Пётр Краснов

Два мистических рассказа о Гражданской войне

Пётр Николаевич Краснов знаковая фигура в донской истории. Генерал императорской армии, атаман Всевеликого войска Донского, создатель Донской армии, которая два года успешно противостояла натиску большевиков на Юге России. Последовательная борьба с большевизмом привела к тому, что Петр Краснов стал коллаборационистом и приветствовал нападение Гитлера на СССР в 1941 году. В мае 1945 года Краснов был выдан британским командованием советской военной администрации. Этапирован в Москву, осужден за «активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против СССР» и повешен в Лефортовской тюрьме 16 января 1947 года.

Это широко известная сторона биографии. Но есть и другая. Пётр Краснов был прекрасным публицистом, и великолепным русским писателем. Его произведения неизвестны в России прежде всего по политическим, вышеописанным причинам. Предлагаем на суд читателя два рассказа Петра Краснова, написанных им в разгар Гражданской войны. В них мистика переплетается с кровавой реальностью. Кроме того, эти произведения объясняют логику поступков Краснова — убежденного борца с большевизмом. И еще это прекрасные образцы русской классической литературы начала XX века.

КОГДА ЧАСЫ ПРОБЬЮТ ТРИНАДЦАТЬ

— Тринадцать!

Подполковник Павел Иванович Козловцев окинул нас быстрым взглядом, подсчитал, нахмурился и сказал:

— Пошлите за Карлом Васильевичем.

— Не придет, — отозвался от стола ротмистр де Шеней. — Он теперь на органе играет. Да и вообще к нам не придет.

— Нет, пошли, Коля, непременно пошли, — сказала его жена, единственная дама в нашей офицерской гусарской семье. — Мне и так страшно в этом холодном замке, а тут еще нас тринадцать.

— Послать — пошлю, только знаю, что эта латышская собака не придет к нам.

— Можно верить в дурные дни и в дурные числа, можно не верить. Одним везет в них, другим не везет. Наш поручик Дернов, например, тринадцатого выиграл императорский приз на «Бланкете». Тринадцатого, в японскую войну, получил первую боевую награду: «клюкву» на шашку, произведен в офицеры в пятницу и в понедельник удачно развелся со своею женою.

— Нет, пожалуйста, господа. Я имею основание верить, — сказал подполковник и, зажигая свечи в больших канделябрах, их было два — один на семь свечей, другой — на шесть, предусмотрительно не зажег, будто бы по забывчивости, в первом одной свечи.

— Обстановка повелевает, — суетился подле закуски и водки шустрый Петр Михайлович.

Обстановка в то время была не совсем обыкновенной. Время смутное — 1906 год. Шла атака на власть. Горели иллюминации помещичьих усадеб. Чернь ликовала. Эскадрон стоял «на усмирении» в Лифляндии. Только что сожгли Сосвеген, замок-музей баронессы Вольф, певицы Алисы Барби, где погибли в огне исключительная коллекция нот, редкая скрипка Страдивариуса, рояли, автографы, венки, библиотека: осколки старины и славы. Замок стоял с обугленными стенами.

Внутри, в угле и пепле, валялись черепки фарфора, хрусталь люстр, перекрученные стальные и медные струны, обломки мраморных статуй и ваз.

Сожжен Альт Швинебург, где на глазах хозяина, барона Вольфа, чтобы мучить его, пытали его любимую верную собаку. Отрубили ей лапы, выкололи глаза. Убили бы и барона: уланы выручили…

Кругом пылали корчмы, скирды хлеба, и местный телефон то и дело звал куда-нибудь на помощь.

Замок, где мы расположились, был брошен владельцем. В высоких, богато убранных комнатах стыла тишина и стоял немой холод. Чудились шорохи, стоны. Софья Ивановна уверяла, что в замке должны быть приведения.

На праздник Рождества собрались в нем все офицеры дивизиона. Не приехал заболевший Петренко, и нас оказалось тринадцать.

Стол громадный — точно рыцарский — был накрыт в высоком, мрачном вестибюле, где пылал камин таких размеров, что можно было зажарить целого кабана. Стулья были с прямым и спинками, какие-то — Петр Михайлович сказал:

— «Торжественные».

