогда здесь и с ним. Новая София лежит голая на полу, абсолютно покорная и одновременно торжествующая. Уступить, чтобы завладеть, отдать, чтобы получить. София сдается и понимает, что выигрывает.

В танце. Собственно секс. Он не более вещественен, чем обычно, и не менее. Просто секс, страсть. Вожделение. Он для нее не самый прекрасный, и она для него тоже. И о представлении «Ты меня вовек не забудешь» тоже речи нет. Никакого соревнования с прошлыми и нынешними любовниками, реальными или воображаемыми. В пустой комнате их только двое, третий лишний — во чреве. София не старается забыть о беременности, она здесь, между ними, крепкая, как скудная плоть на ее мускулистом животе. Беременность — то, что их связывает, причина совокупления, хотя и не результат. Без нее Софии бы здесь не было, с ней она не может быть нигде больше. Время огибает их, пока они длят мгновение. Солнце подумывает отправиться на покой, свет меняется от белого к желтому и бледно-оранжевому. Они давно начали.

В танце. Оргазм не наступает, это было бы слишком просто. Это принесло бы освобождение. На карту поставлена не вольность, но соизволение. Его цель — добиться ее согласия, запоздавшего и незрелого, ну и что же. Лучше здесь и лучше сейчас. Она соглашается, другой ответ дать невозможно после того, что произошло. Но разве она не была готова согласиться в любом случае, ведь иного выбора ей все равно не предоставили, и не искала ли она повода, чтобы согласиться? Он не ожидал, что это будет так приятно. Не мог знать, что это будет так хорошо. В его воспоминаниях подобное не удерживается, Габриэль не способен запомнить ощущения чужой кожи, чужой плоти, хотя не раз их испытывал. Он добился ее благоволения. Добился своей цели. Но и София не осталась в накладе — он снизошел до нее. Неожиданный поворот.

Выходит, не все запрограммировано судьбой.

Пятнадцать

— Вот уж не думала, что вам разрешают это делать.

Он покачал головой и рассмеялся. Ничего не отвечал, только смеялся, его прямо-таки распирало от веселья. Неловкости как не бывало. Сошла на нет. Почти.

— Что? Что тут смешного? Видишь ли, я не думала, что так бывает…

— Ангелы с людьми?

— Ну да. С женщинами в данном случае. Разве вам разрешается.

— Почему нет?

Хмуря лоб, София старалась понять, спрашивает ли Габриэль из любопытства или начинает обижаться.

— Не знаю. По-моему, все так думают.

— Неужели?

— Ну, мне так казалось.

— Ага, «Город ангелов»[7]?

— Скорее «Небо над Берлином»[8].

Габриэль снова улыбнулся, на этот раз более заинтересованно — ангел-антрополог.

— Ясно, традиционная трактовка. Между прочим, я считал, что ты не любишь фильмы с субтитрами.

Софии это не понравилось: новый любовник знает о ней столько же, сколько прежний сожитель.

— Ты слишком много обо мне знаешь.

— Очень может быть.

— Понятия не имею, где ты добываешь информацию, но ты прав. Я не люблю фильмы с субтитрами, меня раздражает перевод, обычно он ужасный. Но в данном случае не в переводе дело. Просто Мег Райан меня раздражает еще больше.

— Не любишь кисок?

— Нет, если эти киски на добрый десяток лет старше меня.

— Ай-ай-ай.

— Именно. А тебе разве не все про меня рассказали?

— Кое-что нам предоставляют выяснять самим.

— Слава богу.

— Наверное.

После паузы он приподнялся на локте — его лицо совсем близко от ее лица.

— Значит, лучше Коломбо[9], чем Николас Кейдж? Ты правда предпочитаешь Коломбо Николасу Кейджу?

Она притянула его еще ближе, легко поцеловала в лоб.

— На самом деле Бруно Ганц[10] лучше всех. Но в общем Коломбо сгодится. Хотела бы я увидеть тебя в шинели.

Они лежали на кровати, ортопедический матрас массировал им спины, удивляясь непонятно откуда взявшемуся прогибу, дополнительной вмятине. Габриэль водил по плечам Софии кончиками пальцев, едва касаясь, — это немного раздражало и одновременно было приятно. Любопытство Софии к его плоти не нуждалось в объяснениях, но любопытство к его душе слегка удивляло. Обоих. Еще один сюрприз.

— Тебе правда не попадет? — вернулась к интересующей ее теме София.

— За что?

— За секс. Со мной.

— Это не запрещено.

— Но и не поощряется?

— Нет, не так определенно, — он сдвинул брови. — Ни то ни другое. Свободная воля, решение принимается индивидуально.

— Ты мой индивидуальный ангел? — Она споткнулась об эти слова, но все же выговорила их, лишь ухмылкой выдав, что сознает нелепость ситуации.

— Точно.

София перевернулась на спину.

— Если каждый решает сам за себя, то как же тогда Люцифер?

Габриэля слегка передернуло; она бы не заметила, если бы температура его кожи не изменилась, упав на полградуса. Кожи гладкой и не касавшейся Софии.

— Как насчет него?

— Вероятно, он пал, потому что принял решение всегда поступать по-своему, — ушел от прямого ответа Габриэль.

— Но суть-то не в этом! — настаивала София.

— В данном случае в этом, если толком разобраться. Вернее, я так думаю. И помни, что твои прежние представления…

— Стоят не больше ведра помоев. Это я знаю. Я — танцовщица, но не законченная идиотка. Пусть моя сногсшибательная внешность тебя не смущает.

Она крепче обхватила его ногами вокруг талии. Он провел ладонью по ее бедру.

— Ладно, постараюсь не смущаться. И не отвлекаться. — Габриэль поцеловал ее колено.

— Разве Люцифер не проявил свободу воли? — продолжала София.

Снова дрожь.

— В некотором роде.

— Тогда почему он пал?

— Никто не говорит, что любое проявление свободной воли должно приветствоваться. Он сделал, что хотел. А кое-кто считает, что он и получил, что хотел.

— Вечное проклятие, и никогда не узреть ему славы Господней, изгой на все времена?

— Для девушки, не ходившей в воскресную школу, ты неплохо подкована.

— Я неплохо подкована для девушки, крутившей роман с бывшим семинаристом.

— Да? Когда это было?

— Когда я жила в Берлине. Там же я узнала, что фильмы обычно переводят погано. По крайней мере, немецкие.

Габриэль перевернулся на спину, увлекая за собой Софию.

— Ладно, в какой-то мере ты права: лишение навеки любви Господней и прочие статьи приговора. Но если посмотреть с его точки зрения…

— Люцифера?

— М-м… да.

— Ты избегаешь имен?

— Да, когда без них можно обойтись.

— Продолжай.

— Так вот, если говорить упрощенно, как у вас здесь принято, то в результате падения он получил свое собственное царство, собственных подданных, причем его потери в битве за души очень невелики. Получается, что, с его точки зрения, он не прогадал. Возможно, тебе такой результат не нужен, но он, очевидно, придерживается другого мнения.

София рассмеялась:

— Ты что же, оправдываешь темные силы?

Габриэль замотал головой:

— Не все так просто. Ничто не просто.

— Значит, он существует? Падший ангел?

Габриэль пожал плечами:

— Наверное.

Софии нравился разговор, она училась. Учеба и секс — идеальное сочетание. Они опять целовались — спокойнее, медленнее, как взрослые люди, а не девственные подростки.

София отодвинулась и внимательно посмотрела на него:

— Так кто же ты?

— Не понял.

— Ты выглядишь как человек, двигаешься, говоришь как человек, но ты же не человек, да?

— В общем нет. Но и обратное тоже не верно. Я — между теми и другими.

— Посыльный — и там и тут.

— Мой статус чуть выше.

— Наполовину Бог, наполовину человек?

— Не всегда.

— Бог-трансвестит.

— Что?

— Бог, одетый, как человек, человек, одетый, как Бог.

— Нет, совсем не то. Просто… все иначе. И в то же время одинаково.

— Спасибо, помог называется.

Габриэль поцеловал ее, приоткрыв своими губами губы Софии, их белые зубы нетерпеливо столкнулись. Они дышали рот в рот.

София отпрянула на секунду.

— А вот это очень даже помогает.

Когда с оказанием помощи было покончено, она продолжила расспросы:

— И что же у тебя за работа?

— Быть с тобой.

— Направлять меня?

— Вроде того.

— Заботиться обо мне?

— Если потребуется.

— Следить, как бы я чего не выкинула?

— Если потребуется.

София смотрела на него, пытаясь понять выражение темных глаз.

— А как же свобода выбора?

— Ты сама сделала выбор. И пока отлично справляешься.

— Пока меня трясет и колотит, ты и не представляешь как. Но самое странное, я даже не знаю, верю ли я во все это.

— Думаю, ты сможешь. Сможешь поверить.

— Думаешь? Разве ты не знаешь наверняка?

Габриэль улыбнулся. Иного ответа у него не нашлось.

Снова прикосновения неощутимого. Акт, физический и шумный, абсолютно правдоподобный. Осязаемое вожделение, эталон страсти — два тела делают одно дело, смыкаются, совокупляются, добиваются своего без слов, без раздумий и неловких вопросов. Ни вопросов, ни ответов, ни недоразумений. Нежелательные последствия? Слишком поздно беспокоиться о последствиях. Короткий сон, заходящее солнце.

Чай и тосты с лаймовым мармеладом, излишек масла стекает по утомленным пальцам.

— А… нам можно и дальше этим заниматься?

— Сексом?

Она кивнула.

— Почему нет? Ты не против, я не против, взрослые люди с обоюдного согласия и по обоюдному желанию, у обоих есть настроение и желание. Вряд ли мы сделали что-то плохое, правда?

— Не знаю. Я не знаю правил.

— Часто я тоже не знаю, — Габриэль пожал плечами. — По-моему, они ждут, что произойдет, а потом по ходу дела придумывают новые правила.

— Они?

Он вздохнул:

— Об этом трудно говорить. Ни одно из ваших слов не годится — Он, Они, Оно, — ни одно не передает смысл адекватно.

— Как насчет Она?

Габриэль улыбнулся:

— Яснее все равно не станет.

— Ладно, потом объяснишь, а сейчас скажи: вездесущность разве не подразумевает всезнания? Я думала, Ему все известно до того, как что-нибудь случится.

— Для танцовщицы у тебя потрясающий словарный запас.

— Танцовщицы из ночного клуба.

— Стриптизерши.

— Классной телки.

— Фантастической.

— Спасибо, но не сбивай меня. Как я уже говорила, семинарист оставил свой след. Возвращаюсь к тому, с чего начала: я думала, что Он знает все, что должно случиться.

— Уф, ну, это официальная установка. Но немного скучновато знать все наперед. По-моему, иногда вообще не думают о том, что случится, чтобы все казалось внове.

— Как пересматривать «Секретные материалы» и притворяться, что не знаешь, сбежит Скалли от Человека-гарпуна или нет?

— Примерно. То же самое со свободной волей… Порою мне кажется, что специально для этого ее и придумали, чтобы было интереснее… чтобы появился шанс что-то изменить.

— И чтобы нам с тобой было интереснее?

— Ну конечно, чтобы нам было интереснее.

Секс. Сон. Ужин в полночь. Хлеб, оливки, стилтон и кислые зеленые яблоки. Секс. Сон. Тяжелый сон и усталость отогнали тревогу, и темную синеву, и предрассветный страх. Ни беспокойства, ни приступов страха, ни сновидений. Ничего. София слишком устала, чтобы бояться. Ангелы же не видят снов.

Шестнадцать

Утро наступает на крепко спящую ночь, и София просыпается с готовностью перебраться в теплые объятия. В постели его нет. Она лежит в полудреме, дожидаясь звуков стряпни с кухни, запаха свежего кофе. Ждет двадцать минут, Габриэль не появляется, вместо него — тревога, медленное отрезвление: она одна. Пробивается боль — тот кусочек головоломки, который, как она надеялась, давно утерян. София встает, бредет по комнате, волоча отяжелевшие ноги. Никого не окликает, не желая услышать в ответ издевательскую тишину. Осматривает квартиру. На всякий случай. На тот случай, если гормоны ударили ей в голову. Но на кухне его нет, и в ванной, и уж совершенно точно его нет в постели.

София забирается обратно в кровать, укрывается с головой, словно хлопчатобумажные простыни могут согреть. Рядом нет горячей спины, чтобы к ней прижаться, ничья кожа — почти неосязаемая — не касается ее, ничья плоть не напоминает о вчерашнем, не убеждает в реальности происшедшего — чудный сон вылинял до мутного пробуждения. Габриэля — с которым всего четыре часа назад все казалось возможным — нет. И София… но теперь это неважно… Хотя она бы очень хотела, чтобы это было важно — то, чем они занимались вечером, в полночь, всю ночь напролет: разговоры и секс, разговоры, похожие на секс, секс, который много больше, чем простая физиология, но, увы, Габриэль исчез — из спальни, ванной, кухни, квартиры. Но это теперь неважно, не это самое главное нынче утром. У Софии других забот хватает. Ей не по себе.

Очень не по себе. Глубоко в желудке рези, боль, дрожь. Это не утренняя тошнота беременной. Но лишь вполне предсказуемые последствия чрезмерных возлияний на пустой желудок, чрезмерных возлияний на полную матку. Тошнит от алкоголя, тошнит от разочарования. Не от беременности, хотя связь прямая. Скоро ей придется еще хуже. Ее будет рвать ровно в семь тридцать каждый вечер, с точностью часового механизма, в течение трех месяцев, день в день, и бешенство Софии помножится на два. Согласно плану все начнется в середине следующей недели — гормональный рок. Но София об этом пока не знает. И не хочет знать. Ее мысли заняты Габриэлем, которого здесь нет — в ее доме, с ней рядом, его нигде не видно, и он даже не соблаговолил оставить записку, мать его. Софии и в голову не могло прийти, что этот парень, ангел к тому же, поведет себя как последняя скотина.

Она бродила, усталая, похмельная — кокаин, алкоголь — и определенно затраханная, из спальни на кухню, потом в туалет, где ее вырвало, и опять в постель. Бродила разочарованно, не веря до конца. Ни «целую», ни «до встречи», ни единого свидетельства его пребывания здесь; очередное утро «после», и опять нечем хвастаться. Как она могла переспать с первым встречным — в ее-то возрасте, в ее солидном возрасте. Ведь она давно поклялась никогда больше этого не делать, кличка «забыл, как ее» Софию не привлекала. Но сейчас она не вспоминала о прошлых гадостях. Сейчас все было по-другому. Потому что, если даже отбросить историю с ребенком — все эти начатки теории зачатия, — даже если все это отбросить, между ними был не просто секс. Не просто половой акт посреди ночи. То, что между ними произошло, не казалось бессмысленной физиологией, — конечно, приятной самой по себе, но в данный момент не главной. Теперь все ей виделось немного иным, совсем иным. Но если это не случайный перепих с первым встречным, то дело совсем плохо. Выходит, он ее зацепил. Несмотря на безумие обстоятельств, ей не все равно. Она хочет, чтобы он вернулся.

София полчаса простояла у окна, отодвинув тонкую занавеску: а вдруг не пройдет и полминуты, как Габриэль сойдет с автобуса, обогнет угол дома, пакеты с продуктами колотят его по ногам. Вдруг он всего лишь выскочил за свежим хлебом, вареньем, кофе и утренней газетой. София простояла у окна еще полчаса: а может, она зря переживает, и все в порядке, и он опять удивит ее нежданным появлением. Наверное, она очень этого хочет, хочет его. София провела у окна час, желудок сжался, плечи выгнулись тревожной дугой, она опустила муслиновую занавеску и бросилась в туалет, где ее опять вырвало. Уф, а может быть, и не хочет.

Она заснула и проснулась через три часа — в ярости. Готовая к бою и злая — куда более практичное сочетание, чем усталая и измученная. София встала — Спящая Красавица наверстывает упущенное. Сделала упражнения; поела фруктов; выдавила сок из имбиря и моркови; выпила кофе; перестелила кровать, хотя простыни были чистыми; распахнула окна навстречу расчищенному грозой небу; приняла душ: отскребла тело, выбрила, смазала кремом, распевая во все горло «Я смою этого парня с моих волос». А также с моей кожи, крови, жизни. Берегись отвергнутой прекрасной дамы. Поставила, наплевав на соседей, Эллу Фитцджеральд на душераздирающую громкость и закружилась по гостиной в танце-анализе.

Он мне нужен, потому что он все знает.

Знает ответы. И то, чего я не знаю. Ему многое известно обо мне. Ему ведомы планы на мой счет.

Но он не знает причин и понимает не больше, чем я, он всего лишь посыльный, но не разработчик замысла.

В итоге: он нужен мне потому, что знает чуть больше, чем я. Синдром принца на белом коне во всей красе. Но это же полный бред. Еще не встречала парня, который, начав с роли спасителя, не закончил бы жалобным нытьем под утро.

Да пошли они, эти прекрасные принцы.

Он мне нужен, потому что он понимает, что к чему.

Он скажет, что делать. Как с этим справиться. Объяснит правила, научит, как ими пользоваться. Подскажет, как поступить. Успокоит, когда мое тело изменится, — мол, все нормально, — и с ним я смогу пережить эту навязанную мне чужую волю.

Фигня. Маленькая дурочка, что прячется где-то во мне, ждет, чтобы ей сказали, что делать. Впрочем, я все равно ничего не сделаю. Мне всегда хочется, чтобы кто-то другой решал за меня, а я буду его за это ненавидеть. Мне сроду не нужен был ни начальник, ни наставник И все же я хочу, чтобы он взял на себя ответственность, взял меня, утешил, избавил от необходимости выбирать.

Слишком поздно. Он уже сделал за меня выбор, а я теперь страдаю синдромом Большого Брата, жаждой легального инцеста. Кроме того, он не начальник, но всего лишь прислуга. Значит, он не может быть главным, даже если я этого захочу, даже если он захочет. Не он здесь правит бал.

Так, начнем сначала.

Он мне нужен, потому что я боюсь. Боюсь беременности, боюсь измениться внешне, боюсь материнства.

Но он не беременный и не будущая мать. Все это лежит на мне.

Он мне нужен, потому что с ним классно в постели.

Потому что обнимать его все равно что обнимать мечту. Потому что он знает меня, как никто, и все делает, как надо.

Потому что я не хочу снова остаться без секса, без великой страсти, и получается, что в очередной раз, опять и опять, я превращаю просто хорошего любовника в мужчину моей жизни, маскирую его под вечное блаженство, когда на самом деле мне требуется одно: чтобы удовлетворить желание было бы так же легко, как воды напиться. Но ведь я не дура и понимаю, что такое спорное утверждение: это когда уверяют, будто ангельское блаженство не иссякает, не изнашивается, не оборачивается унылыми встречами раз в неделю по пятницам. Поищем бесспорных утверждений.

Он мне нужен, потому что мне нужен секс. Верно, но в таком случае убиваться особо не из-за чего.

Следовательно, не стоит по нему тосковать, не стоит его хотеть. Он не облегчит мне жизнь, не возьмет боль на себя. Возможно, он и ангел, но выпутаться вместо меня не сможет. Это еще никому не удавалось.

Анализ завершен, окончательный вывод: он ей нужен только для секса. Все как обычно. Устав танцевать, подпевать во все горло и теоретизировать, безмерно счастливая от того, что свела значение ангела в своей жизни к сексуальным навыкам, София падает на диван, наказывая себе проснуться через час, чтобы не опоздать на работу. Где-то в глубине сознания, в глубине живота паникует младенец, но ей, словно какой-нибудь сопливой девчонке, сначала надо справиться с разбитым сердцем. София засыпает.

Габриэль появляется во сне. На изнанке век. Он обнимает спящую Софию, и она обнимает его, и обоим становится лучше, вдвоем лучше, хотя оба знают, что они ничего не в силах изменить. И все же, если начистоту, ей легче, оттого что он здесь, оттого что она заставила его прийти, заманила его в свой сон. Но и спящая София сомневается: не выдумка ли все это, не буйная ли фантазия рехнутой стервы, игра воображения измученной дурехи. Измученной перспективой материнства, от которого никуда не деться. Не сотворила ли она этого парня из собственного желания, и не потому ли он исчез утром, что желание ослабло? А если так, то как заставить его не уходить по утрам? Как удержать в постели? София не знает, где выдумки, а где реальность, но из сна он не уходит. Во сне София просыпается в объятиях Габриэля.

Он не всезнающий и не Большой Брат, и на этот раз даже никакого секса, он просто обнимает ее. Что само по себе тоже неплохо. Учитывая ее состояние. Учитывая ее тоску. София знает, что это сон, но, проснувшись, она сделает сон явью.

Семнадцать

Когда она проснулась, его не было. София отправилась на работу. Не думала ни о чем пять долгих часов. Отодвинула в сторону сердитые мысли о пропавшем парне, ужас перед будущим младенцем, перед затаившейся хваткой депрессией и трудилась в упоении весь вечер, подогревая свой клубный танец классической страстью. София танцевала так, словно хотела снести чью-то голову, горделивая львица в бюстгальтере из тигровой кожи. В середине вечера Денни пришлось с ней поговорить. Она отпугивает клиентов. Верно, их легко напугать, но все же. Полная самоотдача — не совсем то, чего ищет гуляка праздный. Хорошо бы она чуть убавила экспрессии, иначе ошарашенная публика задолго до закрытия, вопя от страха, повалит к выходу. Чего Денни очень не хочется. Не хватало только, чтобы его лучшая танцовщица выжила гостей из клуба. Клиенты хотят синтетического секса на тарелочке, поднесенной к их столу прелестнейшей, покорнейшей и вежливейшей официанткой. А им преподносят нечто пугающе похожее на правду, подают на дымящемся вертеле, суют под нос шипящую реальность, пляска дервиша — какой уж тут комфорт!

София готова была возразить: она танцовщица, а Денни, хотя и владеет заведением, в хореографии ничего не смыслит. Но увидела, как Каролина и Сандра кивают, соглашаясь с хозяином. Мнение босса о ее способностях Софию не волновало, но она знала, что другие танцовщицы не могут ошибаться. Отступив на шаг, глубоко вдохнула, извинилась, улыбнулась приятным молодым людям в уже помятых новеньких костюмах и ушла, чтобы вернуться через пять, десять, самое большее пятнадцать минут. В домашнем покое гримерки она освежилась, дважды приняв душ — обжигающий и ледяной. Ни кипяток, ни холод не помогли, но доходчиво напомнили, где она находится. В женской гримерной, на рабочем месте. Она обязана делать свое дело, зарабатывать деньги, и не стоит сжигать мосты. Еще не время, но это время придет. Когда станет виден живот. Когда ей понадобятся сбережения.

Домой София приехала на заднем сиденье такси Мэтта, дивясь молчанию Джима Кроуса и не обращая внимания на треск в голове. Опять приняла душ, неожиданно быстро заснула, благодарная телу за свинцовую усталость, не позволившую ни секунды бодрствовать и размышлять о странных повадках мужчин и ангелов. На следующее утро она чувствовала себя лучше, веселее, чего с ней давно не случалось, и постаралась побыстрее убраться из дому. Единственным препятствием к бегству стал короткий разговор с Мартой, с которой она столкнулась в холле. Марта только что вошла и осматривала листья паучника, София выходила, даже не взглянув на пересохшую землю в горшке; внимание Марты к цветку ей тоже не нравилось. Пусть она ведет хозяйство у Джеймса, если ей так хочется, но София предпочла бы, чтобы эта новенькая, с иголочки, подружка не касалась мест общего пользования своими неугомонными ручками. Со своей стороны, Марта жаждала расспросить про нового сексуального партнера, чьи шумные кульбиты не давали им с Джеймсом заснуть полночи, но боялась обнаружить столь жгучий интерес к жизни Софии. Ни одна из девушек не смогла заставить себя поговорить о чем-нибудь, кроме прогноза погоды, и София успела выйти на улицу, прежде чем в прихожую выполз Джеймс, чтобы провести — на правах давнего соседа — собственное дознание. София всегда с благодарностью откликалась на маленькие радости, она мысленно перечислила их, шагая по направлению к дому Бет. Ей удалось порадоваться теплому солнышку и холоду, которым веяло от Марты, прежде чем всемогущие страхи, заглушив веселье, вновь накатили ползучей волной. Долгая дорога к дому Бет сократилась до короткой пробежки, и прилив паники выступил на поверхность липким потом.

София сидела на полу у ног предельно беременной подруги и докладывала о событиях последних дней. Рассказывая, она кусала ногти, и Бет сдерживалась изо всех сил, чтобы не схватить Софию за руки в попытке спасти истерзанную кожу от кровожадных зубов. Бет сразу поверила в то, что София провела психоделическую ночь с практически незнакомым мужчиной. Такое поведение свойственно Софии. Когда-то такое поведение было свойственно и самой Бет. С той же легкостью она поверила и в бесследное исчезновение парня, не оставившего даже вежливой записки. Случай, увы, далеко не исключительный. Несколько труднее было свыкнуться с мыслью, что София действительно беременна. Впрочем, у Бет, естественно, завалялась парочка тестов на беременность, дожидавшихся своей очереди в глубине шкафчика в ванной. Три чашки чая, литр минералки, холодная вода из-под крана для верности, и София вышла из туалета с двумя ярко-синими бумажками. Разные производители, разные даты изготовления, результат тот же.

— Вляпалась ты, девочка.

— Бет, ты читаешь мои мысли.

— Но как ты могла забеременеть?

— Магия? Судьба? Рука Господня?

— Уж скорее яйца Господни. Это наверняка ребенок Джеймса.

— Нет. После Джеймса у меня дважды были месячные.

— Да, но это еще ничего не значит. Сколько баб кровили всю беременность. Всякое бывает. А сколько их приходит на ток-шоу и рассказывает, как они даже не подозревали, что беременны, пока не разродились. — Бет потерла свой огромный живот и добавила с раздражением женщины на сносях: — Повезло дурам.

— Ты права, всяких странностей хоть отбавляй. Может, я еще продам свою историю журналу «Давай поболтаем».

— Нет уж, пожалуйста, только в «Гардиан» на женскую страничку.

— Как скажешь, Бет. Но дело не в этом. Слыхала я все эти истории, всякой хрени по ящику я смотрю не меньше тебя.

— Неужели?

— А то и больше, но я уверена, что раньше не была беременна. А потом явился тот парень, сказал, что должно случиться. И вот, пожалуйста, у меня будет ребенок. И не от Джеймса.

Возражения Бет не возымели действия. Ночь с Габриэлем оставила Софию в тоске и надежде на продолжение, а ускользающая ангельская плоть, прижимавшаяся к ней вполне по-человечески, каким-то образом убедила в правдивости его слов. Сейчас она ему верила.

— Послушай, — втолковывала она Бет, — я понятия не имею, кем вырастет этот ребенок Я даже не знаю, удастся ли мне его выносить. Черт его знает, наверное, он уже пропитался алкоголем, кокаином и прочей гадостью… Но он говорит, что я не могу причинить ему вреда. Мол, что бы я ни сделала, это ничего не изменит. Сама не знаю, верю ли я во всю эту ерунду про Мессию, но мальчишка вроде как должен сам позаботиться о своей дальнейшей карьере, без моего участия. Но я беременна и уверена, что случилось это не по причине секса. Да, я трахалась с парнем, который время от времени появляется в моей квартире, а иногда на веках. Когда глаза закрою. Понимаю, звучит дико. Но видишь ли, Бет, я не чувствую, что у меня крыша едет. Как ни странно, я не чувствую себя шизанутой. Я устала и злюсь на него за то, что сбежал, и не знаю, как его захомутать, — и хочу ли я его хомутать, тоже вопрос, — но честное слово, я не ощущаю себя сумасшедшей.

Бет собралась было заметить, что приподнятое настроение — классический признак маниакального состояния, но промолчала. София чувствует себя сильной и здоровой, потому что ей так хочется, но через день-два, когда эйфория от нежданного секса сойдет на нет, она опять захлебнется подростковыми страданиями брошенной девочки. Но и это соображение Бет оставила при себе. Она также не упомянула о том, что во время беременности сама вдосталь покачалась на гормональных качелях, в считанные часы, а то и минуты, перелетая из мрака депрессии на свет чистого блаженства.

Однако Бет постаралась вызнать у Софии об ее отношении к этой беременности:

— Ты даже не хочешь попытаться сделать аборт?

— Он сказал, что ничего не получится.

— И ты ему безоговорочно веришь?

— Не знаю, — простонала София.

— Ты хочешь этого ребенка?

— Нет. Не могу сказать, что хочу. Во всяком случае, не так, как ты хотела. Но я уже иначе к этому отношусь, что-то изменилось. Я уже не чувствую, что от меня что-то зависит.

— Ну конечно, не зависит! Все права распоряжаться тобой ты передала этому парню, которого совсем не знаешь. Послушай, София, я пока не разобралась, действительно ли ты веришь в его существование, но ты нашла отличный предлог, чтобы отказаться от всякой ответственности.

— То есть?

— Он сказал, что ты не сможешь сделать аборт, и ты даже не желаешь выяснить, прав он или нет. Он сказал, что тебе придется с этим смириться, и ты, похоже, смирилась. А тебе не приходило в голову, что ты его выдумала, потому что на самом деле хочешь ребенка?

— Да, приходило, нет, не выдумала, — огрызнулась София. — Габриэль существует, в постели он точно был настоящим. И ребенок существует. И отца у него нет, по крайней мере, я не знаю, кто бы это мог быть. Беременеть я тоже не хотела. Все это чистая правда. Верно и то, что я не знаю, как изменить ситуацию. Мне просто придется с этим жить.

— Значит, сдаешься.

— Значит, так Будь у меня выбор…

— У тебя есть выбор, но ты от него отказываешься, — перебила Бет.

— Хорошо, будь у меня выбор, который бы меня устраивал. Но такого нет, и я не знаю, что мне делать, и делаю, что могу. Постараюсь как-нибудь справиться. А куда мне деваться?

Бет не стала дальше расспрашивать, не видя в этом смысла. Внимательно понаблюдав за подругой, она решила, что самое лучшее сейчас — не давить, но и не спускать с нее глаз. Бет не верила в ангельский чин Габриэля, как и не верила, что София беременна Мессией — в ново- или ветхозаветном варианте. Тем не менее София, вопреки ожиданиям Бет, не проявляла особого беспокойства по поводу грядущего материнства. Она уверяла, что не хочет ребенка, но ничего не предпринимала, чтобы избавиться от него. Ее слова и страхи расходились с поступками. С терапевтической точки зрения это означало, что на самом деле София хочет сохранить ребенка. С дружеской точки зрения то же самое с равной вероятностью означало, что София настолько обалдела от случившегося, что никак не может собраться с мыслями и перейти к действиям. Как бы то ни было, она намеревалась оставаться беременной. Отцом ребенка вполне может оказаться Джеймс. Для того чтобы в этом убедиться, надо лишь дождаться анализов и сканирования, которые всех расставят по местам. София утверждала, что последний раз спала с Джеймсом месяца два назад, а то и раньше. Когда установят срок беременности, станет ясно, годится ли Джеймс в отцы. А если не годится, то, значит, тесты, которые София сделала дома, были аберрацией сознания — желаемое она выдала за действительное. Но сегодняшние-то результаты подлинные. А раз так, выходит, что София забеременела от Габриэля, этого человека-невидимки. Правда, обычно аптечный тест столь раннюю беременность не определяет, но бывают и исключения. Человек-ангел, скорее всего, обнаружил способ, как проникнуть в квартиру Софии, и по каким-то своим идиотским соображениям вошел в ее жизнь, забрался в ее постель и — коронный номер — проник в ее мысли. Впрочем, вопрос о биологическом отце не так уж важен — пока. Сейчас Бет больше волновалась за свою бывшую пациентку и нынешнюю подругу, сидевшую на полу у ее ног. София, похоже, чересчур углубилась в свою новую фантазию; если несколько дней назад она паниковала, то теперь явно склонялась к мысли, что ее и впрямь посетил ангел, объявивший Софию новой Матерью Господней.

Именно это обстоятельство не давало покоя Бет, пока она готовила ланч на двоих, взбивала салатный соус с оливковым маслом и чили, жевала печеную картошку, начиненную анчоусами. Этим обстоятельством питался ее живой ум, пока она обсуждала вслух еще не законченный ремонт, спрашивала у Софии совета насчет упражнений для живота, которые ей несомненно понадобятся после родов. Здравый — или, напротив, поврежденный — рассудок подруги был первоочередной заботой Бет, когда они с Софией разбирали одежонку для малышей, складывая вещички в углу спальни, прежде по-стильному пустой. Теперь угол спальни ломился от даров, напоминая детский отдел универмага. И состояние рассудка Софии осталось бы главной проблемой Бет на тот день, если бы она вдруг не почувствовала странную легкость внизу живота, словно вагина вдруг куда-то провалилась, и следом еще более любопытную перемену — отошедшие воды. До обидного тонкая струйка, по сравнению с прорывом шлюза, о котором взахлеб рассказывала Бет родная сестра. Однако этой струи хватило, чтобы слегка обрызгать Софию. Маленькое крещение. Чуть раньше, чем ожидалось. Девочка и мальчик родились крохотными и здоровыми тринадцатью часами позже.

Восемнадцать

Прежде Софии не доводилось присутствовать при родах. Она и на эти не собиралась, но Пит опаздывал к прибытию заторопившихся близнецов, и пока он выезжал из офиса, находившегося за шоссе М-25, и два часа рывками гнал через весь город в лихорадочном потоке машин, держать роженицу за руку выпало Софии. Бет вцепилась в подругу и оторвалась от нее лишь на долю секунды, чтобы съездить по физиономии Питу: а кто, как не он, был главным виновником происходящего. Кровь едва успела прилить к белым отпечаткам пальцев на коже Софии, как снова начались схватки и Бет опять вцепилась в Софию, завывая от боли под команды «Тужься! Дыши!». Как всякая девушка телевизионной эры, София видела великие и ужасные роды в документальном «мыле» и просто «мыле». Но кино не подготовило ее к реальности. Ни к потливому безобразию нескончаемой скручивающей боли (близнецы родились с промежутком в два часа, и после первого ребенка Бет не удалось откинуться на подушки с блаженной материнской улыбкой), ни к чрезмерно разгулявшимся эмоциям, когда крошечная девочка, а за ней еще более крошечный мальчик наконец увидели свет и родильное отделение. Это было ужасно. И вгоняло в трепет. София испугалась.

К тому времени, когда она добралась домой, отменив выход на работу, мимолетный восторг при виде сияния новой жизни затмило стойкое воспоминание о крови, дерьме и слезах. В отличие от Пита и Бет, она не склонялась над новорожденными, сдувая ошметки боли восторженными ахами. Она отправилась домой одна, без ребенка, оправдывающего мучения, и без отца ребенка, уверяющего, что все будет хорошо. Бет беспокойно спала, а Пит стерег новехонькое пополнение в семье. София в такси ежилась от перспективы пройти через все это в одиночку. Да и кто поверит ее россказням, когда через девять месяцев родится ребенок Меньше чем через девять месяцев. Хорошо, если за оставшиеся три четверти года она сумеет убедить хотя бы себя в правдивости этой истории. И ни кротчайшая из акушерок, ни ласковейший из врачей, ни благожелательность полдюжины опытнейших медсестер, видавших тысячи новорожденных, но не утративших энтузиазма, не облегчат ей жизнь, когда придет срок София в одиночку приближалась к событию, к которому большинство людей шествуют парами. В усталом мозгу роились обрывки фраз: возмущенная общественность требовала от правительства встать на защиту семьи и мрачно предрекала ее полный упадок. Под этот аккомпанемент София чувствовала себя абсолютной одиночкой.

Дома ее поджидал Габриэль.

— Ну как прошло?

— Утомительно и страшно. Жутко утомительно и дико страшно.

— Ты была там от начала до конца?

— Если не считать пяти минут, когда выскочила поблевать — вечерний ритуал беременной девушки. А ты где был?

— Но ведь закончилось все просто здорово, правда?

— Ты о чем?

— Разве ты не возликовала, увидев новорожденных?

— Что?

— Ну… растрогалась, разволновалась.

— О, ради бога, — усмехнулась София. — Бет меня поразила. Поначалу она держалась, но потом, когда сообразила, что на первом ребенке дело не закончилось и ей придется начинать все сначала и опять терпеть жуткую боль, она орала часа полтора, умоляя врачей вырвать из нее мальчика, а в самом конце, когда ее зашили, как фаршированную курицу, и отправили спать, вид у нее был — врагу не пожелаешь.

— Но Бет и Пит наверняка думают, что стоило мучиться? Ради новорожденных?

— Не сомневаюсь, они думают, что стоило, и, конечно, они правы. Совершенно, полностью, безоговорочно правы. Как любая другая счастливая семья. Но их двое. У Бет есть Пит, чтобы жалеть ее, изображать большого папочку и заботиться о всей семье, и я уверена, она ошалеет от счастья, когда проснется, — правда, когда встанет на ноги, радости поубавится, — и наверное, как всякая молодая мать, увидев двух прекрасных малышей, она не станет вспоминать о пережитых ужасах. Хотя мне трудно представить Бет в роли мамаши-квочки, но уверена: и она, и Пит счастливы безмерно. Пока. И будут счастливы какое-то время. Много лет, может быть. Ты это хотел услышать?

Габриэль смотрел на нее, не зная, что ответить, не такой реакции он ожидал.

— Вот видишь, — продолжала София, — ты не сумел угадать, что я почувствую, а ведь, наверное, долго голову ломал.

Он приблизился к ней, его ноги опять почти не касались пола — даже в состоянии крайнего волнения София отметила этот факт, — она остановила его, вытянув дрожащую руку:

— Не подходи! — Габриэль замер, и София продолжала: — Послушай, это было потрясающе. Невероятно. Чудо сраного рождения, как и все прочие роды, о которых мне рассказывали, и даже лучше, потому что я была там и чувствовала жар тела Бет, запах крови. И я плакала, все время плакала, и я правда была тронута и поражена, и Бет действительно молодец, она потрясающая, и хвалить ее не перехвалить. Но Бет этого хотела. Готовилась. Стремилась к этому из года в год. У Бет есть Пит. Они оба этого очень хотели. — София принялась ходить по комнате, Габриэль отодвинулся к стене. — Но, если ты еще не понял, я ребенка не хотела даже слегка. Я вообще ни о чем подобном не думала. Для тех, кто готов завести ребенка, холить его и лелеять, чудо рождения и впрямь высшая награда, но когда у тебя и в мыслях не было рожать и ты возвращаешься в пустой дом посреди ночи, совершенно охренев от только что увиденного, и представляешь, через что тебе скоро придется пройти, — я о себе говорю, идиот, — тогда все это полный кошмар. Беспросветный. Мне страшно, Габриэль.

— Страшно? — Габриэль сдвинул брови. — Выходит, ты решила родить?

