Дара

Анонимный викторианский роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧИКАГО

В роскошном зеркале, заключенном в позолоченную резную раму, отражались все самые потаенные уголки моего тела. Стараясь оставаться вполне беспристрастной, я придирчиво изучала своего зеркального двойника, пытаясь понять, какой след оставили на мне прошедшие годы. Когда я была юной и мои грудки были не больше, чем половинки лимона, мне и в голову не приходило выискивать в своем развивавшемся теле какие-то изъяны. В те чудесные времена, когда я вольно бегала по холмам и горам острова Мэн, я ощущала лишь ничем не скованную энергию да странное, томительное беспокойство каждый раз, когда смотрела на свои растущие груди и на черные волоски, которые уже начинали покрывать бугорок между ногами.

Теперь, когда приближалось мое двадцатидвухлетие, мне хотелось, чтобы зеркало еще раз убедило меня в том, что мое тело остается таким же желанным для мужчин, каким оно было в последние семь лет. В этот вечер, более чем в любой другой, мне нужно было быть в форме, потому что это был вечер нашей последней встречи — моей и Берти. Берти известен всему миру как принц Уэльский, который вскоре должен был жениться на прекрасной Александре, принцессе Датской.

Стараясь оставаться вполне беспристрастной, я придирчиво изучала своего зеркального двойника.

Хотя наша любовная связь длилась уже почти три года, принц решил, что наши отношения должны прекратиться, потому что, как он сказал мне своим хрипловатым голосом, раскатисто протягивая «р», как и всегда, когда бывал особенно серьезен:

— Женатый человек должен быть более осмотрительным, чем холостяк, и, кроме того, если наши отношения когда-нибудь станут достоянием гласности, моя мать и народ Британии будут чрезвычайно недовольны. Учитывая то, что я буду женат и что моя невеста молода и очень красива, они решат, что для неверности не может быть никаких оправданий. — Он выдержал паузу и через мгновение продолжил с улыбкой: — Алекс совершенно обворожительна — она излучает такую шаловливую, нежную, почти детскую невинность… Она покорила мое сердце, и я презирал бы себя, если бы обманул ее доверие.

Он ненадолго задумался — я деликатно молчала, ожидая, что он скажет дальше.

Вернувшись из своих грез, Берти поднял глаза и одарил меня теплой, нежной улыбкой. Он положил руки мне на плечи.

— Милая моя Дара! Я никогда тебя не забуду, и всегда в моем сердце будет оставаться уголок, принадлежащий только тебе. И если когда-нибудь тебе понадобятся помощь и поддержка, не стесняясь, обращайся ко мне. Ты была моей первой любовью, и именно ты научила меня, как нужно любить — искренно и естественно. То, что ты открыла мне, поможет мне стать чутким и нежным мужем для моей прекрасной Александры.

Еще раз посмотрев в зеркало, я убедилась, что время было ко мне милосердно. Грудь, конечно, стала больше, чем в юности, но сохранила форму и совсем не отвисла. Никогда еще дитя не припадало к этим соскам, они сохранили свой нежный, розовый цвет и задорно смотрели кверху. Когда я напрягала мышцы живота, его нижняя часть становилась выпуклой, а пупок лукаво мне подмигивал. Между упругими и округлыми бедрами укрывался островок вьющихся черных волос, обрамлявших своей густой порослью мой вход. Вход, который один из моих любовников часто называл «волшебной щелочкой». Впрочем, в хрюканье и стонах, которые он издавал, входя в ее розовое нутро, не чувствовалось особенного почтения к волшебству. Да, мое отражение мне определенно нравилось.

Пять лет назад, весенним днем 1858 года я поднялась на борт «Пэкита», стоявшего у причала в гавани Дугласа. Могла ли я тогда предположить, что покидаю свой родной остров навсегда или что после множества приключений я стану любовницей будущего короля Англии! Из Ливерпуля я собиралась по океанским просторам отправиться в Америку.

Мои родственники, еще раньше уехавшие в Америку и осевшие в Кливленде, штат Огайо, в своих письмах на родину на все лады расписывали безграничные возможности и чудеса американской жизни. Эти рассказы разожгли мое воображение и укрепили во мне решимость пойти навстречу опасностям, которыми грозило путешествие. С юной беззаботностью, опиравшейся на мою опытность в общении с мужчинами из всех слоев общества, на мое жизнелюбие и гибкость, я, отбросив страх, в одиночку отправилась в путь. Чтобы еще больше укрепить уверенность в себе, я засунула под подвязку на правой ноге обоюдоострый десятидюймовый кинжал с лезвием, наточенным, как бритва.

Первый раз я познала мужчину вскоре после своего пятнадцатилетия. Джон Брюс не принуждал меня — я сама приложила к этому все старания. Он был хозяином фермы, на которой я работала; его жена была очень больна и редко вставала с постели. Охватившая меня всепоглощающая страсть к нему граничила с безумием. В нем было около шести футов росту, а 30 лет добротного питания и тяжелой работы на земле сделали его тело крепким и мускулистым. Все, кто на него работал, уважали его за сильный характер и твердые религиозные принципы. Каждый из них знал, что если для него наступят трудные времена, он всегда найдет у Брюса помощь и поддержку.

В отличие от его дома, где царили чистота и порядок, моя лачуга больше напоминала свинарник, чем человеческое жилье. Иначе и быть не могло. В единственной комнате нашей хижины ели и спали наша мать — вдова и мы — шестеро ее детей. В зимние месяцы, когда для защиты от пронизывающего ледяного ветра дверь бывала закрыта, зловоние становилось невыносимым — ведь кроме детей, которые, свернувшись калачиком, жались к торфяному пламени очага, в комнату набивались и куры, сидевшие на своих насестах, и утки, ютившиеся на земляном полу, и теленок, привязанный к ножке кровати. Когда мой отец был жив, было еще хуже. Жуткое брехло и забияка, со всеми нами, включая маму, он обращался крайне жестоко; а когда бывал дома, все время проводил, валяясь в пьяном отупении на нашей единственной кровати.

Хотя я и находилась постоянно в обществе своих братьев и сестер, я всегда была одиноким ребенком, избегала всего, что происходило вокруг, и скрывалась в мире собственного воображения — в мире, где Джон Брюс был моим героем и моим любовником.

Однажды страсть, которую я столько лет лелеяла втайне, вырвалась наружу. Это случилось в ночь святой Мхейлии — во время пира по случаю Праздника урожая, который происходил в здании школы, примыкавшем к святому Луке — маленькой одинокой церквушке на обочине Королевского Пути, дороги, которой в былые времена пользовались короли-викинги. В ту ночь меня выбрали Королевой Праздника Урожая. Коронованная венком из колосьев и роз, я после совершения праздничных обрядов благосклонно приняла Дитя урожая — последний сноп колосьев этого года, наряженный в детскую крестильную рубашку. По праву Королевы я открывала танцы джигой с Джоном Брюсом.