По закоптелым, сырым, покрытым плесенью стенам висели старинные стальные доспехи и оленьими козьи рога — охотничьи трофеи. Узкие, стрельчатые, точно в готическом соборе, окна глядели в темный, засыпанный снегом парк.

«Гугенотами пахло», как сказал неугомонный Петр Михайлович, разливавший по рюмкам водку и расставлявший добытое в местной корчме вино.

— Господа! Приглашаю! — сказал он, прохаживаясь вокруг стола и осматривая цветные этикетки бутылок. — Батюшки! Названия-то, названия! Какие сногсшибательные. Если таково и содержание — до зеленых чертей можно напиться.

— Оставьте, вы… — сказала Софья Ивановна, зябко кутаясь в накидку, обшитую гагачьим пухом. — Не надо поминать нечистого к ночи. — Нет, вы только посмотрите! «Ковдуранто»! Рижская мадера по цвету и по виду — надо полагать — из черники. «Пуркари». — что-то латышско-французско-итальянское, Пур-ле-мерит, а это — пуркари… Прелесть…

Офицеры выпили и закурили. Стали усаживаться. Из больших дверей, ведших в зал, пахло свежим ельником. Там стояла большая рождественская елка, ее предполагали зажечь ровно после ужина. Часы суетливо постукивали тяжелым маятником. Время отмахивали.

Подполковник сел в голове стола, по правую руку села Софья Ивановна, по левую ее муж, де-Шеней, дальше размещались остальные офицеры. Шесть справа, считая и даму, шесть слева.

— А что же Карл Васильевич? — спросил подполковник.

— Не пришел еще, — откликнулся ротмистр Лебедев.

— Да, вы, Павел Николаевич, не беспокойтесь, — вскочил Петр Михайлович. — Мы против вас ему кресло поставим. Придет, не придет — дело его. А нас все будет будто четырнадцать.

— Ну и ну! — сказал подполковник. После водки он стал как-то мягче и не так беспокоился.

Подполковник был для нас, старых Н-ских гусар, чужим человеком. Он всего месяца три тому назад был переведен к нам из драгунского полка. Со своим прежним полком он тоже стоял «на усмирении» в глухом, лесном северном уезде.

«Кондуранго», «пуркари», жирные пельмени, приготовленные по-сибирски ротмистром Лебедевым, всех развеселили и оживили. Тяжелое кресло, с трудом поставленное Петром Михайловичем и Дерновым, было по-прежнему пустым, но уже никто не беспокоился. Достали какое-то мельхиоровое ведро, положили на нем крест на крест две шашки, на них голову сахара, откупорили старый ром. Стали учинять жженку.

Хлопотал Петр Михайлович. Засучив рукава доломана и занавесившись салфеткой, с видом аптекаря, он то лил в ведро белое вино, то с ложки капал душистым мараскином, то поливал пахучим ромом сахар.

— Господа, погасите свечи! — скомандовал он.

Чиркнула спичка и в темном зале заиграло, колеблясь, прозрачное, синее мертвое пламя.

Кто-то из молодежи несмело начал:

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные,

Председатели бесед…

и в три голоса с левого края докончили:

Собутыльники седые!

В камине красным полымем блестели осыпающиеся угли. Синее пламя жженки полыхалось во мраке. Пахло елкой, ромом, жженым сахаром, терпким дымком сосновых углей. Часы торопливо постукивали маятником и иногда скрипели, точно вздыхая. Время приближалось к двенадцати. В полумраке большой залы пошли синими тенями высокие окна, и стали внутри за ними ели, усыпанные толстым слоем снега.

Все мы притихли.

* * *

Наш маленький полковой доктор, сидевший в середине стола, лысый, в очках, прозванный офицерами Дарвином, нарушил тишину и сказал торжественно, поблескивая стеклами на часы.

— Римляне говорили: «Ех hix una hora mortin est» — что обозначает — из сих один час — есть час смерти.

Никто ничего не возразил.