София резко подняла голову:

— Что значит решила? Ты сказал, что у меня нет выбора.

— Нет, выбор всегда есть. Свобода воли.

— Ты сказал, что я не смогу сделать аборт, сказал, что ничего не выйдет. Где тут свобода воли?

Габриэль пожал широкими плечами:

— Могла бы попытаться, но ты и не пробовала. Получается, ты сделала выбор, отказалась от попытки. Это тоже свобода воли.

София покачала головой, события за день и собственная растерянность доконали ее:

— Да ну? Какое, однако, широкое толкование свободной воли.

— Точно, — подтвердил Габриэль. — Широкое.

София плакала, Габриэль извинялся. И пытался объяснить, что стояло за ее дневным приключением. Правда, он не признался Софии, что не считает логику своего руководства бесспорной. Он высказывался в духе партийной линии, надеясь убедить Софию в том, в чем не был убежден сам. В теории предполагалось, что опыт пойдет ей на пользу. Поможет свыкнуться с мыслью о ребенке. Ей хотели напомнить, что в родах и материнстве нет ничего необычного. Женщины всегда рожали, испокон веков, не задумываясь, не готовясь, без книг, видеокассет и курсов. И часто без мужчин. Подумаешь, делов-то, родить ребенка. Но Габриэль недаром опасался, что план не сработает. Конечно, роды случаются сплошь и рядом, но он понимал, что для Софии это не ординарное событие. Каждый день это событие происходит миллион раз по всему миру, безостановочное пахтанье новой орущей жизни сопровождается еще более безостановочным угасанием хладеющей старости. Но для Софии это не банальность. Рождение и смерть. Только эти два абсолютно мирских события гарантированы каждому человеческому существу. И только они действительно двояки — столь заурядны, поскольку происходят с каждым, и столь исключительны, поскольку способны полностью изменить жизнь. Навсегда. Бет, не отпускавшая Софию весь вечер, не развеяла опасений подруги. Наоборот, таившийся страх вырвался наружу, беспомощность перед неизбежным и абсолютное одиночество стали явными. Габриэль догадывался, каков может быть результат, но был не в силах позаботиться о Софии. В его обязанности входила только охрана, даром спасения его не наделили.

Габриэль обнял Софию, и она опять почувствовала, что он действует на нее успокаивающе, даже если она не хочет успокаиваться, даже если она хочет злиться на него. За то, что имел наглость вообразить, будто кто-то знает лучше, чего ей надо. София понятия не имела, чего ей сейчас надо, но она знала, что загрузить ее практическими сведениями, пугающими до смерти, — не самая лучшая идея. Но больше всего ее злило то, что в его присутствии ей становилось легче. Стоило ему пустить в ход свои ангельские штучки, стоило приблизиться к ней, как ей легчало. София не хотела покоя и надежности, она хотела ссоры. Бешеной, громкой, если потребуется, с дракой и желательно опустошающей. Но она устала. И ей было страшно. И даже в гуще страха она не могла не радоваться новому доказательству своей нормальности — она точно не рехнулась. Вот он стоит — почти парит — перед ней, светящаяся кожа и безмятежный вид. Небеса, которые можно потрогать. София по-прежнему беременна. Габриэль по-прежнему ангел. Тот самый. Ее ангел. И от его присутствия ей становится легче. Ангелам положено производить такой эффект. Ничего не изменилось, ужас не рассеялся, но рядом с Габриэлем она чувствовала себя спокойнее. София легла спать. Габриэль стоял в изножье ее кровати, наблюдая за ней. По долгу службы. И по собственному желанию, становившемуся все сильнее.

Девятнадцать

Утром Габриэль был на месте. На этот раз он попробовал соединить обучение с завтраком. Тосты и просвещение.

— Нам надо поговорить.

София, едва продрав глаза, но не продравшись сквозь сонную рассеянность, медленно подняла голову. Ее полуулыбка свидетельствовала, что она готова выпить кофе, хмурый лоб — что ничего более ее сейчас не интересует.

— О чем? Чего еще тебе от меня надо?

— Надо обсудить дальнейшие шаги и решить, как быть.

София глянула на будильник:

— Десять утра! Что я могу решить в десять часов утра!

— Где ты будешь проходить медосмотр.

— Я еще точно не знаю, оставлю ли я его.

— Но ты же сказала…

— Помню. А ты завел бодягу о свободной воле. Может, я попробую от него избавиться.

Габриэль задумался:

— Вряд ли.

— Почему?

— Потому что тут все иначе.

— Я догадалась.

— Даже если ты считаешь, что женщина имеет право на аборт…

— А ты так не считаешь?

— Я?.. Не знаю. Наверное, я не вправе высказываться по этому поводу.

— Прямо-таки настоящий современный мужчина!

— Современный ангел. Не ввязываюсь в дебаты, вопреки традиционной практике. Но дело не в этом, а в том, что ребенок не только твой.

— Чей же еще?

— Ну, Мессия принадлежит…

София подняла руку:

— Можешь не продолжать. Рановато для теологической лекции, и, кроме того, как тебе хорошо известно, я пока не очень-то верю в то, что этот ребенок — Мессия.

— Да, но…

— Никаких «но». Когда-нибудь я с этим определюсь. Когда буду готова, а пока мне надо придумать, что мне, блин, дальше делать. Ведь по твоим словам, мне из этой ситуации не выкрутиться.

— Значит, ты понимаешь, что ребенка надо сохранить? Значит, ты сделала выбор?

— Нет, Габриэль, насколько я понимаю, у меня нет выбора. Потому я предпочитаю мириться с тем, что мне навязали.

Габриэль улыбнулся:

— Но это тоже выбор. Замечательно.

— Ага, просто фантастика. Мы закончили? Могу я еще поспать?

— Нет. Теперь нам надо обсудить, что ты скажешь врачу.

— Я беременна. Больше врачам знать ни к чему.

— А родителям? Друзьям? Джеймсу? И как насчет работы?

София окончательно проснулась:

— Послушай, тебе-то какое до всего этого дело? И неужели ты думаешь, что я на голубом глазу брякну: «Кстати, мамочка, я — новая Дева Мария»? Да после этого меня быстренько упекут в дурдом. Нет уж, я придумаю что-нибудь менее идиотское. Как-нибудь потом. Что я буду говорить людям, это мое дело. Или же ты опять хочешь предоставить мне так называемый выбор, чтобы потом его отобрать, потому что, как всегда, поленишься дослушать до конца то, что я скажу?

Габриэль запустил пятерню в волосы, кудрявая челка встала дыбом.

— София, ты должна понять, что не только ты выбираешь, но и тебя выбрали.

София плотнее закуталась в одеяло, лондонские утра в начале лета прохладны, солнце отчаянно пыталось прожечь дорожку в туманной дымке, но пока не слишком преуспело.

— Огромное спасибо. Теперь я чувствую себя такой офигительно особенной.

— Так и должно быть. Но сейчас речь идет о выборе и принятии решений, каждая минута порождает новые трудности.

— Что?

— С сегодняшнего дня придется тщательно обдумывать каждый шаг. Бывает, тебе кажется, что ты шагаешь прямиком к цели, а на самом деле твои поступки заводят тебя в противоположную сторону.

— Точно, причина и следствие никак не связаны. Вместо Мессии будет Сиддхартха?

— Дешевый потребительский буддизм многих сбивает с толку, — нахмурился Габриэль.

София вздохнула, взбила подушки и села.

— Похоже, ты не большой поклонник предопределения.

— Мне понятна концепция, но она почти не оставляет места для личного выбора.

— Кто бы говорил! По-моему, у меня тоже с выбором не густо. Ты вламываешься в мой дом, полощешь мне мозги, потом сваливаешь…

— Хватит! — простонал Габриэль. — Ты сказала «да»! — Он вздохнул, откусил маленький кусочек тоста и положил его на тарелку. — По-моему, главное — выбор, решения, которые принимаешь в процессе, а не само достижение цели. Бывает, что достижение и не предусматривается.

— А, теперь понятно, почему мне постоянно чего-то не хватает.

Габриэль снова принял суровый вид, но на Софию это не произвело никакого впечатления: с такой доброй физиономией путь в строгие наставники ему был заказан.

— София, ты постоянно неудовлетворена, потому что все, за что ты берешься, не приносит тебе истинного удовольствия. Ты не прикладываешь достаточно усилий и до сих пор не знаешь, что с собой делать.

— А разве у меня не появилась цель в жизни — воспитать Мессию?

— Ты слыхала, что многие матери работают? Неужели ты не хочешь большего от жизни?

— Черт, в какие дебри ты залез. Можно я просто укроюсь одеялом и спрячусь от всех? Пусть Господь обо всем позаботится.

— О еде и жилье никто, кроме тебя, не позаботится.

— Отлично. Тогда я на алименты подам.

Габриэль улыбнулся, поставил поднос ей на колени и протянул чашку кофе.

— Расскажи о твоей первой любви.

— Давай лучше я еще раз попытаюсь объяснить тебе, почему вся эта затея с ребенком меня так жутко пугает.

— Мне известно почему. Расскажи о первой любви.

— Я думала, ты все про меня знаешь.

— Но не с твоей точки зрения.

— А это важно?

— Возможно.

— Для чего?

— Для того чтобы понять, как быть дальше. Первая любовь все определяет, сознаешь ты это или нет.

София взяла чашку, вонзила зубы в тост с абрикосовым джемом и минуту смотрела на Габриэля, взвешивая: рассказать или вышвырнуть его вон. Но вспомнила свою руку на его ягодице и подумала, что неприлично рассчитывать на очередной ангельский секс, отказав в детальной информации об одном из ее увлечений. Независимо от всего прочего, любой потенциальный любовник заслуживает того, чтобы поведать ему хотя бы об одном из прошлых загулов.

— Ладно, слушай… но предупреждаю, тебя может вырвать. История тошнотворная.

В восемнадцать лет София работала в Лиссабоне, куда приехала из Японии. Четырехмесячный контракт: обслуживать столики и танцевать в одном боа из перьев для оживления атмосферы — пять раз за смену, каждые два часа. Дни, разорванные сменами, голова, раскалывающаяся от боли. Но Лиссабон был ближе к дому, чем Япония, и за четыре месяца она раза два смоталась к мамочке и папочке в надежде убедить их, что деньги на балетную школу потрачены не зря и она по-прежнему хорошая девочка. По-прежнему хорошая маленькая девочка.

Каковой она и была в то время. София лишь недавно закончила безнадежный роман, длившийся три месяца, с американским учителем, преподававшим английский в Киото. Он провел в Японии пять лет — рубаха-парень со Среднего Запада медленно преображался в мечту голубого рисоеда. Парень был гомосексуалистом, хотя еще не догадывался об этом. София надеялась, что ее отъезд с нежного Востока на пряном рейсе откроет бывшему возлюбленному глаза на его истинную гендерную сущность. Иначе она не могла объяснить, почему он часами целовался с ней, отвергая иные ласки, с готовностью откликаясь лишь на предложение сделать минет. В восемнадцать лет София подумывала о том, что пора встретить парня, который предложит немножко больше, чем свежее мятное дыхание и прелестные очертания крайней плоти.

София стремилась к первой любви, к своему первому мужчине. И не боялась его потерять. Прежде она никого не любила всерьез, не испытывала неодолимого желания перейти от сплетения языков к генитальному переплету. В каком-то смысле она берегла себя. Необязательно для чего-то самого лучшего, но и не для тех безобразий, которыми кишели истории о первых мужчинах. София вдоволь наслушалась про задние сиденья в машинах, кусты в парке и кабаньи тропы в лесочке. Она давно решила для себя: девушка, которую так пестовали и лелеяли, заслуживает большего. София хотела атласных простыней и настоящего шампанского — в придачу к тому Единственному. И желательно поскорее.

Она встретила его на второй неделе своего пребывания в Лиссабоне. Зак О’Марр. На четырнадцать лет старше, уже один раз разведен, беспечный пользователь трастового фонда, резвившийся в своем узком кругу. Красивый, обаятельный, красноречивый и элегантный. И неисправимый бабник. Зак снимал апартаменты с окнами, выходившими на реку, в отреставрированном кармелитском монастыре. София же пыталась выспаться в трехкомнатной квартире, где жили еще пять девушек — ее коллег. Они познакомились, когда Зак зашел в бар, где она работала, чтобы пропустить рюмочку, и засиделся, выпив восемь рюмочек. Он пригласил ее поужинать. В два часа утра. И поскольку Зак походил на калифорнийского раздолбая и не скупился на чаевые, а Софии очень хотелось есть, она согласилась. Наследник лесопильного бизнеса привел ее к маленькому домику, спустился на сорок крутых ступенек вниз и тихонько постучал в дверь, не обращая внимания на табличку с надписью по-португальски: «После полуночи вход строго воспрещен». Когда этажом выше распахнулась ставня и древняя старуха принялась орать, Зак очаровательно улыбнулся и заговорил еще тише. Насколько София могла уразуметь после двухнедельного пребывания в стране, говорил он на удивление бегло, определенно поработав над своим славяно-испанским акцентом, непонятно откуда у него взявшимся. Его речь, очевидно, понравилась старухе, потому что она милостиво оскалилась беззубым ртом, и минуту спустя входная дверь распахнулась на бесшумных петлях. София проследовала за Заком по узкому темному коридору в светлую просторную комнату с плиточным полом в мавританском стиле и прочей разухабистой роскошью, свидетельствовавшей, что для здешних посетителей революция давно закончилась.

В ту же ночь, обернувшуюся утром, Зак привел ее к себе домой. Он не сомневался, что она готова переспать с ним, и Софии пришлось осторожно объяснять, в чем проблема:

— Понимаешь, я с радостью поработаю ртом или рукой или уйду прямо сейчас, если тебя все это бесит. Но я хочу, чтобы в первый раз это случилось по-особенному, не зря же я столько ждала, а ты очень симпатичный, и мы потрясающе провели время. Просто у меня свои представления о том, как это должно быть. Я должна знать заранее. Подготовиться. Убедиться, что простыни чистые. — София глянула на свое платье, которое она уже три дня не снимала. — И самой почиститься.

Если Зак и разозлился, виду он не подал. Вручил ей пару полотенец и халат. Отвел в гостевую спальню с отдельной ванной. И предложил, если это согласуется с ее представлениями, разбудить Софию ко второму завтраку, чтобы она успела купить новое платье. Он же попросит уборщицу сменить простыни, а вечером встретит Софию после работы. И, если она не изменит своих намерений, они могли бы вернуться в его апартаменты. София отмахнулась от сигналов тревоги, раздававшихся в ее голове: «Осторожно: “Красотка!”», еще раз окинула взглядом его американскую стать и согласилась. Фильм — чушь собачья, а он казался вполне симпатичным парнем, и должна же она когда-нибудь сделать это. Возможно, более заманчивого предложения она никогда не получит.

Каково предложение, таков и результат. Секс не потрясающий, но и не унылый. Они пока не изучили тел друг друга, и никто не был влюблен, они лишь заключили не совсем обычную сделку с предсказуемым исходом. И в конце концов, София была девственницей только в смысле фаллического проникновения. Раньше она много чего перепробовала. И Зак тоже много чего умел. Первая ночь получилась более чем адекватной. Свершилось. Следующая ночь выдалась получше. А ко второй бутылке шампанского на пятый день у них стало получаться просто здорово. Они кувыркались на полу, сотрясали дверь в прихожую, изобретая все больше применений для шипучей жидкости. Заку требовался секс, Софии — опыт. Они были честны друг с другом, ставка на честность себя оправдала. Они нравились друг другу, им было хорошо вдвоем, легко, приятно, и стояло лето.

Она его так и не забыла. И так до конца и не простила. Хотя он был с самого начала откровенен с ней и не скрывал, что ему нужны только праздник и секс. И пусть во многих отношениях он ее облагодетельствовал и даже разрешил пожить в его апартаментах целый месяц бесплатно и от пуза наедаться виноградом, но, когда Зак поднялся на борт яхты, как у него было заведено каждое лето, и отправился развлекаться в Средиземноморье с такими же туго упакованными бездельниками, София поняла, что она любит его, а он ее — нет. Зак был ее первым потрясающим любовником, всем тем, о чем она могла только мечтать в тринадцать лет. Очень долго, до тех пор, пока она не встретила Джеймса, София думала, что, возможно, Зак и был тем Единственным. А расставшись с Джеймсом, иногда спрашивала себя, не упустила ли она свой второй шанс, как упустила первый. Ее вина, ее выбор, и какое Заку дело, как она себя тогда чувствовала, какое ему дело до депрессии, которая опять ее накрыла темно-синей мглой.

Габриэлю о последствиях она тоже не поведала. София закончила свой рассказ прощанием в порту — как она махала рукой, а Зак бросал ей воздушные поцелуи и шоколадные сердечки в блестящей красной фольге. Все вокруг светится, пенится и по-летнему влюблено. А ее первый сексуальный опыт получился по-настоящему идеальным, как она всем и всегда твердила.

— Вот и все. Я рассказала тебе историю моей первой любви. Зачем ты хотел ее услышать?

— Зак в Лондоне.

— О боже.

— Он хочет здесь остаться.

— О боже!

— Он влюблен в англичанку.

— Да? — На ходу выстроенный миф о новой счастливой встрече покосился вместе с подносом на ее коленях.

— Эта женщина, Катарина, любовь всей его жизни. Он наконец нашел ее.

— Рада за него. Что же он на ней не женится?

— Собирается. У нее два сына. Они еще школьники.

— Прекрасно. И какое все это имеет отношение ко мне?

— Ему нужен свидетель.

— Зачем?

— На свадьбу.

— Он что, до сих пор не завел себе друзей в Англии?

— Завел кое-кого, но ты тоже его друг.

— А у нее нет друзей?

— Есть, но ни один не одобряет ее брак с Заком.

— Габриэль, уж прости меня, идиотку, но я не обладаю твоей вездесущностью…

— Я не всезнающий, если ты это хотела сказать.

— Неважно. Зачем мне идти к нему в свидетели?

— Он знаком с Катариной всего месяц.

— Ну-ну.

— Его друзья и отец считают, что он дурью мается. Ее знакомые думают так же. Ему нужен кто-нибудь, кто бы поддержал его и порадовался за него — в отделе регистрации браков. Они оба в этом нуждаются. А еще Заку необходимо, чтобы кто-нибудь подтвердил его историю в иммиграционной службе, если там вдруг усомнятся в честности его брачных намерений.

— Какую историю нужно подтвердить?

— Что он знаком с Катариной сто лет, и они давно друг друга любят, но не могли пожениться, потому что ей никак не давали развод. Иначе власти могут подумать, что он женится, чтобы остаться здесь.

— Выходит, ты требуешь, чтобы мать будущего Мессии врала родному правительству?

Габриэль поежился.

— Нет, дело не только в этом. И это не самое главное. Тебе нужно избавиться от него. А Заку нужно избавиться от тебя. Вы торчите друг в друге занозами.

— С первой любовью всегда так бывает… то есть не знаю, как всегда, но со мной так. Рада услышать, что он меня помнит. Но ведь это нормально. В чем проблема? Все давно прошло.

— Верно. И той малости, что вы для себя оставили, тоже пора исчезнуть. Чтобы Зак мог жениться, не оглядываясь с грустью на прошлое, а ты — войти в новую фазу своей жизни.

— Но он был моей первой любовью, моим первым мужчиной. Если бы не Зак, я, может быть, до сих пор ходила бы в девственницах.

Габриэль не ответил, только посмотрел на Софию.

София тоже уставилась на него, и постепенно до нее дошло, что означал этот взгляд.

— Да ладно, можно подумать, ты не догадывался, что я не гожусь в Девы… даже метафорически.

— Догадывался, но эта ситуация отлично вписывается в наш план. Ты отпускаешь Зака и становишься такой, какой была до него.

— Сумасшедшей, застенчивой, нищей восемнадцатилетней девчонкой?

— Молодой женщиной, у которой впереди вся жизнь.

— Габриэль, возможно, я более опытна в мирских делах, чем ты предполагал, и уж конечно мы оба знаем, что я не невинная девушка, но мне всего лишь двадцать восемь. Рановато равнять меня с заезженной клячей.

— Никто и не равняет, но встреча с Заком пойдет тебе на пользу.

— Почему ты не предлагаешь мне спать по восемь часов или поститься пять раз в год, если уж речь зашла о пользе? Дался тебе этот Зак!

— Чего ты боишься?

— Он мой первый любовник, кретин. Конечно, я боюсь его снова увидеть.

— Но ты бы хотела?

— Наверное.

— И было бы неплохо загасить старое пламя?

— Может быть.

— И ты поможешь ему с формальностями?

— Если понадобится.

— Хорошо. Тогда решено.

Двадцать

Первая любовь, думает София. Единственная, которая не умирает. Не может умереть, потому что закончилась прежде срока, не дав шанса скуке с ее грубыми штучками; закончилась прежде, чем реальность вломилась ночным грабителем, убивая страсть и подменяя ее телепристрастиями. За десять прошедших лет у Софии накопился изрядный запас любовных воспоминаний, хороших, плохих и мерзких, — порою все три категории смешивались. Через десять лет от Зака в ее голове остались лишь утренняя свежесть и ясная улыбка. Нежное потливое лето сберегло в памяти только свежесть и улыбку Зака и ее страсть. София помнит чистое льняное желание на ярком белом свету. Из года в год рассказывая, словно восторженная девчонка, о своем первом потрясающем настоящем сексе, она отшлифовала историю до совершенства, и ни единая частичка правды не запятнала эту сказку.

Свой первый секс София спланировала заранее и основательно к нему подготовилась — подружки, слушая, завистливо давились вином. Ничего особенного, конечно, Зак далеко не лучший мужчина в ее жизни, — и напрягшиеся парни разжимали ревнивые челюсти и улыбались с облегчением в мошонке. И все же нельзя не похвастаться: отличный план в кои-то веки осуществился, и София наилучшим образом спланировала в чужую постель. София улыбается, припоминая, и завистливый мир вертится вокруг своей оси, окрашивая зеленью ночь. Все получилось прекрасно, как и задумывалось. Слушатели дивятся: откуда такая собранность в восемнадцать лет. Слушательницы не верят. Но София настаивает: все правда. Хотя формально она была девственницей, и много моложе, чем он, и много беднее, но в немалой степени ситуацией управляла она. Она попросила и получила свое. Выставила условия, и они вернулись к ней сторицей. Никаких неожиданностей, что само по себе величайшая неожиданность.

Верно, кивает публика. Всем бы так, мы все мечтали об удачном первом разе. Этот опыт, поясняет София, датируется той порой, когда она еще верила, что может получить что угодно, только попросив. Преданная изменившимся телом, она решила, что жизнь у нее в неоплатном долгу: надув с блестящей карьерой, вселенная обязана выдать ей все, чего она пожелает, по первому требованию. София пожелала умелого, щедрого и заботливого первого мужчину, и ей его предоставили. Пожелала элегантную первую ночь в красивой обстановке, с очаровательным партнером. И получила. Стоит только попросить, и все будет. А не вешают ли нам лапшу, недоумевают слушатели. Господи, пожалуйста, пусть это будет лапша, ведь в жизни не бывает настолько хорошо, совсем хорошо, правда?

Правда. Но София предпочитает рассказывать свою историю именно в такой версии, как сказку, завершающуюся обязательным уроком. Софии понадобилось десять лет, чтобы понять: запасы удачи исчерпаемы, и если она станет тратить их слишком походя, то, когда везение действительно ей потребуется, от него останется один пшик. Продолжения сказки о первой любви публике предъявлено не было, но София начала понимать: очень скоро запас удачи ей особенно пригодится. И хорошо бы его хватило на все.

Зак почти не вспоминал о Софии с тех пор, как уплыл из Лиссабона. Не думал о Софии с той поры. Наверное, она мелькала в его памяти, когда он бросал взгляд на длинную, гладкую руку. Либо София врывалась в его мысли, когда он наблюдал за попытками Голливуда воспеть замарашек: какая-нибудь знаменитая старлетка, тычась вслепую, нелепо подражает повадкам взрослой женщины, которыми юная София инстинктивно овладела задолго до своего первого официального секса, — чувственностью едва созревшей женщины, приправленной твердостью классной дамы. В интерпретации Зака это блюдо называлось дозволенной Лолитой. В интерпретации Зака это означало, что редкие воспоминания о Софии лучше задвинуть подальше на тот случай, если он все-таки использовал девушку, что, разумеется, постыдно. Он настолько превосходил возрастом и богатством ее молодость и бедность, что сделка никак не могла быть честной. Минувшее десятилетие привило Заку толику феминистских воззрений в мальчиковом изводе, серия романов раскрыла ему бездны женских секретов. Но никакие подвижки не заставили его признать, что контроль над ситуацией осуществляла тогда София. Это не вписывалось в расхожий взгляд на жизнь, а взгляды Зака не отличались широтой даже теперь, когда он стал немного старше и, следовательно, много умнее. Зак отмахивался от воспоминаний о Софии, потому что до сих пор не нашел доказательств равноценности сделки, заключенной сроком на месяц десять лет тому назад. Ни одного доказательства, если не считать случайной встречи с Софией в супермаркете неподалеку от его дома.

Кошачья еда, наполнитель для кошачьего туалета, собачья еда, шнурки для мальчишеских кедов, диетическая кола для Катарины, настоящая кола для него, «Пепси-макс» для не перебесившихся подростков, апельсиновый сок, клюквенный сок, деревенская курица, инкубаторная индейка, максимально жирные сосиски, джем по старинке с консервантами, деревенские яйца, масло, сыр, три белых, крупно порезанных батона, восемь кусков семги, пиво, виски, вода, вино, София. Длинные руки, крашеные черные волосы коротко стрижены, голая шея. Португальское вино. Легкие кожаные босоножки, ногти на ногах пронзительно-розовые. Кофе, густой, черный и сладкий. Пирожные с заварным кремом и миндалем. Ромовые бабы. Белые простыни, хрустящие под ее спиной, мягкое прикосновение к его горлу, твердое — к ее подбородку. Белая рубашка, черные шорты, никакой косметики. Прохладные руки, тонкие пальцы, гибкая спина. Десять лет не срок, и не забыл ли он чего-нибудь? Не забыл ли он чего-нибудь из списка, с которым пришел в магазин? Софию.

Она стоит перед его тележкой. Стоит у него на пути. София, приподнявшись на цыпочках, тянется к верхней полке. София тянется к мужчине напротив нее. Левой рукой она хватает банки с верхней полки, на согнутой правой висит наполовину заполненная корзинка, ребра оголяются, натренированные вертикальные мышцы скользят вниз по крепкому заду, по длинным бедрам, небрежно задрапированным в свободные летние шорты. София одета скорее для работы, чем для магазина. В супермаркет за банкой печеной фасоли и мужем. София не заметила Зака, она пока не готова его заметить. София видит только Габриэля справа от себя, тот кивает: контакт установлен, ей пора приниматься за дело. София видит только, как Габриэль исчезает в конце прохода; любопытно, думает она, заметил ли кто-нибудь, что он не шагает, но парит, и видит ли его вообще кто-нибудь. Не проходит и десяти секунд с его исчезновения, как привычный страх возвращается с утроенной силой, и то, что представлялось нормальным и необходимым сегодня утром, теперь кажется полным идиотизмом.

В устах Габриэля все звучало предельно просто:

— Ты столкнешься с Заком, попьешь с ним кофе, поболтаешь о том о сем. Неважно, будешь ли ты красивой или заурядной, это не имеет значения и ни на что не повлияет. Он все равно попросит тебя пойти в свидетели.

— Ага, проще некуда. Только зачем надо обязательно посылать меня в супермаркет?

— Чтобы все выглядело естественнее.

— Чтобы все выглядело еще страшнее.

Рядом с Габриэлем она была готова на все, но теперь жалела, что согласилась на эту безумную затею. Надо прекратить соглашаться на что угодно. Надо прекратить с готовностью соглашаться с Габриэлем. Правда, сначала она должна понять, чего она от него хочет — ангельской службы безопасности или чего-то еще. Скорее всего, чего-то еще, но с этим можно подождать. До следующего сеанса вожделения. До тех пор, пока она не убедится: он способен не только трахаться по ночам, но и оставаться на месте по утрам. Что касается Зака, она всего лишь оказывает ему услугу. Габриэль развеял ее сомнения по поводу новой встречи с Заком: ей не раздуть старое пламя, которое, твердо настаивал Габриэль, она должна изничтожить.

— Этому не бывать. Он любит Катарину.

— Ну спасибо. А я-то думала, что у меня есть шарм.

— Есть. Но ему сейчас не до того. Он принял решение.

— Всего за месяц?

— Всякое бывает. Сейчас он думает только о женитьбе, об осуществлении своей мечты.

— А как насчет иммиграционных властей?

— А что такое?

— Вдруг у них возникнут вопросы по поводу Зака и Катарины?

— Ты на них ответишь. Но это мы оставим на крайний случай.

— Ты же говорил, что от меня зависит их будущее!

— Верно. Но прежде всего от тебя зависит твое будущее: ты должны выкинуть его из головы.

— Приятно, когда верят в то, что я умею распоряжаться своей головой. Что же, ему без проблем позволят здесь остаться?

— У него есть деньги, София. Отцовские деньги. Правда, теперь их не так много, как было, когда ты с ним познакомилась.

— Папочке не нравится Катарина?

— Папочке не нравится, что все случилось так быстро, что она была замужем и что Зак намерен остаться в Европе. Но Зак теперь и сам работает, и, в конце концов, он же не приперся в Англию в трейлере под покровом ночи. Зак вполне состоятельный, чрезвычайно приличный и хорошо образованный американец.

— Разве за такими людьми не охотится бульварная пресса?

— Ни бульварная пресса, ни иммиграционные власти. Мир не совершенен. В своей стране Зак принадлежит к той категории людей, которая устанавливает правила, он и выглядит соответствующе. Здесь, в центре Европы, никто не станет изучать с лупой его документы. Очнись, София, он же не какой-нибудь черный.

И тут София впервые задумалась: а какого цвета другие ангелы.

Итак, она отправилась за покупками. Чего проще — отыскать среди полок своего мужчину. От нее требуется лишь войти в магазин среди бела дня и постараться избежать истерического припадка агорафобии. Тогда вперед, но аккуратно.

— О боже!

— Да неужто?..

— Точно.

— Сколько же…

— Десять лет!

— Как…

— А ты?

— Нормально… (Счастливее не бывает.)

— Отлично. (Беременна. Новым Мессией.)

Они разговорились о промелькнувших десяти годах, им внимали печеная фасоль и разгневанные покупатели. София потихоньку пробиралась к выходу, Зак был так возбужден, что покорно следовал за ней. О себе он рассказал ей большей частью правду, она — полуправду. Ту правду, которая оставалась в рамках нормальности. София поставила корзинку на край тележки Зака, и они вместе двинулись к кассе — София с облегчением, он в ошеломлении. Уплатили за покупки, уплатили за прошлое по сговорчивым кредитным картам. Никаких скидок за постоянство им не полагалось.

Зак выгрузил содержимое тележки в багажник машины и предупредил по телефону любовь всей своей жизни, что задерживается. Они отправились выпить кофе, он заказал чай, а она вспомнила о повестке дня. Осведомилась о Катарине, постаралась отделаться от болезненного ощущения, возникшего, когда она услыхала, как сильно он ее любит. Постаралась отделаться от глупых девичьих сантиментов и обиды на Зака, расписывавшего свою новехонькую любовь последней модели. Сколько мужчин было у нее самой после Зака, да и сейчас она была почти влюблена в Габриэля, и не она ли только сегодня утром приняла твердое решение: выдворить Зака из закоулков своего сердца, где он обретается в качестве утраченной, но ослепительной возможности. София видела, что Зак ей не нужен. Этот мужчина за сорок не вызывал у нее трепета, этот мужчина, более серьезный и взрослый, менее восхитительный и свободный, чем прежде, не привлекал ее. Но как же ей не хотелось расставаться с образом разудалого повесы ради нынешнего милого и степенного Зака, прихлебывавшего мятный чай. София легонько вздохнула и велела восемнадцатилетней девчонке, гнездившейся внутри, подрасти наконец и не мешать ей.

Не прошло и часа, как Софию пригласили в гости. Два дня спустя она обедала в незнакомой компании — с католичкой Катариной, ее сыновьями, Майком и Сэмом, и их будущим отчимом. София рассказала Катарине о своей беременности. Девичье щебетанье, пока мужчины моют посуду. С ходу слепила из абсолютных и туманных домыслов историю об уехавшем любовнике, с которым она не желает больше видеться. Катарина заполнила пробелы собственным печальным опытом, посочувствовала и — поскольку не была дурой и поскольку так задумывалось — поняла, что от нее требуется. Сообразила, что теперь, когда София вернулась в жизнь Зака, необходимо держать ее в безопасном месте. Катарина должна их подружить. Друзья никогда не мутируют обратно в любовников. Еще кофе в кафе, еще один домашний обед. Откровенничая с Катариной, София сгребала в кулак все свое мужество. Дама была приятной, но десять лет разницы в возрасте, приличная работа в бизнесе и статусные социальные символы — дети, развод — будили в Софии все до единого застарелые страхи. Особенно относительно работы. Во второе гостевание София выложила истинной католичке Катарине всю правду про свою работу — под смешки двух подростков, подслушивавших из кухни. Однако здравый смысл взял верх над оскорбленным чувством приличия — как и предполагалось, — и через две недели Катарина и Зак попросили Софию быть свидетелем на их свадьбе. Со стороны Зака.

Свадьба должна была состояться через месяц после встречи в супермаркете, София будет сопровождать Зака, с Катариной пойдут ее сыновья. От одинокой девушки, стриптизерши, любительницы выпивки и дури, до респектабельной матроны, будущей мамаши и почетной гостьи, — полдюжины легких шажков. Похоже, предсказания Габриэля сбылись: все действительно просто.

Но — какой позор! — в отношении Джеймса Габриэль оказался не столь прозорливым.

Двадцать один

Если от Софии требовалось загасить старое пламя, избавиться от затянувшейся тоски по прошлому, то долгие вечера, потраченные в кругу будущей счастливой семьи, способствовали выполнению этой задачи как нельзя лучше. Вряд ли бы она так скоро поняла, насколько они с Заком не подходят друг другу, если бы не услыхала, как он самодовольно сюсюкает с двумя парнями, будущими пасынками. София, бросив мельком взгляд на этих деток, сразу увидела в них не вместилище добрых генов почти святой Катарины, но молодых самцов, рвущихся на волю в надежде выплеснуть где придется накопившиеся гормоны. Увы, просто ничего не бывает. Верно, Габриэль хранил Софию и направлял, но выстраивать свое будущее ей приходилось самой. Роль, которую София согласилась играть, включала в себя и свадебные церемониями. София не боялась: внешняя непринужденность, внутренний разлад — по этой части у нее имелась большая практика. Танцовщице в леденцовых пуантах не добиться идеального па без скрытых затвердевших мозолей — на чем же ей крутить фуэте? Розовенький атлас для того и создан, чтобы прятать дубленую кожу и стертые в кровь пальцы. Целый месяц она смирялась, сживалась с растущим страхом, растущим ребенком и мечтала только об одном — покое. С депрессией неудавшейся примадонны София разделалась вчистую и теперь хотела лишь тишины и простых радостей. Опять она хотела слишком многого.

За сочувствием и дружеским пониманием София обратилась к Джеймсу. Он, разумеется, знал историю ее первой любви, был наслышан о лиссабонском загуле и трактовал эту историю, как и подобает любому следующему партнеру: сказку об идеальной первой любви легко использовать для предвзятых сравнений. Он никогда не встречался с Заком. И не желал встречаться.

Солнечным днем они валялись на полу в гостиной Софии, приканчивая второй кофейник кофе с молоком; ворсистый ковер был весь в крошках от финикового печенья, испеченного Мартой. Первая фраза, произнесенная шепотом, далась Софии довольно легко. Слишком легко.

— Зачем?

— Он попросил меня.

— У него что, друзей больше нет?

— Есть, но если возникнут проблемы с иммиграционной службой, я скажу, что знаю его много лет, поручусь за него и все такое.

— Хм, слово стриптизерши… это действительно весомо.

— Спасибо, Джеймс. Но для него это не способ остаться в стране, им нужно, чтобы кто-нибудь подтвердил подлинность его намерений.

— Ты его толком не знаешь. Не знаешь его невесту, он сам едва знаком с ней. А вдруг они врут?

— Мне не обязательно видеть Зака насквозь. Впрочем, когда-то я его хорошо знала.

— Не очень.

— Мне хватило. Но дело не в этом. Я оказываю ему услугу. Да и мне это тоже пойдет на пользу.

— В каком смысле?

— Избавлюсь от него. Ты всегда говорил, что я слишком часто о нем думаю.

— Только когда напивался.

— Или когда ревновал.

— Когда пылал страстью. Ревностью я не грешу.

— Положим. Но все равно, надо почистить свое прошлое. Вот с Зака и начну.

— А меня тоже нужно вычистить из прошлого? Поэтому ты к нам с Мартой близко не подходишь?

На том первая попытка завершилась. Осторожных признаний Софии оказалось недостаточно, чтобы Джеймс уразумел, зачем ей понадобилось сортировать старые чувства. Впрочем, София и сама не очень понимала, чего добивается Габриэль, хотя предполагала, что он прав. Лежать на полу в обнимку с бывшим любовником, которому она пока не отважилась сказать о ребенке, — возможно, не самый честный способ начать новую жизнь. Слишком много солнца, слишком много печенья — финикового-фигового. Решительное объяснение она оставила на потом. И удивилась, как скоро это «потом» наступило. Неделю спустя, опять днем перед работой, вишневые оладьи на этот раз и солнце еще жарче.

Джеймс считал, что София не должна снова связываться с Заком, даже для того, чтобы навсегда вытряхнуть его из памяти. Марта считала, что София разберется с Заком без помощи Джеймса, она предпочитает, чтобы Джеймс проводил солнечные деньки, лежа на полу с ней, а не с бывшей любовницей. Габриэль рекомендовал склонить Джеймса на свою сторону, рассказав правду. София сопротивлялась, зная, что Джеймсу правда не понравится. Она держалась неделю, две. Наконец, устав от ежеутренних набегов Джеймса, набрасывавшегося на нее с предостережениями (и подозрениями относительно ее мотивов), она объявила о своей беременности. Уже девять недель. Она постепенно начала свыкаться со своим положением, и Джеймс все равно скоро сам догадался бы. Но София не ошиблась в своих предположениях: соседа сообщение не обрадовало.