Когда он вел меня в танце, крепко прижимая к себе, я готова была сойти с ума от наслаждения, близость его тела доводила меня до высшей степени возбуждения. Да и он смотрел на меня так, что было ясно — он находит меня привлекательной.

Через какое-то время Джон Брюс вышел из школьного зала подышать свежим воздухом и спокойно покурить трубку. Я заметила, как он выходил, выскочила через заднюю дверь и, увидев, как он стоит, опершись на каменную ограду, очертя голову бросилась к нему. Подбежав, я обвила руками его шею, прижалась к нему, пытаясь слиться с его телом, и стала целовать его со всем пылом долго сдерживаемой страсти. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, кто с таким жаром целует его полные губы.

— Дара! — возмутился он, пытаясь оттолкнуть меня, — ты еще слишком молода, чтобы так себя вести! — Но я повисла на его шее, твердо решив, что отдам свою невинность только тому, кого я люблю.

Я извивалась и терлась об него и, наконец, прижавшись животом к его паху, почувствовала, что он сдается в моих объятиях, а когда его крупные, мускулистые ладони проникли под мою юбку и охватили обнаженные ягодицы, я поняла, что он возьмет то, что я так страстно ему предлагаю. Его дыхание стало прерывистым. Чтобы воодушевить его еще больше, я покрепче прижалась к нему и завиляла бедрами. Он издал протяжный стон, похожий на крик о помощи.

Он перенес меня через ограду, опустил на луговую траву и поспешно последовал за мной. Я бросилась на него, покрывая его поцелуями. Когда я начала расстегивать его брюки, он предпринял слабую попытку отстранить меня, но как только его член, пульсирующий от напора горячей крови, вырвался на свободу, его сопротивление пало. Он гордо распрямился, когда я обхватила его тонкими, нежными пальцами. Повинуясь какому-то инстинкту, мои руки исследовали и ласкали нежную плоть. Крепко обхватив его ствол, я направила головку в свои жадные губы. Пытаясь оторваться от меня, он поскользнулся и упал на влажную траву, но я не отступила и быстро легла на него. Глубоко дыша, он немного приподнял меня над собой и направил в меня головку своего члена. Когда он вторгся в мое лоно, заполнив его собой без остатка, я с трудом сдержала крик боли, который готов был сорваться с моих губ. Когда нежная плоть моего влагалища сдалась и освободила дорогу напору его орудия, я передвинула ягодицы и раздвинула бедра, чтобы устроиться поудобнее — совсем как курица, сидящая на яйцах.

Я уселась, как мне было удобно, но, не обладая опытом в делах такого рода, не знала, что мне делать дальше. Но тут его сильные пальцы, глубоко вонзившись в мою плоть, с усилием подтянули меня вперед и принялись толкать вверх-вниз. Вдруг он издал такой душераздирающий крик, что я испугалась, что чем-то причинила ему боль.

— С вами все в порядке, мистер Брюс? — озабоченно спросила я Джона, который лежал, откинувшись на спину и глотая воздух. Не получив ответа, я обеспокоилась еще больше. — Я сделала вам больно? — шепотом спросила я и попыталась встать на ноги, но он с силой опустил меня и закинул ноги мне на спину. Я поняла, что не причинила ему вреда и что его крик был вызван не страданием, а сильнейшим наслаждением.

Положив руки мне на бедра, он мягкими, ритмичными движениями раздвинул мои колени и постарался еще глубже проникнуть своим копьем. Я была счастлива, что сумела его удовлетворить, и принялась извиваться и вращать бедрами, помогая его толчкам. Когда он еще раз вонзил пальцы в мой зад и глубокий стон содрогнул его тело, я испытала гордость и невинное довольство собой.

Через несколько минут его дыхание стало более ровным; выбравшись из-под меня, он встал на ноги и прислонился спиной к каменной стене. Вскоре я присоединилась к нему и стала целовать его со всей пылкостью, на которую только способна молоденькая девушка по отношению к своему первому мужчине. Его член все еще свисал из расстегнутой ширинки — взявшись за него рукой, я стала нежно потягивать и подергивать его, пока он снова не вырос и не затвердел.

Это вновь наполнило силой его чресла. Он с почти жестокой силой развернул меня лицом к стене и нагнул так, что мне пришлось ухватиться за выступ в стене, чтобы не упасть на траву.

Задрав мне юбку, он глубоко вонзил в меня свое орудие. Он так внезапно заполнил собой мое влагалище, что у меня перехватило дыхание. Мягкие округлости моего зада, как влитые, приникли к его мускулистым ляжкам. Он наклонился вперед, и его руки, проникнув ко мне под блузку, накрыли мои крепкие грудки. Он сотрясал меня мощными, резкими толчками до тех пор, пока мы оба не кончили. Затем тяжело оперся на меня и замер, потом, вдруг, мучительно вскрикнув, отбросил меня в сторону.

Застегивая брюки, Джон Брюс бормотал низким, хрипловатым голосом:

— Прости меня Господь… и тебя тоже… за грех, который мы совершили.

Я не понимала, в чем он раскаивается, и с чувством возразила:

— Мы не совершали никакого греха. Я люблю тебя всем сердцем. — Он стоял молча, со склоненной головой и поникшими плечами. — Прошу тебя! Пожалуйста, не отворачивайся от меня! — крикнула я дрожавшим от страсти голосом. — Я живу только ради тебя, и мне плевать на все остальное!

Не говоря ни слова, он перебрался через ограду и зашагал обратно к школе. Озадаченная и сбитая с толку такой пугающей переменой в его настроении, я лежала на траве и колотила по земле стиснутым кулаком. Еще не раз после этого случая мне приходилось оставаться взбешенной неожиданным поведением мужчин после того, как женщина доставила им удовольствие.

В течение следующих недель я немилосердно преследовала Джона Брюса и, сгорая от страстного желания вновь почувствовать его поцелуи и испытать ласкающее прикосновение его сильных ладоней, старалась извлечь все возможное из тех редких мгновений, когда мы оставались наедине. Он никак не одобрял моего отношения к нему и смотрел на меня как на досадную неприятность.

Однажды, когда он наблюдал в коровнике за дойкой, я подбежала к нему и бросилась ему на шею. Его терпение лопнуло, он раздраженно оттолкнул меня.

— Отстань от меня, мерзкая дочь Сатаны! Думай лучше о своей работе! — выпалил он и, схватив меня за руку, подтащил к корове, которую я доила.

Все это так его разозлило, что он в тот же день выгнал меня с фермы, но, должно быть, совесть не давала ему покоя, потому что на другой день он, использовав свои знакомства, подыскал для меня место горничной в одном из лучших отелей Дугласа.

Отвергнутая и презираемая человеком, которого я любила больше всех на свете, я решила отыграться на других мужчинах и подчинить как можно больше из их числа своим женским чарам. Такое извращенное воздействие оказывает на молодую девчонку презрение возлюбленного. Не прошло и нескольких дней, как я успела совратить хозяина гостиницы и управляющего из банка, который каждый день обедал в отеле.