— Тринадцать… — вдруг сказал подполковник. — А, ведь, я, господа, имею полное основание бояться проклятого этого числа. Там, говорят, привидения, или загробная жизнь — вздор… Предчувствия, предвидения — бабья чепуха. А ей Богу же, нет! И приснись мне пегая кобыла, ежели не так! И опять… Почему на Рождество Христово и вот непременно да что-нибудь и случается? Вы скажете — старик Гоголя начитался. А, ей Богу, тут Гоголь не при чем. Но пришлось мне пережить нечто ужасное. Ну, да ужасного кто из нас не повидал? Помните, в Туккуме… зарезанные драгуны… Это хуже, чем на войне. Опять — суды полевые. Расстрелы. Радости мало. Мне тридцать шестой год уже пошел, кажется, все, сроки вступления в брак и любви выслужил. Могу угомониться… А вот нет. Видно и правда: любви все возрасты покорны… Вы про Аагофскую резню слыхали?

Никто не слыхал.

— Да, глухой край. И в газетах как-то мало писали, — угрюмо сказал подполковник и забарабанил по столу длинными пальцами тонкой породистой руки.

Мы ждали его рассказа, но он не начинал его.

— Что же, Павел Николаевич… Расскажите нам про Аагоф.

— Тяжело все это, господа. Расскажу в назидание, вот таким шибзикам, как Петр Михайлович, чтобы не смеялись надо мной… Только тяжело все это рассказывать…

И Павел Николаевич опять помолчал. Петр Михайлович супным ковшом разлил по стаканам горячую жженку.

— Ну, так вот… Дело было так. Позапрошлым летом, значит, когда тут все это: митинги, грабежи, поджоги и убийства шли полным ходом, командовал я эскадроном в своем драгунском полку. Объезжая уезд, попал я в старинное имение Альт Карлгоф. Маленький каменный домик, пузатый какой-то, с неуклюжими пристройками, Петра Великого помнит. Внизу водяная мельница шумит, вся кустами заросшая. Река Аа широко разлилась вдоль запруды. Дом, крытый черепицей, окружен верандой. В том доме жил старый барон Вольф, один из ста трех баронов Вольфов, населявших Лифляндию. Когда-то служил на военной службе, благоговел перед императором Александром II, был весь обожание России и императорского дома. Внутри — чистота и старина. Портреты, миниатюры, паркетные полы навощены, кружевца — и тут же электричество и телефон.

Жил он со своею внучкой — Катхен. Высокая, белокурая, стройная, красивая и обаятельная была эта Кэт. За год перед тем Смольный институт кончила, по-русски говорила без акцента. Старик-то на этот счет хромал немного.

«Не так страшен шорт, как его малютки», — сказал он мне про латышское восстание… Кэтхен везде. Весь дом и мельница на ней… Всюду порхает и все это так умно, с русской ласковостью и с немецким педантизмом… Ну, и вот господа, сознаюсь вам — влюбился я в нее с первого взгляда. Глазки голубенькие, волосы светло-золотые и такая вся она была нежная — незабудка полевая. Зачастил я туда. Эскадрон в тринадцати верстах стоял — недалеко. Она никого не видала, оценила мою старую, верную любовь. Осенью мы объяснились. Дед не ломался — и стали мы — жених и невеста. А тут подошла зима и с нею самое горячее время. Митинги и речи дали свои плоды. В Туккуме зарезали наших драгун. Кругом пошло светопреставление. Обещал я своей Кэт провести с нею Рождество. Да к Рождеству эскадрон мой раздергали по постам и по разъездам. Весь декабрь мы не расседлывались.

Хаос, безначалие, безвластие были полные. В Вильне полиция и пехота отдавали честь процессиям с красными флагами. И пошло: качай, валяй — грабили, жгли, убивали, вешали — все во имя свободы. Все офицеры мои на Рождество были разосланы с разъездами кто куда. Я один остался. Со мною тринадцать драгун. Ходил, ходил я по маленькой комнатке волостного правления, где висел телефон и где была моя канцелярия, томился. Подошел к окну. Холодный ветер завывает в кустах, машет голыми прутьями. Посмотрел на градусник — было тринадцать градусов мороза. Подходила полночь. Томила меня, господа, в эти часы почему-то тоска необъяснимая. Все думал о моей маленькой Кэт — полевой незабудке.

В соседней комнате вахмистр, ординарец и трубач дружно храпели. Меня стало клонить ко сну. Вдруг как-то странно зазвонил телефон, медленно и необыкновенно ровно. Будто кто-то очень слабой рукой вертел его ручку. Я схватил трубку.