От улыбчивого, по-летнему услужливого бывшего любовника до разозленного, облапошенного мужчины один молниеносный прыжок Остатки любви, которые они оба сберегали, спровоцировали ревнивую дикую ссору. Это его ребенок? Нет. Ах вот оно что, значит, это ребенок Зака! Разумеется, нет. Она хоть знает, кто отец? Вроде как Что это, мать ее, значит? Скоростной перелет от недоумения к интимному сквернословию подтвердил: разговор предстоит нелегкий. И по новой: она знает, кто отец? На этот раз София выдавила «да» — проще было соврать. Она ему сказала? (Если честно, скорее, отец ей сказал. Но такой ответ не годился. Даже сейчас, когда Джеймс вел себя мерзко и Софии очень хотелось его уесть.) Да, отец знает. Почему он не с ней? Он с ней и не с ней, когда как Джеймс вскочил и принялся шагать по ковру, ошметки оладий и старые чайные пятна впечатывались в ворс. Она рехнулась? Нет. Она понимает, что творит? Нет. Тогда почему она не сделает аборт? Чертовски хороший вопрос. Лучше не бывает. Не зная, как объяснить, София прибегла к логике подростка. Не хочу, и все. Ей нужны деньги на аборт? Никакого аборта, она оставит его — пока не настоящего ребенка, пока все не по-настоящему, даже сейчас. Что толку признаваться Джеймсу в своих сомнениях, в растерянности, если выбора у нее нет. Ответы становились все надуманнее, вопросы все сердитее, раскаленный гнев Джеймса слепил незащищенные глаза Софии.

Ни оправданий, ни умной защиты — ничего, что помогло бы Джеймсу понять ее. Невозможность сказать всю правду встала стеной между двумя старинными друзьями, и внезапно Джеймс совсем перестал что-либо понимать и решил, что с него хватит. Теперь это была не просто ревность к вынырнувшему из прошлого любовнику, теперь речь шла о крутом повороте в жизни Софии, повороте прочь от их общей жизни. Джеймс еще долго ничего не поймет, ибо Софии потребуется немало времени, чтобы придумать, как сказать ему правду, немало времени, чтобы самой понять, что, собственно, происходит.

София перешла в наступление: не она виновата, а он, не ее безумие, но его прегрешения, его неверие в их дружбу. Обиженная девушка, атакующая обалдевшего парня — классический ход, классически провальный. Разве не правда, что Джеймс теперь в первую очередь думает о Марте, которая стала для него главной? Беременность Софии тут ни при чем. Теперь, когда у него есть Марта, София автоматически отодвинута на второе место. И если София об этом знает, то и Джеймс должен честно признать реальность. Он не имеет права осуждать ее за ребенка, за возобновленную дружбу с Заком, осуждать ее мотивы и прочее, потому что целиком занят своей новой любовью, так? Так София ему уже не очень важна, так? Ну, если на то пошло, уже не очень. Джеймс объявил громко и отчетливо — чересчур громко для ушей Софии, — она съехала на второе место. София надеялась на другой ответ, менее исчерпывающий, но в честности Джеймсу не откажешь, да и чего она ждала в пылу ссоры, в жаркой невнятице полудня? Да, у Джеймса новая любовь, и если София не понимает, как это все меняет, то она еще более рехнутая, чем он по невероятной щедрости души предполагал. Однако новая любовь не мешает Джеймсу волноваться за Софию и удивляться, зачем она, идиотка, оставляет ребенка, если даже не в состоянии ответить, кто отец. Джеймс переживает за нее. Джеймс по-прежнему любит Софию. Почему она не хочет ему довериться?

София предпочла бы поставить на этом точку, пока оставался шанс на поцелуй, — все лучше, чем вышвыривать Джеймса вон. Но она была расстроена, загнана в угол, выбита из колеи. Щадить чувства Джеймса ей уже было не под силу. София всего лишь хотела ощутить его руку на своем плече и услышать обещание: все будет хорошо. Он не сможет ей помочь, но пусть хотя бы сделает вид. Напуганная тем, что ей предстоит, она хотела, чтобы все вокруг притворились, будто способны облегчить ей жизнь, она и сама училась притворяться каждое утро перед зеркалом, успокаивая свое отражение в косметической маске. Но Джеймс, блуждая в неведении, не смог предложить утешения, и София отказалась от шанса к примирению. Возможно, в последнее время они недостаточно общаются, но виновата в том не только она, но и Джеймс: не надо проводить столько времени с этой пронырой Мартой. Джеймс парировал удар, прежде чем она закончила фразу. В таком случае ей пора привыкать к новому положению дел, поскольку Марта собирается переехать в их дом. Вдалеке раздался погребальный звон, но София его не услышала — кровь стучала в ее ушах, она ничего не слышала, потому что громко выкрикнула:

— Когда?

— Скоро.

— Как скоро?

— На следующей неделе.

— Почему ты раньше не сказал?

— Почему ты не сказала о ребенке?

— Мы квиты. У нас появились тайны друг от друга, а это значит, что теперь нам друг на друга наплевать.

А затем им обоим стукнуло семь лет и ссора стала совсем уж безобразной. Тяжелое дыхание, сигареты одна за другой, свирепые взгляды, выдававшие их с головой. Взрывы перемежались затишьем. Джеймс давно хотел сказать ей о назревших переменах в его житье-бытье, но она столь увлеченно ковырялась в своем дерьме, что даже не заметила, как он фантастически счастлив. Не заметила? София не желала ничего замечать, но у нее хватило ума не признаться в том. Кусочек разума, прибереженный к случаю. Слишком поздно. Джеймса несло, он орал, не слыша ответов, матерясь и глотая окончания. А не лучше ли забить на их дружбу? Все ослепительно ясно. Сколько бы они ни проводили вместе времени и ни провозглашали себя лучшими друзьями, но если она не желает назвать имя отца ребенка — и она уверена, что это не Джеймс? — что ж, если София не хочет быть искренней, то, наверное, и нет никакой удивительной дружбы, наверное, бывшим любовникам невозможно оставаться друзьями. И похоже, Марта права, они дружили из соображений удобства, а если так, то ему лучше убраться отсюда подобру-поздорову. Точно, катись отсюда, мудила.

Джеймс выскочил из дома, хлопнув дверью, и зашагал вверх по улице. София медленно поднялась к себе, легла на нагретый солнцем пол и разрыдалась, слезы не унимались; и в чем, интересно, права Марта, чтоб ее? Опять сигарета, большой бокал виски, и, когда солнце опустилось за крышу автобусного гаража, в гостиной объявился Габриэль. Без предупреждения, без стука он влез в ее печаль и попытался утешить, но как раз утешений София не желала. Только что ее бросил лучший друг, и она хотела прочувствовать боль.

— Уходи, Габриэль, ты здесь не нужен.

— Я мог бы помочь.

— Не хочу я твоей помощи, придурок. Не надо меня успокаивать, поднимать настроение. Ты что, не врубаешься? Я в полном дерьме и не нуждаюсь в твоем гребаном ангельском волшебстве, не хочу, чтобы ты залечивал раны. Когда ты рядом, мне становится легче, но я не хочу, чтобы мне полегчало. Как вы меня достали — и ты, и ребенок. Убирайся на фиг отсюда.

И он убрался. Не хлопая дверью.

В тот вечер София на работу не пошла, налила себе еще виски. Лежала на полу, заткнув уши, чтобы не слышать нараставшего грохота снизу — то Марта с Джеймсом праздновали свое счастье.

Не лучший день в жизни матери нового Мессии.

Двадцать два

Слезы и вопли длятся не дольше гнева, изнеможение затянет любые раны, даже те, что нанесены бывшими любовниками. В конце концов София, покачиваясь, поднялась с пола и отправилась спать — обхватив себя руками, обнимая расшумевшуюся трехлетнюю девочку, направляя ее к тихой домашней гавани. Умиротворяющая ласка оборвалась, стоило Софии войти в спальню и увидеть Габриэля, сидевшего на краешке кровати. Нежные руки вмиг окостенели от ярости, ногти в крайнем раздражении впились в кожу, ответом сочувствующему, вопрошающему взгляду Габриэля была откровенная угроза в глазах Софии. Когда она вернулась из ванной, Габриэля уже не было.

София легла спать с холодной тряпкой на лбу и острой болью в желудочной яме. Она легла спать, ненавидя всех и вся и зная, что иного пути у нее нет. Только все дальше углубляться в неминуемую ложь, непонимание друзей и родных, ожидавших от нее большего, чем внебрачная беременность; что до обвинений в безумии, то они не замедлят последовать. Она погасила свет, отключила телефон и свернулась под мятыми хлопковыми простынями — раненая кошка, спрятавшаяся в единственно безопасном месте. Облегчение медлило, но дыхание постепенно выровнялось. Ночь взяла свое.

Проснулась она поздним утром под проливной летний дождь — на следующие три дня прогноз тот же. И дождь, и прогноз она приветствовала с сонным хладнокровием. Из туалета в ванную, потом на кухню, от телевизора к радио; прослушала четыре сообщения на автоответчике — все от девушек с работы, все передавали ей привет и сожалели об ее отсутствии вчерашним вечером. Каждая поделилась с Софией новостью, но в собственной интерпретации. Прошлой ночью поступил заказ от одного очень редкого посетителя, иногороднего клиента — известного крупными чаевыми. Сандра не сомневалась, что София не захочет упустить шанс обработать этого шестидесятипятилетнего юнца. Хелен полагала, что они вчетвером, слегка поработав над деталями, могли бы устроить для столь выгодного лоха дополнительное представление и заработать на карманные расходы. Каролина добавила: сдается ей, что речь идет не о карманах, а как минимум о ручной клади, а то и о багаже, превышающем весовую норму. Так почему бы им не встретиться сегодня пораньше у Софии, чтобы отрепетировать этот спонтанный выход на бис? Четвертый звонок опять от Хелен: она понимает, София скорее всего по-настоящему занемогла, Хелен заметила, что в последнее время она выглядит немного усталой. Но все-таки, по возможности, она настойчиво советует развернуться сегодня вечером на полную катушку. Раскрутить клиента на полную катушку. Избыточная усталость требует дополнительного отдыха, а на добавочные чаевые можно далеко уехать — в Тоскану, например, и надолго — недельки на две.

София улыбнулась первому сообщению и посмеялась над последним. Раздвинула шторы, широко распахнула окна, чтобы густой дождь отмыл дочиста цветы на подоконнике, но прежде она включила на полную громкость диск с горестными песенками. Нина Саймон — вечный музыкальный фон для девичьей грусти. Принимая душ, София скоро убедила себя в том, что Джеймс ей не нужен. Конечно, он был прав: пора признать, что привычный характер их отношений изменился, и переходить к новым радостям. Она оставит ему записку, извинится за вчерашнюю резкость — тем самым опередит его извинения и утвердится в образе хорошей девочки. Нет лучшего способа досадить Марте, чем прикинуться безупречной. Горячая вода стекала по ее растянутой спине, София скребла себя мочалкой, сознавая, что и Зак ей тоже не нужен. Но она совершит лучший женский поступок: официально и публично отречется от прежней страсти. Хотя бы Габриэля порадует. Кроме того, она Заку сейчас необходима, он сам так сказал. А доброе дело — маленькая ложь иммиграционным властям, — возможно, принесет ей снисхождение кармической полиции; София подозревала, что ей надо бы пополнить запасы удачи, и чем скорее, тем лучше. Наконец, выбривая ноги и подмышки, обливаясь холодной водой, она уверила себя, что и Габриэль ей ни к чему. Правда, накидывая мягкую банную простыню на идеальные плечи, София ощутила тепло в животе и подумала, что немножко секса ей бы не повредило. Ее одолевало искушение позвать Габриэля; посмотреть, появится ли этот добрый джинн из бутылки, если растереть себя полотенцем. Но вспомнила, что ей предстоит более серьезное занятие — зарабатывание серьезных денег.

Унылая София умерла во сне заплаканной ночью, а та, что проснулась, звалась Я-Все-Преодолею, в том числе и замкнутый круг, в котором она оказалась. У Софии имелось отличное противоядие против аргументов Джеймса, желаний Габриэля, ужаса перед беременностью — плевать на все. Перезвонить подругам. Пригласить в гости. Устроить дружеское застолье. Есть, пить, прикладываться к дури, репетировать, — короче, работать. Закрыть глаза на весь этот кошмар. Жить. Веселиться, несмотря ни на что. Отрицание реальности — материал для вечных грез.

София заначила три бутылки шипучки. Бутылку молодого шампанского, украденную у более чем активного и менее чем сообразительного клиента, и две бутылки средненького винца, оставшиеся с последней домашней посиделки, затеянной на пару с Джеймсом. София положила бутылки в морозилку, она любила, чтобы бокал туманился от холодных пузырьков. Затем отрыла грамм кокаина, запрятанный для особого случая, припасенный для «когда конкретно надо будет» в старой коробочке из-под сережек; она все время забывала об этой коробочке, а заодно и о наркотике. До тех пор, пока это «конкретно» не наступило, — сейчас. Девичник после горьких слез представлялся самым важным событием за прошедший месяц. Во всяком случае, так ей хотелось думать в тот дождливый день. Впрочем, памятуя о стоявших перед девушками целях, кокаин даже наркотиком нельзя было счесть, скорее рабочим инструментом. Тощего грамма как раз хватит, чтобы встряхнуть четырех танцовщиц после пьяного позднего обеда и перед началом настоящей работы.

София потушила спаржу в белом вине и оставила остывать — тертый жирный пармезан, масло и лимонный сок она добавит позже, когда явятся гостьи. Открыла банку дорогих оливок, подаренную ей на день рождения, и, порывшись, выудила из шкафа большую пачку хлебцев. Достала вазу с сушеными яблоками и курагой. Зеленый овощ с капелькой масла, лишенные жира оливки, бескалорийные хлебцы и сушеные фрукты. Три бутылки ледяного вина. Почти по одной на сестру. Кокаин по особому случаю. В итоге идеальная диета для танцующих принцесс.

Хелен добавила к угощению — рабочим телам нужно хорошо питаться — три корытца мороженого, предельно жирного, высшего качества. Ее детишки обходятся сортом пожиже. Мороженое им покупает папочка, пока мамочка трудится. Сандра принесла еще одну бутылку шампанского, выдержанного. Датская прислуга уходила на свою неофициальную ночную службу с большой пустой сумкой и возвращалась с большой полной сумкой. Почти каждое утро она надеялась поделиться этим премиальным изобилием со своей официальной хозяйкой. И почти каждый вечер ее настигало разочарование. Вчерашний не был исключением, но нынешний обед до некоторой степени компенсирует моральные утраты. Если розоватая леди не понимает радостей шампанского и общества Сандры, коллеги, несомненно, оценят и то и другое по достоинству. Каролина прибыла с наиболее занятными дарами: тот же кокаин и свежие чистые экстази — спецчаевые, заработанные на прошлой неделе. Даже Хелен, чье пресыщенное героиновое нёбо обычно оставалось равнодушным к сюрпризам, была потрясена этим набором. Словом, все сулило танцевальным королевам приятное времяпрепровождение.

Но сначала они поработали. Сдвинули мебель, свернули заляпанный ковер, сменили музыку — девичью тоску на мальчишеский запал. За два часа они отполировали номер. Правда, первые пятнадцать минут девушки хохотали в ответ на лихое предложение Сандры пуститься перед богатеем во все тяжкие; следующие полтора часа доводили идею Сандры до ума, совершенствуя каждое движение. Тщательно продуманная хореография выглядела спонтанной, расслабленной и неотразимой, этой якобы естественной легкости они достигли упорным трудом, но усилия оправдали себя. Четырехфигурную гармонию тщательно выстроили, изогнув ее мостом от мошонки клиента до его мошны. Мост с односторонним и мощным движением. Еще четверть часа ушло на то, чтобы удостовериться: движения срослись с телом — выдуманные в голове картинки забиты в телесную память. И наступило время обедать.

Ешь, пей и оставайся Марией. Даже танцуя и веселясь, София не чувствовала себя полностью свободной. Зацикленность на собственном теле росла с каждым днем: заметна ли беременность и как ей вести себя, когда живот уже не скроешь? Пока девушки ели, расположившись на полу, София упустила несколько возможностей поделиться с коллегами новостью. Сандра разразилась скорбной повестью с продолжением о бессердечной даме. Непьянеющая Хелен поведала о приступе острой тоски после вторых родов. Каролина подробнейше, в стиле умри-но-трахнись откровенничала о страстном объятии, лишившем ее безмятежности хорошей девочки и наградившем блаженством дрянной девчонки. И это блаженство еще не выдохлось, а новая любовь уже стучит в дверь.

Девушки начали с мороженого — постелили подстилку, на которую упадут грядущие радости. У каждой была своя печальная повесть о сердце, голове и омуте, каждая история излагалась с подъемом, с широко раскрытыми глазами и неизменной присказкой «надо же быть такой дурой». Правда, соотношение секс/минута несколько превышало уровень «Рассказов для чтения на ночь». Однако София понимала: они знают о ее депрессиях, видели заглаженные шрамы. И ей не хотелось рисковать весельем ради правды. Тем более ради правды, которой не поверят. Которой она и сама не хотела верить. Вместе со всеми она жевала, потешаясь, фаллическую спаржу, размеренно прихлебывала вино, не гонясь за гостями, напористо опустошавшими бокалы, втянула кокаина ровно столько, чтобы никто не усомнился: ей весело, то есть совсем чуть-чуть. А вдруг Габриэль слегка ошибся и это имеет значение?

София изображала радушную хозяйку, и если ни одна из девушек не прокомментировала ее некоторую сдержанность, то не потому, что никто ничего не заметил. Все видели темные круги под обычно ясными глазами Софии, обратили внимание на сжатые губы, напряженные плечи, когда она открыла им дверь. И всем было приятно, когда София за обедом немного расслабилась, хотя и не до конца. Девушки отлично знали, о чем можно говорить вслух и о чем не стоит, это была их работа — держаться на грани. Каждый вечер они раскрывались так, как многим и за месяц не под силу раскрыться. Они знали, что единственный способ сохранить гримерную в качестве их общего убежища — считать любое откровение сказкой, любую выдумку — правдой. И никогда не допытываться. Потому они оставались друзьями и в надежном тылу. Потому они беззаботно смеялись. А что может быть важнее.

Двадцать три

В шесть вечера они отправились на работу, персональное меню из еды, алкоголя и наркотиков добавило блеску каждой из девушек, а Софии принесло огромное, желанное облегчение. Заразившись весельем, они продолжили смеяться в такси, с удовольствием разыгрывая водителя, годившегося им в отцы и наивно уверовавшего, будто эта четверка от души гуляет на предсвадебном девичнике. Хелен бесцеремонно произвела Софию в невесты. София не рвалась приобретать опыт — вот так, на полном ходу, врезаться в реальность, — но поддержала игру. Проще было согласиться, чем долго отнекиваться. За пять минут езды София так увлеклась выдуманной историей о женихе, что почти забыла, насколько выдумка похожа на правду. И когда водитель отказался брать с них за проезд — «не-е, так не годится, это тебе свадебный подарок, лапочка», — София расслабилась настолько, что подумала: пока они ехали, таксисту везение требовалось больше, чем ей самой. Она всучила ему тридцать фунтов, при том что счетчик не был включен, и попросила купить жене внеурочный подарок. Таксист направился прямиком домой, сокрушаясь про себя: и почему его собственная дочь, от которой ни звонка, ни слова доброго не дождешься, не может быть такой же хорошенькой, вежливой и счастливой, как эти веселые и беззаботные девушки. Четверо дочурок-стриптизерок помахали ему на прощанье и двинули свадебной процессией в клуб готовиться к респектабельному — дальше некуда — вечеру с выпивкой, наркотой и раздеванием за чистую прибыль.

Вошли в полумрак с залитой солнцем улицы, подождали, пока глаза привыкнут к иному ритму, освещению, иным одеждам. Затем вниз, в чрево гримерной, где готовятся к появлению на свет их тела. Босс, строгий, как банковский учет, отметил их приход взглядом на часы, четверка продефилировала мимо него, здороваясь и демонстрируя свои доходные стати. Каждая приветствовала Денни на свой особый манер. Хелен кивнула, рассеянно улыбнувшись; она уже сосредоточилась на жестком кислотном ритуале, рассчитанном на то, чтобы отработать как часы — астрономические — и не свернуть шею собственным биологическим. Сандра, к чьей руке склонился Денни, укоротила этот галантный жест до более формального рукопожатия: обед с танцовщицами убедил ее в верности лесбийского пути, с которого она теперь не сойдет — как минимум дня два. Либо до тех пор, пока неприступность чопорной леди опять не разобьет ей сердце и блуждающее желание Сандры вновь не нацелится на Денни. Боссу нравится Сандра, Сандре нравится домоправительница, а той — прозак, только с ним эта богатая дама способна вынести домашнюю скуку. Кто-нибудь да останется в выигрыше. А тем временем частный врач выписывает таблетки и складывает в кубышку монетки.

Каролина и София запечатлели на полных губах босса непринужденные, но совершенно различные поцелуи. Поцелуй Каролины внушал — и не столько рассеянному, хотя и отзывчивому Денни, сколько ей самой, — да, наверное, он ей все-таки нравится. И неважно, что время от времени босс спит с Сандрой. С некоторых пор Каролина подумывает, а не променять ли ей испанского музыканта на этого парня с пухлой чековой книжкой. Беззаветная любовь, конечно, дело хорошее, но Мариано уже полгода беззастенчиво проедает деньги Каролины, заработанные тяжким трудом. Он все еще не нашел работы в Лондоне и оказался более тяжкой ношей, чем она себе представляла. Жизнь с Мариано начинает до боли напоминать зловещий прогноз, который мать накаркала Каролине на прощанье. Через полгода после бегства из роскошной домашней тюрьмы в Сент-Джон-Вуде Каролина по-прежнему не желала признать точность уничижительного материнского предвидения. Но весьма полезный урок девушка таки усвоила: стоит принести в дом стриптизерные чаевые, как мятущийся юноша напрочь перестает заботиться о семейном благосостоянии даже столь доступным способом, как мытье посуды. С каждым днем Денни казался Каролине куда более надежной ставкой. Вряд ли мамочка пригласит его на ужин, однако содержать босса точно не придется. Каролина завяжет финансово крепкие отношения и продолжит бесить мамочку. Идеальный вариант. Эта девочка быстро набиралась ума-разума.

Поцелуй Софии выражал не столько нежное обещание, сколько твердую надежду. На то, что боссу понравится их отрепетированно-спонтанное выступление. На то, что он не заметит, как паршиво она выглядит. Не заметит, что каждый вечер ровно в семь тридцать ее рвет. А маленький животик начинает расти. А если он все-таки приглядится к ее формам, то пусть найдет перемену обворожительно женственной — еще одна приманка для привередливых клиентов, интересующихся настоящими женщинами, а не тощими палками. Впрочем, София никогда не входила в лигу костлявых девушек и потому могла рассчитывать, что босс не обнаружит ее беременности еще месяца полтора-два и, возможно, даже спишет телесные перемены на куда более тяжкий грех — ожирение. София поцеловала Денни вдохновенно, плоть взыграла, и на щеках босса вспыхнул знакомый многим румянец. София стремительно двинула дальше, не дожидаясь пока Денни придет в себя. Ошеломленный ее напором, он и не подумал критически осматривать свою лучшую танцовщицу. Мысленно пожелав боссу и дальше пребывать в неведении, София устремилась в гримерную, нервы ее зудели от беспокойства.

Через дверь, вниз по лестнице, сквозь дурманящую атмосферу заведения, где мальчики платят девочкам, и в относительную безопасность гарема. Истинное удовольствие от общения друг с другом, усиленное инъекцией в вену перед душем для Хелен и дорожкой для слегка сникших Каролины и Сандры. Доза Хелен всегда была скрупулезно вычислена: ровно столько, чтобы с блеском продержаться до дома и не выдать себя косноязычным занудством. Опытная Хелен не позволит наркотику испортить ей вечер, — по крайней мере, до тех пор, пока она полностью не использует свои выдающиеся способности зарабатывать деньги. София легко замаскировала отсутствие интереса к химии, долго принимая душ, еще дольше накладывая косметику, неторопливо раздеваясь. И вот все четверо готовы.

Отрепетированная уловка сработала безотказно. Особо важная персона явилась со свитой, и шестерым мужчинам и двум смущенным женщинам предложили хореографическое угощение — с виду экспромт, лишь по чистой случайности оказавшийся абсолютно гармоничным и как нельзя кстати. Девушки, оторвавшись от уже заплатившего клиента, продемонстрировали высший пилотаж по выкачиванию наличных. Четыре безупречных тела зашлись в идеальном ритме — яркий свет, сияние голых спин. Важная персона зашлась в кашле, трижды попросила повторить, в три раза повысив мегачаевые. Клиент не мог поверить своему счастью, его детская мечта сбылась в подарочной упаковке — плясуньи Пана выскочили из телевизора и приземлились у его столика. Правда, только четверо — остальные танцовщицы глазели, разинув рот, восхищенные чужой дерзостью, — но та маленькая брюнетка ему все равно никогда не нравилась. В конце концов вмешался Денни и прервал чаевой пир, другие клиенты заждались своей очереди. Босс понимал, что делают девушки, но не совсем понимал как Ему и в голову не приходило, насколько серьезно они относятся к делу, планируя свои заработки. К тому моменту девушки стали на двести пятьдесят фунтов богаче, и веселье пошло всерьез. Даже София приняла в нем участие, хотя в первой части отрепетированного шедевра она остро ощущала свое тело, его зябкие линии и забылась только на третьей песне. Что означало семь лишних минут поглощенности собой.

Домой она явилась в четвертом часу утра. И увидела Габриэля. Она знала, что увидит его. Почувствовала его рядом, как только села в такси молчуна Мэтта. Ощутила его близость, поднимаясь по лестнице. И обрадовалась. И задумалась, чему она радуется, даже удивилась немного, но — почему бы и нет, ведь у нее был хороший день. Она развлеклась с подружками и сумела подавить мысли о теле, превратив вечер в более чем финансово выгодный. София решила не портить противоречивыми чувствами последние два часа перед сном. Хорошие деньки теперь выдавались редко, их стоило беречь. София улыбнулась Габриэлю. Подумала, что он отлично смотрится, сидя на полу в ее гостиной. Отметила его неуверенность и развеселилась еще больше — в силовой динамике власти поменялись знаки. Бросив сумку, подошла к нему и поцеловала. Девичьи губы, ангельские поцелуи.

— Я тебя ждала.

— Правда?

— А ты не знаешь?

— Откуда мне знать?

— Но ты ведь обязан появляться всякий раз, когда ты мне нужен.

— Нуждаться и желать — разные вещи.

— Не обязательно. Сегодня, например, это одно и то же. — София откинула голову, пристально взглянула на его прекрасное, лишенное морщин лицо. — С тобой все в порядке?

— Об этом я должен тебя спрашивать.

— Но ты не спросил. А я спросила.

Он замялся, она полностью владела ситуацией.

— Вроде все нормально. Но я беспокоился за тебя. Потому и ждал здесь.

— Зря.

— Зря ждал или зря беспокоился?

— Последнее.

— Значит, нужды нет, только желание.

— Точно. Хорошо, что дождался.

— Значит, ты больше не расстраиваешься?

София рассмеялась, сбросила туфли.

— Конечно, расстраиваюсь, ведь ничего не изменилось. Я по-прежнему понятия не имею, что будет с моей жизнью… если это все еще моя жизнь. Я до сих пор не решила, что сказать родителям и где работать, когда брюхо начнет выпирать. А теперь у меня возникла новая паранойя: я все время думаю, как я выгляжу, и жутко боюсь превратиться в невротичку, какой была в юности. В общем, все мои проблемы на месте, но у меня был хороший день и отличный вечер. И в данный момент мне кажется, что я справлюсь. И на вашем месте, молодой человек, я бы воспользовалась этим моментом.

— Ты о чем?

— Такое настроение долго не продлится. Может, это всего лишь гормональный всплеск, с беременными такое бывает. Как бы то ни было, сейчас я не чувствую себя в полном дерьме. Даже несмотря на страх и ужас, мне кажется, что я выдержу и не рехнусь.

Габриэль кивнул — по-прежнему неуверенно.

— Ладно, — продолжала София, — на твоем месте, домашний ангел, если уж ты явился сюда, когда Бог крепко спит, или приглядывает за австралийцами, или не знаю чем еще занимается перед рассветом… на твоем месте я бы воспользовалась предоставленным гостеприимством.

Габриэль встал на ноги без всякого видимого усилия. Разве что умственное усилие — стремление понять — было написано на его растерянной физиономии.

София протянула руку:

— Идем в постель, ангел.

В полутьме спальни, свет потушен. За окном светает. Она наполовину раздета, он почти одет. Секс быстрый, насущный. Они хотели сделать это с того первого раза, с той замедленной ласки, послужившей намеком на будущую осознанную возможность. Теперь они не медлят и не тратят время на нежности. Но все не так, как можно было предположить. Как предполагала София. У нее находится мгновение обдумать, что она чувствует. Уразуметь, что происходит, когда она прикасается к тому, чего нельзя потрогать. Необычное чувство — у нее. И у него. Там, где Габриэль раздет, где видна освобожденная плоть, его кожа должна касаться ее, но она промахивается, ее словно нет. Их одежда спуталась, но те места, где ткани нет, парят над Софией. Шелковая полоса возбужденного воздуха разглаживается между их кожей. Привычное стремление к полноте ощущений поворачивает вспять, в этом сексе главное — преодолеть контакт, самое яркое впечатление — от неосязаемой плоти. Там, где тела не встречаются, нарастает жар, связь несоединившихся тел теснее. Настоящий бесконтактный секс. И все ощущения глубже. Конечно, основа неизменна, обыденная физиология жаждет развлечения, парень готов, девушка открыта. Изменились движения. Они яростны, как у пятнадцатилетних в их первый раз, но кожа отказывается от участия, и потому голова остается ясной. Спокойной и уже трезвой. Это как свет. Его не надо трогать, чтобы ощутить в полной мере.

София могла бы выбрать еще один момент и попытаться понять, что он думает обо всем этом, но она занята делом, ей не до рассуждений. Габриэль мог бы вообразить, что это мгновение будет длиться вечно: она счастлива, и его ни в чем не укоряют, но человек-ангел умнее. Когда шевелит мозгами. Но сейчас не тот случай. Сейчас они трахаются, и это легко. Спины выгибаются, головы тянутся друг к другу, пальцы ног указывают на иные возможности, в которых пока нет нужды. Габриэль громко смеется, отчасти оттого, что София больше не плачет. София улыбается. Солнце продирается сквозь густое облако, летний дождь увлажняет все вокруг, приходит сон. На завтрак им подадут моченые яблоки.

Выдохшаяся плоть блаженно улыбающейся Мадонны покоится в объятиях ангела.

Двадцать четыре

Проснувшись утром, София уже знала, что Габриэля нет. Он оставил сваренный кофе, который осталось лишь разогреть, хлеб в тостере, банку свежего лаймового мармелада и чуть подтаявшее масло. И апельсиновый сок, и витамины. Любовной запиской это не назовешь, но и на прощальную — «прости, все кончено» — тоже не походит. Либо ангелов не учат читать и писать.

София понимала, что пора предпринять практические шаги, положенные будущей матери. Давно пора. Надо приниматься за дело. Беременность. Роды. Доктора и медсестры, матери и младенцы. Первая медицинская консультация прошла на удивление легко. София записалась на прием к участковому терапевту и сообщила этой безликой и безвредной женщине о своей беременности. Врачиха в пугающе молодежном прикиде сделала кое-какие записи и невозмутимо пожала плечами, когда София объявила, что отца нет. Ей измерили давление, задали пару вопросов, после чего загруженная пациентами врачиха, не теряя попусту времени, вручила Софии стопку брошюр о материнских пособиях, частных акушерках и вреде употребления наркотиков и алкоголя во время беременности. Порекомендовала сбалансированную диету, посоветовала не набирать вес в первое время и велела прийти через два месяца. Ни суеты, ни озабоченности, даже интерес отсутствовал, на все про все ушло четырнадцать минут.

София не жаждала развернутого допроса, но ожидала несколько большей социальной ответственности.

— Уж не знаю, — заметила она Бет, — но я думала, они захотят выяснить побольше.

— Зачем?

— Столько шума вокруг семьи. Вокруг этой «наиболее приемлемой ячейки общества для воспитания ребенка».

— Боюсь, твоя врачиха — последний человек, который станет защищать эту установку.

— Почему?

— Потому что она больше других видит, сколько гадостей делается во имя счастливой семьи. Участковому терапевту и приходится латать эти семьи.

— Она и глазом не моргнула, когда я сказала, чем зарабатываю на жизнь.

— Милая, она давно научилась держать свои веки под контролем. Погоди… — В наступившем молчании Бет совершила хитроумный маневр: поменяла местами детей, сосавших грудь. — Она оттягивает сиську сильнее, приходится их перебрасывать туда-сюда. Иначе меня скособочит — это в лучшем случае, а то и кровавую мозоль можно заработать. — Устроившись поудобнее, Бет взглянула на Софию: — Выходит, ты по-прежнему придерживаешься теории безотцовщины?

— Это правда.

Бет нахмурилась, соображая, какую из своих ипостасей — психотерапевта или друга — пустить в ход. Ей, молодой матери полуторамесячных близнецов, не хватало времени вдаваться в безумные заскоки подруги, но с другой стороны, как бывший психотерапевт, она понимала, что София нуждается в ней. И сама она в какой-то мере нуждалась в Софии. Хотя миновало только полтора месяца и усталость еще не рассеялась, Бет уже требовались более стимулирующие темы для беседы, чем вскармливание и модные детские прикиды, которые близнецам присылали аж из Австралии. Правда, интеллектуальную стимуляцию Бет выдерживала редко и недолго. Но все же. Выпустим вперед терапевта, решила она.

Бет, взрослому человеку и специалисту, помогающему другим людям разобраться с травмами, понадобилось чуть больше двух недель, чтобы выработать новую линию поведения по отношению к друзьям. Тем, что сначала звонили, а потом являлись с тортом, тушеным рагу и/или шампанским — которое только они могли пить, но даже самые понятливые не замечали этого обстоятельства, — таким друзьям позволялось засиживаться час-два, пока они кормили и поили Бет. Питу не приходилось присобачивать к груди два доильных аппарата, потому он мог сам позаботиться о себе. Другая категория друзей — включавшая, к изумлению Бет, изрядное число родителей со стажем — забегала, чтобы подержать младенцев, потетешкаться, потом отложить детей в сторонку и вернуться к разговору, прерванному двойными родами хозяйки. Бет сочла, что эта категория достойна максимум двадцати минут ее гостеприимства, прежде чем она всучит им обкакавшегося ребенка (а то и сразу двоих), либо вспомнит, что за последние двое суток ей удалось поспать шесть часов, и не пора ли им сесть в автобус и отправиться за покупками для нее, либо — если они вконец достали своей болтовней — отправиться куда подальше, где и оставаться, пока у них в башке не просветлеет, а близнецы не угомонятся. Прекратят требовать ее неусыпного внимания. Короче, увидимся лет через двадцать пять.

София была сверхвнимательным другом. Позвонила, чтобы удостовериться, что ее ждут. Закупила продуктов — только Бет знала, чего ей стоил поход по магазинам, — принесла свежего хлеба, отличных сыров, четыре разновидности фруктовых соков, большой пакет шоколадных конфет и пончиков с кремом, которые Бет обожала. Бет уже успела поставить всех в известность о том, что кормящие матери должны потреблять на пятьсот калорий в день больше. София расценила это как санкционированный призыв есть всякую дрянь, от которой толстеют. Точнее, наблюдать с удовольствием, как лопает Бет. София всегда ограничивала себя в еде, а тревога по поводу меняющихся форм не сулила ей наслаждения едой даже во время беременности.

София вела себя как настоящий друг, на жизнь не жаловалась, о беременности вообще помалкивала. Она расспросила Бет о детях, швах, недосыпании, о том, как Пит справляется с новой ситуацией, а потом предложила помыть посуду. Развесила выстиранное белье и поменяла Бет и Питу постель. Бет заметила, что могла бы взять приходящую домработницу, да не взяла, помешала православно-иммигрантская этика, которая затуманивает ей мозги сильнее, чем недосып или материнство. Только тогда София тихо, вскользь упомянула, что наверняка оставит ребенка. Впервые с той напряженной беседы накануне рождения близнецов София заговорила о своей беременности. Заговорила не слишком охотно и даже с вызовом. И на полчаса позже, чем ожидала Бет. Но та не преминула воспользоваться возможностью вернуться к работе по специальности.

— Какой у тебя срок?

— Десять недель.

— Почему ты вдруг решила его оставить?

София задумалась, пытаясь сформулировать внятный ответ:

— Ну, тогда все было не ясно… да и сейчас не ясно… почему-то я не могу сделать аборт. Правда, не могу… не то чтобы я вдруг страстно захотела ребенка, но… понимаешь, он говорит… о черт! Скажем таю по-моему, у меня особенно нет выбора.

— Выбор всегда есть. — София вздохнула, опустила голову; Бет продолжила: — А что думает Джеймс?

— Не знаю. Честно. Наверное, думает, что это его ребенок. Марта уж точно в этом уверена.

— Но ты знаешь, что это не так?

— Да, Бет, — тихо произнесла София. — Это не так. Я верю в то, что мне сказали. Ну, не совсем. Но все же.

Бет отстегнула от сосков насытившихся детей, передала дочку Софии, положила сына себе на плечо.

— Веришь кому? Тому парню, что приходит к тебе? Как его зовут?

София взяла на руки маленькую девочку, она оценила жест подруги: Бет явно считает ее чокнутой, но не настолько сумасшедшей, чтобы не доверять ей дочь. София улыбнулась ребенку:

— Его зовут Габриэль.

Бет смотрела на Софию, ласково и ритмично поглаживая сына:

— Архангел Гавриил явился к тебе посреди ночи и объявил, что ты беременна?

— Именно.

— Ладно. На Рождество надо будет поискать на небе яркую звезду.

— Может быть. Я не знаю. Я понимаю не больше твоего. Но как он сказал, так и случилось.

— А эта свадьба? Сейчас для тебя не лучшее время впутываться в чужие проблемы с законом.

— Я всего лишь оказываю Заку услугу. Поручусь за них. Если возникнут вопросы.

— Я о том и говорю. Что, если начнутся проблемы с иммиграционной службой? Тебе придется им врать?

— Вряд ли до этого дойдет. Девочки с работы говорили мне, что знают такие пары. У одних все прошло гладко, другую пару чуть не выдворили из страны, хотя с паспортами все было в порядке, но в конце концов все формальности были улажены. Если бы Катарина охотилась за гринкартой, это было бы сложнее, но здесь не Америка, а Зак — представитель среднего класса и сравнительно богат.

— Словом, добро пожаловать в Англию.

— Точно, — усмехнулась София. — Надеюсь, что так.

— А что Джеймс?

— Я уже сказала: сейчас он меня ненавидит.

— Ненавидит или не одобряет?

— О, разумеется, не одобряет. Громко. Но он привыкнет, так всегда бывало. И думаю, мы с Мартой сумеем подружиться. Когда она увидит во мне мать, а не стервозную сексуальную хищницу, она перестанет ревновать.