Каждый раз, когда я ложилась с кем-нибудь из них в постель, я настаивала на том, что я буду сидеть на нем верхом, как наездница. Мне хотелось быть выше всех мужчин, и я решила не распластываться под ними, а оседлывать их, — как коней. Мне доставляло огромное удовольствие делать их покорными рабами моих чар и видеть, как они умоляют меня о благосклонности, а когда я отказываю им в ней — хнычут и дуются. Иногда они напоминали мне щенят, которые выпрашивают у меня кусочек какого-то лакомства, которым я из милости могу их угостить. Я наслаждалась, видя, как их лица искажает агония страсти, в то время как сама я испытывала к ним лишь равнодушное презрение.

Очень скоро до жены владельца отеля дошли слухи о «шашнях» между мной и ее мужем; сделав мне короткое внушение, она приказала убираться из ее дома. Я не стала вступать с ней в препирательства и, не теряя ни минуты, отправилась в банк, где, обратившись к какому-то курносому клерку, спросила, могу ли я увидеться с мистером Скоттом, управляющим.

— Только если у вас назначена встреча, — сказал он, — в чем я сильно сомневаюсь. — И он опустил глаза в свой гроссбух, больше не обращая на меня внимания.

— Вы, — сказала я надменно и ткнула в него пальцем, — немедленно отправитесь к мистеру Скотту и скажете ему, что мисс Тулли желает с ним поговорить, а не то я сама пройду к нему в кабинет и скажу ему это. И пошевеливайтесь, я не намерена терять целый день на разговоры со всякой мелкой сошкой.

Он разинул рот и уставился на меня, ошеломленный тем, что я осмелилась говорить с ним таким тоном.

— Ну, — требовательно спросила я, — вы собираетесь наконец оторвать зад от табуретки и доложить ему или мне это сделать самой?

В каком-то оцепенении он встал и поплелся в кабинет управляющего. Вернулся и, выказывая мне всяческое почтение, сказал, что мистер Скотт примет меня без промедления.

Пока я рассказывала о том, что произошло в отеле, Скотти, как я часто называла его, когда прыгала, сидя на нем верхом, нежно поглаживал меня по руке.

— Дорогая, предоставь это мне, — сказал он. — Когда они открывали гостиницу, им пришлось сделать большой заем в нашем банке. И я в любой момент могу потребовать возвращения этих денег. — Он поднялся с кресла и уже надевал пальто. — Я сейчас схожу к твоим хозяевам и спокойно с ними поговорю. Устраивайся в моем кресле и подожди меня здесь. А я пока велю клерку принести тебе чаю и пирожных.

Мое сердце прямо таяло, когда я смотрела, как клерк, сгибаясь и кланяясь, ставил на столик пирожные и чай.

— Надеюсь, чай придется вам по вкусу. Если захотите еще, просто нажмите кнопку звонка на столе, — говорил он, пятясь к двери и оставляя меня наедине с тревожными размышлениями о том, каковы будут последствия моих сегодняшних действий.

Но оказалось, что волновалась я совершенно напрасно — не прошло и получаса, как Скотти вернулся и сказал, что работа в отеле остается за мной до тех пор, пока я в ней нуждаюсь, и что никаких разговоров об увольнении больше не будет. Я от всего сердца обняла и поцеловала милого старика и вернулась в гостиницу, где меня ждал вежливый, хотя и холодный прием хозяйки. Она сказала, что мне не придется больше жить в комнате прислуги и что для меня оставлена гостевая комната.

Пытаясь оценить преимущества своего нового положения, я стала позволять себе разные вольности: работала, только когда была в настроении, а если чувствовала себя слишком утомленной после бурной ночи с каким-нибудь джентльменом-постояльцем, то оставалась в постели до полудня.

Эти джентльмены представляли собой довольно пеструю смесь всех возрастов и размеров: высокие и низенькие, жирные и худощавые, отставные офицеры, военные и штатские, деловые люди и бездельники. Лишь одно было в них одинаково — интерес к хорошеньким девушкам, которые готовы были лечь с ними в постель.

Впрочем, со мной все было иначе: это не они заманивали меня к себе в кровать, а я их туда укладывала. Я сама оценивала их и выбирала по своему желанию, и, когда они были в моей постели, я оказывалась сверху. Они или покорялись этому, или оставались ни с чем.

Я не гналась за деньгами или подарками, и все же многие из них временами оставляли под моей подушкой один-два золотых соверена или в тот же день возвращались с подарками или драгоценностями. Не меньше было и таких, которые брали то, что я им отдавала, и уходили, даже не сказав «спасибо», а через пару дней снова приходили ко мне, умоляя о повторении. Моя деятельность пошла на пользу процветанию гостиницы, так как многие постояльцы — и холостяки и семейные, — познакомившись со мной, изменяли свои планы и вместо нескольких дней оставались в гостинице на несколько недель. В конце концов, сами хозяева стали смотреть на меня как на ценное имущество, потеря которого принесла бы им ощутимый урон.

Конечно, при такой жизни я неминуемо забеременела бы, если бы не доброта и участие нашей кухарки, которая вскоре после моего появления в отеле, прослышав о моих отношениях с хозяином, позвала меня к себе, чтобы поболтать по душам. Как добрая христианка, она сначала попыталась убедить меня оставить распутную жизнь и стать примерной девушкой. Потерпев неудачу, она стала пугать меня ужасными последствиями, которые неминуемо повлечет за собой рождение внебрачного ребенка, а его, конечно, не избежать, если я буду продолжать спать со многими мужчинами.

Увидев, что и это на меня не действует, она развела руками.

— Бедное дитя! Что ж, если мне тебя не убедить, тогда отправляйся на Форт-стрит, отыщи там повивальную бабку по имени мамаша Бастин, и, ради Бога, выслушай ее внимательно и исполняй все, что она посоветует. Она может научить тебя, как не забеременеть.

Я поразмыслила над ее словами и прислушалась к голосу здравого смысла. Придя на Форт-стрит, я спросила, где живет мамаша Бастин. Меня направили в подвальную комнату одной из тех лачуг, из которых в то время состояла эта улица. По шатким деревянным ступеням я спустилась к двери и несколько раз постучалась, но изнутри никто не отвечал. Разозлившись, что приходится даром терять время, я пнула дверь ногой, и она, к моему удивлению, распахнулась. Я опасливо шагнула внутрь. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела сморщенную старуху, которая валялась на каком-то подобии кровати, прижав к груди ополовиненную бутылку джина. Предположив, что это и есть мамаша Бастин, я тихонько кашлянула, но это не произвело никакого эффекта. Тогда я приподняла пустую сковородку и с громким звоном бросила ее на деревянный стол. Это мгновенно привело старуху в чувство. Она издала такой жуткий вопль, что удивительно, как соседи не примчались ее спасать.

Увидев, что незваный гость — всего лишь юная девушка, она несколько успокоилась. Отхлебывая из бутылки джин, кашляя и хрипя после каждого глотка, она поднялась с постели.