Говорила Кэтхен. Но голос ее доносился так слабо, точно не тринадцать верст, а тридцать миллионов верст нас разделяло.

— Павел Николаевич, приезжайте сейчас.

— Дорогая, не могу.

— Ради Бога!

— Не могу. Я остался один.

— Это ужасно. Хотя на минуточку. Так хочется с вами проститься. Завтра я уезжаю.

Но, заметьте, господа, между нами не было никакой речи о ее отъезде. Она никуда не собиралась.

— Что случилось?

— Увидите сами. Приезжайте.

— Кэт, сейчас не могу. Говорили с дедом? Когда назначили свадьбу?

И чуть слышно донеслось до меня:

— Когда часы пробьют тринадцать…

Тут нас кто-то разъединил. Два мужичьих голоса по-немецки говорили о свиньях, о соломе, о навозе и о латышах…

Как ни пытался я снова соединиться с Альт Карлгофом, мне его не давали. Я простоял у трубки полчаса. Мне отвечали недовольно и грубо из Синодена, Смильтена, Рамкау… Альт Карлгоф молчал. Мне кажется, что, если черт захочет шутить над человеком, — лучше нет, как шутить телефоном. Изводящая штука!

Все это так подействовало на меня, что я разбудил вахмистра и ординарца, сдал вахмистру охрану местечка, приказал поседлать лошадь и поскакал в Альт Карлгоф.

Было за полночь. Ни одна собака на меня не залаяла. В лесной чаще, в низине, над замерзшей рекой одиноко стоял темный замок. Три окна зала были ярко освещены. Страшное предчувствие охватило меня. Я соскочил с лошади, привязал ее у подъезда и стал стучать. За дверью сейчас же раздались шаги.

— Кто там?

Спрашивал старый барон. Я ответил. Барон отворил дверь. Он был в охотничьем костюме, с ружьем в руках с блуждающими дикими глазами. Он походил на сумасшедшего.

— Ты?! — дико крикнул он. — Поздно… Поздно…

Он схватил меня за руку и повел в дом. Посредине широкой, низкой залы между чадящих свечей, на табуретках стоял мелкий досчатый гроб. В нем лежала моя Кэт.

Я стал на колени, прижался губами к маленькой, холодной руке. Спросил тихо, точно боясь ее потревожить:

— Когда? — Вчера утром… Латыши… Все меня покинули. Прислуга ушла… Ее, ангела, зарезали.

— Вчера?. Но час тому назад она говорила мне по телефону.

Старик замахал упрямо руками.

— Вчера… Ножом в сердце. И не вскрикнула. Ограбили…

Я отдернул покров, покрывавший покойницу. Кэт лежала в окровавленном платье — в том самом, в котором ее зарезали. Кровь потемнела и заскорузла.

— Телефон давно обрезан, — как во сне слышал я слова старого барона. — Они вот-вот вернутся. Я достал гроб через мельника… Надо торопиться похоронить, чтобы не надругались… Хорошо, что ты приехал.

Мы взяли заступы и лопаты и пошли к фамильному склепу, бывшему в глубине большого сада, до рассвета мы провозились, отрывая неумелыми руками могилу.

Когда все было готово для погребения, мы пошли за дорогою покойницей. Мы стояли над нею. Молились каждый по своему. И сквозь молитву билась в моей голове мысль: «Как же мог я слышать ее по телефону, когда с утра обрезаны провода? Когда утром ее убили?»

Господа, в эти часы я познал ужасное значение слова: «убили!» Вчера утром живая, молодая, полная сил — она начала писать мне письмо. Вчера кровь бегала по ее телу, согревая его, наливая краской ее щеки и губы, и она цвела, как прелестный цветок, а сегодня холодная, мертвая, залитая кровью с посинелыми губами недвижная и тяжелая, она сиро, одиноко лежала в гробу, такая ненужная…

В ушах все слышался ее далекий, слабый ответ на мой вопрос — когда же свадьба?

— Когда часы пробьют тринадцать!

Я метался, не зная, что предпринять. Кругом никого. Все разбежались. Может быть, попрятались в лесу и сторожили, чтобы напасть и ограбить замок. Послать некого, телефонные провода беспомощно висели со столбов и частью были увезены.