— А ты перестанешь ревновать?

— Ты знаешь про меня больше, чем я сама, — криво улыбнулась София. — Да, конечно, я ревную. В постели Джеймс мне не нужен, но я не хочу, чтобы он любил кого-нибудь, кроме меня. Хочу, чтобы он всегда был под рукой. Это не очень хорошо, но очень по-человечески, правда?

— Очень. Нормальнее некуда. И как ты с этим будешь разбираться?

— Как обычно. Все образуется само собой. Джеймс злится на меня, я тоже не слишком им довольна, но это пройдет. А кроме того, у меня есть заботы посерьезнее, чем Джеймс, влюбленный в занудного социального работника в индийских юбках. Этими юбками у нее, наверное, все шкафы забиты.

— Рада, что ты не утратила своего знаменитого великодушия. И какие заботы?

— Ну, например, что сказать папе с мамой.

— Тебя беспокоит их реакция?

София поежилась:

— Может быть. Не знаю. Понятия не имею, как они это воспримут. Собираюсь к ним на следующие выходные. Скорее всего, они обрадуются ребенку. Несмотря на эту идиотскую моду на достижения, которой они слегка заразились двадцать лет назад, они по-прежнему считают, что я — самое лучшее, что было в их жизни.

— Тогда в чем проблема?

— Сама не очень понимаю. Когда я расскажу родителям, все станет…

— Реальным?

— Да. По-настоящему реальным.

Бет положила сына на колени, жестом показала, чтобы София сделала с девочкой то же самое.

— Ты расскажешь им о Габриэле?

— Рехнулась? Это уж чересчур даже для старых хиппи. Даже для моих родителей. Нет, думаю, им понравится, что я решила размножиться. Мама разведет бодягу насчет активизации женского начала, а папа будет счастлив, потому что это означает конец работе в клубе. В общем, они довольно либеральны, но не совсем искренни, когда говорят, что я имею право использовать свое тело как захочу.

— А где ты будешь работать?

— Понятия не имею. И это меня пугает. Стану хореографом. Заделаюсь училкой. Пойду в официантки, как все прочие дуры. Бог знает. Только во всех этих профессиях толку от меня ноль. Лучше поищу заведение, где беременную стриптизершу сочтут сексуальной.

— Ты серьезно?

— Нет. Да. Не знаю. Наверное, нет. Я ничего не знаю, Бет. Честно. Я не только не планировала ребенка, беременность с неба на меня свалилась, я ее не хотела, даже не думала на эту тему. И я с ума схожу, как представлю себе, на что я скоро стану похожа, и как я с этим справлюсь, и не впаду ли опять в глубокой синь.

— Вряд ли.

— Надеюсь, ты права. Но ведь другие женщины справляются. Значит, и я смогу. А куда мне деваться?

— Да, все будет хорошо.

В беседе наступило затишье; подруги пребывали в дремотном состоянии, Бет размышляла над тем, что только что услышала, София ждала приговора, диагноза, ответа. Лучше бы всего сразу, приправленного горячим одобрением.

— Ну что, доктор, я сумасшедшая или как?

Бет наморщила лоб, вздохнула, не забыла улыбнуться, чтобы ее растерянность выглядела не столь пугающей:

— Хрен знает, София. То есть я не думаю, что ты сумасшедшая, но я ведь никогда так не думала. Верно, у тебя бывали плохие времена, возможно как-то связанные с химическими процессами, но всегда находился выход, и не один, и если у тебя сейчас слегка крыша съехала — а я не утверждаю, что это так, — уверена, в конце концов ты разберешься с собой. Если ты действительно этого хочешь.

— Но в существование Габриэля ты не веришь?

— Не знаю, детка, честное слово. Твой рассказ звучит очень правдоподобно. А не встретиться ли мне с этим ангельским малым?

София молчала, размышляя о контактах Габриэля с другими людьми. Прежде ей в голову не приходило, что такие встречи возможны. Секс убедил ее, что Габриэль физически реален хотя бы отчасти, но она догадывалась, что в отношении целого это не так Он покоился на изнанке ее век Его присутствие было не только физическим, но и эмоциональным. И София понимала: если она не сможет предъявить Габриэля — или если Бет не сможет его увидеть, — то ее безумию, в котором Бет ей до сих пор великодушно отказывала, найдется подтверждение.

София колебалась с ответом, опасаясь назначить встречу, которая не сможет состояться. Сожалела, что Габриэля здесь нет, он бы помог ответить на вопрос Бег, но, увы, он не джинн из бутылки, всегда готовый к услугам. Кроме того, в данном случае речь шла о желании, а не о нужде, и София подозревала, что для Габриэля доказательство его существования не столь необходимо, как для нее. Опять же, в глубине души София сомневалась, хочет ли она делить Габриэля с кем-то еще. Да, он способен убедить Бет в честности Софии, но с того момента он перестанет принадлежать только ей.

Бет смотрела на подругу, ожидая ответа, уютная тишина превращалась в неловкое молчание, и когда уже стало совсем невмоготу, Софию спас громоподобный крик обоих младенцев. Трудно сказать, кто заорал первым, но было очевидно, что прекращать они не собираются. Спасение стихийным бедствием.

Три четверти часа Бет и София успокаивали близнецов как умели, но тщетно, и в конце концов Бет предложила отнести детей в родительскую постель.

— Не знаю, поможет ли, но когда мы с Питом ложимся и кладем их посередке, они умолкают. Правда, не всегда. Давай попробуем а?

София была от души благодарна красным, сердитым, орущим существам за то, что они ее выручили в весьма щекотливой ситуации, она могла бы мириться с этим избавительным воем еще минут сорок пять, но, увидев, что Бет полностью переключилась с роли терапевта на материнскую модель поведения, сообразила, что в ближайшее время они к вопросу о ее психической нормальности не вернутся. Женщины поднялись наверх с детьми на руках. Полуденное тепло, послевкусие трудного разговора, медленно затихавший детский крик в конце концов уморили все четверых.

Уже засыпая, Бет вспомнила, о чем еще она собиралась спросить Софию, и пробормотала сквозь склеенные слюной губы:

— Этот парень, твой ангел… вы опять этим занимались?

— Угу, — задремывая, промычала София.

— И как он?

Не открывая глаз, София улыбнулась:

— Бет… он потрясающий.

— Скажи еще, божественный, — пошутила Бет.

— Да, блин, просто чудесный.

Обе захихикали, соскальзывая в сон, но Бет добавила:

— Что ж, если он хорош в постели… Пусть он даже порождение твоей безумной фантазии, но, полагаю, физическое удовольствие ты все равно получаешь. Похоже, реально тебе повезло больше, чем многим другим.

Пит, явившись час спустя, обнаружил в своей постели спящих Бет, Софию и младенцев посередке. Кого Пит не увидел, так это Габриэля. Тот, положив прохладные ладони на головы возмущенных близнецов, стерег их сон и покой.

Двадцать пять

София взяла курс на запад, сочиняя и шлифуя свое откровение по пути. Сжевала отвратительный бургер в поезде, заела его большой плиткой шоколада, подумала, не поблевать ли на остановке, но решила продержаться до родительского дома. Дверь открыла мать, встречая распахнутыми объятиями свет в ее окошке, плод ее чрева, — София промчалась мимо в туалет. Будь это мыльная опера, мать сразу бы догадалась: скоро она станет бабушкой. Сью же решила, что ее сокровище страдает от последствий вчерашней вечеринки, и снисходительный папаша, не успела София спуститься на кухню, проворно смешал «Кровавую Мэри», дабы поставить ненаглядное дитя на ноги — на идеально оттянутый носочек София опустошила стакан и уж потом сообщила о ребенке. Сью и Джефф ошалели от счастья — а как иначе, — разволновались, засуетились, скрывая естественное родительское беспокойство. За спиной у Софии они обменивались встревоженными взглядами, радостно улыбались, когда она поворачивалась к ним лицом, — к вечеру беззвучная тревога медленно трансформировалась в подернутую алкогольной дымкой панику.

София сидела в саду, все более дичавшем по мере того, как смягчался родительский нрав. Деньги и появившийся досуг постепенно оторвали Сью и Джеффа от корней старой доброй Англии — штокрозы и наперстянки сменила буйная, своевольная поросль. Среди цветов-самосевов настырно пробивались дикие травы, в самом сухом углу — испанские суккуленты, в самом влажном — новозеландский папоротник. Зеленый, пышный, изумительный сад. София вытянулась в старом полосатом шезлонге, разлеглась на воспоминаниях о школьных каникулах, якобы наслаждаясь вечерним солнышком, на самом деле прячась от родительской растерянности. Она деликатно предоставила им время свыкнуться с новостью, разработать план совместных действий. София давно поняла, что лучше всего отец и мать функционируют в тандеме, а кроме того, когда они разберутся между собой, ей работы значительно поубавится.

Сью и Джефф прятались на кухне. Крашеные неказистые плетенки давно исчезли, уступив место более современному икейному декору; команданте Че, однако, по-прежнему с вызовом смотрел на сад со стены над буфетом, доставшимся Сью от матери. Теперь он гневно взирал на загубленные надежды из новой рамки; уголки, разъеденные кнопками, ради приличия обрезали. За последние двадцать лет ни Сью, ни Джефф не потрудились вникнуть в его политические взгляды, потому Че удалось остаться идеальным кухонным революционером, сколько бы по Каналу-4 ни показывали документальных фильмов, снятых с целью прикончить этот славный персонаж.

Еще шампанского для будущих бабушки и дедушки, новая порция оздоровительного сиропа из шиповника для Софии. Она пока не изложила историю зачатия — и сомневалась, что решится на это, — потому не видела смысла объяснять, что Габриэль разрешил ей пить сколько влезет, без всякого ущерба для ребенка. В данный момент родители вряд ли сумели бы адекватно воспринять информацию об ангельской заботе. София покорно выслушала упрек отца: какая неосторожность с ее стороны хлебать «Кровавую Мэри». Сколько Сью вылакала, когда была беременна, дочь уточнять не стала, но пила столько, сколько хотела. То есть ничего. Родители последовательно и неуклонно надирались. Молодое поколение в сумрачном Гластонбери всегда выбирает пепси — кому-то же надо оставаться трезвым.

На кухне Джефф подлил джина в полупустой бокал Сью:

— Она сказала тебе, кто отец?

— Нет, даже не заикнулась. А тебе?

— Вряд ли она станет откровенничать со мной.

— Почему?

— Об этом девочки обычно говорят с матерями.

Сью покачала головой и посмотрела в окно на свою прекрасную дочь — длинные конечности свисали с шезлонга. Ей привиделась София, спящая в этом же шезлонге двадцать пять лет назад, закутанная с головы до ног, как монахиня, в полотенца, ее нежную детскую кожу берегли от летнего каникулярного солнца.

— Не знаю, Джефф. Я не знаю, о чем обычно говорят матери с дочерьми. Со своей матерью я в жизни по душам не разговаривала. Я пыталась расспрашивать Софию о ее путешествиях.

— Я тоже.

— Знаю. Выходит, это не специфически женский разговор. Когда она сказала, сколько денег она зарабатывает танцами… я не нашлась что ответить. А ты? — Джефф пожал плечами, Сью продолжила: — Так я и думала. Она знает, что мы не хотим об этом говорить, какая уж тут задушевная беседа.

— Но в прошлый раз, когда она приезжала, вы с ней болтали без умолку.

— Она спросила, почему мы бросили курить травку, когда ей исполнилось три.

— И что ты ответила?

— Ты нашел наконец приличную работу, а после травки в семь утра вставать тяжеловато.

— Верно.

— Верно. Но у меня сложилось впечатление, что она ждала чего-то большего.

— Например?

— Понятия не имею. Честное слово, я понятия не имею, о чем матери говорят с дочерьми. Меня никто этому не учил. Я только знаю, о чем мы с Софией не разговариваем.

Джефф опорожнил бутылку в свой бокал и полез в холодильник за следующей.

— О чем же?

— О шрамах у нее на запястьях и ногах. Почему она рассталась с Джеймсом. О всех парнях, с которыми она встречалась до Джеймса. Почему она уехала от нас так рано. Почему на нее до сих пор нападает страх, когда она идет в магазин…

— Что на нее нападает? С чего ты взяла?

— Ее подруга Бет сказала мне на праздновании прошлого Рождества. Ну та женщина из Австралии, гречанка, помнишь? Она поинтересовалась, знаю ли я, когда это началось.

— А ты знаешь?

Сью покачала головой:

— Я даже не знала, что с ней такое бывает. Она никогда ни словом не обмолвилась о приступах страха. Мне только известно, что она не любит ходить по магазинам. Ну и последняя, самая главная тема для неразговора: почему София ненавидит нас за то, что мы хотели сделать из нее балерину.

Джефф хлопнул дверцей холодильника скорее в испуге, чем от возмущения.

— Что ты несешь! Она не ненавидит нас!

Сью со вздохом протянула мужу пустой бокал.

— Думаю, если ты немножко поскребешь ее, то обнаружишь, что все-таки ненавидит. Не всегда, не в принципе. Но, конечно, толика ненависти присутствует. Мы ее родители. Это нормально. А удовлетворительного объяснения я дать не могу.

— Чему?

— Почему она всегда должна была быть лучше всех.

— Нет! Мы ни к чему ее не принуждали, мы только поощряли. Дали ей все, чего у нас не было в детстве. И, если мне не изменяет память, мы тратили на нее много больше — не только денег, но и времени, — чем родители большинства ее подруг.

— Да, Джефф, ты прав, так и было. Мы очень старались. Не покладая рук Наших дурацких рук — Мать Софии улыбнулась, глядя в бокал, и протянула его мужу за добавкой: — Мы старались изо всех сил. Наверное, поэтому она приезжает домой только два раза в год.

Джефф ждал разъяснений, уповая на женскую интуицию: вот сейчас в этой болтовне сверкнет перл материнской проницательности и мудрости. Разъяснений не последовало.

— Полная чушь!

— Нет, Джефф, поверь, это вовсе не чушь, тем более для нее.

София задремала в шезлонге, и отец заботливо водрузил над ней зонт, защищая от солнечных ожогов. Несмотря на его старания не шуметь, София слышала, как он возился, но продолжала прикидываться спящей. Она уверяла себя, будто поступает так из деликатности: Джеффу неловко говорить с ней о ребенке, когда рядом нет Сью — умелого проводника по минному полю. Погрузившись в настоящий сон, она увидела Габриэля на веках, с укоризной качавшего головой. Он был прав, скорее всего она боялась правды не меньше Джеффа. Но просыпаться, чтобы открыть всем глаза, не стала. Габриэль может хмуриться сколько угодно, она дома, изображает маленькую девочку и нарушать правила игры не собирается.

Через два часа на столе появились хлеб, вино, горная минералка, домашние макароны, приготовленные Джеффом, лимонные меренги из настоящих лимонов из настоящего сада.

Здоровая пища, нервный разговор.

— И ты уверена, что тебе это действительно надо? Родить ребенка?

— Нет. Не совсем. Не уверена. Но с другой стороны, я не знаю, как я могу быть уверена — в одиночку, надеясь только на себя. Но деваться некуда. Да и как все остальные принимают подобные решения? Вы что думаете, каждая женщина, рожая ребенка, твердо знает, что это ей необходимо?

— Я знала.

— Ты — другое дело. Ты готовилась. Чаще всего люди не планируют детей. Даже в наше время немало моих знакомых забеременели случайно. Для многих это был счастливый случай, но все равно неожиданный.

— Хорошо, София, но, послушай, кто же…

— Извини, мама. Об отце я говорить не хочу.

— Но он должен взять на себя часть ответственности!

— Возьмет, — соврала София, твердо обещая то, что слабо себе представляла.

— Ты ведь ему сказала, милая?

— Разумеется!

Беззастенчивая ложь во спасение матери. Габриэля на прикрытых в раздражении веках София игнорировала, он жестами подталкивал ее к большей откровенности. Личный советник у знаменитейшей в мире матери-одиночки — отлично! Но у Габриэля не было никакого опыта в повседневном общении с родной плотью и кровью, разбавленной алкоголем.

К тому времени, когда София вызвала такси, чтобы ехать на станцию, Сью и Джефф выяснили, когда ребенок появится на свет, заверили, что не считают Джеймса отцом, и с готовностью поддержали Софию, высказавшую намерение вскоре поискать преподавательскую работу. София не знала, правду ли она говорит, но точно знала, что такой правды ждали от нее родители. Ждали пять лет каждую минуту. Оба в случае необходимости пообещали принять ее под своим кровом. Джефф выдал дочери пятьдесят фунтов, когда жена вышла, чтобы бросить крошек птицам; Сью сунула Софии хрустящую двадцатку, целуя ее на прощанье. София давно оставила попытки убедить родителей держать наличные при себе, те же суммы она зарабатывает в виде чаевых за полчаса, каждые полчаса. Жирным наваром с ее ночной работы родители не желали пользоваться, но на этот раз она взяла деньги без возражений. Откуда ей знать, возможно, пора чаевых скоро закончится. О свадьбе Зака она не упомянула, хотя бы потому, что этот фрагмент из ее прошлого родителям был неведом. В отредактированной специально для родителей версии ее жизни она с удовольствием позволяла отцу и матери верить, будто их дочка прошла сквозь годы странствий совершенно нетронутой. Со своей стороны, Сью и Джефф воображали, будто с Софией приключилось нечто поистине ужасное, иначе чем объяснить ее стойкое нежелание вдаваться в подробности. Чудесная правда с одной стороны и пылкое воображение с другой — София боялась откровенничать с отцом и матерью, а они страшились обнаружить свое пугливое беспокойство. В купе она ехала одна, Габриэль сторожил ее, пока она дремала всю дорогу до Лондона.

В ту ночь трое взрослых людей легли спать, недоумевая про себя: как им удается при столь ничтожной близости все-таки любить друг друга. Ни один не осмелился высказать свое удивление вслух. Обычная, почти счастливая семья.

Двадцать шесть

В поезде София размышляла о минувшем дне. Она отвергла материнское приглашение к искренности, как уже не раз бывало в прошлом. Не то чтобы она нарочно врала Сью, но по привычке предпочла полуправду. Ей всегда было легче думать, что родители не поймут ее, чем решиться на мучительную откровенность. Она не могла обсуждать с родителями разрыв с Джеймсом, потому что тогда бы пришлось обсуждать секс с Джеймсом. Она не могла говорить с ними о работе в клубе, потому что тогда неизбежно встает вопрос об отношении к собственному телу, которое они создали, а она преобразила. София с неизменным облегчением слушала комментарии своих приятельниц-лесбиянок: мол, тебе, натуралке, с родителями легко, тебе от них ничего не надо, разве что немножко денег в трудную минуту да попросить отца повесить новые полки в прихожей. Замкнутость, усвоенная в общении с отцом и матерью, означала, кроме всего прочего, что София не вправе требовать от них безоговорочной поддержки. Даже от самых любящих родителей, какими являлись Джефф и Сью, нельзя ожидать жертвенной помощи, если им толком не объясняют, в чем дело. Припоминая разговор с матерью, София подумала еще кое о чем: она словно убеждала Сью, что сохранить ребенка необходимо. Но не уговаривала ли она на самом деле себя? И может, наконец убедила?

Опять в такси, опять водитель, разочарованный ее нежеланием обсуждать сравнительные достоинства кондиционера и системы подогрева заднего сиденья. Еще один бедолага, проворонивший обещанные — правда, не вслух — десять фунтов чаевых за молчание. Входную дверь София открыла и заперла как можно тише, не желая напороться на дотошные расспросы Джеймса и Марты о здоровье Джеффа и Сью. Поднимаясь по лестнице к себе и аккуратно перешагивая через немилосердно скрипевшую ступеньку, третью снизу — прямо над спальней Джеймса, — она ощутила присутствие Габриэля. И, несмотря на усталость, София, покопавшись в своих чувствах, поняла, что надеялась его увидеть. Чутье ее не подвело. Бледно-голубое свечение рассеивало тьму в квартире. Габриэль сидел в своем любимом укромном углу — на диване в прихожей, ни на дюйм его не продавливая; пугливый котенок — такого бы взять на руки или прогнать в зависимости от настроения.

Девушка, открывшая дверь навстречу улыбке Габриэля, была усталой и удрученной событиями за день: великое дело исполнено, она мужественно поставила родителей в известность. Но даже собственная храбрость не спасла Софию от разочарования — твердости духа она так и не набралась. Приветственное объятие Габриэля сменилось утешительным «ну-ну, иди сюда, дай я тебя поцелую», а затем уютным сексом. Уютным для обоих. Когда по телу Софии разлилась наконец блаженная тишина, они перебрались в постель.

Габриэль поинтересовался, как она провела время у родителей.

Вопрос вырвал Софию из посторгазменной расслабленности и окунул в привычную растерянность:

— Ты же был там! Я тебя чувствовала. Ты кивал мне, навязывался со своим мнением. Разве нет?

— Лишь отчасти, и к тому же наблюдение, самое пристальное, не может дать понять, что ты сама чувствовала.

София придвинулась поближе к его разгоряченному телу.

— Все прошло как обычно. Я хотела всего и сразу и злилась, не получая этого всего. Скажешь, мне пора стать умнее? Я всегда жду от своих родителей чего-то большего, но, если честно, подозреваю, что у них этого большего просто нет.

— Чего именно?

— Большего понимания. Большего участия в моей жизни. Знаю, это моя вина.

— Почему?

— Потому что у меня, как у всех, отношения с родителями полублизкие…

— То есть?

— Ну, когда ты рассказываешь им о своих делах, о том, что у тебя происходит, но никогда не досказываешь до конца. На всякий случай.

Габриэль явно не понимал, что она имеет в виду.

— На какой случай?

— Ну, не знаю… а вдруг они не поймут. Не сумеют понять. Конечно, я хочу, чтобы они были идеальными родителями, любили меня всякую, одобряли все, что я делаю… Но я знаю, что они не такие. Они так не умеют. И потом, мы уже много лет живем порознь, я давно от них ушла. И даже когда они собираются с силами, чтобы спросить о моих делах и настроении, когда пытаются вникнуть, я рассказываю им только половину, а потом начинаю злиться, потому что они совсем не врубаются в то, что происходит… Ха! — воскликнула вдруг София со странным весельем.

— Что такое?

— Жуть. Похоже, я стала взрослой.

— Да?

— До меня только что дошло — я такое же чучело, как мама и папа. — Она раскачивала головой, обхватив ее руками. — О боже.

— Но разве это плохо? Быть взрослой? Решать за себя?

— Заткнись. Нашел о чем разговаривать посреди ночи. Налей лучше выпить.

После бокала-двух вина София смогла отнестись к обретенной зрелости с большим хладнокровием. Оба молчали. София обмозговывала новость, которой ее застал врасплох собственный заплетавшийся от усталости язык. Габриэль ждал выводов. И новых вопросов, порожденных этими выводами. Отставив бокал, София вытянулась, прижалась спиной к Габриэлю, словно пытаясь укрыться им, его широкая ладонь лежала на ее уже намечавшемся животе.

— У тебя есть родители, Габриэль?

Такого вопроса он не ожидал, плечи напряглись, и он неловко отодвинулся от Софии.

— В чем дело? Я что-то не так сказала?

— Ни в чем. Извини. Все нормально, правда.

Габриэль лежал рядом с ней на расстоянии не более дюйма, но, когда он снова заговорил, Софии почудилось, что разделявшее их пространство увеличивается по экспоненте.

— Послушай, так не годится. Я другой.

— Чем же ты отличаешься?

— Трудно объяснить, — наморщил лоб Габриэль. — И трудно понять. Родителей у меня никогда и не было.

— Ты родился уже взрослым?

— Нет. Или да. Вроде того.

— А точнее?

— Ну, меня не рожали в привычном для тебя смысле.

— Ты был всегда? Как Бог?

Габриэль затряс головой, явно встревожившись:

— Нет. Я не Бог. Ни в коем случае.

— Кто же тогда?

— Все не так. Я произошел… ну, как мысль, которая только что возникла в твоей голове. Ведь, наверное, в проблемах с родителями вины всегда было поровну — их и твоей, но только сегодня ты это осознала.

— Ты появился из сознания?

— В некотором роде. Для того, чтобы быть с тобой, меня реализовали, как мысль. Так у нас говорят.

— Значит, я тебя создаю, когда думаю о тебе?

— Ну вот ты опять, — заворчал Габриэль. — Не все так просто. Я здесь для тебя. Потому что я твой посыльный.

— И опекун.

— Да. Определенно. Но еще и потому, что ты думаешь обо мне и каждый раз мыслью воссоздаешь меня снова. Для себя.

— Значит, я тебя выдумываю?

— Нет, вовсе нет. Но ты — отчасти причина моего существования. — София с недоумением глядела на него, Габриэль продолжил: — В общем, это означает, что родители не обязательны.

— Не обязательны для ангелов?

— Точно.

София склонила голову набок:

— Ангелам не обязательно иметь родителей, а Мессии обязательно. Странно. — Она весело усмехнулась: — Это для того, чтобы идея непорочного зачатия не пропадала даром? — Габриэль не засмеялся в ответ. — Ох, прости, я не учла — когда дело касается работы, чувство юмора у тебя пропадает. — Она чмокнула его в щеку. — Впрочем, неудивительно, что я позабыла, зачем ты здесь. Когда трахаешься как перед концом света, память напрочь отшибает.

Поцеловав ее, Габриэль сказал:

— София, одно я тебе обещаю наверняка: конец света наступит не скоро.

— Точно знаешь?

Пожав плечами, Габриэль улыбнулся и промолчал.

София вернулась к его родословной:

— Итак, тебя на самом деле не рожали? Что это значит? Ты в этом мире целую вечность? Ни рождения, ни смерти… ни взросления?

— Все намного сложнее.

— Да, но если ты не рождался и если ты не умрешь, что с тобой произойдет? Ты как-нибудь изменишься?

Габриэль провел ладонями по лицу:

— Конечно, я все время меняюсь. Я изменился с тех пор, как познакомился с тобой. Теперь я во многом другой.

— Например?

Габриэль молчал.

— Теперь я стала тебе нужна? Ты счастлив со мной? Ты настолько изменился, что даже захотел влюбиться? — не унималась София. — Ну отвечай же, Габриэль, чего молчишь?.. Блин, ты ведь не обычный парень, который не может отличить правды от лжи? Уж кто-кто, а ты умеешь быть честным, а?

Склонившись над своим личным ангелом, София сердито смотрела на него. Выдержала его ответный взгляд. Понимала, что заходит слишком далеко. Но когда в твоей жизни творится хрен знает что, ты имеешь право знать. А услышав, что Габриэль испытывает по отношению к ней, она могла бы признаться в своих чувствах к нему.

Габриэль раздраженно застонал. Вздохнул. Закрыл лицо широкими ладонями, потер глаза. Глянул на Софию. Нахмурился. Закрыл глаза. Открыл было рот, чтобы ответить, но передумал. Повернулся на бок спиной к Софии, перевернулся на другой бок Разговор явно смущал его, София никогда не видела, чтобы он так нервничал, — даже в их первую встречу, даже в тот раз, когда она впервые на него наорала и когда они впервые занимались любовью.

— Прости, я не хотел тебя обидеть, — произнес он со второй попытки. — Конечно, я что-то чувствую. Возможно, любовь. Определенно вожделение. Страсть. Волнение. Возбуждение. Мы оба это чувствуем, как же иначе. — Замявшись, он спросил ее: — Ведь правда?

— Правда, — скорчила гримасу София. — Я чувствую. То есть мне так кажется. И это меня пугает. — Габриэль кивнул, соглашаясь. София восприняла этот жест как знак продолжать. — Отлично, у тебя тоже заскоки. Теперь кое-что начинает проясняться.

Габриэль помрачнел:

— Ничего не проясняется. Не может проясниться. Потому что мы находимся с тобой в совершенно разных местах. Проблема в том, что мы с тобой абсолютно не похожи, в основе своей, внутри, настолько не похожи, что я даже не могу подобрать слова, чтобы тебе это объяснить. Например, нам кажется, что мы влюблены, даже любим друг друга, но не имеем ли мы в виду абсолютно разные вещи?

— Разве любовь не для всех одинакова?

Не обратив внимания на вопрос, Габриэль продолжил свою путаную речь не только ради Софии, но и ради себя самого:

— Это как с жизнью и смертью. Я даже отдаленно не могу тебе объяснить, что это такое на самом деле, потому что ни то ни другое для меня не существует. Я не знаю, как растолковать известные мне истины, чтобы ты поняла. — Он умолк, подыскивая нужные слова. — Слыхала байку про мужчин с Марса и женщин с Венеры?

— Эту самолечебную фигню про то, что мужчины и женщины происходят с разных планет?

— Ну да. Так вот, для нас, для меня… разница еще больше… речь уже не о планетах, мы с тобой будто из разных галактик.

София рассмеялась: слишком надуманное объяснение, чтобы отнестись к нему всерьез. Особенно когда Габриэль рядом, лежит голый на ее кровати, а после очень даже реального и ощутимого секса прошло всего полчаса. Особенно когда она чувствует его дыхание на своих губах.

— Ты утверждаешь, что все эти чокнутые правы и ангелы — инопланетяне? Да ладно тебе, Габриэль. Я кое-как смирилась с этой хренотенью про беременность, и то лишь потому, что получила реальное доказательство — растущий живот, тут уж никуда не денешься, но это уже перебор!

— Нет-нет, — замахал рукой Габриэль. — Чушь про инопланетян здесь ни при чем. Зачем нам неуклюжие выдумки! На самом деле все тоньше, изящнее. Малюсенькая разница между нами, очень деликатная разница, едва заметна. Но она разъединяет нас настолько, что расстояние между нами даже трудно как-то оценить. Не другая галактика, физическая реальность слишком грубое понятие в нашем случае… скорее совершенно иное пространство, но на одной и той же физической плоскости и в одном и том же временном промежутке.

София откинулась на подушки.

— Ты прав, это слишком сложно для меня. Физикой запахло.

— Именно! — просиял Габриэль. — Ангелы — это физика. И математика. Меня можно вычислить.

— Формула благодати?

— Ну да. Математической формулой можно описать что угодно. От ангелов до радуги.

София поморщилась:

— М-м, уж очень красивенько звучит, прямо как у старых добрых хиппи. А нельзя ли обойтись без слащавости «Нью-эйджа»? Скажем таю от ангелов до землетрясений. Страшных, разрушительных. Существует формула для землетрясений?

— И для них тоже.

— Ладно, сдается мне, что эта алгебраическая заумь не поможет мне понять, кто ты есть на самом деле. Но вот что интересно: если ты прав и все это просто большая математическая олимпиада, зачем тогда я вам понадобилась?

Габриэль не уловил ход ее мысли.

— Ты о чем?

— Зачем я вам понадобилась, чтобы родить ребенка? Если для всего есть математическая формула, если все так офигительно устроено, дико сложно и — как ты выразился? — изящно, то зачем вам понадобилась такая ерунда, как мое чрево? Зачем ставить меня на уши, зачем пускать в ход зачатие без секса? Только для того, чтобы сделать ребенка? Да ведь это любой дурак умеет, чему мы видим множество доказательств. Для ангелов вы сочиняете заумные математические формулы, зато с ребенком все просто, как правда.

Габриэль, глядя на нее, кивнул:

— Да, София, похоже, ты сама ответила на свой вопрос.

Позже, после секса, когда его кожа опять ее не касалась, куда-то исчезая и непонятно каким образом умиротворяя, София, уже засыпая, опять вспомнила о родителях:

— Знаешь, они неплохие люди, мои папа с мамой.

— Знаю.

— И они старались изо всех сил, вкладывали в меня все, что могли.

— Конечно.

— Наверное, они даже хорошие родители по сравнению со многими другими.

— Наверное.

— Да, — подытожила София. — Хорошие.

Габриэль обнял ее в темноте; сияние, лившееся с его спины, высвечивало лишь очертания тел.

— Все в порядке, София, — прошептал он. — Ты тоже не обязана быть идеальной матерью. Ты должна быть просто матерью.

Двадцать семь

Свадьба. Солнечное утро, но край унылого городского горизонта густо облепили темные облака, за шоссе М-25 гремят, рассеивая жаркое марево, летние грозы, суля полуденную бурю. София одевалась, предвкушая ясный день, оглушительного Дасти Спрингфилда, полбутылки шампанского и наперсток водки. Габриэль, как у него было заведено по утрам, где-то пропадал, но в его присутствии особенно и не нуждались. София решила, что роль свидетельницы жениха она способна отыграть и без помощи ангела-хранителя. Торжественного шествия к алтарю вроде бы не предвиделось. Как и не предвиделся второй свидетель, а с ним и повод вляпаться в дурацкий флирт.

Отдел регистрации. Тесно прижавшиеся, словно пришитые друг к другу, улыбающиеся пары; вот из этих двоих только что сделали одно, а те пока ждут с нетерпением и ужасом. Ноги по щиколотку утопают в конфетти, хмурый ветерок разносит их по воздуху, несмотря на строгую табличку: «За разбрасывание конфетти налагается штраф». Отдел полиции по борьбе со слащавостью давно устал штрафовать, а новехонькие молодожены не намерены подчиняться, они сияют фотогеничными улыбками; в праздничных прическах, помятых наисердечными поздравлениями, застрял рис «басмати». Регистраторша улыбается вежливо и абсолютно равнодушно. Вид у нее солидный и в общем приятный. Церемонию эта дама провела без сучка без задоринки, машинально меняя выражение лица — приветливость, задумчивая улыбка и ловкий переход к строгой торжественности. Каждый жест и взгляд словно помечены карандашом на полях официальной инструкции. Церемония бракосочетания Зака и Катарины превратилась в пустую формальность. Не для молодоженов, разумеется. Для регистраторши. И впрямь формальность. У этой занятой женщины впереди еще шесть свадеб. Она этим зарабатывает на жизнь. Четыре года назад она регистрировала смерти и рождения, потом произошла смена кадров, новый начальник решил встряхнуть коллектив, на интенсивных курсах даму обучили приятности и важности — и вот теперь она женит людей. Джеймс подает людям алкоголь, Бет копается в их мозгах, София раздевается. Работа есть работа.

Счастливое событие произошло в квадратном зале — вполне приличном, если быть великодушными и не придираться по мелочам. Уйму денег угрохали на то, чтобы подчеркнуть сугубую функциональность пространства. Но даже высокие муниципальные стулья, намертво придвинутые к накрепко запертым окнам, не смогли заслонить головокружительную зелень во дворике: розовая трепещущая лаватера давно переросла угловую клумбу, а дикие ирисы гордо поднимали фиолетовые головки, бросая вызов гравию, который по задумке местных властей должен был удержать растения в пределах санкционированных границ. На столе регистраторши синяя стеклянная ваза с пятью желтыми розами — одинокий цветной мазок, единственная уступка романтическому настроению и щедрый жест госслужащего — уборщицы, которой недоплачивали и которая тем не менее ежедневно приносила цветы в помещение, где она стирала пыль и полировала мебель. Тридцать пять лет назад она пышно венчалась по русскому православному обряду, и, хотя брак развалился, воспоминания о том прекрасном дне уцелели. Как и свадебный букет — сорок желтых роз, обратившихся в мелкую пыль, хранились в стеклянной шкатулке на туалетном столике. Пусть муж бросил ее ради худой белесой англичанки, она его не покинула. Обручальное кольцо глубоко врезалось в разбухший палец, когда уборщица отмывала свежие следы на виниловом полу.

Вопреки желанию Софии увидеть Катарину и Зака в алой тафте, серебристых блестках, цилиндре и фраке, счастливая пара выбрала неприметные и практичные наряды. Цвета темной слоновой кости для невесты и для жениха. София остановилась на почти неприлично розовом. Прозрачный, младенчески-розовый креп-жоржет каким-то образом умудрялся не бросаться в глаза. Дабы придать свадебному торжеству традиционную многолюдность, София притащила с собой друзей и знакомых. Бет и Пит стояли позади с благостным отечески-материнским видом и спящими близнецами на руках. Юный Майк не отходил от машины, припаркованной на двойной желтой линии, там он и провел всю церемонию, а юный Сэм в это время курил украдкой на крыльце. За сорок две церемониальные минуты, расписанные до мельчайших подробностей, Зак обрел условное право легального проживания в Британии, а София стала свидетелем тому, как Катарина выходит замуж за ее первую любовь и первого мужчину. Что до трехмесячного плода, то ему на этом древнейшем человеческом обряде досталось самое удобное место. Древнейший обычай — сочетать браком жениха и невесту, познакомившихся менее двух месяцев назад. Бокалов не били. По крайней мере, до тех пор, пока Джеймс не надрался в дым.

Гости в полном составе спустились в метро, расселись по такси и отправились к Софии, на свадебный прием в саду Марты и Джеймса, где София выступала в роли радушной хозяйки. Ее бывший с новой пассией укатили на весь день, и София упросила пустить ее с гостями в сад. Джеймс согласился при условии, что София все уберет к следующему утру — прежде чем проснется Марта. Празднество среди зелени стало свадебным подарком Софии счастливой паре. Она безрассудно выложила пять сотен фунтов — на шампанское, но большей частью на украшение сада. Зак и Катарина сочли ее гостей чужими и в долю не вошли. Изучив одну за другой желтые страницы, София заказала для каждого гостя двадцать разных кушаний на один укус — с доставкой на дом, только бы не ходить по магазинам. Сандре, Каролине и Хелен, явившимся позже, уже наряженными для работы, уже нетрезвыми, еды хватило с избытком. Танцовщицы, каждая в индивидуальной манере и со знанием дела, измывались над сыновьями Катарины, пускавшими слюни с того момента, как ухоженные ноги с ярким лаком на ногтях коснулись аккуратно стриженного газона.

День прошел весело, как бал-маскарад. Кто-то прикинулся хорошенькой подружкой невесты, кто-то счастливой семьей, кто-то делал вид, будто София и впрямь так улыбчива и расслаблена, как хочет показать. Сезонная жара только началась, грозовые облака медлили, нависая над зубчатым, как почтовая марка, лондонским горизонтом. Шипучка — белая и розовая — лилась рекой плюс две бутылки марочного шампанского от Сандры, похищенного из клуба накануне вечером. Поразительно, сколько может вместить пакет, предназначенный для грязной униформы стриптизерши — нескольких пропотевших тесемочных трусиков.