Мамаша Бастин подошла ко мне поближе и, пытаясь разглядеть меня в полутьме, прошамкала:

— Я не знаю тебя. Кто тебя прислал? — Не давая мне времени, чтобы ответить, она задала следующий вопрос: — Сколько месяцев ты уже носишь младенца? Это тебе недешево обойдется, сама понимаешь.

Прежде чем она успела продолжить, я прервала ее:

— Я не собираюсь избавляться от ребенка. Меня прислала кухарка из гостиницы «Полумесяц». Она сказала, что вы можете научить меня, как спать с мужчинами и не беременеть.

— А, так вот в чем все дело… Что ж, присаживайся на кровать. — Она придвинула деревянный табурет и уселась лицом ко мне. — Ты мне спинку почешешь, ну а я — тебе. — Я вздрогнула. — Понимаешь меня? — с сомнением спросила она.

Нет, я ее не понимала. И у меня не было никакого желания чесать ее мерзкую спину и тем более позволить ей лапать своими грязными руками мою.

Заметив мое замешательство, она схватила меня за коленку, отхлебнула еще глоток джина и хрипло прошептала:

— Сколько ты готова заплатить за тайное знание, которым мечтает владеть каждая женщина?

Я открыла кошелек и предложила ей полсоверена. Она обнажила три покрытых коричневыми пятнами зуба, что, очевидно, должно было означать улыбку.

— Пусть это будет золотой соверен, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, и покажу, как это делается.

Я положила монету обратно и дала ей соверен. В то время я не придавала большого значения деньгам, потому что их было много. Если бы она потребовала больше, я заплатила бы без возражений.

Она извлекла из стоявшего в углу буфета кусок губки размером с куриное яйцо, бутылочку уксуса и деревянный клинышек. Налив в чашку немного уксуса, она долила ее почти до краев водой. Потом она опустила губку в чашку и, придерживая ее пальцем, подождала, пока та как следует пропитается раствором.

— Вот так, милочка. Теперь ляг на кровать и раздвинь колени.

Я выполнила ее просьбу и стала ждать, что будет дальше. Вдруг старуха склонилась надо мной и, прежде, чем я успела возмущенно закричать, она затолкала мокрую губку прямо мне во влагалище при помощи деревянного клинышка. Я в бешенстве вскочила с кровати и, с ногами, мокрыми от стекавшего по ним уксуса, свирепо уставилась на нее.

— Какого черта ты решила, что можешь хозяйничать у меня между ног!

— Не горячись по пустякам, — усмехнулась она, — должна же я была тебе показать, как это делается. Теперь ты все знаешь. — Она продолжила уже более серьезным голосом: — Успокойся, милая. Присядь-ка на кровать. Мне нужно тебе еще кое-что рассказать и задать один вопрос.

Когда я уселась на кровать, она пристально посмотрела на меня.

— Когда у тебя там в последний раз показывалась кровь?

— Совсем недавно, — ответила я.

Она кивнула.

— Значит, все будет хорошо. Если ты будешь выполнять мои указания, то с этого дня и всегда тебе никогда не придется беспокоиться о месячных — они будут у тебя идти точно, как часы. Но для этого ты должна делать все, как я скажу.

— Не по душе мне это — держать всякую дрянь у себя внутри, — возмутилась я. — Когда мужчина сует мне туда свою штуковину, это еще куда ни шло, но больше там ничего быть не должно. Так, по-моему.

— А ты чувствуешь, что эта губка находится у тебя внутри? — спросила она.

Я покачала головой.

— Ты ее никогда и не будешь чувствовать, так же, как не почувствует ее и мужчина, который будет в тебя входить. Бери ее с собой повсюду, и ты никогда не попадешь впросак. — Она встала и принесла мне еще одну губку. — Не оставляй губку внутри дольше, чем на один день. Уксус потеряет крепость и уже не сможет убивать семя. Так что меняй ее каждый день. Для этого тебе понадобится сменная губка. Вот, держи, — говорила она, заворачивая губку, бутылочку с уксусом и деревянный клинышек в кусок старой газеты, — это будет стоить десять шиллингов.

Я взглянула на сверток. Все его содержимое не могло стоить больше шестипенсовика, но я дала ей полсоверена, только чтобы поскорее выбраться из этого места. Протягивая ей монету, я заметила на ее ногтях черную кайму и решила сразу же, как только приду в гостиницу, хорошенько вымыться.

Теперь, оглядываясь в прошлое, я вспоминаю мамашу Бастин и кухарку из «Полумесяца» с благодарностью — они позаботились обо мне очень вовремя. Потому что при моем тогдашнем поведении мне, конечно, недолго пришлось бы ждать, пока у меня в животе зашевелится ребенок. А уж мне пришлось повидать, что происходит с незамужними девушками, которые рожают ребенка. Их ждет такая жизнь, что лучше не жить вовсе, и мне очень повезло, что я избежала их участи.

Теперь я могла отдаваться мужчинам, не боясь ужасных последствий. В числе приятных последствий моих отношений с этими джентльменами была изрядная сумма денег, спрятанная в кожаном мешочке у меня под юбкой, и, в таком же мешочке, драгоценности, укрытые в надежном и безопасном месте.

Так что, имея под юбкой небольшое состояние, я могла бы путешествовать даже первым классом и уж во всяком случае — в двухместной каюте.

Я приобрела билет на колесный пароход «Британия», принадлежавший мистеру Сэмюэлю Кунарду («водоизмещением тысяча сто пятьдесят тонн», как мне любезно сообщил клерк), и отправилась к своему кораблю. По дороге мне пришлось идти через ливерпульские доки мимо морских судов, длинные бушприты которых угрюмо нависали над причалами.

Тут и там попадались компании моряков — разбитые после ночных кутежей в городских тавернах и борделях, они стояли, устало прислонившись к стенам портовых лавчонок, и тяжелыми похмельными взглядами смотрели прямо перед собой.

Трап корабля был загроможден толпой отъезжающих и их багажом. Офицер, стоявший под огромной красной трубой парохода, извергавшей клубы густого черного дыма, махнул было рукой, указывая мне дорогу на нижние палубы, но, взглянув на мой билет, расплылся в услужливой улыбке; с поклоном показав мне, как пройти на «чистую» палубу, он приказал какому-то матросу отнести мою кожаную сумку к каютам второго класса. Мы отправились наверх, пробираясь по палубе, заваленной багажом, такелажем и рулонами парусины.

Стоило мне войти в каюту — я даже не успела прикрыть за собой дверь, — как изнутри раздался чей-то громкий, властный голос:

— Вы кто такая, что посмели войти ко мне в каюту без стука?

Это была моя попутчица, с которой мне предстояло жить в одной комнате во время всего путешествия. Высокая и тучная, она, судя по виду, весила не меньше центнера.

— Меня зовут Дара Тулли, и мы с вами будем жить в одной каюте, — кротко ответила я.

— Тулли? Тулли? — повторила она. — Что-то не припомню, чтобы мне приходилось слышать это имя в какой-нибудь из дворянских семей, с которыми я знакома. Да и что это у вас за семья такая, что она отпускает девушку ваших лет путешествовать одну, без компаньонки? Судя по вашей речи, вы не дворянка и даже не из приличного общества.