Скакать самому за подмогой? Но как оставить драгоценный прах и барона одного в замке? Барон подошел ко мне. Он положил мне руку на плечо и сказал:

— Идем.

Мы подняли гроб и понесли его к склепу. Было светло. Был день, когда мы заделали могилу и возвращались к замку. И едва вошли, как по парку замелькали темные фигуры бегущих людей. Загремели выстрелы. Латыши напали на замок.

Барон упал убитый. Меня ранили в плечо, но я пробился к лошади и ускакал…

Через два часа, когда, изнемогая от боли, привел своих драгун, — замок догорал, везде были видны следы разрушений. Я кинулся к склепу — он был не тронут. Мы помешали надругаться над мертвыми…

Подполковник замолчал. Он сидел, грустно склонившись лицом на ладони. Мы все притихли. Угли камина бросали на нас кровавые отблески, синее пламя, догорая, вспыхивало прозрачными волнами на бурой скале обгорелого сахара.

— Когда часы пробьют тринадцать, — как бы про себя прошептал подполковник.

В ту же минуту большие часы начали ржаво бить полночь.

Корнет Лещинский считал удары.

— Раз… два… три… одиннадцать… двенадцать…

Ржавое скрипение колес внутри старых часов не прекращалось. Часы пробили… тринадцать.

Мы были, как пришибленные. На подполковнике не было лица. Он сидел, подняв голову, и смотрел на пустое кресло против себя.

— Ну, что же? — криво усмехаясь, не своим голосом, сказал Лещинский. — Чепуха! И нас тринадцать!

— Нет… смотрите… — ужасным голосом воскликнул де Шеней. — Нас… четырнадцать!

На кресле, поставленном для Карла Васильевича, на тяжелом кресле, с трудом придвинутом нашими двумя силачами — Петром Михайловичем и Дерновым, мутно колебался призрак. Мы все, как оказалось потом, видели его. Полупрозрачная, закутанная в какие-то неопределенные серые ткани, почти бесформенная женская фигура то становилась отчетливее, то исчезала, точно растаивала. Она поднялась. Из мглы как будто блеснули глаза. Тяжело, с грохотом отодвинулось кресло… Фигура исчезла… Секунды три спустя, где-то вдали пронесся страшный, звенящий, все удаляющийся стон, точно лопнула струна. Тяжелая замковая дверь хлопнула. Зимний холод ворвался в зал.

Мы были в состоянии, близком к обмороку.

Дверь раскрылась, из синего сумрака ночи в темноту залы быстрыми шагами, звеня солдатскими шпорами, вошел вестовой.

— Свечи… свечи…

Дернов дрожащими руками зажигал канделябры.

Софья Ивановна лежала без чувств. У корнета Лещинского лицо было искривлено гримасой ужаса. Нижняя челюсть прыгала, отбивая зубами. Спокоен был один вестовой.

— Ваше высокоблагородие, — доложил он, обращаясь к подполковнику. — Какой-то вольный спрашивает вас по спешному делу.

— Не ходите! Не ходите! — крикнули мы.

— Господа! Что с вами? — строго сказал подполковник. — Неужели вы верите в тринадцать и боитесь привидений? Позаботьтесь о барыне. Нужно быть мужчинами. Не забывайте, что вы — гусары!

Он быстро вышел, сопровождаемый вестовым.

Прошло полминуты.

Что-то резко хлопнуло за дверью. Мы опомнились и бросились на крыльцо. На каменных ступенях ничком лежал подполковник. Пуля ударила в лоб и вышла через затылок.

Он был мертв.

«Вольный» стрелял в упор.

В темноте на снегу метались солдаты. Кричали: «Держи! Держи!» На мызном дворе рокотала труба: играли тревогу.

* * *

Мы вернулись только к обеду. На двадцать верст обыскали окрестность. Убийца как сквозь землю провалился.

В большом вестибюле ярко горел камин. На столе, в парадной форме лежал наш подполковник. Тринадцать свечей горело в канделябрах. Остановившиеся часы показывали тринадцать минут первого.

Пахло ельником, кровью… Со вчерашней жженки сладко пахло ромом. Мельхиоровый жбан с ее остатками стоял в углу на столе.

На первой панихиде нас было тринадцать…

1907–1926 гг.

Газета «Возрождение»,

г. Париж (Франция),

№ 584, 7 декабря 1927 г.