Но солнечно-алкогольная безмятежность не может длиться вечно. Хелен, Сандра и Каролина ушли под вечер, отправились к Хелен готовиться к ночной работе. София взяла выходной. Вскоре отвалили и сыновья Катарины: выпивка почти кончилась, мать не разрешала курить, а без искусительных стриптизерш их юному заводному воображению нечем было кормиться. А кроме того, Джеймс, вернувшийся с Мартой домой раньше обещанного, сунул мальчишкам пару косячков. Отличное дополнение к остаткам кокаина, которые Майк выудил из сумки Каролины, и отсутствию матери с новым мужем — они проведут первую брачную ночь в «Савойе». Этим единственным роскошным нюансом молодожены вовсе не намеревались задать тон будущей совместной жизни, ночи в отеле отводилась иная роль — мерила, которым они станут определять, как далеко продвинулись в семейный быт. В результате Майку и Сэму никто не помешает весь вечер смотреть MTV и мысленно снимать фантастическое кино про подружек Софии. Дома, пока Майк открывал первую банку пива, Сэм успел сунуть замороженную пиццу в микроволновку, выложить тонкие белоснежные дорожки и затянуться травкой. Классный выдался вечерок.

Для всех, кроме Софии. Чем дальше, тем острее она ощущала непринужденную атмосферу парности, установившуюся в саду. Катарина и Зак в сдвоенном поцелуе, Бет и Пит — с орущими младенцами на руках и счастливой улыбкой, знаменовавшей каждый пронзительный вопль. Даже Джеймс и Марта, благосклонно улыбаясь, с радостью присоединились к гостям. София много пила и мало ела, опасаясь за свои габариты, ее одолевало беспричинное возбуждение, и когда голубое вечернее небо начало розоветь, а целующиеся пары заметили, как чудно выглядит их партнер в блеске летней ночи, София пошатнулась и свалилась в колодец уныния. Она заметила, что вино кончилось. Марта вызвалась сбегать в магазин, Джеймс предложил составить ей компанию, Зак и Катарина заявили, что с удовольствием прогуляются, сплетя руки и сердца, Бет и Пит предположили, что винный магазин — как раз то место, где орущие младенцы наконец уймутся. София и слышать ничего не желала.

— Нет. Я пойду. Сама. Это моя обязанность, в конце концов. А вы, ребята, валяйте дальше, целуйтесь, милуйтесь, и, поверьте, вы даже не заметите моего отсутствия.

Чья-то бровь вопросительно взметнулась, кто-то хмыкнул, третий осведомился: «А может, все-таки?..» — и услышал упрямое «нет». После чего возражения улеглись.

Бегом поднявшись наверх, София с треском захлопнула за собой дверь.

— Дура, идиотка, выдрючилась!

— Я могу чем-нибудь помочь?

Габриэль ждал на диване, как обычно. Настолько обычно, что София даже не спросила, зачем он здесь, но немедленно разразилась тирадой:

— А ну давай спускайся вниз и будь моим парнем. Тискай меня, целуй, терпи, когда я на тебе висну, разговаривай только со мной, игнорируй остальных, пусть я буду центром твоего внимания, забудь, что другие люди существуют, и притворись, будто самое главное в жизни — соединиться в долбаную пару.

— Хорошо проводишь время?

— Хреново я провожу время.

— А ты думала, что будет легко устроить свадьбу для своей девичьей привязанности?

— Разумеется, я так не думала, — солгала София. — Я чувствую себя лишней, — честно призналась она.

— А как иначе? Не ты же выходишь замуж. Такая у свидетеля работа.

— Если только он не перепихивается с другим свидетелем.

— Ты и сама немного виновата. Ни с кем не разговариваешь, сидишь в углу, жалеешь себя и злишься.

София свирепо глянула на него:

— Хватит мне мораль читать. Мне нужен любовник, а не понимание, сама разберусь. А в данный момент мне даже ангел не нужен, только вино. — Она стояла у двери. — Идешь?

— Куда?

— В магазин. А вдруг на меня по дороге накатит жуткая паника и мне понадобится твоя защита.

Габриэль не пошевелился. Он улыбался. Но София была не в настроении шутить.

— Послушай, я серьезно. Мне действительно нужно, чтобы ты пошел со мной. Я не хочу идти одна, меня и в нормальном состоянии от магазинов тошнит, а сейчас мне совсем погано, но идти надо.

— Не надо.

— Вино закончилось.

— Знаю. София, тебе не нужно идти за вином. — Габриэль встал и вытянул вперед руку. — Видишь?

Прозрение и чудо свершились одновременно. София посмотрела на полупустую бутылку минералки, стоявшую на полу, у ног Габриэля. Она поставила ее там утром, делая зарядку. Жидкость стала красной. И тяжелее воды. И хотя она появилась только что, в ней угадывалась многовековая выдержка.

— Это ты сделал?

— Нет.

— Черт! Я?

Габриэль рассмеялся:

— И не мечтай.

— Тогда… кто?..

Габриэль замотал головой:

— Не спрашивай. В этой физике сам Стивен Хокинг[11] ногу сломит, а истина в вине. И не стоит даже пытаться понять. Увы, твоя Ливингстонская академия танца и драмы мало походила на школу иезуитов.

София держала бутылку в одной руке. Другую она прижала к животу.

— По-твоему, гулянку можно продолжать?

— А заодно неплохо бы поблагодарить судьбу. Ведь теперь тебе не нужно идти в магазин, а?

София и свадебные гости пили еще несколько часов. Потягивали шампанское, которое София с Габриэлем торопливо перелили в пустые бутылки, хлебали неубывающее красное вино — Джеймс и Зак в течение получаса пытались определить, какого оно года и из какой лозы. В конце вечера Зак и Катарина подарили Софии тонкую серебряную цепочку в два фута длиной — в знак их бесконечной благодарности за щедрое гостеприимство. Бет скинула детей расчувствовавшейся Катарине. Джеймс и Пит постепенно дурели от травки. А София позабыла о страданиях одинокой девушки. На время. Она с удовольствием принимала благодарности за вино и завладела нераздельным вниманием гостей, исполнив — полностью одетой — малазийский свадебный танец. А потом учила танцевать остальных. И гости, включая крошечных младенцев, плясали в одиннадцать вечера в саду при свечах. Габриэль наблюдал за Софией из окна спальни. София подняла голову и незаметно для окружающих вытянула руку, приглашая его на танец. И Габриэль, уступив желанию Софии, закружился во тьме у нее за спиной.

Двадцать восемь

Наутро после свадьбы София проснулась в отличном настроении, обиды прошлого вечера растворились в пяти часах спокойного, легкого сна. Габриэль уже исчез. У него было полно ангельских обязанностей, и София не могла удержать его при себе хотя бы в течение суток. Кто знает, возможно, на его попечении находились еще полдюжины беременных девственниц. Либо ему просто не требовался долгий сон. Или еще что-нибудь. Опять же, почему бы не предположить, что Габриэль, несмотря на бледно-голубое свечение и нежное не-касание прекрасной кожи, сматывается с утра пораньше по той же причине, что и обычные парни, — из боязни, что София своими заморочками втянет его в очередную дискуссию о нынешнем состоянии их любви/вожделения. Дискуссию, в которой никто не ведает, что дозволено и что — табу. И в которой столь остро ощущается нехватка практики в контактах поверх ангельско-человеческой бездны. И последнее — неприятное — предположение: а вдруг Габриэля вообще нет и вчера вечером не было, а София по-настоящему нормальна только по утрам, когда просыпается в одиночестве. А если так, самое время подниматься, прежде чем шторы станут слишком тяжелыми, чтобы их раздвинуть, и София начнет погружаться в густую синь. Стать матерью ее вынудило отсутствие выбора, считала София. Но надеялась, что зыбучей депрессией она пока в силах управлять, если такое вообще возможно. В конце концов, София всего лишь сделала то, о чем ее просили, — сохранила ребенка. К своему удивлению, она торговалась с Богом, даже не зная, верит ли в Него. Что же тут психопатического? Вполне ординарная ситуация.

София вылезла из постели, по дороге в ванную посмотрела в зеркало и обнаружила, что вид у нее, как ни странно, на редкость здоровый, если учесть, сколько она выпила накануне. Правда, полуночные танцы и ангельский секс — как раз те упражнения, что лучше прочих компенсируют алкогольную невоздержанность. София собралась было врубить на полную громкость Марту Ривз и отправиться в душ, но вовремя вспомнила: верно, Джеймса ничем не разбудишь, но насколько чутко спит Марта, неведомо, а ей не хотелось разрушать фасад соседского дружелюбия, возведенный накануне. Не теперь, когда они наконец уперлись в некую безвыходную ситуацию, которая вполне могла сойти за дружбу — на людях, по крайней необходимости. Не теперь, когда Марта превзошла себя, смирившись со свадьбой в ее саду. Не стоило злить новую подружку. Пока. Лучше потянуть с этим до следующих выходных. И уж во всяком случае не раньше, чем София напьется кофе.

Остатки уныния она смыла с себя очень горячим, а затем очень холодным душем, отскребла мочалкой и, вернувшись в спальню, раздвинула шторы, — за окном голубое лондонское небо традиционно пряталось за тончайшей сероватой летней дымкой. Яркий рассеянный свет поначалу ослепил, а затем явил во всех подробностях сад, нуждавшийся в серьезной уборке. Кусты и цветы в основном уцелели, — правда, по нежной лаванде топтаться можно было и поменьше и рододендрон очень некстати болтался под ногами плясавших в кругу, однако у газона, при условии тщательного ухода в течение месяца, оставался шанс выправиться. Обычно чистые плиты у двери в кухню были завалены пустыми бутылками и банками, бумажными тарелками и стаканами — столь же помятыми, как и гости к часу ночи, когда праздник благополучно и окончательно завершился. София понимала, что Марта, проснувшись, ужаснется столь неприглядной картине, и, внезапно исполнившись духом соседской благодарности, схватила мешки для мусора и отправилась творить добро.

Обитатели первого этажа не подавали признаков жизни, потому София, напялив шорты, в которых она обычно малярничала, и коротенькую маечку, двинулась поверху, чтобы не выходить в сад через квартиру Джеймса. Вылезла из окна спальни, прошла по вспученному железному выступу в шесть футов шириной — крыше кухни, обогнула водосточную трубу, которую давным-давно следовало заменить, перешагнула на крышу уличного туалета — древнего и ненужного приспособления, переделанного в сарай, — и спустилась по ограде в сад. Трехминутный путь взломщика, проделанный в обратном направлении, и ни единой царапины на лодыжке или сломанного ногтя. И лишь достигнув земли, София вспомнила о своей беременности, потрогала живот с удивлением и — что еще удивительнее — с беспокойством. С проклюнувшимся беспокойством за ребенка. Она глянула на крышу сарая и решила, что обратно пойдет кружным путем.

Газону и рододендрону София не могла оказать существенную помощь, но спустя три четверти часа весь мусор был тщательно сметен в мешки, а грязная посуда сложена в стопки для отправки в раковину. София прожила в квартире на первом этаже три года, она знала, как открыть заднюю дверь без ключа, сколько раз она проделывала этот трюк в прошлом, как правило, изрядно пьяная. Потянуть дверь на себя, повернуть ручку влево, слегка приподнять дверь, опять повернуть ручку, толкнуть дверь, яростно покрутить ручку туда-сюда, снова толкнуть, а потом сильно и резко дернуть на себя. Замок щелкнул и подался, София вошла в кухню Джеймса. Несмотря на вчерашнее затянувшееся торжество, помещение выглядело куда опрятнее, чем во времена Софии. Опрятнее и на порядок чище. Хотя Джеймс регулярно и с готовностью убирал грязь за Софией, они не утруждали себя мытьем полов, ограничиваясь помахиванием веником. Самое большее, на что они были способны, — убрать раскиданные вещи. Отскабливать кухонный пол никому даже в голову не приходило. Марта определенно ни о чем ином и не помышляла. София знать не знала, что на старом линолеуме имеется рисунок — лиловые и желтые завитки. Какое счастье, что она их раньше не видела, за что отдельное спасибо ее неряшливой натуре.

София наливала горячую воду в раковину, когда Марта распахнула кухонную дверь. Марта была голой. Чего София не ожидала. Если бы она потрудилась задуматься, то скорее представила бы Марту спящей в хорошенькой ночной рубашечке с цветочками. И пижамных штанах — для пущей безопасности. Потому вид обнаженной кожи ее ошеломил. Следующим открытием стало потрясающее тело Марты. И зачем эта дура прячет такое сокровище под унылыми одеяниями социального работника, скроенными по моде семидесятых, недоумевала София. Окончательно добила Софию внушительных размеров татуировка; пропитанный алкоголем мозг с трудом воспринимал явленную картину: цепочка китайских иероглифов — никаких изображений — изящно змеилась от левой груди до самого паха. Марта явно не ожидала обнаружить фею-уборщицу в своей похмельной кухне.

— София?! Что ты тут делаешь, черт возьми… Ой! Да, конечно… Понятно. М-м, спасибо, но… э-э, я… Погоди. Сейчас вернусь. Помогу. Извини… черт…

Полусонная Марта вытаращила глаза — кто бы мог подумать, что София затеет уборку. И заметно расстроилась от того, что упустила шанс укрепить свой статус прекрасной хозяйки. И смутилась собственным голым видом, обрадовалась — ей не придется возиться самой, — но более всего изумилась. Эмоции захлестывали ее одна за другой, а потом, сплетясь, потрясли до основания.

Она попятилась из кухни, бормоча на ходу:

— Вернусь через минуту. Только оденусь. Да, э-э… конечно. Я помогу.

София выгнула бровь, предвкушая, как она при удобном случае заведет с Джеймсом разговор про татуировку, затем закрыла горячий кран и достала с полки кофейник Редчайшее зрелище обнаженной Марты настолько ее развеселило, что она даже не поленилась вытащить из цветочных горшков, гордости Марты, размокшие бычки, воткнутые в землю бывшим бойфрендом.

Когда Марта вернулась — скромно облаченная в чистые джинсы и выглаженную футболку, — София протянула ей чашку с кофе. Марта смущенно улыбнулась и с благодарностью взяла чашку, несмотря на то что уже три года не пила кофе по утрам. Минут десять девушки трудились почти в полном молчании, затем София осведомилась, намерен ли Джеймс подняться и оказать посильную помощь. Марта ответила, что у него болит голова и он не в силах пошевелиться. Обе одновременно потянулись к ручке громкости на си-дипроигрывателе, и Рэй Кудер запел на несколько делений громче. Джеймс отлеживался — в надежде, что его бывшая и нынешняя любови отыщут способ поладить друг с другом. Чего он не предвидел, так это того, что они используют его в качестве боксерской груши в стремлении утрамбовать неровное начало их взаимоотношений. Глупец. Когда часа через полтора он наконец встал, Марта и София смеялись и шутили, как старинные подруги. София была особенно мила с Мартой, потому что выдала ей кое-какие неприглядные секреты Джеймса, втайне надеясь приблизить таким образом разрыв этой парочки. Марта отвечала любезностями, потому что расположение Софии пойдет на пользу ее отношениям с Джеймсом. Классическое поведение бывшей и нынешней: каждая лезла из кожи, пытаясь манипулировать другой с целью упрочить свое положение при оспариваемом любовнике, и лишь Джеймс остался в проигрыше. Не то чтобы девушки этого не понимали, но считали, что так ему и надо. Валяясь в постели в такое чудесное утро, он заслужил стервозный расклад.

Спрятав в шкаф последнюю чашку, София собралась уходить.

— Спасибо, я отлично провела время. Джеймс бывает иногда ужасным идиотом. Разве можно хотя бы на пять секунд оставлять старую и новую подружку наедине, когда не знаешь, что у них на уме. И за вчерашнее отдельное спасибо. Век не забуду. А сейчас мне, пожалуй, пора, пойду наводить порядок в своей берлоге.

Марта удержала ее:

— Это тебе спасибо, София. Послушай… я давно хотела улучить момент, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз. Хочу кое о чем тебя спросить. Если ты, конечно, не возражаешь…

У Софии заныло сердце: а ведь все так хорошо начиналось! Почему бы им не ограничиться подтруниванием над Джеймсом, ведь нет лучше способа сохранять видимость дружбы. Но Марта опять превратилась в добродетельную паиньку. Серьезный вид социального работника, озабоченно нахмуренный лоб — складки, словно трамвайная линия, — успокоительно прохладная ладонь на предплечье Софии. И тошнотворно понимающий взгляд.

София отодвинулась от Марты.

— Знаешь, мы отлично пообщались, прибрали и все такое. Но, видишь ли, мы с тобой толком не знаем друг друга, и не лучше ли все оставить как есть. Хорошо повалять вместе дурака, но вряд ли мы обе хотим и дальше измываться над Джеймсом, правда?

— Я не о Джеймсе хотела поговорить, София…

— А я не этого боялась. — София тряхнула головой. — Знаю, о чем ты хочешь меня спросить, на твоей профессионально озабоченной физиономии все написано. Но я не хочу говорить ни о себе, ни о ребенке, понятно? Ей-богу, Марта, это не твое дело. И не Джеймса, его это никак не касается и, уж поверь, никогда не касалось. Его сперма так себя не ведет.

— Да, я знаю, что ребенок не Джеймса, а теперь окончательно в этом убедилась. Но не о нем и не о ребенке… хотя, возможно, опосредованно и о ребенке тоже… Я хотела тебя спросить, вчера вечером…

Софии надоело играть в лучших подружек:

— Ради бога, Марта, скажешь ты наконец, чего тебе надо?

Марта глубоко вдохнула, положила на стол кухонное полотенце, подняла глаза на Софию.

— Даже не знаю, как начать…

Софии хотелось двинуть ей.

— Ну?

Марта кивнула, словно подбадривая себя.

— Ладно. Тот парень, с которым ты танцевала вчера вечером…

— Что?

— Тот человек. Он часто бывает с тобой, держится позади. Кто он? — Марта опустила голову, нервно потирая руки, потом вновь вопросительно, с тревогой уставилась на Софию: — И чем он занимается?

Двадцать девять

Марта — ясновидящая. С детства. Она видит, как звучит голос. Настроения незнакомых людей отливают неоном в темноте. Марта с легким сердцем предпочла бы ничего подобного не видеть. Она занимает себя работой, чтобы ничего не видеть, — чистит, моет, готовит и суетится без продыху, только бы не слышать звуков, не видеть очертаний. Она не в состоянии просто сидеть и слушать, звуки оглушают ее. Людей вроде Софии Марта обходит за много километров, особенно женщин вроде Софии, — Марте невыносима мысль, что и ее могут счесть такой же свихнутой. Марта не желает слыть шизанутой, хотя нередко она именно так о себе и думает. Она терпеть не может женщин, наслаждающихся своей скандальной славой, она маскирует свой страх рассуждениями о большой политике и важными словами. Не то чтобы ее политически корректное рвение было показным, но Марта стала вегетарианкой, не потому что убийство животных ради прихоти богатеньких обитателей Запада искажает истинные общественные ценности. Она стала вегетарианкой, потому что ей было ужасно жалко ягняток. В тринадцать лет политические ценности ее не волновали, Марта чувствовала боль маленьких ягнят. Каждый раз, когда клала в рот приправленный мятой, тающий на языке кусок Куда благоразумнее обрядить сверхчувствительную душу в политические цвета, чем открыто признать себя чокнутой. Куда приятнее быть просто хорошей, правильной девушкой, которая всем стремится помочь, хотя бы в малом. Из соображений того же благоразумия она устроилась на работу в систему заранее утвержденных планов. Ни вины, ни ответственности, рвущийся ввысь взгляд придавлен стопками фотокопий в трех экземплярах.

Марту сомнительная слава не прельщает. Марта наслаждается полным отсутствием внимания к своей особе. Оттого что она видит слишком много и увиденное сбивает ее с толку, Марта мечтает только об одном — закрыть глаза и обнаружить за ними темноту, как у всех. Единственное, чего Марта хочет от жизни, — выглядеть заурядной. И быть нормальной. Но Марта не нормальна, отнюдь, хотя, видит бог, она старается. Старается сильнее, чем многие. Одевается так, чтобы не привлекать к себе внимания, ведет себя так, чтобы не вызывать интереса. Татуировка — другое дело, это личное, метка на теле, отгоняющая ненужное знание, все отвратительное, что может просочиться в голову. Татуировка — персональный амулет, нарисованный на теле, ее защита. Марта предпочитает смотреть в пол, скрести старый линолеум до дыр, только бы не поднять голову и не увидеть то, что она способна видеть. Она делает, что может, в личной и политической жизни, признает, что польза от ее трудов смехотворно мала, и отключает сознание при первой же возможности.

До сих пор Марта, находясь чересчур близко от некоторых людей, видела только эмоции, переживала чужие чувства — чаще всего пронизывающую боль, чужой радостью насытиться никогда не удавалось. Потому Джеймс — идеальный любовник для Марты; обычный человек с нормальными желаниями, но его голова, к счастью, окутана облаком дури и алкоголя, которое редко рассеивается, и Марта почти в безопасности. Ей это нравится. Она может быть с Джеймсом самой собой, страдать и радоваться по личным причинам, его чувства в нее не проникают. Марта не умеет читать чужие мысли и предсказывать будущее, она просто видит немного больше, чем есть на самом деле. Но для нее и это чрезмерно.

Переехав к Джеймсу с месяц назад, Марта сообразила, что от Софии ей следует держаться подальше; София, похоже, думала так же, ситуация складывалась ко взаимному удовлетворению. Но вот уже с неделю, как Марта видит Габриэля. Марта насмерть перепугана. Она видела тревогу Софии, которая боится, что тронулась умом. Но Марта тоже видит Габриэля. Она знает, что ни она, ни София не сумасшедшие. Значит, Габриэль существует. Марте очень страшно. Куда легче стоять на четвереньках, оттирая замызганный пол.

Они поднялись наверх, к Софии. Марта выпила вторую чашку кофе за утро, руки у нее тряслись — и от кофеина, и от тяжести признания. Она рассказала Софии несколько откровенных и подробных историй о том, что она видела, и о своем страхе. София реагировала более чем сдержанно. Если Марта действительно провидица, каковой себя считает, то со временем она обо всем догадается, но сейчас Софией в первую очередь двигало новорожденное желание защитить ребенка. София знала достаточно о состоянии современной психиатрии, чтобы понимать: вряд ли стоит заявлять социальному работнику из районного управления, что она — мать нового Мессии. Социальному работнику, занимающемуся детьми. София и сама не очень понимала, что значит быть Мессией, и мысль родить кого-то, столь значительного, приводила ее в ужас. Не говоря уж о том, что, рожая ребенка, назначенного быть более чем человеком, она исполняет часть великого замысла, — эту идею она старалась выдавить из головы тем упорнее, чем ближе становился момент истины. И конечно, она не собиралась откровенничать с человеком, проработавшим в системе социальной защиты пятнадцать лет.

С той самой Мартой, которая, по собственному признанию, предпочла отдаться системе, чтобы лично не принимать решений, ибо ответственность за слишком острое зрение пугала ее. Пусть Марта способна видеть Габриэля, пусть даже она знает, что он «вроде охранника», как она выразилась, однако София не могла себя заставить полностью довериться Марте. Или даже частично. София легко представила, как Марта явится поздравить ее с новорожденным, когда на небе взойдет единственная яркая звезда: согласившись, что ребенок — действительно Сын Божий, она вырвет младенца из цепких лап безумной, стоит Софии повернуться к ней натруженной спиной. Более того, София понимала, что, наверное, поступила бы так же, вздумай кто-нибудь из подруг еще три месяца назад поведать ей такую же историю. Вот и Бет о ней очень беспокоится. Потому София не судила Марту слишком строго, она лишь не желала создавать себе дополнительные трудности. София догадывалась, что неприятностей в будущем ей и без Марты хватит.

Отчасти она обрадовалась, что кто-то, кроме нее, видит Габриэля, признает его присутствие, подтверждает факт его существования. София почувствовала некоторое облегчение. Но советчика в Марте она не видела. И друга тоже. Хотя верила в искренность Марты и оценила бы возможность поговорить о Габриэле, если бы ее не пригласили «поделиться». И не предложили «облегчить груз забот». Когда же Марта, кивнув, со значением добавила: «Я очень хорошо тебя понимаю…» — заботы Софии разом испарились, кроме одной — проверить, все ли у нее в порядке с головой, если она умудрилась вступить в беседу с человеком, употребляющим через слово официальный жаргон.

Да и беседовать о Габриэле София особо не рвалась. Ей хотелось думать, что Габриэль принадлежит ей и только ей. Софии нравилось иметь личного ангела. И делиться им она не желала — ни буквально, ни метафорически. Уж во всяком случае, не с соседкой снизу, оказавшейся слегка ясновидящим соцработником. И желавшей поговорить о Габриэле. Но обсудить Габриэля значило сделать его более реальным — не для Софии, для окружающих. Беременность, стало быть, тоже станет реальнее, а страх основательнее. После очередной чашки кофе и обещания «обязательно посидеть вдвоем» на этой неделе София выпроводила Марту. Чмокнула ее на прощанье, чмокнула воздух, держа скрещенные пальцы за спиной.

Габриэль поджидал ее в гостиной.

— Прости меня.

— За что?

— Я не знал, что она способна меня видеть.

— У нас проблемы?

Габриэль нахмурился. Провел растопыренной пятерней по курчавым волосам, покачал головой:

— Не обязательно. Она может оказаться полезной, если ты перетащишь ее на свою сторону, — пособия на ребенка и все прочее.

— Но?

— Но я не знал, что она может меня видеть, иначе был бы осторожнее.

— Почему же ты, которому ведомо столько всякой всячины, не знал о таком пустяке?

Габриэль пожал плечами:

— Наверное, потому, что она подошла ко мне слишком близко. Либо я нахожусь чересчур близко от тебя и не замечаю, что творится вокруг. — Он вздохнул. — К сожалению, похоже, так оно и есть.

София ничуть не сожалела, ей нравилось ощущать близость Габриэля, но спорить не стала, у нее были вопросы поважнее:

— Надо было сказать ей, что я понятия не имею, о чем она спрашивает?

— Вряд ли, — отозвался Габриэль. — По-моему, ты поступила правильно, не рассказав ей всего. Она бы не поняла.

— Я и сама многого не понимаю.

— Вот именно. А она вообще не стала бы разбираться. Ее уже трясет от того, что она видела, и больше знать ей не надо. Нет, думаю, разумнее держать ее в союзницах, но на расстоянии.

София поморщилась:

— Поверь, я и не собираюсь подпускать ее ближе, чем это необходимо. — Она вдруг рассмеялась: — Не знаю, может быть, я старая циничная стерва, но правду о новых любовницах моих прежних возлюбленных я предпочитаю узнавать от последних. С их новыми пассиями я откровенничать не желаю, и уж тем более дружить.

— Вы отлично общались, пока мыли посуду.

— Да нет, я просто старалась быть дружелюбной. Притворялась, так ведь проще. А заодно пробовала опять подобраться к Джеймсу. Я скучаю по нему. Он мой старый друг. И если мне придется любезничать с Мартой, чтобы восстановить с ним отношения, что ж, буду любезничать. Ну и атмосфера в доме гораздо гармоничнее, когда ладишь с обоими соседями.

— Ты старая, противная, циничная стерва, — усмехнулся Габриэль.

Улыбнувшись, София взяла его за руку и потянула к себе:

— Грязные ругательства из ангельских уст. Ни одна Пресвятая Дева не устоит.

Они снова рухнули в секс, укрылись им, как щитом, — все проще, чем обсуждать что бы то ни было. Осведомленность Марты, например, или чувства Софии к ребенку, или ее будущее, или роль Габриэля. И каково им вместе, и что их ждет. Софии было проще наслаждаться неосязаемым прикосновением Габриэля, чем допытываться у него, что это касание означает. София не представляла, как откроет рот и объявит Габриэлю о волнении, которое она испытывает рядом с ним, рискуя напороться на отказ или того хуже — недоумение. Проще открыть рот для поцелуя, отозваться всем телом на ласку, взяв под контроль ту малую часть ее жизни, которая пока оставалась управляемой.

Габриэлю тоже было проще не вдаваться в рассуждения: не ведая, что такое чувства, он начинал понимать, что испытывает их.

Тридцать

Следующие три недели София много работала, стараясь избегать и Марты, и Джеймса. Поскольку трудилась она по ночам, Марта — по расписанию офиса, а бармен Джеймс выходил в дневную смену, с соседями София почти не сталкивалась. Однажды Марте удалось заловить ее на лестнице. София забросала соседку вопросами о ее работе, впервые проявив интерес к этому предмету. Затем, втайне ухмыляясь, осудила склонность Джеймса загорать голышом, когда соседские дети-подростки наблюдают за ним из окна спальни. Это с виду невинное замечание не могло не привлечь внимания Марты. Под конец София уклончиво пообещала как-нибудь сходить вместе в кафе — обязательно, непременно, но, увы, не в эти выходные и не в следующие. София трудится в две смены, ей нужен отдых, Марта наверняка ее поймет: ребенок и все прочее, но им и вправду есть что обсудить, и София просто умирает от желания узнать мнение Марты о необыкновенных событиях, происходящих в ее жизни. Честное слово. Габриэль, со своей стороны, предпринял меры предосторожности, теперь он ждал Софию в ее квартире, танцы для него закончились.

София была на четвертом месяце беременности. И внезапно на восемнадцатой неделе она обнаружила, что и выглядит соответственно. Ее мать называла себя «пятимесячной», поскольку принадлежала к той категории женщин, у которых не заметно ни малейших признаков беременности до пяти месяцев; будущими матерями в глазах окружающих они становятся буквально за одну ночь. София надеялась, что это свойство передалось ей по наследству, однако природа обманула ее на целые две недели. Отработав ночь, она проснулась поздно, направилась в туалет и, проходя мимо большого зеркала в прихожей, вдруг замерла на месте, увидев свое отражение сбоку. Она словно сошла со страниц каталога «Будущим мамам». Пока тело выглядело прежним, Софии, несмотря на периодические приступы паники, удавалось верить, что и сама она ничуть не изменилась. Ей и в голову не приходило осторожничать, пока она не спустилась с крыши наутро после свадьбы. Тело было ее рабочим инструментом, но теперь София осознала: беременность, которую она до сих третировала как шапочное знакомство, стала фактом из разряда наглядных. Пока окружающие оставались в неведении, София выглядела обычной девушкой с фантастическим во всех отношениях телом и слегка округлившимся животиком. С ним некоторые находили ее даже более привлекательной. Но теперь, когда истинное положение дел вылезло наружу, все, похоже, в одночасье прозрели. На улице матери с орущими младенцами заговорщицки улыбались Софии. Трое пожилых мужчин приветливо кивнули — и ни намека на похоть в глазах. А когда она шла мимо стройплощадки, зазывного свиста вслед, к своему огорчению, не услышала, как ни напрягала слух. Положим, равнодушие рабочих — нелепая случайность, но Софии казалось, что над ее головой внезапно зажглась неоновая надпись: МАМАША. И как она ни старалась ее отключить, надпись не гасла. Страх, которого она надеялась избежать, хлынул потоком — кое-как возведенная, непрочная дамба прорвалась.

И словно в подтверждение всех ее страхов, Софии передали, что Денни желает немедленно видеть ее в своем кабинете. Она прошла в гримерную, чтобы бросить сумку, и Хелен подбодрила ее сочувственной улыбкой «не дрейфь». К сожалению, Софии сейчас требовалась не столько отвага, сколько новая работа. У кабинета босса она остановилась, собралась с духом и толкнула дверь — с высоко поднятой головой, расправив плечи, втянув живот, насколько последнее оказалось возможным. Денни в кабинете не оказалось, вместо него София увидела Каролину. Та, пристроившись на краешке стола, обливалась слезами. Появление Софии почему-то лишь обострило ее горе. Раскачиваясь и крепко обхватив вздымавшуюся грудь руками, Каролина взвыла.

— Что такое, что случилось? — бросилась к ней София.

Преодолевая несколько метров длинной и узкой комнаты, София встретила на своем пути больше препятствий, чем обычно. Денни совмещал кабинет с кладовкой, здесь хранились костюмы, сломанные столы и стулья, запасы алкоголя для пополнения бара, а в данный момент еще и пять букетов белых роз в разных стадиях засыхания. Букеты ежедневно присылал поклонник Хелен, с прошлой среды пребывавший под впечатлением от ее неземной красоты. Хелен забирать цветы не желала, заклеймив розы «пошлыми и неоригинальными». Поведение чересчур пылкого поклонника ее нервировало, и она не желала доставлять ему удовольствие, появившись посреди ночи с охапкой цветов. Другие девушки подношением также не заинтересовались, хотя каждая с радостью положила бы в карман его стоимость в дензнаках. Однако Денни не решался избавиться от цветов: а вдруг клиент, прогуливаясь, увидит залог его страсти бессердечно выброшенным на помойку? Бестактность — не самый лучший способ выстраивать отношения с посетителями. Потому увядающие букеты громоздились в кабинете босса, в следующую среду их украдкой вынесут через черный ход и отдадут мусорщику для пополнения его коллекции отходов.

— Что стряслось, Каролина? Мариано вернулся?

После очередного скандала с Мариано — и на фоне подпольного флирта с боссом — Каролина уже не скрывала желания выпереть гитариста и вплотную заняться Денни. Того и другого она добилась очень быстро, сразу после свадебного торжества, устроенного Софией. Поставленный перед выбором — либо платить за себя и жить с Каролиной, либо убираться из ее жизни ко всем чертям, Мариано выбрал последнее и переехал к молодой аргентинке. И к ее счету в банке. Каролина обратила свою привязанность на Денни — с благословения Сандры. Хозяин дома отбыл в месячную командировку, и работодательница Сандры отложила в сторонку журнал «Леди», чтобы уложить в свою постель помощницу по хозяйству. Казалось, все устроилось к всеобщему удовольствию; правда, Хелен иногда высказывала опасения насчет терпеливости аргентинки, а также возвращения главы семьи, в которой прислуживала Сандра. Но пока никто не наступал ни на чьи романтические пятки, и для всех грянуло безмятежное лето.

Вой Каролины трансформировался во всхлипы. София, наконец добравшись до нее, продолжила расспросы:

— Детка, в чем дело? Опять Мариано?

Девушка яростно замотала головой, слезы, презрев центробежную силу, капали на ноги Софии.

— Значит, Сандра? Она опять с Денни?

На сей раз Каролина облекла свое горе в слова. Коротко взвыв, она пролепетала:

— Нет. Не он. Не Мариано. И не Сандра. Денни.

— О черт.

Лишь на прошлой неделе София с Хелен обсуждали вероятный для Каролины расклад. Конечно, сейчас она весела и счастлива, фиговый парень отвалил, его место занял классный парень, но как долго это протянется? Особенно когда классный парень — твой босс. Несмотря на все мягкосердечие Денни, девушки знали, сколь серьезно он относится к бизнесу. Если они с Каролиной разругаются, нетрудно предположить, что первым делом прежняя возлюбленная потеряет работу. А за работой в том же направлении последует вся жизнь Каролины — принцессочка из Сент-Джонз-Вуда хотя и вырвалась из цепких объятий мамочки и папочки, но от прежнего стиля жизни не отказалась. Каролина стала танцовщицей в ночном клубе, потому что только так могла обеспечить себе те удобства, к которым привыкла. Лишившись работы, Каролина скорее всего — не пройдет и недели — вернется домой, чего никто ей не желал, ведь она так старательно и успешно училась самостоятельности.

София обняла плачущую девушку:

— Ну же, золотко, успокойся. Что, собственно, произошло? Давай разберемся. Денни не может тебя уволить. По закону не может. Если хочешь, мы найдем на него управу. Обратимся в профсоюз или еще куда… Он не может от тебя просто так избавиться… И существуют другие клубы, этот не единственный, их тысячи, куда можно устроиться…

Утешения гурьбой скатывались с языка Софии, она их не жалела. Те самые утешения, которые она заготавливала для себя на тот случай, если Денни ее выгонит. Ей так хотелось верить в них, что она даже не сразу заметила, как Каролина опять затрясла головой, а ее плач приобрел отрицательный смысл.

— Нет… он меня не увольняет. И мы не расстались. Совсем другое…

Постепенно сквозь призывы к твердости и упорству, которыми сыпала София, она расслышала бормотание Каролины. Оборвав провозглашение нового жизненного курса, она внимательно вслушивалась, пока Каролина, заикаясь, объясняла, в чем дело:

— С-совсем другое… Денни ни при чем. Эт-то я. Я ему сказала.

— Что сказала?

— О ребенке.

Сопереживая расстроенной подружке, София в упор не замечала очевидного. Каролина горевала не о себе, но о Софии. И не столько горевала, сколько терзалась угрызениями совести. Она провинилась.

В этот момент в кабинет энергичным шагом вошел босс:

— Я вам не помешаю, девочки?

Денни, движимый порывом защитить, перескочил — довольно неуклюже — через засохшие букеты и три ящика шампанского и сгреб в охапку трясущуюся Каролину. Девушка опять прохныкала сквозь покаянные слезы просьбу о прощении. Софии хватило одного взгляда на физиономию Денни, чтобы понять, что Каролина пыталась до нее донести.

Застонав, София потерла живот и посмотрела на Денни:

— Ладно. Отлично. Теперь понятно, зачем ты хотел меня видеть. Я сама собиралась тебе сказать… да как-то все подходящего случая не было… и, конечно, я не могла бросить работу. — София перевела взгляд на Каролину. Той хватило воспитания заткнуться. Жалкий вид Каролины заставил Софию вздохнуть: — Я ведь одна.

— Знаю, — кивнул Денни. — Об этом я и хотел с тобой поговорить. Я не слепой. И давно все понял. Ну, пару недель назад.

— Хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, не хочу. Только в крайнем случае. Но, по-моему, нам надо все хорошенько обговорить, и раз уж Каролина подняла эту тему… Ну разве плохо, когда люди друг с другом откровенны, а?

С этими словами он опять прижал к себе Каролину, погладил ее по голове, произнес театральным шепотом милую банальность и ласково выдворил девушку из кабинета. Выходя, Каролина бросила виноватый взгляд на Софию, которая была не в настроении расточать всепонимающие улыбки. Да и вид Каролины, спрятавшейся за новым богатым папочкой, как за каменной стеной, не вызывал у Софии готовности прощать.

Стоило коллеге закрыть дверь, как София опустилась на край стола, скрестила, словно защищаясь, руки на груди и взглянула на босса:

— Денни, я не хочу бросать работу, я не могу себе этого позволить, не говоря уж о том, что работа — единственное, что у меня осталось моего. Но куда еще я могу устроиться?

Денни улыбнулся, затем с легкостью трансформировал улыбку в озабоченную мину:

— Послушай, София, не знаю, как сказать, боюсь, ты еще больше расстроишься… но, видишь ли, ты становишься приманкой для посетителей.

— Что?

— Кое-кому из клиентов нравится, что ты не тощая, не только буфера и кости, как у Хелен и Сандры. Не знаю, соображают ли они, что причиной тому беременность, но ты им нравишься Больше, чем прежде. То есть ты им всегда нравилась…

— Денни, я сюда не за комплиментами пришла, — перебила София. — Я знаю, чего стою. Но к чему ты все это говоришь?

Денни мягко повел плечами, закусил губу.

— Конечно, я понимаю, что это может показаться немного вульгарным…

— А разве мы до сих пор демонстрировали отменный вкус?