Она, видимо, твердо вознамерилась, не откладывая, вытянуть из меня всю правду; я подумала, что лучше сразу прояснить свое положение.

— Я из семьи бедных батраков. В последнее время я работала горничной в отеле. И вы бы меня очень обязали, если бы отложили дальнейшие расспросы до тех пор, пока я не распакую багаж.

Моя откровенность произвела на нее странное действие: она надулась и запыхтела, кровь бросилась ей в лицо. Это была напористая, привыкшая властвовать женщина с крупными чертами лица, дряблыми, отвисшими губами и выпученными, как у рыбы, глазами.

— Ехать в одной каюте с простой горничной! Куда уж дальше! Я этого не потерплю! — закричала она. — Сейчас же пойду к капитану! — И добавила, прежде чем захлопнуть за собой дверь: — Можете паковать свои шмотки обратно! Вы со мной не поплывете.

Я все же разобрала свои вещи и как раз сидела на койке, размышляя, чтобы еще сделать, когда дверь распахнулась и в каюту ворвалась «миссис Воплощенная Леди» в сопровождении капитана корабля — коренастого, ладно скроенного мужчины с живым, румяным лицом и веселыми искорками в глазах.

Не зная, с чего начать, он замялся.

— Как я понимаю, мисс, у нас здесь возникла проблема…

Я встала ему навстречу и подала руку, которую он, внимательно меня разглядывая, нежно и несколько рассеянно пожал.

Он уже собрался было что-то сказать, но я его опередила. Тоненьким голоском, каким, я слышала, говорили в гостинице молодые леди, я пропищала:

— Позвольте представиться, меня зовут Дара Тулли. Чрезвычайно рада с вами познакомиться. — Посмотрев ему прямо в глаза, я нежно улыбнулась и, еще раз пожав его руку, сказала: — Очень приятно.

Мое светское произношение сбило его с толку, и он учтиво поклонился.

— Очень приятно, мисс. — Затем он подумал, что бы еще добавить, и сказал: — Надеюсь, каюта вам понравилась и путешествие будет приятным.

Жирная плоть «Воплощенной Леди» тряслась от негодования. Захлебываясь от ярости, она завопила, что я «просто девка, девка, девка и ничего больше, и нечего с ней так цацкаться», а потом приказала капитану вышвырнуть меня, мои вещи и сумку из каюты «или она пожалуется мистеру Сэмюэлю Кунарду».

Ее угрозы только вызвали у капитана улыбку. Он распрямился и расправил плечи.

— Миссис Понсонби, прошу вас, успокойтесь. Уверен, вы ошиблись. Нет никаких оснований для жалоб. Я думаю, вам чрезвычайно повезло, что вашей попутчицей в этом путешествии будет очаровательная юная леди с такими прекрасными манерами.

Она не успела ему ничего возразить, потому что он взял меня под руку и вывел из каюты со словами: «На одно словечко, мисс, прежде, чем я вернусь на мостик».

Плотно прикрыв за собой дверь каюты, он продолжил:

— Конечно, жить с такой заносчивой леди — приятного мало. Надеюсь, со временем она поутихнет и станет больше считаться с вашими чувствами. Мне бы очень хотелось, чтобы вы могли отсюда переехать, но, к сожалению, пароход перегружен, и я не могу выделить для вас другую каюту. Он улыбнулся и по-отечески положил руку мне на плечо. — Я понимаю, мисс Тулли, вам придется нелегко, но постарайтесь быть с ней терпеливой. Прогуляйтесь по палубе и, возможно, вернувшись, вы найдете ее более сговорчивой и общительной.

Он отступил на шаг назад, отдал мне честь и поспешил к мостику.

Когда я вернулась в каюту, меня встретило каменное молчание. Через несколько минут мне надоело, что со мной обращаются так, будто меня не существует, и я отправилась осматривать судно.

Моя каюта была расположена по правому борту корабля; посмотрев налево, я увидела, как на носу под окрики офицеров, пробираясь между грудами канатов, копошатся матросы. Осторожно продвигаясь к кормовой части корабля, я внезапно оказалась захваченной движением толпы, спешившей в сторону дешевых нижних палуб. Получая со всех сторон тычки, затертая между людьми, тащившими свой багаж и думавшими только о том, чтобы побыстрее добраться вниз и занять на время пути места получше, я волей-неволей была вынуждена проделать тот же путь.

На нижних палубах царил настоящий бедлам. Мне оставалось только порадоваться, что у меня есть каюта наверху, — пусть мне пришлось бы разделить ее хоть с людоедом. Повсюду стоял жуткий шум. Женщины орали на своих детей; младенцы сосали материнские груди, вопя при этом так, что разламывалась голова; мужчины сражались с багажом, пытаясь затолкать его под койки, и, выходя из себя, раздавали затрещины своим женам и детям.

На полу сидели какие-то растрепанные бабы.

Уже полупьяные и слезливые, они передавали по кругу полупустую бутылку джина и тянули песню, которая частенько раздавалась в те времена в разных тавернах и пивнушках.

Им никак не удавалось пропеть больше одного куплета:

«Колечко тебе подарил муженек —

Покрыто драгими камнями,

Взамен отдала ты тот нежный пушок,

Что прячет колечко промежду ногами.

Тра-ла-тра-ла-тра-ла-ла-ла-ла…»

Но что было дальше, они, очевидно, не знали, потому что, как только они заканчивали это «тра-ла-ла-ла-ла», все начиналось сначала.

Из потока шума, порожденного ворчанием и разговорами эмигрантов, сновавших взад-вперед, вырывались проклятия и ругательства. Помещение или не проветривалось вовсе, или почти не проветривалось, жара была удушающей, и к затхлости застоявшегося воздуха примешивались испарения давно немытых тел и детских испражнений. Несколько мужчин заметили меня и принялись нахально разглядывать, показывая на меня пальцами и причмокивая губами; я поспешила вернуться на верхнюю палубу, прежде чем они успеют до меня добраться.

Когда я поднялась, «Британия» как раз выходила из порта. Примерно через час мы уже были в Ирландском море и держали курс в Атлантический океан.

С наступлением сумерек миссис Понсонби и я разделись, готовясь отойти ко сну. Едва моя голова коснулась подушки, как я провалилась в глубокий сон. В какой-то момент посреди ночи корабль начало сильно качать, и я проснулась от стонов, доносившихся с койки миссис Понсонби. Я зажгла небольшую масляную лампу, закрепленную на стене каюты, и уже хотела спросить, что у нее болит, как вдруг ее лицо, зеленовато-серое от морской болезни, наклонилось над полом и она начала изрыгать на ковер содержимое своего желудка. Мне казалось, она никогда не остановится.

Она блевала без остановки не меньше пяти минут, пока весь пол каюты не покрылся рвотой. Вонь становилась невыносимой — этот запах обволакивал меня, как кладбищенский смрад. Он проник ко мне в горло — и я тоже почувствовала рвотные судороги.