ВОСЬМИДЕСЯТЫЙ

Его поймали с поличным. Окровавленный нож, кривой и острый, был у него в руке и он его бросил, когда его схватили цепкие руки солдат; толпа нависла над ним и выволокла на широкую площадь, освещённую электрическим фонарём.

Убийца солдата, метким и ловким ударом большого кривого ножа распоровший ему живот, оказался невысоким, коренастым человеком, сильным, — трое рослых солдат едва могли его удержать, когда он вырывался, — мускулистым и ловким. Тёмное, загорелое и грязное лицо имело небольшие чёрные усы и чёрную бородку, волосы были коротко острижены и глаза, чуть косые, горели недобрым огнём. Он одет был в старую солдатскую шинель и папаху искусственного барашка.

На шум драки, на крики толпы прибежал с вокзала наряд красной гвардии и матросов и плотною чёрною стеною окружил пойманного.

Пойманный знал, что его сейчас разорвут на части или, в лучшем случае, расстреляют, но он был совершенно спокоен. Только дыхание после борьбы было неровное.

И бывалые, видавшие виды матросы и столичная красная гвардия, опытные в расстрелах и казнях и видавшие не раз казнимых, были удивлены, что ни лицо этого солдата не побледнело, ни глаза не потухли, ни сам не обмяк, хотя приговор над ним уже был произнесён солдатскою толпою, и он знал этот приговор: «Расстрелять».

Да иначе и быть не могло. Он убил ночью сонного товарища. Зачем? Конечно для того, чтобы ограбить. Убитый был ценный партийный работник, неутомимо ведший агитацию среди солдат по поводу демократизации армии, введения выборного начала, человек с тупой непреклонностью крестьянина, проповедовавший ненависть к офицерам и необходимость их истребить на «Еремеевской» ночи. У такого человека должны были быть деньги, полученные от партии. И этого опытного агитатора кривым и острым ножом во сне поразил этот маленький крепкий солдат. Дело ясное, не требующее суда, — расстрелять!

Но уж слишком был спокоен и не бессознательно тупо, а разумно спокоен обреченный на казнь, чтобы не обратить на себя внимание опытных палачей.

Маленькими, умными, проницательными глазами осматривал он матросов и красную гвардию, теснившуюся вокруг него с винтовками в руках, и как будто хотел что-то сказать.

— Товарищ, — обратился к нему худой, безбородый и безусый матрос с испитым лицом уличного хулигана, — как же это вы своего товарища солдата?.. А?.. Зачем же это?.. Грабить!

— Нет, не грабить, — спокойно ответил пойманный. — Я никого никогда не ограбил.

— Ладно. Так зачем же убили?

— Это месть.

— Вы его знали?

— Нет, я его не знал. Сегодня первый раз увидал.

— Ишь ты, — раздались голоса в толпе.

— Ты, брат, зубы-то не заговаривай, не болят. Стройся по расчёту. Расстрелять! Чего попусту возиться — убил своего товарища — расстрелять и только.

Глухо волновалась толпа. Метались в сумраке ночи худые косматые руки, пальцы сжатые в кулаки, мрачные тупые глаза бросали недобрые косые взгляды. Надеяться на помилование было невозможно, смерть уже нацелилась в него и готова была схватить его когтистыми руками, а он стоял так же величаво спокойный. Даже руки сложил на груди.

— Я мщу не ему одному. Я его не знаю, я мщу всем солдатам. И этот не первый, — сказал он, когда на минуту стихли крики.

Дело принимало особый оборот. Вина усугублялась, казнь грозила стать не простым расстрелом; возмущенная толпа могла начать избивать его медленно, приближая смерть, увеличивая мучения, а он шёл на это. Шёл, и все-таки был спокоен.

Коренастый матрос, в фуражке с козырьком на затылке и в хорошо сшитом чёрном бушлате, с большим лицом, бледным, измученным, на котором умно смотрели глаза, не то офицер, не то боцман вышел из толпы и медленно спросил:

— Так это не первый, кого вы убиваете? А который?

— Восьмидесятый, — невозмутимым тоном ответил пойманный. Ахнула толпа и, теснее сгрудившись, придвинулась почти вплотную к этому солдату. Цифра поразила и её, привычную ко всяким зверствам.