— Надеюсь, что да, — вскинулся Денни.

— Извини, продолжай, — сбавила тон София.

— Хорошо. Так вот, наверное, это продлится недолго. Не знаю, какие у тебя планы насчет работы, ведь ты начнешь уставать…

— Все лучше, чем безработица и вынужденное безделье.

— Я так и думал. Тогда не сделать ли нам специальный номер, с которым ты будешь выступать следующие месяца два… Ты за неделю наваришь на нем больше, чем сейчас навариваешь за месяц… Понятно, ставить номер будешь сама, попросишь кого-нибудь из девочек помочь. Хелен, например. У нее голова отлично работает…

София, все еще не уверенная, правильно ли она понимает, повторила вопрос:

— Денни, о чем ты, черт возьми, говоришь?

— О том, чтобы создать номер, который бы ничего не скрывал.

— Ты хочешь, чтобы я обыграла свою беременность?

— Да. Именно. Совершенно точно. Мы назовем это парным выступлением. Два в одном за те же деньги. Дошло?

До Софии дошло. И она растерялась, не зная, что сказать.

Тридцать один

Она не знала, что сказать, но знала, кого спросить.

Хелен сочла идею фантастической: таким образом София сможет продолжать работать.

— Господи, детка, если беременные голливудские дивы красуются голыми на журнальных обложках, то чем ты хуже?

— Может быть, и не хуже. Но сдается мне, что Деми Мур и Шарон Стоун загребают куда больше денег, чем я, когда стаскивают с себя звездные прикиды. И потом, это кино, а не жизнь.

— Что с себя ни снимай, все равно стриптиз получается, и неважно, кто и сколько платит. А ноги у тебя куда лучше, чем у любой из них.

Хелен чуть было не добавила, что вряд ли София отважится демонстрировать свое тело после родов с той же готовностью, с какой она способна это сделать до родов. У самой Хелен, рожавшей дважды, бывало по-всякому, и кто она такая, чтобы навязываться подруге со своими прогнозами. Софии вскоре предстоит на собственном опыте познать радости швов и растяжек Заговор матерей, принявших обет молчания: зачем болтать попусту, когда стоит всего лишь несколько месяцев переждать, и София сама все поймет.

Каролина, спасенная Денни от неминуемой кары за длинный язык, разрывалась между слезным раскаянием, новой любовью и робкой надеждой на возобновление дружбы. Потому она пролепетала что-то о гениальном выходе из положения для всех, а затем с облегчением упала в объятия своего рыцаря в сверкающих доспехах. Она не сопротивлялась, когда ее усадили в такси и отправили домой к Денни, где она сперва наплачется до изнеможения, а потом побалует себя до одури, заказав ужин из тайского ресторана и посмотрев с полдюжины фильмов по видео. Хелен, наблюдая, как Каролина обвивается вокруг Денни, целуя его на прощанье, шепнула Софии:

— Богатую девчонку можно научить самостоятельности, но в глубине души она все равно мечтает о папочке, который утешит и все устроит.

Софии внезапное отступление Каролины с передовой самодостаточности тоже не понравилось, хотя она не отрицала, что порою все бы отдала, только бы явился кто-нибудь, утешил и все устроил. Сильная одинокая девушка с личным ангелом-хранителем — это замечательно, но и иногда добрый папочка пригодился бы любому. Или мамочка. Щедрый поставщик чудесных подарков. С Хелен об этом говорить было бесполезно, она давно покончила с романтической зависимостью. Пережив три больших любви и один неудачный брак, оставшись с двумя детьми, которых она воспитывала пополам с бывшим мужем, Хелен выбрала в спутники жизни чистый наркотик. По крайней мере, с героином она знала, за что платит.

В тот вечер Софию обуяла параноидальная застенчивость, она танцевала будто в первый раз, только и думая о том, насколько заметен ее живот. Но Денни не ошибся: клиенты вовсе не находили Софию менее прекрасной и, похоже, упивались ее расплывавшейся талией. Вслух никто из них о ее беременности не упомянул, но теперь, когда она открыто признала то, на что все глазели, она попыталась трезво оценить свой успех по размеру чаевых. София не сумела точно определить, за что ей платят: то ли посетители обалдевают от беременной стриптизерши, то ли просто рады взглянуть на нормальные женские формы, но чаевые увеличились процентов на десять. Опять же, изменился и танец: теперь, когда София все острее ощущала свое тело, она и двигалась иначе. Ей стало труднее забываться под музыку. Она раздалась, нагрузка на телесную ось сместилась — и не столько по причине беременности, сколько потому, что сама София увеличилась. Она росла, и желание все забыть изрядно ослабло.

В тот вечер она вернулась домой поздно и постаралась сразу же уснуть, предложив Габриэлю лишь небрежный поцелуй вместо беседы на ночь. Утром, проснувшись, обрадовалась, что он уже ушел. София не сомневалась: ему отлично известно, о чем она размышляет, но она пока была не готова обсудить новый замысел и добиться от Габриэля совета. У доброго папочки много полезных достоинств, однако патриархальная строгость не из их числа. София черпала силы из нерассуждающей поддержки подруг, приветствовавших любое новшество просто потому, что оно исходит от Софии.

Она давно привыкла, что почти все ее знакомые считали себя вправе высказаться, не дожидаясь, когда их спросят, насчет спорного характера ее работы. В последнее время София обнаружила, что чуть ли не каждый — начиная со старика на автобусной остановке и кончая никогда не рожавшими подругами — полагал своим долгом дать ей совет касательно здоровья и будущего материнства, по этим вопросам все мнили себя экспертами. Стоило доброхотам глянуть на ее живот, как они принимались озвучивать свои твердые, высоконравственные и абсолютно противоречивые убеждения. А также озарения задним числом. И новые соображения, посланные вдогонку.

— Бет, что мне делать?

Жонглируя детьми — один на коленях, другой у груди — и одновременно вытирая молочную отрыжку со своей рубашки, Бет вздохнула:

— Поступай как знаешь, Соф. Ты ведь все равно сделаешь по-своему. А уж если ты намерена работать, то, вероятно, именно такая работа тебе и нужна. Но я обязана предупредить…

— Да?

— Речь идет о свете, костюмах, гриме, о том, чтобы сделать большой номер, я правильно поняла?

— Большой номер в маленьком пространстве.

— Отлично. Но вот чего я больше всего опасаюсь: через пару месяцев храбрая амазонка на диком мустанге может в одночасье превратиться во вздорную толстую бабу.

— Ясно. Спасибо, Бет.

— Всегда пожалуйста. А теперь, будь любезна, возьми кого-нибудь из детей. Они меня уже достали.

Работа или безработица. Новый план или старый кошмар. Ни то ни другое не сулило большой радости. Конечно, София могла уволиться, сдаться на милость соцзащиты и с благодарностью принимать скудные государственные пособия. Она могла уйти на вольные хлеба в качестве учителя или хореографа, но без материальной поддержки и клиентов, готовых платить прямо сейчас, оставшихся до родов месяцев не хватит, чтобы раскрутиться в бизнесе, и София с трудом представляла, как она станет давать по пять уроков в день с орущим младенцем на руках. Альтернатива: поймать Денни на слове и согласиться на его предложение. По крайней мере, танец, ничего не утаивающий, придаст ей уверенности. Пусть танцы беременной дамы, из скромности маскирующей свое положение, прибавляют чаевых, но они также оставляют во рту неприятный привкус. Даже когда София, гребя деньги лопатой, чувствовала себя невероятно сильной, она отдавала должное антистриптизным аргументам Джеймса, аргументам, подтвержденным ее собственным опытом. Правда, танцуя в роли властной и сильной амазонки, своими сомнениями с клиентами она не делилась. Почему бы и впредь не прикидываться самостоятельной и независимой, с вызовом насвистывая веселый мотивчик и уверяя себя, что лохи просто не врубаются? А вот смущаться в танце, оттого что на показ выставлена настоящая София, которую она норовит спрятать, совсем невесело. Эту уловку клиенты быстро раскусят, и София проиграет. Выходило, что официальное признание беременности легче решает проблему, чем усилия по ее маскировке. Ее тело в качестве рабочего инструмента обретет новое качество. Наверное. А может, и нет. Чтобы узнать, следовало попробовать, но София пока не знала, хочет ли она пробовать. С другой стороны, Софии надоело притворяться не тем, что она есть, а за квартиру и по счетам по-прежнему надо было платить. И обеспечивать будущее ребенка. Решение надо было принимать как можно скорее. Самое время продолжить опрос.

Лично Сандра не стала бы щеголять перед клиентурой разбухшей плотью.

— Не знаю, София, это как-то… чересчур откровенно. Вряд ли я пошла бы на такое.

И это говорила Сандра, которая ежевечерне щеголяла своим густо татуированным, проколотым во многих местах телом. В отношении телесных приколов она была чемпионкой среди танцовщиц, потому София немного удивилась такой категоричности. Впрочем, Хелен слыхала, что на домашнем фронте у помощницы по хозяйству ситуация не слишком розовая, и, возможно, крепчавшая связь Денни и Каролины частично повлияла на суждение Сандры.

Каролина, хотя и восхищаясь потенциальной отвагой Софии, до сих пор не могла оправиться от шока.

— И ты правда хочешь это сделать? Отдельный номер?

— Скорее, несколько номеров.

— Черт, потрясающе. Ты ужасно смелая, София.

— Дело не в смелости, я вынуждена это делать. У меня нет выбора.

— Ага, понятно, но ей-богу, это так…

— Как?

— Ну, откровенно! Так себя выставлять. Конечно… то есть… блин…

— Что же, спасибо, Каролина, за мудрый совет.

Каролина изумлялась и охала еще часа два. Пока Хелен не напомнила ей, от кого Денни узнал обо всем раньше, чем следовало. А Сандра ехидно заметила: мол, уж она-то, трахая Денни, никогда не выдавала ему секретов из гримерной. Каролина сообразила, что молчаливое покаяние облегчит ее участь.

Несмотря на отсутствие единодушного одобрения, София все больше увлекалась идеей, которая наверняка разрешит кое-какие из ее насущных проблем. К концу следующей смены она почти себя уговорила. Верно, затея странная, также верно и то, что теперь, когда ее беременность заметна, она ощущает себя раздетой более обычного. Следовательно, чем раньше она примется за новый номер, тем лучше. Конечно, она будет чувствовать себя выставленной напоказ, но к этому чувству за годы работы она успела привыкнуть — оно лишь обретет новый оттенок. Правда, отныне ей придется думать не только о себе, но и о ребенке. Скорее всего, в новом танце она станет ощущать себя как-то иначе, тем не менее сомнения, одолевавшие ее, не казались Софии вполне здравыми. В конце концов, если она не готова уверовать в теорию Джеймса об эксплуататорской сущности ее работы — а она абсолютно не готова, — то почему она должна уходить из клуба прямо сейчас? Наиболее резкое возражение против нового номера, поступившее от одного из вышибал, лишь укрепило ее решимость. Джозеф заговорил с ней по собственной инициативе, когда София выходила из клуба:

— По-моему, хватит с тебя, София.

— Извини? — София повернулась к нему.

— Эта твоя новая задумка. По-моему, она неправильная.

— Спасибо, что сказал, Джозеф. Правда, лично я думаю, что когда ты обчищаешь карманы пьяных лохов, вышвыривая их в два часа утра, ты тоже поступаешь не очень похвально. Но мне и в голову не приходило сообщать тебе об этом.

— Это другое дело.

— Почему?

— Ты скоро станешь матерью. Тут все иначе. Материнство — особая статья.

София заметила такси Мэтта, услышала, как Хелен и Каролина поднимаются по лестнице к выходу. Ей очень хотелось метнуться к такси, опередив подружек, и побыстрее уехать, но Джозефу явно требовалось выговориться, последние два вечера он смотреть на нее не мог.

— С чего бы это? — вздохнула София.

— Ну, понимаешь, я думаю, что ребенок — это особый случай. Тебе нужны забота и внимание.

— Обо мне некому заботиться, Джо.

— Да, знаю, и мне жаль, но ты сама побольше о себе заботься. Тебе покой нужен.

— Я не больна!

— Ну да, но ты выеживаешься здесь…

— Выеживаюсь? Это что еще за фигня?

— Да не шуми ты, я только хочу сказать…

— Пошел ты, Джозеф. На мое здоровье или здоровье ребенка тебе плевать. Но тебя дико заедает то, что я делаю, правда?

— Ладно, — сдался Джозеф. — Наверное, так и есть. Я считаю, что это неправильно. Ты оскверняешь себя. Материнство, оно святое.

София покачала головой:

— Ты даже не представляешь, как ты прав, Джо. Мне пора. Спасибо за совет. Но поверь, ты зря старался. Спокойной ночи.

София махнула Мэтту и забралась в такси, не обращая внимания на возмущенное бормотание вышибалы. Развалилась на заднем сиденье, радуясь возможности скрыться в предрассветной дымке. Она понимала: Джозеф не одинок в своем мнении. На каждого клиента, выбравшего ее танец, найдется другой клиент, который сочтет ее порочной, потому что беременных женщин следует неукоснительно запирать дома. Пусть себе вяжут пинетки пастельных тонов, пока их мужья суют двадцатки в трусики небеременных. От принятия решения Софию отделял один шаг, и навязчивость вышибалы помогла ей его сделать. Джозеф определенно до сих пор верил, будто женщины четко делятся на девственниц и проституток В оставшиеся четыре месяца Софии предстояло доказать, что на свете существуют и женщины-сплавы, каковой она сама и являлась. По некоторым причинам возвеличить образ матери до беременной девственницы ей было труднее, чем многим другим.

Тридцать два

София побеседовала с Денни. О том, чего она хочет — любой возможности продолжать работать, и о том, что он хочет — новой возможности осчастливить клиентов. Денни давно подумывал о расширении клубного репертуара, и теперь ему подвернулся удобнейший случай, а Софии предоставлялся шанс отточить свое мастерство. Позже, если беременное мини-шоу удастся, она сможет ставить танцы для других девушек. Таким образом София дотянет, работая, до родов — без премиальных чаевых, но все лучше, чем на пособии по безработице. Когда же появится ребенок, она сможет вернуться в клуб сначала в качестве хореографа, если в таковом будет нужда, а потом и полноценной танцовщицей, как только снова войдет в форму.

Разумный подход. И путающий. Отныне Софии придется отвечать за то, что она делает. Время спонтанных решений миновало, теперь о ее работе будет судить не только одинокий клиент, но и другие танцовщицы, и Денни. Балансируя на краю депрессивной ямы и понимая, что выбора нет, София отступила от края, разбежалась и прыгнула в неведомое. В напарницы она взяла Каролину — будет знать, как устраивать заварухи, — и принялась за работу. Они репетировали днем, а по ночам трудились. Каролина жаловалась на усталость, но когда София заметила, что она содержит себя сама, в то время как Каролина черпает из обширных ресурсов Денни, жалобы стихли до редкого ворчливого эха. Переворошив все музыкальные записи, имевшиеся в клубе, София остановилась на мешанине из песенок про мать и дитя и попыталась использовать их в качестве забавной пародии на амплуа других танцовщиц. Каролина обычно выступала в образе очаровательной куколки, что, разумеется, умиляло клиентов, но ограничивало средства самовыражения. София заставила ее пойти дальше. И себя заставила. Она вкалывала на износ — чем не способ забыть о страхах будущей матери, гнездившихся на краю сознания: сосредоточить все силы на танце и музыке, укрыться за упорной работой и беспокойным сном, спрятаться от неопределенности и Габриэля.

Новый танец вынудил Софию сосредоточиться на своем развивающемся теле. Теперь тело занимало значительное место в ее жизни, чего давно с ним не случалось, и Софии это нравилось. Хотя она еще в юности отвергла танцевальную традицию недоедания, но массовое сознание не могло не затронуть Софию. Последние пятнадцать лет София считала себя сильной, потому что властвовала над собственным телом. Держала его в форме, урезонивала плоть. Теперь же, впервые в жизни, она и чувствовала себя сильной, потому что внутри ее тела зарождалась энергия. Не ребенок, нет — мысль о нем по-прежнему пугала Софию, Мессия он или не Мессия. Но теперь, вместо того чтобы бороться с увеличивавшимися размерами, она исследовала их возможности. Всю жизнь София поневоле изображала обезжиренную амазонку, ныне выяснялось, что натуральная амазонка ничуть не слабее. Если не могущественнее.

Марте и Джеймсу о новом этапе в своей карьере София не доложила. Не обладая ни напором, ни политическим лексиконом, чтобы вступать в дебаты, она предпочла не рисковать. Соседям было сказано, что она ставит танцы в клубе, и оба втайне поздравили себя с тем, что посеяли в ее душе благие семена: София, по их мнению, пыталась вырулить со стези стриптизерш. София с удовольствием объяснила бы Марте и Джеймсу, что именно злобный эксплуататор Денни нашел выход из тупика, в котором она оказалась, но тогда пришлось бы рассказать им всю правду. Их по-соседски сдержанные, но самодовольные улыбки стали тем убытком при совершении сделки, с которым она была готова мириться. Пока.

Зато Габриэль знал, что происходит. Прикидывая, что он думает по этому поводу — наверняка какую-нибудь гадость, — София перебрала немало неприятных вариантов, но так и не смогла вообразить, как же именно он отреагирует. Она не знала, как заговорить с Габриэлем о новом танце, и потому затаилась. Три ночи подряд она едва удостаивала его парой слов, в изнеможении падая в постель, и, просыпаясь, радовалась, что его нет рядом. Однако утром того дня, когда новый номер предстояло вынести на суд Денни и других танцовщиц, точно в тот момент, когда сомнения Софии достигли пика, Габриэль осведомился насчет ее деятельности. Он был ангелом, но это не мешало ему временами проявлять бестактность, как и любому простому смертному.

Они лежали в постели, его неосязаемая кожа тихонько дышала за ее спиной, София почти засыпала — самое время выпасть из сознания, пока яркий утренний свет не атаковал занавески и пока Габриэль согревает и охраняет ее тылы. Его губы касались ее соломенных волос с отросшими за два месяца темными корнями — клиенты упивались воспоминаниями о Дебби Харри, и София забыла за ненадобностью дорогу в парикмахерскую.

— Я видел, как ты вчера репетировала.

Ее словно вытряхнули из сна. Внизу живота, там, где ребенок, заныло от страха. Как он отнесется к этой затее — раз, и как оценит ее профессионализм — два. Сплошные нервы.

— А… Где?

— В клубе. Перед началом твоей смены.

Еще один повод для страха с тех пор, как прозрела Марта.

— Тебя кто-нибудь видел?

Он легонько пошевелился.

— Нет. Разумеется, нет. Я сидел сзади. В темноте. К тому же твои коллеги не слишком восприимчивы. Наркотики и алкоголь заглушают их интуицию.

— Верно.

Пауза длилась слишком долго. Софии хотелось, чтобы ему понравился номер, и она злилась на себя за то, что нуждается в его одобрении. За то, что вообще нуждается в одобрении, а в его особенно. Вроде бы ей ни к чему, чтобы Габриэль считал ее хорошей девочкой. И тем не менее она этого хотела. Ожидание затягивалось. Густая тишина звенела, как крик, напряжение охаживало их тела мотыльковыми крыльями. В конце концов София не выдержала:

— Ну и?..

— О чем ты?

— Что ты думаешь?

Льдина между ними с хрустом треснула, возникшая полынья стремительно ширилась. Он в бешенстве, она это чувствует. Ему противны и сама идея номера, и ее танец. Ни выступление, ни танцовщица ему не нравятся. И сейчас он разразится нудными затасканными штампами, и это будет невыносимо. Хотя, наверное, ничего другого от ангела и нельзя ожидать. Господи прости, но она не желает выслушивать от Габриэля благолепную чушь в духе вышибалы Джозефа. София ощетинилась, готовясь к отпору, захлопнула за собой дверь из холодной стали. Ставни закрыты, ей страшно. Но еще сильнее ее гнев, хотя Габриэль до сих пор не произнес ни слова.

— Блин, ну скажи наконец что-нибудь!

— Хм… У твоего танца определенно имеются исторические прецеденты.

— Что?! Ты о чем?

— Танец беременных женщин. Очень полезно для здоровья. Прятать женщин от посторонних глаз, когда у них живот начинает расти, — относительно недавняя практика.

— Вот как…

— На самом деле это началось в викторианские времена. Во многих культурах считалось очень важным хорошенько разглядеть беременную, дабы удостовериться, что дела в сообществе идут хорошо. В некоторых местах этот обычай до сих пор сохранился, хотя, конечно, излишне ханжеское западное общество предпочитает на беременных не смотреть.

— Разве что на журнальных обложках.

— Точно.

— Выходит, то, что я делаю, антропологически корректно?

— Наверное. Почему нет? А ты чего от меня ожидала?

София перевернулась на спину, поерзала на матрасе, подвинула Габриэля, укладывая поудобнее себя и выпяченный живот.

— Ну, не знаю. Ты мог бы заявить, что я эксплуатирую свою беременность. Зарабатываю на нерожденном ребенке.

Габриэль, приподнявшись на локте, перебирал пальцами ее отросшие двухцветные волосы и довольно улыбался.

— А зачем мне делать какие-то заявления? Ты сама все сказала.

— Значит, ты думаешь, что это плохо?

— София, — вздохнул Габриэль, — что ты сама думаешь?

София нахмурилась:

— Не знаю. По-моему, все нормально. Мне нравится. Нравится танцевать. А еще больше — ставить танец, интересно быть хореографом. По-моему, нашей клиентуре тоже понравится. А Денни тем более. И по-моему, я хорошо поработала.

— Действительно хорошо.

София помолчала, нервозность премьерши пошла на убыль.

— Правда?

— Не мне судить, но со стороны все очень неплохо. Вы с Каролиной отлично смотритесь вместе.

Умиротворенность Софии мигом улетучилась, она снова принялась доказывать свою правоту:

— Еще бы! Мы вкалывали как лошади. И уж прости, но хочу напомнить: я не знаю, как иначе заработать на жизнь, а ты с самого начала, с той самой минуты, как заявился со своей сногсшибательной благой вестью, знал, что я стриптизерша.

— Не с вестью, но с вопросом. Но ты права, я знал о твоей профессии…

— И уж кому-кому, но не тебе с твоей-то должностью…

— Это не должность, София, это я сам.

— Ты понимаешь, о чем я. Какое право ты имеешь рассуждать об общественном положении и эксплуатации женщин?

— Никакого, — согласился Габриэль. — Ни малейшего права. Потому я и не рассуждаю. — София молчала, выжидая: а вдруг он морочит ей голову. Но Габриэль продолжил: — Я не спорю с тобой. У меня нет такого права. И я не отговариваю тебя. Я здесь не для этого.

— А то.

— И твою работу я не обсуждаю. Ты права. Тебя избрали. То есть определили в матери. Такую, какая есть. Значит, так надо. Возможно, о том, что ты предпримешь, когда забеременеешь, было известно заранее. Я, честное слово, не знаю.

— Ах да, — закивала София, — я забыла. Ты, помнится, всего лишь посыльный?

— Не передергивай. Я не только посыльный, но и хранитель. Я забочусь о тебе, но мне не позволено действовать и улаживать все твои проблемы.

— Такие пункты контрактом не предусмотрены?

— Боюсь, такие способности не предусмотрены.

— Выходит, ты не сможешь облегчить мне жизнь?

— Никто не сможет.

После паузы София запротестовала:

— Но, Габриэль, с тобой мне легче. Когда ты рядом, я чувствую себя лучше, спокойнее, я в безопасности.

— Знаю, как ты себя чувствуешь, — вздохнул Габриэль. — И понимаю, что это из-за меня, но это не реальность, а всего лишь ангельские штучки. Это не выход, не решение проблемы.

— А жаль.

Наступившую тишину нарушил следующий вопрос Софии:

— Габриэль, а разве не затем и нужен этот ребенок?

— Что?

— Разве он не тот, кто должен облегчить жизнь? — Габриэль не откликался. — Ну же, ответь. Для чего мне рожать этого ребенка? — допытывалась София. — Для чего рожать Мессию?

— Ты веришь, что это Мессия?

— Не знаю. Иногда верю. Когда я думаю обо всем этом, об обстоятельствах моей беременности, о тебе, то не нахожу иного логического объяснения. И тогда мне становится страшно. Я не понимаю, как такое может быть. Даже сейчас трудно поверить в то, что со мной случилось, не говоря уж о том, что будет, когда ребенок родится, когда он станет реальностью.

— Наверное, это нормально.

— И мне не стоит ломать голову над тем, чего я не могу изменить, да? И все-таки, зачем нужен Мессия, если он не улучшит жизнь?

В рассеявшейся тьме Габриэль крепко обнял ее.

— Я не знаю, София.

София лежала в надежных и неосязаемых объятиях Габриэля, пытаясь понять, о чем он умолчал, удивляясь, с чего она вдруг заговорила о Мессии, спрашивая себя, действительно ли она верит, что у ее ребенка именно такое будущее. Она верила в беременность, знала, что ребенок на подходе, но все остальное по-прежнему казалось невероятным. Куда более невероятным, чем Габриэль. И если он и впрямь не знает ответов на ее вопросы, сама она их вряд ли раздобудет — и уж точно не в пять утра, уставшая и растерянная. В конце концов напряженная работа и беременность взяли верх, София перестала бороться с неясностями и начала засыпать, мысленно благодаря уходящее лето за утра, которые наступают все позже, — легче заснуть в предрассветной дымке, чем на ярком свету.

Расслабленное тело, прекратив поиски ответов, уже разлеглось на матрасе, когда финальный вопрос, сформировавшись в голове Софии, слетел с языка:

— Габриэль?

— Да? — немедленно откликнулся он, хотя София была уверена, что он уже спит.

— Габриэль, с этим ребенком будет все в порядке? Ну… не так, как раньше?

Габриэль молча придвинулся ближе, крепче обнял ее.

Она взяла его за руку:

— С моим ребенком все будет хорошо?

— София, не знаю, честное слово.

Впервые София назвала ребенка «мой». Габриэлю больше нечего было добавить. София надеялась, что он говорит правду. Она надеялась, что он знает правду. Спустя еще полчаса, когда утро уже сияло вовсю, она наконец заснула.

Тридцать три

В новом танце. София в качестве наставника, мамаши-хореографа. Каролина в кои-то веки не ноет, усердно и с увлечением работает — к удивлению Софии. Стыд за длинный язык и желание загладить вину сделали из Каролины способную ученицу. Но еще больше София удивляется себе. Она скоро обнаружила, что ей нравится новая работа, нравится творить, она находит удовлетворение в том, как замысел обращается в движение, как танцевальные па становятся все ближе к совершенству. Сочинение хореографии непохоже на импровизацию под музыку, непохоже оно и на танец, заранее спланированный — заодно с заработком. Новый номер тщательно продумывался. Точнее, пять номеров; каждый плавно перетекает в последующий, создавая впечатление единства — вступление, середина, взрывной финал. София давно поднаторела в том, как сразить клиента за три минуты. Но теперь она задумала нечто более амбициозное. Теперь она пыталась рассказать историю.

Перемена произошла не сразу, дамасского обращения не было — хип-хоповая бесшабашная стриптизерша не превратилась за одно мгновение в правую руку Марты Грэхем. На первой репетиции София не пылала вдохновением, не сыпала гениальными идеями направо и налево, а послушная Каролина не подхватывала их на лету ловкими конечностями. Но телефонный разговор с верной и разумной Бет прочистил Софии мозги: они с Каролиной должны в первую очередь помнить, зачем они все это затеяли. София попыталась разгадать, что было в том балете, который она увидела в четыре года, чем прельстили ее танцовщицы, что отплясывали в мюзиклах, на которые она ходила вместе с родителями, — она пыталась вспомнить, отчего ей так захотелось стать одной из них. Во всяком случае, не из-за красивых нарядов и не из-за широко распахнутых глаз и оттянутых носочков. Тогда Софию заинтересовали ожившая Коппелия и Жизель, затанцевавшая себя до смерти, — обе не более изысканные, чем попсовый ансамбль «Люди Пана», переводивший на балетный язык популярные песенки. Когда Бет спросила, почему ей хотелось стать одной из них, София ответила, что ей нравились истории, которые они разыгрывали. И, ответив, поняла, над чем она будет работать. Пятипесенная история, шеститактовая повесть. От «Папа, хватит читать мораль» через «Мамма миа» к «Матери, что встречает дитя» — такой путь выбрала София, чтобы стать анти-Саломеей: не срывать, но набрасывать покровы на каждый месяц беременности, начать полуголой и закончить полностью одетой — с Каролиной в качестве портнихи, одевающей будущую мать. София воспользовалась своим умением ритмично двигаться под музыку, улавливать настроение, прослеживать посредством стандартных па первоначальный замысел. Она умела сочинять движения. На сцене блеск и яркие огни скроют пот, а заученный танец покажется блестящей импровизацией.

В запасе у них было всего несколько дней, приходилось работать быстро, но Софии к такому не привыкать. Новым для нее стало предварительное обдумывание, инсценировка текста песен. Теперь послушное музыке тело пополняло запас идей, а не только банковский счет. Хореография предоставила Софии шанс перепрыгнуть от отрывочной импровизации к созданию целого. Не то чтобы она раньше не задумывалась над тем, что делает, и не стремилась усовершенствовать танец. Нет, она и прежде к этому стремилась, но не всегда сознательно. Спустя четыре дня репетиций София сумела взглянуть со стороны на то, что делает, и решила, что ей нравится. Отработав неделю по шестнадцать часов, она, собравшись с духом, взяла Каролину за боязливую руку и предстала перед самыми требовательными зрителями — танцовщицами и прочим штатом клуба.

В новом танце. На сей раз София не прячется внутри тела, за плотью. София и есть ее тело, кожа больше не маскирует правду, но проговаривает ее. Взяв музыку, движение и Каролину в напарницы и смешав все три компонента, София официально объявила себя беременной. В авангардном театре где-нибудь на бывшем складе или в минималистской галерее это называлось бы искусством, разве что одежды было бы еще меньше. Здесь же, в клубе, под яркими лампами-шарами, под ударный ритм, на фоне задника, расцвеченного блестками, танец гарантировал восторг публики. Он напоминал пятничную вечеринку подростков — крутой замес из ритма и секса. Выступив на крошечной сцене размером с кровать — четыре на шесть футов, София с Каролиной заставили строгих критиков забыть о предвечернем рокоте машин на улице, о застоявшемся запахе пролитого алкоголя и желания. Действо, в которое их окунули, оказалось одновременно театрализованным и очень личным. До танцующих девушек рукой достать, но история, которую они рассказывают, делает их недосягаемыми, история переводит танец в разряд чистого зрелища. София держится в центре сцены, ее округлившееся тело кажется жестким. Эта мать — не благостно-нежная Мадонна, а ее прислужница — не отличается по-девичьи ласковой заботливостью. Все куда брутальнее, откровеннее и неожиданнее. И смешнее. Ничего столь смешного в клубе прежде не видывали. София и Каролина предлагают публике плоть и честность, комедию и незащищенную кожу.

Первыми зрителями стали танцовщицы и босс. Денни улыбался, номер оправдал его ожидания. Для полного счастья ему не хватало самой малости: девушки должны отполировать танец и сочинить еще парочку. Ему понравилось увиденное, клиентам тоже наверняка понравится. Но Денни нуждался в разнообразии. Вся соль ночной жизни в сюрпризах. Пока он выпустит их на сцену с тем, что есть, но расслабляться нельзя, София и Каролина должны творить дальше и в том же темпе. Хелен нашла танец потрясающим и выразила желание поучаствовать в следующем, облечь своей плотью очередной шедевр Софии. Другие девушки также громко аплодировали, и лишь Сандра с Джозефом по-прежнему неодобрительно морщились, хотя даже они в конце концов были вынуждены признать, что со светом, музыкой и костюмами — в чопорных рюшах от Лоры Эшли искусность танцовщицы заметнее — этот необычный номер далеко не такой пошлый, как они опасались. Не они одни опасались, София боялась того же.

В новом танце София сотворила интимность, доселе недопустимую в клубе. Если прежний лозунг звучал как «я танцую, руками не трогать», то теперь — «я рассказываю, трогать нет нужды». Все выставлено напоказ, с прятками покончено, желание подглядывать отпадает само собой. Немыслимая дерзость для заведения, где полно темных закоулков: две танцовщицы, привыкшие прятаться за лоском притворного желания, открыто демонстрируют себя. Они танцуют, выворачиваясь наизнанку, а не сворачиваясь, — повадки улитки отброшены; они раскрываются — подспудную назойливость побоку. София и Каролина двигались внутри музыки как в истинном танце, а не в его порнографической копии. Они танцевали с явной охотой, с азартом, словно выступали не столько ради денег, сколько ради самого танца. И, как обычно бывает, когда не стремишься ублажить публику и тем сильнее ей нравишься, номер оказался весьма прибыльным. Оправдав ожидания Софии — новая работа ей определенно нравилась, — удовольствие не отменяло финансовых причин, по которым она решилась сменить амплуа.

Шли дни, и София поняла, что увлеклась хореографией, она предвкушала создание новых номеров, репетиций с Каролиной, а потом и с опытной Хелен. Вскоре стали поступать заявки на участие в ее мини-шоу из других смен — девушки осознали, что Софии и Каролине на сцене куда веселее, чем им в зале у столиков. С тех пор как ей исполнилось шесть лет, Софии впервые стало ясно, что она может в жизни что-то еще, кроме как танцевать. Правда, лучше бы эту мысль не сопровождали столь форс-мажорные обстоятельства. Будь у нее выбор, София предпочла бы обрести взрослый взгляд на жизнь лет в тридцать, не раньше, но, учитывая, что она физически росла с каждым днем, прозрение оказалось не лишним.

Тридцать четыре

Три недели все шло хорошо. Просто отлично. Три недели отменной работы, хороших денег и удовольствия, никакого беспокойства о будущем — дальше репетиции следующего номера София не загадывала. Приходила на работу, где ей нравилось, где ей аплодировали, и возвращалась домой усталая, но в хорошем настроении. Дома она развлекалась с Габриэлем, избегая слов, избегая разговоров о своих чувствах, но развлекалась с радостью, и очень часто ее шепот почти походил на правду, походил на настоящие отношения. В клуб она являлась рано, работала над новыми номерами с Каролиной, Хелен и другими девушками, между выступлениями сидела за сценой, придумывая новые движения для завтрашних репетиций. Сама она танцевала четырежды по будням, пять, иногда шесть раз — по пятницам и субботам, множа наличные и похвалы. Спала беспробудным сном труженицы и счастливой любовницы, ловко уклоняясь от мыслей о том, что ей предстоит, ловко уклоняясь от общения с Мартой и Джеймсом, проскальзывая тенью мимо их двери по дороге на работу и возвращаясь поздно ночью к ангелу, ждавшему ее наверху.

В эти три недели все казалось возможным, ничто не пугало, ничто не пробивало брешь в бодром настрое все преодолеть. А потом наступил вечер четверга. София выступала с новым номером, которым гордилась: она, Каролина и Хелен в образе трех граций, трех муз, трех махровых мамаш. Денни и даже Сандра хохотали в голос, когда девушки выступили перед ними за час до открытия, и София с уверенностью ожидала такой же реакции от клиентов. Громкий смех — и рука сама тянется в ласково пощекоченный карман.

Все случилось, как и предполагалось: публика не подвела Софию. За исключением одного парня. Молодого человека, ставшего за последние два месяца завсегдатаем клуба. Несколько раз он платил Софии, когда она еще танцевала одна, когда живот был уже виден, но догадаться о беременности можно было, лишь зная, на что смотришь. Парень появлялся регулярно, трижды в неделю, и занимал столик слева от сцены. София поняла, что он приходит ради нее; за всеми девушками числились несколько посетителей, являвшихся специально ради них, — нормально и лестно, покуда лох вел себя прилично: регулярный доход никогда не помешает. Когда дождливым и малолюдным вечером знаешь, что по крайней мере один клиент притащится специально ради тебя, не так сильно скучаешь по домашнему уюту и телевизору. Парню на вид было под тридцать, обычно он приходил один и лишь раз или два привел таких же, как он, приятелей. Компания мирно выпивала, равномерно распределяя деньги на алкоголь и на девушек Не деловые мальчики из Сити с большими бабками и манерой отдавать двадцатку за танец так, словно предлагали полтинник за секс. И не загулявшие ребятки с окраины, приехавшие в центр на мальчишник, день рождения или футбольный матч. Эти едва не валились с ног, стоило им пьяно икнуть, а наутро не могли вспомнить, куда делись пять сотен фунтов. Поклонник Софии был не из таких. Обычный постоянный клиент. Много не разговаривал — точнее, вообще редко открывал рот, — но держался вежливо, учтиво, улыбался, пил мало, с удовольствием смотрел выступления девушек, хорошо платил и уходил. Идеальный завсегдатай.

И он оставался таковым, пока не начал приглядываться чересчур пристально. Пока не заметил, как София меняется — танец, тело, она сама. Уже не улыбка, а суровый взгляд, недоумение. Когда же тексты песен подтвердили, что живот, на который он таращит глаза, — самое настоящее брюхо беременной, парень насупился еще сильнее. Он по-прежнему являлся два-три раза в неделю, сидел себе тихо, наблюдал, точнее, откровенно пялился на Софию. Платил, как и другие клиенты, не шумел, не напивался и не хамил. Если не считать хамством взгляд, которым он смотрел на нее — сквозь нее. Софии не на что было пожаловаться, повода для изгнания из клуба он не давал, но в его присутствии она начинала нервничать. София, как и остальные девушки, повидала немало неприятных посетителей, которых приводили их приятели; таким не нравился клуб, они не одобряли и втайне презирали танцовщиц за то, что они делают. За то, что они делают с ними. София умела управляться с такими типами, умела игнорировать их. Но с этим парнем обычные методы не срабатывали. Он не позволял игнорировать себя, всегда устраивался сбоку от сцены, ловил ее взгляд, давая понять, что он за ней наблюдает. Давая понять, что ему не нравится то, что он видит.

В тот четверг он заставил Софию выслушать его мнение. Парень подстерег ее на улице. София теперь заканчивала пораньше; другие девушки, выступавшие с ней, оставались поработать в зале, она же, отработав пять номеров, отправлялась домой. В половине третьего она уже лежала в своей постели, рядом с Габриэлем. Попрощавшись с Джозефом, София двинулась по переулку к мостовой. В этот ранний час она не могла рассчитывать на услуги Мэтта, но, с другой стороны, в такое время поймать такси — не проблема, и она редко топталась на обочине больше пяти минут.

Клиент дожидался ее не меньше часа. Посмотрел последний танец и ушел, пока София переодевалась. Стоял на улице, пока она болтала с Хелен, забирала у Денни причитавшиеся ей деньги, выслушивала последние неутешительные новости о любовной жизни Сандры…

Малый схватил ее за рукав, его черный пиджак под оранжевым уличным фонарем вылинял до коричневого.