Чтобы меня саму не стошнило, я, схватив туфли, одеяло и одежду, выскочила из каюты. На то, чтобы одеться, я не потратила и пяти минут. Мне повезло — никто не застал меня голой на палубе.

Я оторвала от нижней юбки небольшой кусок ткани и, постаравшись по возможности оттереть со своих босых ступней рвоту, надела чулки и туфли, потому что у меня уже начинали коченеть пальцы ног.

Наощупь пробираясь по палубе, я наконец нашла возле леера местечко, надежно укрытое от ветра, — под спасательной шлюпкой, висевшей на шлюп-балке. Туда я и забралась, завернув ноги в одеяло и укрывшись пальто.

Несмотря на то что деревянный настил палубы был очень жестким, я, вероятно, заснула как убитая, потому что следующее, что я помню, — это ощущение того, что чья-то грубая, шершавая рука пробирается вверх между моими бедрами. Я еще не успела проснуться и осознать, что происходит, как сильные пальцы сдавили нежные губы моей дырочки. Это наглое насилие мгновенно пробудило меня и наполнило негодованием и испугом. Я быстро скользнула рукой по внешней поверхности правого бедра и как следует ухватила рукоятку кинжала, спрятанного в чулке, а затем, выхватила его, вонзила между своими бедрами. Кем бы ни был этот человек, он испустил жуткий вопль, за которым, когда насильник вскочил на ноги, последовал поток самых грязных ругательств.

Его лица я не видела и могла различить лишь силуэт, потому что единственным источником света были бортовые огни у него за спиной. В их свете он мог видеть мое лицо, тогда как его собственное оставалось в тени.

— Шалава драная! Дешевка! Ты мне за это дорого заплатишь! — взревел он хриплым голосом.

Я почувствовала, что он пытается схватить меня за ногу. Тогда я быстро села и наклонилась вперед, держа в руке кинжал. Должно быть, он заметил, как блеснул клинок, потому что отступил на расстояние вытянутой руки.

— Ах ты, грязная, вонючая дыра! Да у меня все руки в крови! Дай только добраться до тебя — я тебе глотку-то порву!

Меня бросило в холодный пот, я готова была сойти с ума от ужаса. Сглотнув комок, стоявший у меня в горле, я угрожающе зашипела:

— Ну же, давай! Давай, попробуй! Только двинься ко мне — я обрежу тебе уши и затолкаю их в твою вонючую пасть!

Он отступил на шаг назад и остановился. Он уже готов был уйти, как вдруг обернулся ко мне. Его голос срывался от бешенства:

— Проклятая кровь… я бы разобрался с тобой прямо сейчас! Но запомни: с этой минуты я буду следить за тобой день и ночь. Ты от меня никуда не денешься! Разъязви тебе п…у, — ревел он, — я уж позабочусь, чтобы ты вместе со своей гнилой дырой сгинула под водой, прежде, чем мы доберемся до Нью-Йорка!

Этот человек был безумен — во всяком случае, его вспыльчивость нагнала на меня страху. Дождавшись, когда его шаги затихнут вдали, я подхватила одеяло и помчалась на нижние палубы, надеясь, что в компании буду в безопасности.

Я спустилась по ступенькам и оказалась в общем трюме, в угрюмом полумраке которого мерцали лишь одна-две масляных лампадки. Я боязливо вглядывалась в темноту, каждую секунду ожидая, что кто-то страшный выскочит оттуда и набросится на меня.

Тут я осознала, что мне никак не узнать, кто был тот человек, который угрожал мне. Ведь я так и не увидела его лица, которое все время оставалось в тени, тогда как он мое разглядел прекрасно. За время путешествия он сможет меня узнать. Помня, каким тоном он произнес свою угрозу, я ни на минуту не сомневалась, что каждое слово было сказано серьезно и что каждый день долгого пути он будет подстерегать меня, выжидая случая, чтобы столкнуть за борт. Представив себе, что меня могут столкнуть в море, я содрогнулась от ужаса. Я решила, что отныне буду перемещаться по судну с крайней осторожностью, держась настороже и внимательно следя за каждым движением любого мужчины, который выкажет ко мне какой-либо интерес или у которого поранена рука.

Нетерпеливо дожидаясь рассвета, я провела ночь под одной из немногих лампочек. До утра я не сомкнула глаз и не отрывала пальцев от рукоятки кинжала. Когда я наконец избавилась от затхлого воздуха нижних палуб и поднялась навстречу яркому свету нового дня, то чуть не ослепла. Довольно долго я растерянно моргала, пока мои глаза не привыкли к новому освещению и я не смогла оглядеться по сторонам.

Сверху, перегнувшись через перила, за мной с некоторым изумлением наблюдал одетый, как священник, высокий мужчина средних лет с добрым и открытым лицом.

Я была так напугана и так нуждалась в помощи надежного человека, что, увидев в его глазах интерес и внимание, без колебаний бросилась к нему.

— Я в страшной опасности! Вы поможете мне?

Он сразу посерьезнел, и на лице его выразилась озабоченность.

— Да, конечно. Что я могу для вас сделать?

Я подала ему руку и представилась.

— Меня зовут Дара Тулли.

— А я, — ответил он, — преподобный отец Роберт Блейк, священник пресвитерианской церкви. Вы, кажется, чем-то очень расстроены. Скажите, что я могу сделать, чтобы развеять вашу тревогу?

Мы стояли, склонившись над бортом, глядя на буруны, пенившиеся вокруг судна, и я рассказывала ему о ночном происшествии. По мере того как он узнавал о случившемся, его лицо становилось все более серьезным. Когда я наконец закончила свой рассказ, он еще долго, сурово сжав губы, смотрел на море.

— Что мне теперь делать? — встревоженно спросила я.

— Вы, мисс Дара, здесь ничего не сможете сделать. Я — смогу. С этой минуты и до того дня, когда мы прибудем в Нью-Йорк, я постоянно буду рядом с вами, буду охранять вас, следовать за вами неотступно, как тень, ночью и днем. Когда вы будете в каюте одна, дверь будет заперта, и вы не будете открывать ее никому — только мне.

Звук его голоса, густой, размеренный и мягкий, успокоил меня, я поняла, что теперь, под его защитой, нахожусь в безопасности.

Когда мы открыли дверь моей каюты, оттуда на нас хлынула совершенно невыносимая вонь. Я быстро заглянула вовнутрь — лампадка еще коптилась — и, разглядев миссис Понсонби, которая все еще лежала, закутавшись в одеяло и повернувшись лицом к стене, на своей постели, выскочила на свежий воздух.

Поскольку из моего рассказа преподобный Блейк уже знал, что заставило меня ночевать на палубе, он не выказал никакого замешательства и спокойно прикрыл за мной дверь.

— Пойдемте отсюда. Прежде чем эта каюта снова станет пригодной для жизни, ее надо хорошенько вычистить.

Он переговорил с каким-то матросом, и тот принес швабру и два ведра, к одному из которых был привязан длинный линь. Держась за этот линь, матрос опускал ведро за борт и, наполнив его морской водой, вытягивал обратно.