— Тут не место для шуток, — строго сказал человек в боцманской шапке. — Если вы говорите о тех, кого вы убили на войне, это нам не интересно.

— Нет, — всё так же спокойно, с чуть заметной усмешкой на тонком выразительном лице проговорил пойманный, — это восьмидесятый русский солдат, которого я убиваю ночью во время сна всё одним и тем же метким ударом ножа, вскрывая ему весь живот.

— Он сумасшедший, — пробормотал матрос в фуражке боцмана. — Все равно и сумасшедшего расстрелять. Ишь, какой выискался сумасшедший! Слышьте, товарищи, восьмидесятого солдата зарезал… Его не то, что расстрелять, замучить надо.

Примолкшая было толпа опять загалдела. Кто-то сзади, стараясь протискаться ближе, прокричал:

— Это что же, товарищ, вчера ночью на северном вокзале солдатику живот, значит, распорот, на месте уложен, — ваша работа?

— Моя, — отвечал смело пойманный.

— Постойте, товарищи, сказывали в трактире Севастьянова позапрошлою ночью тоже солдатик убит. Правда, что ль?

— Это я убил. Я говорю вам, что этот — восьмидесятый.

Жадная до крови, привычная к убийству толпа матросов и солдат смотрела с любопытством и уважением на человека, отправившего, по его словам, восемьдесят солдат на тот свет ударом ножа, даже и по их понятиям, даже и в их мозгу, тупом и грубом, эта цифра совершённых злодеяний производила впечатление и интересовала их.

— Антиресно выходит. Товарищи, ну пускай он перед смертью покается, как это он, значит, восемьдесят бедных страдальцев солдатиков уложил. А там мы обсудим, как его за это замучим.

Хмурая теплая ночь стояла над городом. Весь город спал и только эта черная толпа волновалась и, тяжело дыша, наваливаясь друг на друга, стараясь рассмотреть поближе этого замечательного человека, тискала друг друга и жила сладострастным ожиданием страшной пытки и казни.

— Прежде всего скажите мне, кто вы такой? — спросил боцман.

Пойманный ответил не сразу. Он задумался, опустив на минуту на грудь свою сухую породистую голову, потом поднял её и, гордо оглянув толпу, сказал:

— Я мог бы соврать. Назвать любое имя. Документ у меня чужой, солдатский. Того, первого, которого я зарезал, под чьим именем я живу, но я не хочу этого. Пусть перед смертью солдатчина знает правду.

Он сделал паузу. Напряженно пожирая его глазами, тяжело дыша ему в лицо теснились вокруг матросы и рабочие-красногвардейцы.

Властным огоньком, привыкшим повелевать и покорять своей воле людей, оглядел пойманный толпу и спокойно, и раздельно, громко и отчётливо, выговаривая каждое слово, произнёс:

— Я — штабс-капитан Константин Петрович Кусков, офицер…

Взрыв негодования не дал ему договорить. Опять заметались в воздухе руки, то сжатые в кулаки, то потрясающие оружием и опять раздались жёсткие выкрики:

— Офицер!.. Ах, ты… Это, товарищи, расстрелять его мало!.. Надо-ть убить так, чтобы памятно было… Своего брата солдата туда сюда, ещё и помиловать можно, потому мало ли ежели затмение разума или темнота наша, а то офицер!.. Образованный!..

— Нет, товарищи, пусть он раньше доскажет, за что он так притеснял… Этакое убийство.

Голоса снова стихли. Жажда услышать что-то страшное, выходящее из ряда вон заставила людей умолкнуть и слушать этого спокойного человека.

— Рассказывайте, что же заставило вас уничтожить такую массу солдат? — спросил боцман.

— Извольте… Три месяца тому назад наш полк сошёл самовольно с позиции и был отведён в резерв в город Энск, мой родной город, где у меня жила семья: старуха-мать, молодая жена и трое детей. Семью я с начала войны три с лишним года не видал. Мучительно было стыдно возвращаться домой без победы, самовольно, как дезертиры. Мы, офицеры, пробовали уломать солдат, отговорить их делать это, но полком уже правил самозванный комитет и сделать что-либо было невозможно. Офицеров не слушали — их оскорбляли…

— Известно, у них завсегда солдаты виноваты. Их послушать, так и в том, что войну проиграли, солдат виноват один, — раздалось из толпы.