— Можно с вами поговорить?

София вздрогнула, а вместе с ней вздрогнул и ребенок в животе.

— О чем?

— Просто хотел поговорить. О вашей работе.

София не испытывала ни малейшего желания вступать в беседу с чокнутым лохом на темной улице.

— Я уже закончила работу, милый. Иду домой. Не сделать ли тебе то же самое, а?

Он взял ее за руку:

— Я наблюдал за вами.

— Ну конечно, как и все остальные.

Она сделала было шаг, но он удержал ее:

— Нет, не как все.

— Знаю, заметила.

— Я смотрел очень внимательно.

— Понятное дело. За это вы и платите. За то, чтобы смотреть. Внимательно или как угодно. А теперь я предлагаю вам либо вернуться в клуб, где еще полно девушек и хотя бы одна из них обрадуется вашим чаевым, либо понаблюдать, как я сажусь в такси. В любом случае отвали, приятель, я закончила работу и не обязана быть с тобой вежливой.

— По-моему, вы не должны работать. Сейчас. С ребенком.

— О ради бога, можно подумать, меня волнует чье-то мнение. Ступай домой, ладно? — София тряхнула головой, покрепче ухватила свою большую черную сумку и попыталась обогнуть парня, но он только крепче сжал ее руку и развернул к себе, незащищенным животом вперед. — Эй! Отстань! Да пошел ты!

— Вы не должны этим заниматься. Только не сейчас. Это плохо.

Пять острых ногтей впились ему в руку, София вырвалась.

— Послушай, дорогой, сейчас ты ведешь себя плохо. Домогательство и приставание в общественном месте. Я бы на твоем месте остановилась. У дверей клуба дежурит вышибала, я закричу, и он мигом окажется тут. Пяток других сторожей спят на этой улице, я им доплачиваю, и они за меня горой стоят. Им не понравится, как ты себя ведешь. И мне тоже не нравится. Отвали!

С этими словами она толкнула парня, и тот отлетел на проезжую часть. София бросилась бежать. Завидев такси, махнула рукой, и стоило машине затормозить, как она нырнула в салон, предоставив незадачливому поклоннику барахтаться в отходах ночного Сохо. Отъезжая, она обернулась — парень смотрел ей вслед.

К тому времени, когда София добралась до дому, боевой пыл иссяк, ее трясло. Габриэль ждал в прихожей. Очень кстати.

— Где ты был, кретин?

— Здесь.

— И ты не знаешь, что случилось?

— Знаю.

— Тогда почему тебя там не было? Мне тебя не хватало.

— Разве? Ты здорово разобралась с этим парнем. Там полно людей, которые сумели бы тебе помочь, но их помощь не понадобилась. Ты сама отлично справилась.

— Мне была нужна твоя поддержка.

— София, она у тебя была.

— Ага, образно выражаясь! Удобная отговорка, черт возьми! Он напугал меня до смерти. — София швырнула сумку на пол и рухнула на диван. Ответа не последовало. — Выходит, несмотря на всю эту фигню про ангела-хранителя, я не могу рассчитывать на тебя в любой момент, да? Такой урок я должна усвоить из сегодняшней задушевной встречи с придурком? — Габриэль не отзывался. — Ну же?

— София, — вздохнул Габриэль, — моя сила всегда с тобой. Просто иногда ты этого не замечаешь.

— Ты меня успокаиваешь? Уж извини, ангел мой, но не это я хотела от тебя услышать. Черт побери, Габриэль… а казалось, что все у нас с тобой просто замечательно. Ладно, проехали. Я иду спать. Спокойной ночи.

Рассерженная София спала одна. Габриэль дожидался, пока она проснется.

Утром он принес ей завтрак.

— Что ты здесь делаешь?

— Хотел поговорить.

— Разве тебе не нужно быть где-нибудь в другом месте?

— В каком?

— Не знаю. Там, куда ты сматываешься по утрам.

— Я должен быть там, где я нужен. Мне очень жаль, что ты не ощутила моей помощи вчера вечером.

Пожав плечами, София вонзила зубы в поджаренный хлеб.

— Подумаешь! Ты был прав. Я сама справилась, я всегда справляюсь сама. И не дай бог, если я вдруг начну во всем полагаться на тебя, так ведь?

— Думаю, до этого не дойдет, — улыбнулся Габриэль. Он поставил поднос на пол, отнял у Софии тост и поцеловал ее пальцы.

— Отдай! Я есть хочу. И все еще злюсь на тебя.

— Знаю. Поэтому я и хочу с тобой помириться.

София покачала головой, пытаясь сохранять сердитое выражение на лице:

— Ангел в качестве десерта на завтрак? А меня не затошнит от сладкого?

— Не знаю, давай проверим.

Потом она ела остывший тост и рассказывала ему о навязчивом парне:

— Он давно наблюдал за мной, а с тех пор как мы запустили новые номера, просто глаз не спускает. Он мне не нравится.

— Понимаю.

— Не понимаешь ты ничего. Он мне действительно не нравится. У него неприятный вид и взгляд. Зловещий взгляд.

— Зловещий — это, пожалуй, перебор, София.

— Он не хватал тебя за руку на улице посреди ночи.

— Да, но зло тут ни при чем. Здесь слишком легко произносят это слово.

— Здесь? Ты имеешь в виду человеческих людей?

— Да, — улыбнулся Габриэль, — человеческих людей.

— Ладно, тогда скажи, что, по-твоему, зло?

Габриэль слегка поежился, и София крепче обняла его.

— Ну, во всяком случае, это не то, что можно увидеть в чьих-то глазах. Зло больше похоже на черную дыру.

— Как Калькутта? Или как у физиков?

— Как у физиков. Черные дыры засасывают в себя все, это такая бесконечная пустота. Непреходящее ничто.

— Значит, зло — ничто?

— Да, если Бог — все.

— А Бог — это все?

— Ну нет, — засмеялся Габриэль, — тебе не вытянуть из меня вот так запросто все тайны вечности.

— Хорошо, тогда как насчет вечного проклятия, порока, грехов и всех этих разговоров про адов огонь и вонючую серу?

— В том-то и дело, это лишь разговоры, способ придать смысл немыслимому, непостижимому. Но точка отсчета необходима. Надо отличать тьму от света, хаос от порядка. И одно не лучше другого. Нам нужны и свет и тьма, хаос и порядок, чтобы жить и творить.

— Ясно, нам нужны противоположности.

— Но в действительности они не такие уж противоположности.

— Добро и зло не противоположны друг другу? То-то удивятся учителя воскресных школ.

— Не удивятся, если они хорошие учителя. Добро и зло слишком абстрактные понятия, чтобы разводить их по разные стороны. Они скорее переплетаются. Это как с черными дырами, никто до сих пор не понимает, что это такое, физики даже думают, что, возможно, они нам нужны, возможно, они — один из факторов, творящих нашу Вселенную.

Смахивая крошки с простыни, София скептически покачала головой:

— Выходит, добро и зло никакие не противоположности, порядок и хаос одинаково необходимы, и потому вчерашний тип не выродок, а черные дыры — просто прелесть?

— Почему бы и нет. В общем, по-всякому бывает.

— Спорим, при близком знакомстве с такими прелестями о их необходимости как-то забываешь.

— При близком знакомстве с тем парнем или с черной дырой?

— С обоими. Но я имела в виду черную дыру. Когда падаешь в нее, спорим, что она уже не кажется такой уж абстрактной.

Габриэль закрыл глаза.

— Любое падение — это утрата самообладания. И это всегда тяжело.

— Если только не смиряешься с падением.

Он улыбнулся, по-прежнему не открывая глаз: — О да, покорность — извечный выход из положения.

Они заснули поздним солнечным утром, мысли о незнакомце растворились в тепле тел.

Растворились, но не исчезли совсем.

Тридцать пять

Яркая ранняя осень. Тот тип больше не появлялся, не возвращался после ночной разборки на улице, понимая, что София обязательно расскажет о случившемся другим девушкам и вышибалам. Свежий подход к танцу по-прежнему принимался на ура, София радовалась обретенной свободе в рамках, ограниченных скудным пространством, — ежедневной необходимости творить на крошечной сцене, за стеной из света и сигаретного дыма, отделявшей ее от посетителей. К шестому месяцу беременности ее волосы выглядели густыми и блестящими — роскошная грива, как у девушек во французской рекламе или американских сериалах. Тремя неделями позже из Блонди[12] она превратилась в Джейн Рассел[13], и пронзительный приветственный свист сменился чувственным «фью-ю». Но так реагировали только пожилые клиенты. Джентльмены, возможно, и предпочитают блондинок, но простые ребята берут все, что дают. Те же, для кого Литл-Рок — слова из песенки Мэрилин, а вовсе не вотчина Клинтона[14], охотно возьмут все, на что смогут наложить свои скрюченные артритом лапы. А тем более из рук Софии. Из ее мягких ладоней с длинными, тонкими пальцами, с фантастическими ногтями — сказывалась двойная доза кальция — и великолепной кожей, определенно и неподдельно сияющей. В своем последнем и дополненном издании София стала шире и крепче телом. Новые очертания она наполняла содержанием. Как и предсказывалось во всех книжках по материнству, научных статьях и бабушкиных сказках, София брала у природы свое, при том что по-прежнему знала только одну сказочницу — самое себя. Лето сменилось ранней осенью, потихоньку перетекавшей в позднюю.

Влюбленная в Габриэля, София удивилась, когда однажды на рассвете призналась ему в любви, касаясь его неосязаемой кожи. Изумилась сказанному вслух ранним утром.

— Я люблю тебя, Габриэль. — Он улыбнулся в ответ. — Я серьезно. Я правда люблю тебя. Чему ты улыбаешься? Что тут смешного? — Софии хотелось заткнуть себе рот рукой, выловить из воздуха сказанные слова и проглотить их, запихать туда, где они до сих пор хранились. Поздно.

— Ты любишь меня, София. Очень хорошо. И я люблю тебя. Но я люблю тебя раньше, чем ты говоришь об этом.

— Что это значит?

— Это значит, что мне не нужно добавлять «тоже» в конце предложения. Я могу произнести его независимо от тебя.

София открыла Габриэлю правду, а он уже знал о ней, знал прежде, чем она выразила ее словами, потому что он был чутким ангелом, ангелом-зеркалом, и эту правду он почувствовал первым, понял ее первым, успел сжиться с ней.

Разве он мог быть хранителем Софии, если бы не любил ее, не снисходил к ней с нежностью, если бы не умел опускаться до нее, ради нее. Упасть в чужую постель, в чужие объятия, научиться жить с едва осязаемой, фантомной кожей. София черпала силы изнутри, забывая выглянуть наружу.

Затем наступил сезон опавших листьев. Шуршащий урожай громоздился кучами и тут же мягко оседал — приятное время, невыразимо спокойное, оно убаюкивало Софию, и она забывала об опасностях беззаботной дремы. Она покоилась во взаимной любви с Габриэлем, забавлялась с ним в вожделении, в постели, в мыслях. Любила играть в «мы вместе», хотя и понимала, что на самом деле они не вместе, никогда не станут парой. Растущий ребенок подкармливал ее страхи. Ей по-прежнему хотелось спрятаться в надежном месте, за крепкими сплетенными руками. А как иначе. Хотя жизненный опыт твердил ей об абсолютном одиночестве, ей надоело быть одинокой девушкой в неприступном мире. К тому же София не с луны свалилась, ей с детства внушили тягу к поиску партнера. От купания в любви Габриэля ей становилось легче. Она меньше размышляла и лучше чувствовала себя. Как и любая ошалевшая от любви девушка.

А потом, конечно, все зашло слишком далеко — неизбежное явление, ибо только мир бесконечен, не счастье. Время, двигаясь вперед, выдавило Софию из блаженного покоя. Ей было слишком хорошо, чтобы выяснять, куда она движется, и она не заметила, как вляпалась в будущее. Пора перемен настигла ее внезапно. Новые проблемы, новые заботы, никакого покоя, никакого застоя, и даже не надейся на тормоза. Все и всегда движется. Только солнце стоит на месте.

В тридцать недель София бросила работу. Она не хотела уходить. Верно, меняющееся тело пугало ее, она досконально изучила каждый наросший миллиметр, тем не менее снаружи, с виду она не казалось такой уж большой, не выглядела феноменально беременной. Ее нельзя было обозвать бочкой или жирной уткой, ей по-прежнему не уступали место в автобусе, и в любой пренатальной клинике ее беременность сошла бы за пятимесячную. Только на внешнем виде она могла бы продержаться еще несколько недель. Но внешность больше не помогала, София устала изнутри. Выдохлась, отяжелела. Она была потрясена, когда тело перестало подчиняться любому требованию. Пора блаженства кончилась бесповоротно. Теперь София вставала поздно, с трудом продирая сонные глаза; укладывалась спать днем, чтобы продержаться вечер на работе; плелась в клуб и возвращалась домой, в постель, такой же измученной, какой просыпалась. Дорога от автобусной остановки стала непомерно длинной, и София, сама того не замечая, плакала — от усталости. Слезы она не вытирала, ее хватало лишь на то, чтобы переставлять ноги. Она сократила количество выступлений с пяти до четырех, потом до трех, больше изобретала танцы для других, чем танцевала сама. А затем и вовсе ограничилась только заключительным номером. Но и этого было слишком много. София росла снаружи, но ребенок съедал ее изнутри. Энергия иссякла. Софии пришлось уволиться, сил продолжать не осталось. Однако на прощальной вечеринке она оторвалась по полной.

Клуб закрыли рано — в три часа утра; завершили субботний вечер цветистым росчерком — последним танцем Софии, последним шансом собрать чаевые. Сверхприбыли всех и каждого пошли в прощальную складчину для Софии. Девушки отменно потрудились, подстегиваемые предстоящей вечеринкой, выкладывались перед клиентами, чтобы отдать заработанное Софии, при том что каждая отлично ведала о более ценном вложении карманных денег. Стоило последнему посетителю взобраться, спотыкаясь, по лестнице и выйти на улицу, как танцовщицы вымыли бокалы, вытерли столы, зажгли новые свечи, выровняли стулья, откупорили шампанское и веселье началось всерьез. Девушки ради праздника принарядились, а Денни танцевал для них под «Разденем босса догола». Он репетировал с Каролиной по утрам всю неделю, Джозефа и трех других вышибал привлекли в соучастники. Силком затащили, говорили они, но Каролина шепнула, что Джозеф упивался каждой минутой выступления. Софию завалили подарками — для ребенка, для нее лично, для дома и на счастье. Подарками в расчете на скорое возвращение — в виде малюсенького сексуального нижнего белья, одежды, которую София уже и забыла, как надо носить. Ей надавали обещаний — и София не сомневалась, что некоторые будут выполнены; остальные предложения были слишком пьяными, чтобы вспоминать о них на следующий день, а тем паче через полгода, когда ей понадобятся няньки-добровольцы. Но обещания давались от всей души, как и прочие пустые клятвы и признания в вечной любви, — со святой верой в каждое произносимое слово.

Выпивка, смех, танцы. Четверо девушек танцевали по-настоящему. София, Хелен, Сандра, Каролина танцевали для себя, резвились и веселились. Впрочем, так было всегда, независимо от того, для кого они танцевали, но сейчас они были свободнее, чем когда-либо. Танцевали друг для друга. Я показываю, ты повторяешь, следи за мной, а потом давай сама, а потом она, и снова мы, и опять я. Танцевали то, чем для них танец был изначально, прежде чем он стал работой, прежде чем стал карьерой. Когда движение было самым главным. Когда еще и в помине не было стертых в кровь пальцев, растянутых связок, аплодирующей публики и довольных клиентов — лишь собственное удовольствие. Танцевали так, словно тело участвовало в игре, в одной большой игре. Двигались на виду у завороженных соглядатаев и не обращали на них внимания, не смотрелись ни в чьи глаза, только в свои. Танец ради радости танца, райский танец, никаких уловок, целиком здесь, в вихре, удерживая время в пространстве, покуда музыка терпит, и без передышки, пока не кончится то, ради чего стоит продолжать. Четверка наконец устала. Одна за другой девушки повалилась на стулья, оставив Софию одну. Сольный танец, неподвижный танец — и все же танец. София длит мгновение — украшение мелодии — и валится на пол под убывающий ритм, умирающий ритм, еле живая.

Потом слезы, поцелуи, смех, Джозефа рвет — он перебрал водки, но он все равно обещает не оставлять Софию в беде; Сандра рыдает над последней серией своей любви, в которой вожделенная натуралка опять ее бросает; Хелен отваливает домой к спящим детям и усыпительному наркотику; Денни и Каролина клянутся друг другу в вечной пьяной страсти. Наконец все взбираются по темной лестнице и каждый вываливается в свой собственный рассвет. София до сих пор точно не знает, с какой стороны встает ее солнце.

Поздней ночью или почти днем София махнула таксисту Мэтту и попыталась впервые в жизни завести с ним беседу.

— Привет, Мэтт.

Если он и удивился ее смелости, то виду не подал. Мэтт глянул на Софию в полуоткрытое окошко и промолчал, кивая головой в такт Джиму Кройсу.

София запихнула подарки и пакеты на заднее сиденье, потом уселась сама.

— Крауч-Энд, пожалуйста, Вест-Хилл… ну да ты знаешь.

Пожатием плеч Мэтт выразил согласие, завел машину, и они поехали.

Ни один из них не заметил молодого человека, наблюдавшего из темного угла, как они отъезжают.

Устроившись среди пакетов и надорванных подарочных оберток, София сообщила:

— Сегодня — мой последний день на работе.

Мэтт не сводил глаз с дороги, игнорируя попытки Софии поймать его взгляд в зеркале.

— Я беременна. Потому и ушла с работы. Не могу больше танцевать. По крайней мере, пока не рожу. Впрочем, скоро обратно вернусь.

Мэтт переключил передачу, увеличив скорость.

София выждала пять минут и попыталась снова:

— Извини, мы обычно не разговариваем, мне никогда и не хотелось поговорить. То есть не то чтобы совсем никогда, но не после смены — точно. Но сегодня я немного взволнована, и, наверное, мне грустно оттого, что все кончилось. Моя работа. На время. И когда она возобновится, хрен знает. Вот уж не думала, что этот день наступит. Не верила, что наступит. — София посмотрела в окно, мимо проносился Риджентс-парк. — Ну… в общем, Мэтт, я ухожу. И больше тебя не увижу. Некоторое время. Да?

Мэтт молча включил радиосвязь, по которой диспетчер передал ему заказ — Мусвелл-Хилл. София откинулась на спинку сиденья, не зная, то ли аплодировать упорству с которым он следует установленному обычаю, то ли злиться на его нежелание хотя бы раз нарушить обет молчания. К тому времени, когда он высадил ее, София решила, что Мэтт прав, а она повела себя как идиотка, норовя его разговорить. Она чувствовала себя страшно неловко, но Мэтта нельзя было не поздравить с несгибаемой стойкостью, с которой он следовал собственным правилам.

Получив квитанцию, София протянула ему двадцать фунтов чаевых:

— Мы ведь в последний раз видимся, да?

Мэтт помотал головой и медленно тронулся с места.

София просунула руку в окошко, ее голос зазвучал настойчивее, слишком громко для раннего утра:

— И потом, мне стыдно за то, что я пыталась с тобой поговорить.

Мэтт притормозил, взял бумажку и, свернув, сунул в карман рубашки. Кивнул, улыбнулся и поехал прочь. София слышала, как он подпевает Джиму, пока его машина не свернула за угол.

Тридцать шесть

Бросив работу, первую неделю София чувствовала себя нормально. Не замечательно, но и не очень плохо. Привыкала к безделью, приспосабливалась к свободным вечерам. Смотрела телевизор — до и после полуночи. Солнце теперь будило ее, а не укладывало спать. София чистила ящики стола и гардероб, выкидывала старые бумажки, неношеную одежду — освобождала место для вещей, которые теперь придется купить. Если только она заставит себя пойти в магазин. А лучше заказать по каталогу «Будущая мать». Или, самое заманчивое, взять настойчиво предлагаемые Бет одежки, в которые ее дети уже не влезали. Двойняшки росли с ошеломляющей скоростью, и минималистская красота просторной родительской спальни была жестоко изуродована двойными рядами испачканных в молоке распашонок, двумя сумками для транспортировки младенцев и шикарным набором миниатюрных вещичек от-кутюр, ставших ненужными. Бет смирилась с тем, что два маленьких человечка свели на нет попытку привнести порядок в ее хаотическую жизнь, но следы канувших в небытие дней ее сильно раздражали. София сообразила, что магазинный кошмар ей еще долго не грозит, по крайней мере, окунаться в него ради детской одежды ей в ближайшее время не придется. В отличие от советов, как правильно загорать — прикрыв соски и помня о демаркационной линии, отделяющей живот от лобка, — гнездование не значилось в учебниках, по которым она познавала мир.

Что касается ее собственных потребностей, то София не очень понимала, в чем они состоят. В последние годы у нее не находилось времени, чтобы их сформулировать. С тех пор, как ее обязали посещать маленькую комнату в конце запертого белого коридора. И по правде говоря, того экскурса в ее развитие ей хватило. На очень долгое время. София сознательно занимала себя чем-нибудь, пытаясь разогнать страхи, порожденные воображением. Если им дать шанс, они размножатся со страшной скоростью. Но сейчас ей было о чем поразмыслить, когда она лежала на диване и с тревогой думала о будущем, одновременно пытаясь потушить вопросы о ребенке, горевшие в ее мозгу. Хотя София верила, что Габриэль — ангел, и верила в странность своей беременности, поскольку та была бесспорным фактом, представить себе, кем будет ее ребенок, София не могла. Она не умела такое вообразить, не могла превозмочь внутреннее сопротивление. Даже на сносях София изо всех сил отмахивалась от самой главной проблемы — каким будет ребенок-Мессия.

Габриэль, как обычно, являлся каждый вечер, оставался до раннего утра, иногда завтракал, но чаще уходил, когда София еще спала. Теперь, когда они проводили вечера вместе, их беседы выходили далеко за рамки секса и будущего ребенка. Однако не настолько далеко, как хотелось бы Софии.

— Где ты бываешь?

— Когда?

— Когда тебя здесь нет, по утрам.

— Хочешь еще кофе?

— Хочу, конечно. Но и твой ответ хочу услышать, — крикнула София вслед Габриэлю, который, взяв чашку, отправился на кухню. Минут десять она ждала его возвращения, потом выбралась из кровати. На кухне закипал свежий кофе, тост был намазан маслом, но Габриэля след простыл.

На следующий вечер она попробовала еще раз:

— Почему ты не говоришь мне, куда уходишь?

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь? Тебе что, запрещают?

— На какой из вопросов мне отвечать?

— На все!

— На все не могу. Я могу отвечать только на вопросы, связанные лично с тобой.

— Это связано со мной. То место, куда ты уходишь, связано со мной.

— С чего ты взяла?

На кончике языка у Софии вертелось: «С того, что ты мой», но она промолчала. Габриэль глянул на нее так, будто понял, что она хотела сказать, а она поняла, что правильно сделала, прикусив язык Не хватало только услыхать, как Габриэль ее опровергает. Она устало вздохнула:

— Ладно, если не хочешь, не будем об этом.

Перевернулась на другой бок и устроилась поудобнее. Она редко чувствовала себя уютно без Габриэля, у его спины в качестве подпорки отдыхало ее измученное тело.

Два дня спустя, когда они лежали на полу в гостиной, Габриэль решил ответить на ее вопрос.

— Я ухожу, потому что так надо.

— Что?

— Я ухожу по утрам, потому что так надо. Нельзя, чтобы ты слишком зависела от меня.

— Пошел ты! Я от тебя не завишу. Я ни от кого не завишу!

— Верно, но если бы я постоянно был здесь…

— Фигня.

— София, это нормально. О сдвинутости речь не идет. Было бы хуже, если бы ты не зависела от меня совсем. Все мы стараемся опереться на тех, кто рядом.

София пожала плечами:

— Может быть. А вдруг я начну злиться оттого, что ты тут все время вертишься, начну отгораживаться от тебя? Как тебе такой вариант?

Габриэль улыбнулся:

— Я его учел.

— Ну и?..

— Вот поэтому и ухожу.

София сдерживалась, сколько могла, но в конце концов задала вопрос, обжигавший ей рот:

— Хорошо, и куда же ты уходишь?

Габриэль покачал головой.

— Ладно, попробую по-другому: ты уходишь к кому-то еще?

— Ты действительно об этом беспокоишься?

— О том, не торопишься ли ты к другой женщине? О том, значу ли я для тебя больше, чем кто-либо? Конечно, беспокоюсь.

Габриэль потер глаза, одной рукой легко, словно снимая паутину, провел по ее животу, другой прикоснулся к ее губам.

— София, ты значишь для меня очень много. В этом все дело.

Это признание не слишком обнадеживало, но все лучше, чем ничего. София достаточно хорошо знала Габриэля, чтобы понимать: большего от него не добиться. Если Габриэль и не разрешал теснившихся в ее голове загадок, своим присутствием он хотя бы рассеивал полчища страхов. София старалась бодрствовать вместе с ним допоздна, чтобы подольше поспать утром и сократить время, которое надо убить. Короткое время, но все равно очень долгое для Софии. Она пробовала гулять в парке, но там было слишком много беснующихся дошкольников и их оголтелых мамаш, и сколько бы ее ни спрашивали, какой срок и кого она родит, сколько бы ни восклицали: «Разве это не прекрасно, удивительно и потрясающе», София не могла себя заставить включиться в материнский треп. Она не усматривала ничего общего между собой и этими мамашами. Разумеется, она понимала, что не всякая из них — сладкая домохозяюшка, притормозившая успешную карьеру на годик-другой, предоставив любящему мужу таскать в дом низкокалорийный бекон, а родственникам с обеих сторон навещать ее по поводу и без повода, но в разные дни. Прогуливаясь по паркам Крауч-Энда, София уверяла себя, что ее стереотипы семейной жизни сильно утрированы. Но даже если одна-две женщины (а согласно статистике — и все шесть) из десяти мамаш и находились в сходной с ней ситуации, вряд ли хотя бы одна из них собиралась родить Мессию. Софии и раньше бывало одиноко, теперь же она проводила дни в полном и законченном одиночестве. И насмешливые наблюдения за прикинутыми яппи, спешащими на ланч в модные клубы, это одиночество не умаляли. София решила завязать с парками. Польза свежего воздуха было явно преувеличена, к тому же она не любила осень.

Однако соседи были убеждены, что ей нельзя оставаться одной. Порвавшие с гравитацией приглашения от Джеймса и Марты так и порхали вверх по ступенькам. Парочка мечтала устроить Софии овацию за то, что она бросила «эту работу». Их заботливое внимание не сулило веселья за столом, тем не менее София уступила, согласившись пообедать с соседями в надежде, что потом они оставят ее в покое. Обед потребовал от нее неимоверных затрат энергии, и желанного облегчения не наступило. Весь вечер ей приходилось избегать многозначительных взглядов Марты, ее поднятых бровей и попыток затащить на кухню, чтобы «между нами, девочками» обсудить Габриэля. И когда, преодолев лестничный пролет, София наконец вернулась к себе, ей хотелось только одного — рухнуть в постель и пролежать неделю не шевелясь, не включая даже свет. Правда, накормили ее превосходно. Несмотря на навязчивое внимание Марты, в кулинарном таланте ей нельзя было отказать. Марта приготовила отличный ужин по впечатляющей библиотечке изысканных ресторанных пособий. К сожалению, подтекст вечера вызвал у Софии несварение желудка. А может, ребенок тоже устал от необходимости прятать Габриэля и отыгрался на Софии. Как бы то ни было, но София решила, что уж лучше оставаться одной, чем объясняться с новой пассией экс-любовника и местным соцработником в одном лице. И уж тем более София не желала усугублять тревогу Марты относительно ее собственного психического здоровья. Пусть Марта сама разбирается со своими видениями, София же на публике будет и впредь стойко игнорировать ангелов.

На вторую неделю безделья свободное время начало ее раздражать, а покидать квартиру даже ради мелких покупок становилось день ото дня все тяжелее. Через три недели София чувствовала не только тяжесть ребенка. Спертый воздух в квартире давил ей на кожу, стоило ей проснуться. Она шла в туалет, потом снова зарывалась в одеяла — до самого вечера, пока не приходил Габриэль, слегка разгоняя густую синеву своим свечением. Но во тьме, окутавшей Софию, свечение Габриэля с каждым днем ослабевало. Закончилась третья неделя с тех пор, как София ушла с работы, наступила четвертая, и София перевалила за восьмой месяц беременности. Время встало перед ней глухой стеной.

Осень была на исходе. Деревья за автобусной станцией, миновав оранжево-желтую фазу, ежечасно избавлялись от урожайной листвы, засоряя канавы и водостоки, сужая тропинку перед домом. Скользкие дорожки — еще одна причина не выходить на улицу. Таких причин у Софии набралось немало: кратковременные ливни, ночи, приближенные переходом на зимнее время, люди с остроконечными зонтиками и ветер, что сводит ее с ума, вороша волосы, отросшие до плеч. София не могла заставить себя сходить в парикмахерскую. Она вообще не могла себя заставить куда-либо сходить и состригала клочья волос, когда они уж слишком донимали ее, а по вечерам старалась не замечать тревоги, с которой на нее смотрел Габриэль. Не замечать удобнее всего во время секса с закрытыми глазами. Но Габриэль, как ему ни нравилось заниматься любовью, не собирался оставаться в тени. Ему надо было делать свою работу.

— Я беспокоюсь за тебя.

— Я тоже.

— Ты тоже?

— Да. Я беспокоюсь о том, как буду оплачивать зимой счета за газ. Беспокоюсь о пеленках — перспектива похода в магазин вгоняет меня в панику, как и мысль о предстоящих тратах. А еще беспокоюсь о том, что соседи осатанеют от детских воплей.

— У тебя достаточно сбережений, Денни дал тебе купонов на детские шмотки на несколько сотен фунтов, и тебе наплевать на соседей. Да и соседи у тебя — Марта и Джеймс.

— Ладно, тогда меня беспокоит то, что я не выхожу на улицу.

— Врешь. Ты просто не хочешь выходить. Ты уволилась почти месяц назад. Могла бы развлекаться ночи напролет, а вместо этого только пять раз выходила из дому.

— Я заходила к Бет…

— …за одеждой.

— Ну и что? Я же выходила.

— Ты посидела у нее с полчаса, отказалась от чашки чая, отказалась разговаривать с ней про ребенка, про меня…

— Шпионишь, да?

— Называй это как хочешь. Когда Бет завела речь о твоей депрессии, ты сделала вид, что не понимаешь.

— Нет у меня никакой депрессии.

— Правда?

— Конечно, я несчастлива из-за того, что происходит. Но это не та депрессия, о которой надо беседовать с психотерапевтом.

— Но Бет твоя подруга.

— У нее двое непрерывно орущих детей, они высасывают из нее все силы. Ей только меня не хватало.

— Значит, поэтому ты смылась, как только проснулись близнецы?

София закрыла глаза.

— Очень скоро я наслушаюсь детского плача под самую завязку. Их рев — это было уже лишнее.

— Ладно, чем ты еще занималась, не считая телевизора и сна?

— Страстной любовью с тобой, — огрызнулась София.

— Я в курсе, я при этом присутствовал.

— Похоже, ты всюду присутствуешь.

— Работа такая. Еще что-нибудь? Где-нибудь была? Кого-нибудь видела?

— Обедала с соседями.

— Для этого не надо было выходить из дома.

— Габриэль, мне нужно время, чтобы привыкнуть, ясно? Я не бездельничаю, я пытаюсь жить дальше. Мне не нужно свободное время, мне не нравится, когда мое тело простаивает, я не хочу просто торчать здесь целыми днями.

— Так почему же ты не выходишь на улицу?

София стряхнула его руку с плеча.

— Этого мне тоже не хочется.

Габриэль не собирался сдаваться.

— Бет звонила несколько раз, ты ей перезвонила?

— Ты прослушивал мой автоответчик?

— Да. Так перезвонила?

— Нет.

— А Сандре?

— Нет.

— Маме?

— Угадай с трех раз.

Габриэль обхватил голову руками и горестно дернул себя за волосы.

— Ты вредишь себе. Послушай, я понимаю, как тебе страшно…

— Нет. Ты даже не представляешь, как мне страшно.

— Тогда расскажи.

— Не могу. Это слишком… близко, слишком огромно.

— Что огромно?

— Роды, ребенок. Ума не приложу, что я буду с ним делать.

— Все справляются, и ты справишься.

София уставилась на него:

— Но не все рожают Владыку Мира.

— Да. Хорошо. Возражение принимается. Значит, ты…

— Поверила тебе? Наверное. Не знаю. Но если я поверю, то мне будет еще страшнее. Как, черт возьми, воспитывают Мессию?

— Это прежде всего ребенок, София. Просто воспитывай ребенка.

— Ну, в таком случае, — вздохнула София, — беспокоиться не о чем, правда? Я буду продолжать жить нормально, да?

— Да, но ты ведь не живешь нормально. Ты прячешься тут и ничего не делаешь. Конечно, тебе скучно, ты привыкла работать пять ночей в неделю и развлекаться в остальное время. Я прекрасно понимаю, тебе нужно время освоиться. Наверное, впервые за несколько лет у тебя появилась возможность поразмыслить над тем, что с тобой происходит. Но нельзя же сидеть дома целыми днями. Надо выходить. Когда ты в последний раз ходила в магазин? Молока нет, хлеба нет, мыла в ванной тоже нет… Ну разве так можно?

— Кто тебе мешает сходить в магазин, если тебе кажется, что чего-то не хватает?

— Уже ходил. Я хочу, чтобы ты это сделала.

— Отстань, Габриэль. Тоже мне психотерапевт нашелся.

— Ты прячешься в своей скорлупе, София.

— Мне есть от чего прятаться.

— Но ты не ешь, ты не спишь как положено. Следить за собой совсем перестала. Зачем же поддаваться депрессии?

— Ты думаешь, я поддаюсь? — перешла в контрнаступление София. — Думаешь, мне хочется чувствовать себя паршиво? Я что, по-твоему, нарочно решила спать днем по двенадцать часов, а потом страдать из-за того, что полночи не могу уснуть? Думаешь, я получаю огромное удовольствие от того, что боюсь выйти за порог?

— Нет, конечно, я так не думаю. Я просто беспокоюсь.

— Я тоже. Но ничего не могу с этим поделать. Я не знаю, как переключиться. Не знаю, как избавиться от тяжести, которую я чувствую, — нет, даже не чувствую. Я вообще стараюсь поменьше чувствовать, потому что, когда начинаю прислушиваться к себе, пугаюсь до смерти. Я не знаю, как выпутаться из этого. И никогда не знала, всегда рассчитывала на других людей, которые меня выведут. Только на этот раз я не могу даже сказать всей правды, почему я оказалась в таком состоянии. Я запуталась, Габриэль.

София встала и крепко обняла себя, ногти впились в предплечья, боль принесла облегчение.

Ответ Габриэля ее разочаровал:

— Я знаю, что ты чувствуешь себя ужасно. Но ведь есть еще ребенок. Подумай о нем.

София устало опустила руки, покачала головой и направилась к двери спальни.

— В другой раз не берите чокнутую на роль Матери, ладно? Тебе пора, Габриэль.

Весь другой день она пролежала под одеялом при задернутых шторах.

Тридцать семь

До сих пор беременная София старалась не думать о практических сторонах своего положения, о том, чего не избежать, — родах, уходе за младенцем. Эти мысли, как и сомнения насчет Мессии, она старалась выпихнуть из головы, стоило им туда проскользнуть. Но дольше игнорировать приближавшееся на всех парах будущее стало невозможно. София физически разрослась. Даже слишком. Первые несколько месяцев ей нравилось чувствовать себя большой, ей казалось, что она выросла не только телом, но и душой. Теперь же неумолимая перспектива родов давила на нее ежеминутно, а попытки забыться в обморочном сне разочаровывали — большую часть ночи она лежала с открытыми глазами. Она не могла спать, хоть и не вылезала из постели. В придачу к боязни нежеланного материнства и обычным фокусам тяжкой депрессии София начала бояться за ребенка. Что, если не все в порядке? Что, если роды будут такими же жуткими, как показывают по телевизору? А вдруг Габриэль ошибся, и ребенок не защищен, и ее невоздержанность навредила ему, несмотря на все ангельские заверения в обратном? Ночи, проводимые в тишине и тепле, рядом с неосязаемым Габриэлем, приносили покой — относительный.

София понимала, что, несмотря на обещания Габриэля заботиться и помогать, ей придется пройти этот путь одной. Ей рожать, ей воспитывать — делать все, что полагается. К несчастью, сейчас она ничего не могла делать. София не отвечала на звонки, из дома, даже за самым необходимым, не выходила. Она погрязла в одиночестве, ненавидела всякого, кто пытался ее одиночество потревожить, и не знала, как выбраться из тьмы, в которой пряталась. Возможности расслабиться посредством химии она тоже лишилась: от алкоголя ее рвало, а тощий запас кокаина давно иссяк. На крайний случай оставалась марихуана, всегда водившаяся у Джеймса, но обратиться к нему означало притвориться нормальной и вести вымученную беседу. На что она была больше не способна. В день, когда София бросила работу, все казалось возможным. Теперь — наоборот: все казалось неподъемно тяжелым, огромным и слишком реальным. О традиционном укладе жизни София никогда не мечтала, но и становиться матерью-одиночкой не входило в ее планы. Впрочем, теперь о планах можно было забыть — что случится, то и случится. К тому же что-то менять София была не в силах. Ей еле-еле хватало энергии на то, чтобы прятаться в темноте.

София готовилась прятаться под одеялом, пока за ней не придут. Ангелы или врачи — без разницы, и те и другие будут в ослепительно белом. Разгулявшаяся депрессия отказывала ей даже в кратковременном сонном забытьи. София не спала до трех часов ночи и тихо плакала, не обращая внимания на Габриэля, лежавшего на другом краю кровати. Холодной тьме она предпочитала теперь тяжелую синь. Отказ от личной ответственности воспринимала как разновидность свободы. Темная синева окутывала ее лицо и кожу, залезала в рот и носоглотку, София вдыхала ее, приветствуя плотный вакуум, заполнявший и тело, и душу. Она не сопротивлялась этой мгле просто потому, что чувствовала себя слишком тяжелой, усталой и напуганной, чтобы сдерживать ее наступление. Поражение казалось ей единственным путем к свободе.

Три дня она пролежала в синей тьме, не отвечая на вопросы Габриэля, не реагируя на его неосязаемые касания, игнорируя сообщения, переполнявшие автоответчик, отказываясь открывать Джеймсу дверь. Из кровати она выбиралась только затем, чтобы выпить воды из-под крана и пожевать питы. Три упаковки этих лепешек — все, что осталось в доме из пищи, но выходить за более вкусной едой София и не думала. София была уже по ту сторону ужаса, превратившись в маленькую потерявшуюся девочку. Роды она не могла отменить, но так и не уразумела, кого и зачем рожает. Не верить Габриэлю не было причин, но смысла в его словах она тоже не находила. София возвращалась в бессмыслицу.