Миссис Полнсонби продолжала лежать, отвернувшись к стене, и не обращала никакого внимания на наше присутствие, хотя мы стояли совсем рядом, наблюдая за матросом, который старательно надраивал пол. Бедняге пришлось трижды сменить свежую воду, пока мы не решили, что пол чист, как стенки свежесделанного бочонка. Но когда я предложила ему полшиллинга за труды, его лицо просияло, и он удалился, веселый и довольный.

— Ну, а теперь, барышня, — в постель. И восполните свое ночное бодрствование крепким, здоровым сном. Когда войдете в каюту, закройте дверь на замок и не открывайте никому, кроме меня. Я вернусь к полудню и принесу вам чего-нибудь поесть.

С того самого дня я почти не расставалась с Робертом (так я довольно быстро начала его называть). Дни проходили за днями, и постепенно я стала забывать об опасности, которая исходила от безумца, грозившего мне смертью; к немалому беспокойству доброго Роберта, я стала пренебрегать необходимыми мерами предосторожности.

Как-то раз я сказала ему, что мне хотелось бы углубить свое образование. С этого времени почти все мои дневные часы были заняты уроками по английской литературе и грамматике — любимым предметам Роберта. Заботясь об улучшении моей грамотности и расширении словарного запаса, он задавал мне писать сочинения о прочитанных книгах. Своей увлеченностью он сумел так разбудить мое воображение, что за все прошедшие с тех пор годы я не утратила интереса к печатному слову и всегда оставалась жадным читателем — всегда, когда мне были доступны английские книги.

Однажды ночью, когда до Америки оставалось четыре дня пути, вскоре после того, как мы легли спать, началась сильная качка — корабль так сильно кренился на борт, что один раз я чуть не упала с койки. Прошел еще час, и ветер усилился еще больше — он ревел и завывал так, будто грозил уничтожить все, что находится на поверхности воды. Миссис Понсонби, мыча и хрипя, перевернулась на койке и стошнила прямо на пол. Я решила снова скрыться под палубой и, быстро собрав свои вещи, выскочила из каюты. Порывы ветра были так яростны, а качка — так сильна, что оказалось, что на ногах устоять совершенно невозможно — меня отшвырнуло к борту.

Дрожа от ужаса, изо всех сил сжимая перила, я снизу вверх смотрела на громады валов, которые обрушивались на палубу с высоты сорока футов. Я мгновенно промокла до костей, меня трясло не только от страха, но и от холода. Слышно было, как с хрустом ударяется о рею такелаж спасательной шлюпки, когда она, словно взбесившись, билась и силилась сорваться с опоры. Дымовая труба тоже раскачивалась с громким скрипом: я каждую секунду ждала, что она вот-вот рухнет на палубу и подожжет каюты. Наконец матросы, очевидно, выполняя приказ капитана, поднялись наверх и принялись закреплять трубу тяжелыми цепями.

Пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь сплошную пелену брызг, я наконец заметила вход на нижние палубы. Я поднялась на ноги, намереваясь добежать до него. Я выжидала затишья между порывами ветра, но вместо этого корабль вдруг резко накренился на борт. Увидев горой нависшую надо мной громаду палубы, я обернулась назад, чтобы покрепче взяться за перила, но судно накренилось еще больше, почти завалившись на борт, и я, не удержавшись на ногах, упала на колени. Вдруг меня ударило по затылку чем-то тяжелым. Прежде чем я отключилась и уткнулась лбом в палубу, я успела услышать у себя над головой испуганный мужской крик.

Когда я пришла в себя, мои пальцы все еще сжимали перила. Скрючившись от тошноты и жуткой головной боли, я кое-как, на четвереньках доползла до постели и, не обращая внимания ни на запах, ни на бушевавшую снаружи бурю, провалилась в глубокий сон.

Наутро ветер истощил свои силы. Хотя нас еще изрядно трепало, по сравнению с ночной бурей это была лишь легкая рябь. А к восьми часам, когда Роберт пришел меня будить, море уже почти совсем стихло. Увидев у меня на лбу ссадину, он взволнованно спросил, что случилось. Я в двух словах рассказала ему о своем ночном приключении и попросила, чтобы он до полудня дал мне поспать, — голова еще очень болела. Как только он ушел, я тут же рухнула на кровать и с облегчением погрузилась в дремоту.

В полдень, когда он вернулся, я уже встала и оделась; хотя слабость еще ощущалась, сон все же очень меня освежил. Роберт успел хорошенько обдумать все, что я ему рассказала утром, и сообщил мне о своих подозрениях. По его мнению, мужчина, который угрожал мне, сказав, что я «сгину под водой», в эту ночь, когда я стояла, ухватившись за борт, попытался осуществить свою угрозу. Без сомнения, он преуспел бы в этом, если бы не порыв ветра, внезапно швырнувший судно на борт. Роберт считал, что, когда я обернулась лицом к борту, этот человек бросился ко мне, чтобы столкнуть меня в море, но то, что я упала на колени, спасло мне жизнь — он промахнулся и сам перелетел за борт, успев лишь ударить меня ботинком по голове.

В тот же день Роберт поговорил с капитаном и узнал, что один из матросов бесследно пропал — по всей вероятности, его унесло за борт волной. Роберту показалось, что капитан говорил о гибели этого человека без особого сожаления — репутация у этого матроса была хуже некуда. Весь экипаж его терпеть не мог за буйный нрав и постоянные стычки с другими моряками; кроме того, поговаривали, что он убил человека в потасовке в портовом переулке Ливерпуля. Один из матросов видел, как он промывал кровь из глубокой ножевой раны на руке на следующую ночь после отплытия из Ливерпуля. А поскольку капитану было известно, чем закончилась драка в порту, вывод напрашивался сам собой.

Я благодарила Господа за свое счастливое избавление и с нетерпением ожидала прибытия в Нью-Йорк, где я смогла бы наконец выкинуть из головы всю эту жуть.

Прошло три дня, и лоцман привел наше судно в Нью-Йоркский залив и дальше — в великолепный порт Нью-Йорка. Вдали виднелись «Большой Западный» и другие трансатлантические корабли, стоявшие у Сэнд Хука в ожидании своего отправления в очередное путешествие через океан. Солнце сверкало над сотнями деревянных домишек, из которых собственно и состоял тогда город, по крайней мере — Манхэттен; я с восторгом глазела на хлопоты и суету, связанные со швартовкой нашего корабля.

Первыми, кто нас встретил, когда мы сошли с корабля и ступили на землю Америки, которая многим из нас, эмигрантов, казалась настоящей землей обетованной, были таможенные служащие и чиновники иммиграционной службы. Впрочем, для нас с Робертом все эти вопросы и заполнение бумаг были простой формальностью, поскольку мы не считались «нежелательным элементом», нас встретили довольно тепло.