— Постойте, товарищи, дайте слушать.

— А вы, товарищ, будьте короче.

— Хорошо. Я вас не задержу. В Энске произошли беспорядки. Убили командира полка, почти всех офицеров. Ворвались в мою квартиру. Искали пулемёт. На моих глазах убили мою мать. Потом меня схватили и держали за руки, а над моей женой надругались до тех пор, пока она не умерла в объятиях злодеев. Тоже сделали с моею двенадцатилетней дочерью, а сына восьми лет и дочь четырёх — убили, разрубили на куски. После этого меня отпустили. Сказали: смотри и помни солдатскую школу… И я запомнил. Наш полк разошёлся и найти злодеев я не мог. И я поклялся отомстить всем тем солдатам, которые смущают душу солдатскую. Я переоделся в солдатскую шинель, купил острый кинжал и пошёл странствовать по рынкам, где продавали солдаты казенное обмундирование, по вокзалам, где шатались дезертиры, по притонам. Я толпился с солдатами на митингах и всюду, и везде слушал агитаторов.

И когда я слышал призывы к бунту, к братанию на фронте, к убийству начальников, я не отставал от этого человека. И в эту ли, в другую ночь, на вокзале среди множества спящих людей, в ночлежном доме, на этапе, в притоне я настигал его спящим и неизменно ловким ударом творил свою кровавую месть. Я научился делать это в большом, плохо освещённом зале железнодорожного вокзала тогда, когда по залу ходили люди. Я ждал только, чтобы ближайшие заснули. Я постановил уничтожить восемьдесят человек, потому что восемьдесят было тех, которые взволновали наш полк, творили убийства и насилия. Я не боялся быть схваченным, потому что, что для меня смерть? Ничто! Что для меня мучения, когда я вспоминаю муки моей жены и дочери, свои муки. Я жажду мучений тела. Они дадут мне блаженство и искупление… Я хотел только одного — выполнить цифру. Убить восемьдесят.

И до сегодняшнего дня я берегся и был осторожен. Сегодня этот был восьмидесятый и я мог позволить себе маленькую роскошь: подойти и убить спящего на глазах у его бодрствующих товарищей… И я мог бы уйти. Меня боялись. Но я бросил нож. И теперь я жду смерти. Жду мучений. Я жажду смерти. Я мечтаю о спасительной боли мучений.

Тяжелое молчание и прерывистое сопение многих ртов и носов встретило его рассказ. И была в этом молчании тупая неповоротливая дума. Была зависть профессионала палача к палачу-любителю, перещеголявшему его. Темная мысль говорила, что жизнь для этого человека тяжелее смерти и что, если наказать, то наказать оставлением жить будет наиболее мучительною казнью… На многих лицах сквозило уважение к этому человеку, пренебрегшему смертью и убийством. Артисты смотрели на артиста.

Сырой сумрак висел над грязной площадью. Тускло мигали огоньки улиц предместья, убегавших в чёрную даль, к площадям и большим улицам спящего города, полного громадных зданий, дворцов, храмов, полного спящих людей.

Штабс-капитан Кусков опустил голову и ждал, что его схватят, ударят, начнут пытать.

Страшен и мучителен только первый удар, — думал он, — потом наступает отупение, полусознание, боль теряет силу.

И он ждал этого первого удара.

Но его не было.

Он поднял голову. Против того места, куда он смотрел, было пусто. Толпа матросов и красногвардейцев молча, понурившись расходилась по площади. Он понял. Безмолвный народный суд приговорил его к самой жестокой пытке: жить.

Кусков снова опустил голову на грудь и тихо пошёл с площади. Вот он вошёл в какую-то тесную улицу. Тревожно замаячила по грязи его тень, отброшенная фонарем, протянулась до стены дома, заколебалась на ней и исчезла. И не стало видно и самого штабс-капитана.

Ночные сумерки поглотили его.

Станица Константиновская.

Март 1918 г.

Content

Пётр Краснов
Два мистических рассказа о Гражданской войне

КОГДА ЧАСЫ ПРОБЬЮТ ТРИНАДЦАТЬ

ВОСЬМИДЕСЯТЫЙ