Она уже почти заперлась в холодном белом коридоре за железными дверьми — пусть кто-нибудь другой занимается ее проблемами, — как вдруг ее пронзило острие боли, свет брызнул в лицо и гладкая поверхность удушающего отчаяния треснула влажной раной. За последние несколько дней София не произнесла ни слова и теперь удивилась, когда в сухом горле запершило и крик разорвал тьму комнаты. У Софии начались схватки — с места в карьер. Вызвать медсестру, ехать в больницу было уже поздно. Впрочем, еще неизвестно, как бы ее там приняли. На занятия для будущих матерей София не ходила, к тому же пропустила несколько предродовых консультаций, потому что не могла превозмочь себя и счастливо улыбаться патронажной сестре. Ей не хотелось готовиться к тому, чего она не понимала.

Воды отошли ливнем, не похожим на слабенькую струйку Бет, и сразу же боль поднялась на отметку выше. Ничего общего с постепенным и плавным усилением боли в четкие промежутки времени, про которое писали журналы для родителей, через силу прочитанные Софией, пока она сидела в приемной у врача. И на медленное раскрытие матки, каким его показывают по телевизору в многочисленных документальных шоу, это тоже мало походило. Прежде Софии рожать не доводилось, и она не знала, чего ждать, но была уверена, что скоро все закончится. Очень скоро. В перерывах между резкими вдохами и выдохами, втягивая воздух и чуть уменьшая боль, она попыталась донести до Габриэля, что происходит. Излишние старания. Габриэль переживал вместе с ней, корчась в муках на другом конце кровати. Он побледнел, насколько такое вообще возможно при его темной коже, в отчаянии схватился за живот и стиснул зубы, сдерживая вопль.

— Что с тобой, Габриэль?

— Больно.

— Мне — да, но почему тебе?

— Не знаю… В прошлый раз… я… не чувствовал… боли…

— Правда? Ты никогда прежде не чувствовал боли?

— Нет… Все было по-другому… Меня с ней не было, — выдавил Габриэль.

— А разве ты не должен все время находиться при подопечной?

— Должен, но дело не в этом… Тогда между нами… ничего не было… Боже… Не было…

— Любви?

Габриэль закивал и, слегка очухавшись, глянул в глаза Софии:

— Ничего не было. Никогда не испытывал боли. Никогда не был влюблен.

София, которую грубые физические ощущения окончательно и бесповоротно вернули к жизни, отвлеклась на минуту от стонов и корчей и рассмеялась Габриэлю в лицо, развеселившись впервые за много дней:

— Такая вот хренотень, милый мой. Добро пожаловать в реальный мир.

Они поцеловались. А потом закричали. И застонали.

В двухминутной паузе между приступами София предложила Габриэлю вызвать «скорую».

— Не могу.

— Это еще почему? Тебе, может, и больно, радость моя, но рожаю все-таки я.

— Не могу. Они меня не услышат. Мой голос для них неразличим.

— А… Точно. О боже, опять началось…

Пережив очередную схватку, София вылезла из кровати, дотащилась до гостиной и сняла трубку. Но телефон молчал как убитый.

— Сволочи, уроды долбаные!

Вместо сигнала на линии София услышала стук в дверь и голос Марты:

— София, это я! Ты в порядке? Помощь нужна? Ты рожаешь? София!

София отперла дверь, запустила соседку и проговорила, тяжело дыша:

— Ребенок уже на подходе, а телефон молчит.

— Знаю. Вчера что-то чинили тут перед домом. У них всегда одно и то же: кому-то линию починят, а тебе испортят.

— Но как же…

— Не волнуйся, мы придумали, как поступить.

— Кто это «мы»?

— Джеймс ждет у телефона-автомата. Мы договорились, что, если тебе нужна «скорая», я махну ему из окна.

В дверях появился Габриэль. Как ни странно, он выглядел еще хуже, чем София.

— Давай скорее. София уже рожает.

Если Марта и удивилась, увидев Гэбриэля, то виду не подала. Она держалась спокойно, как и подобает профессионалу, подала сигнал Джеймсу, потом усадила Софию в кресло.

— Я вижу вас не особенно четко, да и слышу плохо, — обратилась она к Габриэлю. — Наверное, в данный момент вы расходуете энергию на что-то другое. Я вижу, что вы испытываете боль, сопереживая Софии. По-моему, это здорово.

София начала было объяснять, но Марта перебила ее:

— Сосредоточься на дыхании, — кажется, так советуют акушерки. — Марта повернулась к Габриэлю: — Послушайте, я не знаю, когда приедет «скорая» и сколько времени осталось до появления малыша… — Она взглянула на Софию, которая сползла с кресла и прижалась к его спинке в попытке обрести более крепкую опору. — Дело в том, что Джеймс будет здесь через минуту. Как я понимаю, ему не следует про вас знать?

Габриэль кивнул. Он разрывался между необходимостью помочь Софии, собственной болью и изумлением от того, что приходится общаться с Мартой, продолжавшей говорить, укладывая в сумочку ключи Софии и ее кошелек:

— Конечно, я тоже не вполне понимаю, что происходит, но Джеймс напрочь лишен паранормальных способностей. Он ведь вас не увидит, да?

— М-м, нет. Вряд ли.

— Отлично, я так и думала. Просто я боялась вас обидеть, не познакомив с Джеймсом. Понимаю, что вам больно, и не хочу показаться грубой, но нам надо в первую очередь позаботиться о Софии, правда?

София собралась было заметить, что сейчас не до тонкостей этикета, она, между прочим, тут рожает. Ей было плевать, разговаривает ли Марта с Габриэлем, игнорирует или просто проходит сквозь него. Ей было слишком больно, чтобы заботиться о деликатном обхождении с ее ангелом-хранителем. И далась ему эта бесполезная способность сопереживать! Но в тот момент, когда она открыла рот, чтобы вправить Марте мозги, мощная волна боли сразила ее, и София безошибочно угадала: пора тужиться.

Через десять минут приехала «скорая», и они едва поспели в больницу. Мест в родильном отделении не оказалось. Софии было все равно, она могла бы родить прямо в машине на автостоянке, если бы это зависело от нее, но ее вынудили подождать, пока они не попадут в здание. Ребенок появился на свет в лифте, между шестым и седьмым этажом, прямо на каталке, на которую ее уложили. София чуть не сломала Марте руку, вцепившись в нее, а Габриэль скрючился в углу лифта подальше от всех, но так, чтобы София могла его видеть. Ей было на что посмотреть: вытаращенные глаза едва не вылезали из орбит.

Джеймс запер обе квартиры и последовал за «скорой» на такси, попутно разбудив по мобильнику друзей и знакомых. Водитель, ехавший с бешеной скоростью, отказался от чаевых:

— Не, парень. Тебе, молодому отцу, денежки еще понадобятся, уж поверь.

Джеймс спорить не стал. Возможно, водитель был не так уж далек от истины. Расплатившись, Джеймс вышел из машины — в пять утра, в начале зимнего дня. Небо было удивительно чистым для Лондона. На востоке Джеймс заметил поразительно яркую звезду. Подивившись ее чистому сиянию, он развернулся и двинул в здание больницы, его ждали неотложные дела — позвонить всем, кому надо.

Когда Джеймс повернулся, звезда тоже сдвинулась с места. На ее ярко-белом фоне мерцал красный огонек Звезда плыла на юг — сегодня она первой прибудет в аэропорт Гатвик.

Тридцать восемь

Сын Софии весил чуть больше семи фунтов. Он появился на пару недель раньше срока, потому был небольшим, но вполне здоровым. Родившись, мальчик не переставал плакать, кричать, выть и хныкать. Унять его не удавалось, пока Софию не оставили одну и не задвинули шторки вокруг ее кровати. Тогда она протянула младенца Габриэлю. Ребенок улыбнулся и перестал плакать. Он походил на Габриэля — смешение рас, смешение стилей. Темная кожа, копна черных кудряшек и большие голубые глаза, как у Софии в детстве, но миндалевидной формы.

София смотрела на Габриэля, державшего притихшего ребенка.

— Значит, там, наверху, решили, что девочка не справится?

— С чем?

— Со всем, с чем ему предстоит справиться. Этому мальчику.

— И что?

— Я просто подумала, что могли бы на этот раз рискнуть и поставить на девочку.

Габриэль глянул на ребенка, потом на Софию.

— А, понял. Но ведь ты же сделала это, стала матерью. Вопреки всему. Разве это не отклонение от традиций?

— В общем, да, но я ведь само совершенство, ты сам говорил.

— Верно. А мир — нет. Люди еще не скоро научатся слушать девочек.

София пожала плечами:

— Да я и не против. У мальчиков одежки круче. И наверное, с сыном мне легче будет управиться.

Она взяла ребенка на руки, внимательно посмотрела на его личико, на мутные глазки и улыбнулась.

— Я никогда не пыталась представить, на кого он будет похож. Точнее, — поправилась София, — я вообще не думала о нем, если не считать страха перед родами. Ну и… — София перешла на шепот, — его божественного происхождения. Мне казалось, что когда он появится, если будет здоровым и все такое, то все получится само собой. Ну, то есть он сам о себе позаботится. Я думала: вот рожу и типа моя работа сделана. По крайней мере, что там дальше будет, я как-то себе плохо представляла. Мне хватало заморочек со всем остальным, про то, что там потом, я даже не задумывалась. Скажи, я, наверное, дура?

— Нет. Даже те, кто забеременел по собственному желанию, иногда забывают, что в конечном счете с ребенком приходится жить каждый день. А ты и вовсе ничего не планировала.

— А я о чем тебе восемь месяцев подряд талдычила! — София погладила мягкий пушок на голове младенца. — Столько суеты, а он — всего лишь маленький ребенок.

— Точно, — подхватил Габриэль. — Всего лишь ребенок.

— Пока.

— Да. Как ты его назовешь?

София закатила глаза:

— Ой, я не знаю. Как мне следует его назвать? Может, Эммануил?

Габриэль покачал головой:

— Нет. Это слишком даже для Крауч-Энда.

— Можно притвориться, что он вроде какого-нибудь латиноамериканского паренька из сериала «Нью-Йоркская полиция», и назвать его Иисус, только произносить по-испански: Хесус.

— Очень уж откровенно.

— Пожалуй, да и на неприятности можно нарваться. — София поцеловала ручонку младенца. — Мне нравится имя Габриэль.

— София, умоляю! Белая мать-одиночка, ребенок смешанных кровей, отец даже на выходные его не забирает, — да его в школе будут все время дразнить Гей-бриэлем!

— Белая мать-одиночка и к тому же стриптизерша, не забывай. Ладно. Как я его ни назову, его все равно будут дразнить. От этого ни один ребенок не застрахован. Ему бы лучше с детства уметь постоять за себя. Потом, мы ведь не знаем — он может и геем оказаться.

— Может, — кивнул Габриэль.

София откинулась на кровать и крепко прижала ребенка к себе.

— Ты действительно не знаешь, что с ним случится?

— Нет, не знаю. Но уверен, что все будет в порядке.

— Ей ты то же самое говорил?

— Кому?

— Предыдущей матери.

— Она не спрашивала.

— Еще бы.

София закрыла глаза. Ей очень хотелось надеяться, что Габриэль говорит правду.

Она заснула. Габриэль и младенец разглядывали друг друга.

Первый день своей жизни маленький Габриэль провел в больнице. Софию не выпустили домой, поскольку ребенок родился раньше срока, а София сказала врачам, что живет одна. Посещения были официально запрещены, но к Софии потянулся непересыхающий ручеек визитеров. Уговаривая персонал пропустить их, гости особенно напирали на одинокий статус роженицы. К тому же некая невидимая субстанция, оставленная Габриэлем, отбывшим по своим делам, смягчала сердца медработников. Бет с двойняшками, пристегнутыми спереди и сзади (Пит вкалывал на срочной работе), зашла по пути на консультацию для амбулаторных пациентов, проходившую в другом крыле больницы.

— Ну и как ты себя чувствуешь?

— Не знаю. Странно, но лучше, чем вчера. Мне кажется, что роды подействовали как электрошок, только не на мозги, а на тело.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня больше нет депрессии. Я потрясена, удивлена — ребенком, самим его присутствием и тем, что оно для меня значит.

— Выходит, с депрессией покончено?

— Да.

— Может, тебе тоскливо?

София замотала головой:

— Не думаю. Нет, правда. Я устала, и тело немного болит, — вернее, на самом деле дико болит, но я в порядке. Странно, но, по-моему, я изменилась.

Бет подавила зевок и стерла молочную отрыжку со своего плеча.

— Только не говори, что чувствуешь себя наконец состоявшейся. Я этого не вынесу.

— И не скажу. Я и до того чувствовала себя состоявшейся. До депрессии уж точно. Месяца до седьмого я испытывала такие ощущения, о которых раньше и не подозревала. Мне нравилось расти. С самого детства я не могла понять свое тело. Я боролась с ним, шпыняла, уродовала «ради искусства». А когда забеременела, бороться с ним уже не было смысла. И я научилась его любить.

— Вот и хорошо.

— Наверное. Я не осознавала это как прорыв — я имею в виду, в психотерапевтическом понимании. Просто изменила отношение к своему телу. Полюбила его не за то, как оно выглядит, а за то, что оно умеет. Просто за то, что оно мое. Это не связано с беременностью — я просто стала самой собой. Софией. Я почувствовала, что душа и тело стали одним целым. Наконец-то.

— Это замечательно, разве нет?

— Конечно, но, видишь ли, такая легкость долго не удержится. Но тогда мне было хорошо. И еще будет, я надеюсь. Я изменилась. Странно, но я стала другой. И мне это нравится.

Дочка Бет захныкала, и Бет засобиралась уходить.

— Не волнуйся, подруга. У тебя впереди много времени, чтобы накопить новой дряни. — В дверях Бет остановилась. — София?

— Да?

— Тот парень, Габриэль, ты его еще видишь? И все еще думаешь, что этот ребенок, как бы сказать…

София посмотрела на спящего рядом младенца:

— Особенный?

Бет кивнула. Она подпрыгивала на месте, чтобы успокоить девочку, а заодно разбудить сына.

София, улыбаясь, ответила, успокоив и себя, и Бет:

— Все в порядке. Я не сошла с ума. Он и вправду чудесный. Но разве не любая мать считает своего ребенка чудесным? Нормальное поведение для матери, тем более по отношению к первенцу, так ведь?

Когда Бет ушла, Габриэль открыл глаза и посмотрел на Софию. И хотя она знала, что ему еще рано фокусировать взгляд, Софии почудилось, что он знает, кто она.

Ее разбудил крик сына. Продравшись сквозь крепкий сон, она не сразу сообразила, где находится. Слева от нее вопил ребенок, а в лицо ей смотрел человек и звал ее по имени. Но он не был ни другом, ни родственником. Перед ней стоял тот самый клубный клиент, что, увидев новую программу, приставал к ней потом на улице. София поначалу не могла взять в толк, почему клуб так ярко освещен, почему она танцует одна, одетая в больничную робу, и почему рядом со сценой кричит младенец. Когда в голове прояснилось, ей стало совсем нехорошо. Человек, стоявший перед ней и улыбавшийся, не был клиентом, здесь он им не был, хотя именно его она оттолкнула той ночью на обочину. Здесь он был явно врачом. Он мог бы принимать у нее роды, не подгадай ее ребенок родиться в другую смену. Наверное, младенец решил не появляться на свет в дежурство этого врача.

Человек улыбался ей.

— Очень рад. Кто бы мог подумать, что встречу вас здесь? — Он опять улыбнулся, и София поняла, что он смеется над ней.

София лихорадочно соображала, что ей делать. Объяснить ситуацию одной из сестер, сопровождавших врача, попросить, чтобы ей назначили другого доктора, если уж он так необходим? Или же схватить ребенка в охапку и бежать отсюда? Во всяком случае, осматривать себя она ему точно не позволит, хотя он уже принялся листать свои записи.

Врач отложил ее карту и с улыбкой наклонился к Софии:

— Успокойтесь, я не лечу женщин, только детей. Хочу взглянуть на вашего сына. Легкие у него в порядке, как я погляжу?

Он забрал у нее младенца. Обе сестры были в другом конце палаты. София растерялась. Она всем существом была против того, чтобы этот человек трогал ее ребенка, но не могла объяснить почему и не могла поднять шум на всю палату, полную чужих людей. Она сидела не шевелясь, притворяясь спокойной, пока доктор щупал и мял ее ребенка, то и дело поднимая голову, чтобы улыбнуться Софии, скользнуть взглядом по ее телу под больничной робой, по усталому лицу, рукам, нервно теребившим одеяло.

Заполнив несколько страниц в ее карте, он протянул ребенка Софии, заметив полушепотом:

— Прекрасный, здоровый младенец мужского пола. Вам действительно есть чем гордиться. Полагаю, мальчик получит отменное воспитание?

Габриэль кричал не переставая, пока не оказался на руках у матери. Доктор направился к другим роженицам, появившимся в палате, пока София спала. Они лежали, отделенные друг от друга тонкими желтыми занавесками. София прижала ребенка к груди и ждала, напряженно, мрачно, когда молодой врач уйдет из палаты. Проходя мимо ее кровати, он повернул голову:

— Надеюсь, вы скоро вернетесь на работу? Я по вас соскучился.

Она слышала, как он насвистывал, удаляясь по коридору.

Час спустя Софию окружили Сандра, Каролина и Хелен. Каждая распаковывала подарки: шикарные духи, серебряные ложки в ассортименте, одежонку для ребенка и миниатюрные, сексуальные вещички для Софии — на ту пору, когда ей снова захочется раздеться. Она была благодарна им за подарки, но еще более радовалась их громкому смеху, смелым шуткам и беззастенчивому обсуждению статей ребенка. Это заглушило тревогу, возникшую на волне тяжких прозрений насчет скользкой натуры молодых клиентов, особенно тех, которые совмещают увлечение стриптизом с педиатрией. София храбрилась, пока подруги не ушли, сникла, распрощавшись с ними, но стук каблуков Сандры в коридоре взбодрил ее. Габриэля, вернувшегося на свое место в изножье кровати, она встретила с огромным облегчением. Теперь она могла спокойно уснуть — как уже поступил ее ребенок, — зная, что ангел охраняет их обоих.

На следующее утро другой врач признал Софию с сыном здоровыми и годными к выписке. Марта и Джеймс, прибывшие в течение часа, забрали мать и дитя домой.

Тридцать девять

Через час после того, как София вылезла из такси, на ее пороге появились родители с охапками роз, шоколада, детской одежды и чеком на весьма внушительную сумму. Когда отец спросил, чего она желает сыну в жизни, София обнаружила, что повторяет привычные клише — счастья, здоровья, любви, доброты. И оборвала себя на полуслове, обескураженная мыслью, что за высказанными вслух пожеланиями скрываются менее симпатичные чувства, в которых она до сих пор подозревала других, не себя. Верно, она желала сыну здоровья и счастья. Еще бы нет. Но София поняла, что хочет, кроме того, чтобы ребенок был умным, веселым, сообразительным, красивым и обаятельным. А также образованным, спортивным и музыкальным. Ему исполнился всего день от роду, а ей уже хотелось, чтобы он был совершенством. Она попыталась рационально обосновать свои мечты — выходило, что для ее ребенка быть красивым почти обязательно, ведь привлекательный и умный Мессия, скорее всего, легче добьется успеха, чем уродливый. Но кого она дурачит? Жизни ребенка всего тридцать часов, а она уже ведет себя столь же не идеально, как ее собственные родители. Провожая мать с отцом, София вложила в прощальные поцелуи всю благодарность, какую испытывала. Пообещав вернуться на выходных, родители выехали на М-4 и застряли в трехчасовой пробке, предоставившей им возможность примириться со своим новым положением дедушки и бабушки. А заодно и привыкнуть к тому, что внук оказался не белокожим, — такой вариант они не рассматривали.

Следующая неделя выдалась выматывающей, необыкновенной и тревожной. На депрессию времени не оставалось — София едва понимала, что с ней происходит. Она кормила сына, училась с ним обращаться, вникала в смысл его плача, развлекала бесконечных гостей, а потом выпроваживала их, чтобы поспать; тянулась к Габриэлю в поисках передышки и помощи, которую он оказывал только наедине. Она только-только сообразила, как объединить дух и плоть, и тут же попала в новую переделку. По крайней мере на ближайшее время ее душа и тело принадлежали маленькому Габриэлю. И на ближайшее время такой расклад очень даже неплох, думала София. Когда у нее выдавалась минутка подумать.

Примерно через неделю София устроила праздник в честь крещения ребенка. Это был ремейк свадебного торжества, с той разницей, что София не была беременна, Каролина и Денни провели весь день друг у друга в объятиях, Сандра привела с собой сексуально зажатую начальницу, а Хелен пришла с детьми. Правда, она с радостью скинула их на попечение Марты, а сама резалась в карты с сыновьями Катарины. Родители Софии были почетными гостями. Они гордо демонстрировали внука гостям. И видеокамере. И цифровой фотокамере. И старой «мыльнице». И совершенно незнакомой даме из продуктового магазина напротив. Близнецы Бет целый день не плакали, — наверное, потому, что теперь не они были в центре внимания и никто их не тискал. Бет, решившая уйти с Питом в первый долгожданный загул после рождения детей, отодвинула беспокойство по поводу Софии в сторону. Накануне торжества Бет неделю напролет сцеживала и замораживала молоко для близнецов. Супруги сообщили всем и каждому, когда кормить малышей и чем, после чего с таким рвением взялись за шампанское, что даже Каролина не удержалась от мрачных пророчеств насчет похмелья. А София наслаждалась вниманием, которое оказывали ей и ребенку. На улице было холодно, но тепло и весело — на празднике, охватившем обе квартиры и всех гостей.

На этот раз София с Мартой прибрались в тот же вечер, а не на следующее утро. София и недели не побыла матерью, но уже научилась, пока ребенок спит, браться за самые важные дела, которые нельзя было переделать с младенцем на руках. Например, принять душ. Или причесаться. Или просто присесть. Габриэль-младший устал от суеты вокруг своей персоны и, похоже, заснул надолго. София намеревалась использовать это время с максимальной пользой. Не тут-то было.

Они с Мартой собрали всю грязную посуду, и София искала резиновые перчатки, когда Марта, которая была, как ни странно, не совсем трезвой, вдруг тяжело вздохнула:

— М-м, София, мне надо тебе кое-что сказать.

— Что случилось? — спросила София, роясь в шкафчике под раковиной.

— Тебе лучше сесть. Есть проблемы.

София высунулась из-под раковины и повторила:

— Что случилось?

— Вернее, это пока не проблемы, но, возможно, они ими станут. Наверное, я смогу помочь. Но сначала я должна тебе рассказать.

— Марта, ты о чем?

Соседка повертела в руках тарелку и отщипнула кусочек от французского батона.

— Кое-что случилось на работе.

— С тобой?

— Нет. Это касается тебя.

— Ну?

— Понимаешь, одна из моих коллег знает врача из той больницы, где ты рожала, и он говорит, что ты работала, когда была беременной, и в больнице ты якобы тоже как-то странно выглядела, и… на самом деле я не должна этого рассказывать… — София в упор уставилась на Марту, и та покорно продолжила: — Знаешь, мне нельзя этого делать, но я заглянула в бумаги той женщины… В жизни ничего подобного не совершала…

— Не отвлекайся, Марта!

Марта кивнула, словно подгоняя себя:

— В общем, она упомянула твое имя. Я думала, что она обратится ко мне, но она двинулась прямо к папкам с личными делами и нашла там информацию о тебе, София. О том, что ты лечилась у Бет. И все вместе — то, что врач рассказал про работу во время беременности, и то, что ты живешь одна…

— Как это они узнали, что я посещала Бет? Что, конфиденциальности для пациентов больше не существует?

— Они не знают, от чего ты лечилась, но там есть записи о том, что ты лежала в больнице, — это общедоступная информация. Ну и твоя работа…

— А к работе какие могут быть претензии, у многих стриптизерш есть дети!

— Да, конечно, но дело в том, что этот врач привлек к тебе внимание. Он явно провоцировал мою коллегу, но…

— Что «но»?

— Конечно, я не должна тебе ничего говорить, хотя они знают, что мы с тобой соседи, и наверняка догадаются, что я с тобой поговорю, но… ладно, плевать на правила. Мы с тобой не особенно близки, но я все-таки считаю тебя подругой и осознаю, что твоя ситуация — особая, поскольку этот твой парень… не знаю, считать ли его настоящим, или, может, ты его придумала, а я его вижу потому, что ты в него веришь, или еще почему-то… Может, он просто порождение твоей фантазии, а я просто поверила в нее…

— Он существует, Марта.

— Да, хорошо, но ведь ты не хочешь, чтобы в моей конторе узнали о нем, правда? Как бы ты им объяснила?.. Ой, прости, София… — Сумбурная речь соседки внезапно оборвалась. Марта беспокойно оглядывалась, пока не поняла, что она не видит и не ощущает Габриэля поблизости. — Так или иначе, я подумала, что тебе надо быть в курсе. Осторожнее, София. На всякий случай. Может… тебе уехать куда-нибудь?

София с минуту молча смотрела на Марту, потом повернулась и направилась к себе в спальню. Взяла ребенка на руки и забралась с ним в кровать. Марта убрала на кухне и в доме, заварила Софии чаю и отнесла ей. Она предлагала помочь чем только сумеет. София плакала, прижимая ребенка к груди. Когда Марта ушла, на краешке кровати ее сменил Габриэль.

— Что мне делать? А вдруг они отнимут ребенка? Ты знал, что это случится?

— Нет. Правда. Я узнал от Марты, как и ты. Может быть, она права и вам в самом деле стоит уехать на время, пока все не уляжется.

София затрясла головой, глотая слезы:

— Ага, конечно. Куда уехать? Возьмем ребенка и сбежим в Египет?

— Нет, не в Египет. У родителей Катарины есть дом в Ирландии. Катарина и Зак уже звали тебя туда отдохнуть. Они ведь считают себя в долгу перед тобой и не откажут в помощи. Твоих сбережений хватит на год, если не будешь шиковать.

— Но меня ждут на работе. Денни хочет, чтобы я подготовила новую программу в следующем месяце. Он сказал, что они снимут зал для репетиций, чтобы я могла брать с собой Габриэля! — София разнылась, как маленькая девочка, которой жалко упускать столько возможностей.

— Понимаю, — кивнул Габриэль, — и, думаю, тебе удастся вернуться на работу, только попозже, когда все утрясется. Но не сейчас, София… все меняется.

Младенец начал всхлипывать, расстроенный ее интонаций. Неизвестно, сумела ли София утешиться, но, взяв сына на руки, заговорила ласковым, спокойным тоном:

— А то я не знаю, что все изменилось. Иди сюда, маленький. Иди к маме.

Той ночью София и Габриэль разработали план — пока малыш спал между ними. План на ближайший год. Утром София переговорит с Заком. Габриэль был уверен, что дом свободен и станет надежным убежищем. София попросит Марту и Джеймса сдать ее квартиру в субаренду, чтобы не терять связь с Лондоном и не чувствовать себя в Ирландии отрезанной от прежнего мира. Уехать ей нужно как можно скорее. Габриэль напомнил, что Марта — соцработник до мозга костей, сколь бы искренней она сегодня ни была, и если уж она решилась предупредить Софию, значит, дела плохи и лучше поскорее убраться подальше. Софии пришло в голову, что, возможно, так и задумывалось, что Габриэль ошибся и ее роль ограничивалась рождением ребенка, а остальное — в чужих руках.

— Нет, — твердо возразил Габриэль. — Точно нет. Я не знаю, что произойдет, мне вообще мало что известно. Но я знаю наверняка, что ты должна быть матерью этого ребенка. Всю его жизнь.

Услыхав убежденность в голосе Габриэля, София поняла, что выбора у нее опять нет. Габриэль-младший был ее ребенком, и она действительно решила стать его матерью. Решила не сразу, не в тот момент, когда ангел Габриэль впервые ей это предложил. Решение пришло со временем, и, как часто бывает в отсутствие выбора, оно утвердилось потому, что других вариантов не было. София оказалась связанной с ребенком множеством нитей. Случившееся она обратила в личный выбор. Ценой озарения задним числом куплена новая жизнь. София не могла позволить кому-то отнять у нее сына. Она лучше сбежит.

Под утро она отважилась задать самый страшный вопрос. Страшный, потому что догадывалась, каким будет ответ, и понимала, что Габриэль первым не заговорит об этом. Не захочет, вслух поименовав будущее, сделать его реальностью. Но Софии требовалось знать наверняка, и она спросила:

— Габриэль, ты поедешь с нами?

Его молчание и стало ответом. Слезы его обожгли Софию так, как никогда не обжигала неосязаемая кожа. Он обнял ее — говорить он не мог — и поцеловал: губы и соленая влага.

Густая ночь заполонила комнату. София лежала на кровати без сна, ребенок слева от нее, ангел — справа. Габриэль поцеловал ее распухшие веки, и она уснула. Когда часом позже ее разбудил младенец, София поняла, что теперь они остались одни.

Сорок

В доме Катарины они провели первые полтора года жизни Габриэля. Там он начал ползать и сделал первые неуверенные шаги. Там он учился говорить, рисовать и сводить маму с ума. Он был очаровательным, невыносимым, непослушным и нормальным. Набирал вес, как положено, приобретал соответствующие умения в соответствующем возрасте. София постоянно наблюдала за ним, но не видела никаких признаков, отличавших его от обычного маленького мальчика.

Несколько месяцев София налаживала жизнь в новом доме, а потом стала преподавать ученицам из числа местных девочек. У нее не было достаточной квалификации, чтобы готовить их к экзаменам, но Софии не хотелось проводить время в уединении с сыном, к тому же ей надо было зарабатывать на жизнь. В деревне с населением в двести человек одинокая мать с орущим младенцем вызвала интерес. Матери приводили к ней в танцкласс дочерей, чтобы те докладывали им, как София выглядит, что она за человек и каким ветром ее сюда занесло. Любопытных набралось немало, но никому так и не удалось узнать правды.

Шло время, шел дождь. Порой, когда София поздним вечером возвращалась домой с Габриэлем, подвешенным на спине, а в ее комнате было особенно темно и пусто, она ловила себя на том, что с надеждой ждет голубоватого ангельского сияния. Но одолженный на время дом оставался неизменно темным.

Габриэлю не исполнилось и двух лет, когда София вернулась из добровольного изгнания в Лондон. Первым делом она нашла надежную няньку, которой платила за три дня в неделю, приняв предложение Марты и Джеймса взять на себя оплату двух оставшихся дней. Она вернулась на работу в клуб, начав с того места, на котором закончила. Включиться в работу после большого перерыва оказалось на удивление легко, и хотя София уставала, но духом не падала. Молодой врач в клуб с тех пор не заглядывал, не явился он и когда вернулась София. Она проработала в клубе еще два года, постепенно облегчая себе жизнь тем, что ставила танцы для других девушек и выступала в симпатичных шоу на сцене вместо изнурительной работы в зале. Она продолжала внимательно наблюдать за Габриэлем (к ней присоединились Марта и Бет), но он оставался обычным ребенком. Ангел затаился.

Когда Габриэлю исполнилось четыре, София ушла из клуба и вплотную занялась преподаванием. На этот раз она обучала не маленьких девочек, за которыми неусыпно бдили их гордые матери, но взрослых девушек, вознамерившихся, как она когда-то, стать танцовщицами. У Софии получалось учить, ей было что передать в смысле умений и навыков, к тому же работы для девушек этой профессии хватало. Все три клуба, принадлежавшие Денни, процветали. Новая работа представлялась Софии перспективной, она знала, что делает, и не сомневалась, что у нее хорошо получится.

Габриэль превратился в добродушного, веселого мальчишку, иногда поддававшегося внезапному гневу, если ему не удавалось добиться своего или если детских умений не хватало, чтобы сделать то, что ему хотелось сделать. А ему хотелось делать все и сразу. На седьмой день рождения Габриэля София взяла его с собой на дачу к Денни и Каролине. Эта пара успела родить троих детей-погодков, и, поскольку Габриэль был на несколько лет старше, чем их первенец, дети ловили каждое его слово. Софии казалось, что он наслаждается этим больше, чем следует.

Холодным деревенским утром воздух был свежее, а мороз покусывал сильнее, чем в привычном Габриэлю Лондоне. Софию разбудили крики детей, игравших на лужайке, куда выходили окна ее спальни. Она раздвинула шторы, намереваясь сказать Габриэлю, чтобы он утихомирил остальных, пока Денни не проснется. Хотя во всех своих клубах Денни завел управляющих, вечера он проводил в городе, и они с Каролиной возвращались домой к трем утра. Вряд ли бы ему понравилось услыхать вместо будильника вопли четверых горлопанов, даже если троих он считал сущими ангелами.

В низине, за лужайкой, протекала речка, образовавшая небольшую заводь — прекрасное место для купания летом. Берега заводи были для безопасности обнесены оградой, но для настырных детишек забор — не помеха. София только собралась крикнуть, чтобы Габриэль отошел от реки и отвел остальных, как ее сын ступил на поверхность заводи. И дошел до середины. София вглядывалась в утренний свет, отражавшийся от поверхности воды, пытаясь различить, не замерзла ли речка ночью. Спустившись вниз, она накинула на плечи куртку Денни и побежала через лужайку. Габриэль скользил по ледяной поверхности, а трое малышей смотрели на него и подбадривали. София с ужасом увидела, как Габриэль протянул руку Ребекке, малышке двух лет от роду. София намеревалась отругать сына, рисковавшего жизнью маленькой девочки и своей собственной, но, подбежав к реке, обнаружила, что Габриэль скользит не по льду — по воде. Ледяная вода плескалась у его ног, заливая носы ботинок София встала как вкопанная, в смятении глядя на сына. Габриэль поманил остальных, и вот уже все трое, смеясь и повизгивая, двинулись к нему по ненадежной поверхности. А потом все четверо отплясывали на воде.

София стояла не шевелясь, ее опасения подтвердились. Тем утром под бледным зимним солнцем она почувствовала, как по коже разливается тепло, а в душе воцаряются легкость и безмятежность, которых она не ведала с тех пор, как Габриэлю исполнилась неделя. За ее спиной туман над промерзшей землей окрасился в голубоватый цвет. София закрыла глаза, вытянула руку и почувствовала, как ангел взял ее ладонь в свою и обнял за плечи. Так они и стояли, София улыбалась, потому что видела его с закрытыми глазами, а он наблюдал за ее сыном. Когда она открыла глаза, ангел исчез, а четверо малышей, задрав головы, пялились на нее — красивую сумасшедшую женщину, стоявшую босиком в тронутой инеем траве и улыбавшуюся.

— Не беспокойся, мама, мы просто играли, — весело сказал Габриэль, — ничего такого.

София кивнула и притянула его к себе. Потом отвела детей на теплую кухню и накормила булочками с горячим какао. На кухне было слышно, как плещется в речке вода.

С того утра София начала внимательнее присматриваться к подраставшему сыну. И ждать.

STELLA DUFFY

Стелла Даффи — представительница новой волны в британской литературе, причисляет себя к «дрянным девчонкам». За три романа («Сказки для парочек», «Идеальный выбор» и «Заваривая кашу») критики зачислили ее в ряды потенциальных классиков. Но Даффи не ограничивается «серьезным» жанром и пишет отличные криминальные романы. На счету Стеллы Даффи более двадцати рассказов, пьесы для радио и театра. Нашумевшая роман-притча «Сказки для парочек» сейчас экранизируется. Даффи — блестящая комическая актриса. В составе труппы «Невероятный Театр» с проектом «Игра в жизнь» объехала Британию, Австралию и США. Стелла дважды побывала в Москве и мечтает, чтобы натурные съемки фильма по ее книге прошли в России.

Родилась С. Даффи в Лондоне, а выросла в Новой Зеландии — в дружной католической семье. Она младшая из семи детей. Ныне живет в Лондоне, ее семья — подруга Шелли Сайлас, драматург.

Невероятно нахальная книга, полная всевозможных культурологических ссылок — смешная и возмутительная одновременно.

Glasgow Herald

Роман одновременно едкий и трогательный, так писать и так смеяться может только женщина.

Irish World

Книги Стеллы Даффи соотносятся с дамским чтивом примерно так же, как учебник по гастроэнтерологии с книгой о вкусной и здоровой пище.

Еженедельный журнал

Даффи на свой лад пересказывает библейскую историю и делает это с большим юмором и психологически точно. Ехидная сказка о божественном вмешательстве в жизнь современной женщины.

Big Issue

Едко, остроумно и очень оригинально.

Company

Стелла Даффи — литературная Никита, черт в юбке, она талантлива так сильно, что в тексте ей доступно все.

Афиша

У Стеллы Даффи репутация нон-корформистки и провокаторши, что не мешает ей писать отличные книги.

Glasgow Herald

Даффи — опасная англичанка с хирургической безжалостностью препарирующая тонкое любовное настроение.

Harper's Bazaar

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Халиль Джибран (1883–1931) — ливанский эссеист, художник, мыслитель. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Английский матросский танец.

3

Улица в Лондоне.

4

Исходя из этого (лат.).

5

Героиня комиксов (авторы Алан Мартин и Дэми Хьюлетт) и снятого по ним фильма (1995, реж. Рэйчел Тэлалэй).

6

«Песня Бернадетты» (1943, реж Генри Кинг), «История монахини» (1959, реж. Фред Циннеман), «Черный нарцисс» (1947, реж. Майкл Пауэлл) — фильмы, трактующие вопросы истинности веры.

7

«Город ангелов» (1992) — голливудский фильм Б. Силберлинга с участием Мэг Райан и Николаса Кейджа в роли ангела.

8

«Небо над Берлином» (1987) — фильм немецкого режиссера Вима Вендерса.

9

В фильме «Небо над Берлином» есть эпизод съемок детективного сериала «Коломбо».

10

Швейцарский актер (р. 1941), в «Небе над Берлином» сыграл ангела, который становится человеком.

11

Стивен Уильям Хокинг (р. 1941) — выдающийся астрофизик, лауреат Нобелевской премии.

12

Блонди, род. в 1945 г., настоящее имя Дебора Харри, американская рок-певица.

13

Джейн Расселл, род. в 1921 г., американская актриса, снялась во многих фильмах, в том числе «Джентльмены предпочитают блондинок» и «Джентльмены женятся на брюнетках».

14

Литл-Рок — столица американского штата Арканзас, родной город Билла Клинтона, где он был губернатором и где произошел первый сексуальный скандал, связанный с именем будущего президента США.

Content

Стелла Даффи
Идеальный выбор

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Примечания