На пристани стояла целая толпа людей всех национальностей, встречающих своих новоприбывших родственников. Роберт обратил мое внимание на то, как легко определить, из какой части Европы родом эти люди: ирландцы были одеты в бриджи и высокие шляпы и держали в руках свои длинные «посохи» — дубины, без колебаний пускавшиеся в ход в драке; шведы — в своих пестрых разноцветных жилетках; немцы, в коротких сюртуках и национальных шляпах, курили коротенькие пенковые трубки.

Та часть Нью-Йорка, которую я успела увидеть, пока нас везли к пароходу «Дрю», который должен был доставить нас на сто пятьдесят миль выше по течению Гудзона, в Олбани, не произвела на меня большого впечатления. Улицы утопали в грязи, мостовых не было вовсе — лишь местами над лужами проступал дощатый настил. Повсюду валялся мусор. Переулки были по колено запружены грязной жижей, которую оставил после себя ночной ливень. Я ожидала, что передо мной предстанет чистый, молодой город, огромные, светлые дома… а вместо всего этого увидела лишь обветшалые деревянные домишки, развалившиеся лачуги и в довершение удручающей картины — кур, рывшихся в грудах отбросов, и свиней, копавшихся в помоях.

На пароходе нас ждали вполне удобные каюты и неплохой ресторан, где мы впервые отведали американской пищи. Изголодавшись по еде, — ведь я не ела с тех самых пор, как мы прибыли в порт, — я наскоро заглотила первое блюдо — тушеных устриц, а следом и все остальное: и цыпленка, и бараньи котлетки с картофелем, бобами и капустой, и под конец этого пира — гречишные оладьи в кленовом сиропе. Все вокруг тоже набивали едой полный рот и торопились так, будто каждая минута промедления могла стоить им жизни.

Пассажиры-мужчины выражались крепко и смачно, нередко вставляя в свою речь словечки вроде «Содом и Гоморра!» или «черт меня подери!». Многие из них после еды жевали табак и цвиркали на пол темно-коричневым соком. Мне еще предстояло узнать, что эта нечистоплотная привычка распространена в Америке повсюду, и даже полы, покрытые коврами, бывают запятнаны табачными плевками. И все же открытые и непринужденные манеры этих людей мне понравились и показались намного честнее того, к чему я привыкла в Англии.

С тем приятным, успокоительным чувством, которое всегда дает наполненный добротной пищей желудок, мы с Робертом вышли на палубу и стояли там, оперевшись на борт и любуясь прекрасным пейзажем, который со всех сторон окружал наш пароход, с плеском поднимавшийся вверх по Гудзону. Здесь Роберт и рассказал мне о том, как жил в Эдинбурге, где он был священником в пресвитерианской церкви. Рассказал он мне и о своей жене, умершей от холеры, Они прожили вместе двадцать шесть лет и ни разу в жизни, даже в запальчивости, не сказали друг другу сердитого слова.

Когда она умерла, он удалился от людей и, к немалому огорчению своих прихожан, пытавшихся вывести его из этого тягостного оцепенения, совершенно забросил приход. Каждая деталь обстановки его дома, каждый поворот эдинбургских улиц напоминали ему о его милой Шарлотте. Поэтому, когда его брат прислал из Америки письмо, в котором выражал соболезнования и приглашал его в Монпелье — занять освободившуюся вакансию в местной пресвитерианской церкви, — Роберт, не раздумывая, принял это приглашение, лишь бы уехать подальше из города, где все напоминало ему о жене, любовь к которой, с тех пор, как в двадцать лет он связал с ней свою судьбу, составляла смысл его жизни.

Он сказал мне и то, что наша дружба, развившаяся из его заступничества на «Британии», воскресила его после трех месяцев безысходного отчаяния и что теперь в его жизни появился новый интерес. К тому, что произошло после этого, я оказалась совершенно неподготовленной.

Он взял меня за обе руки и, глядя на наши сплетенные пальцы, сказал:

— Милая моя, вы, должно быть, даже не понимаете, как сильно я к вам привязался. Я постоянно о вас думаю, я уверен, что, несмотря на разницу в годах между нами, если бы вы согласились стать моей женой и помощницей в деле служения Господу, я был бы счастливейшим из людей.

Прошло не меньше минуты, прежде чем я смогла собраться с мыслями и осознать, что этот милый человек, снискавший мое уважение и восхищение, действительно предлагает мне выйти за него замуж.

— О Роберт, — вздохнула я, — если бы только я любила вас так, как девушка должна любить своего будущего мужа, я с великой радостью приняла бы ваше предложение. Но, по правде говоря, это не так. Вы мой милый, милый друг и учитель, и я очень к вам привязана… Я на секунду остановилась, пытаясь найти такие слова, чтобы мой отказ не слишком ранил его. — Вы заслуживаете много большего, чем я при всем моем старании могла бы вам дать. Я не могу представить себя женой священника, да, честно говоря, я вовсе не собираюсь становиться чьей бы то ни было женой. Замужество — не для меня и, боюсь, это навсегда. Прошу вас, Роберт, милый, не огорчайтесь. Своим предложением вы оказали мне большую честь, и если бы я решила выйти замуж, я, конечно, вышла бы только за вас.

Ничего больше не говоря, он только поцеловал меня в лоб и ушел к себе в каюту.

Все оставшееся время путешествия до Олбани, когда нам случалось быть вместе, ни он, ни я ни словом больше не упоминали о его предложении и возобновили наши прежние, дружеские отношения.

Прибыв в Олбани, мы сразу сняли комнаты в гостинице — на следующее утро я должна была отплыть дальше, на триста шестьдесят четыре мили вверх по каналу Эри, а он собирался направиться к зеленым горам Вермонта.

Нам предстояло разъехаться на сотни миль в противоположные стороны, скорее всего — без надежды на новую встречу. Меня очень огорчала неминуемая разлука, но, как бы мне ни хотелось подольше побыть в обществе Роберта, я понимала, что ничего хорошего из этого не получится.

Как бы то ни было, мне все же хотелось выразить Роберту свою благодарность за его доброту, дружбу и участие, которыми он окружил меня с первых минут нашего знакомства. Я пригласила его поужинать со мной в лучшем ресторане Олбани за мой счет и попросила заказывать только самые лучшие блюда, не обращая внимания на их цену.

Ужин был великолепен. Выпитое за вечер вино ударило нам в голову, и в гостиницу мы вернулись, слегка покачиваясь и спотыкаясь на плохо освещенных улицах. У дверей я нежно поцеловала его в губы, и мы отправились по своим комнатам.

Я как раз натягивала на себя ночную сорочку, как вдруг мне показалось, что кто-то тихонько стучится в мою комнату. Я отворила дверь и с удивлением увидела, что в коридоре стоит Роберт — босиком, одетый в одни только брюки и рубашку. Его лицо было мокрым от слез. Я очень испугалась за него, пригласила к себе и закрыла за ним дверь.

Он продолжал стоять посреди комнаты, печально опустив голову. Я подошла к нему и нежно обвила руками его шею.

— Ну-ну, Роберт… не надо так. Может, мы еще встретимся.

Он медленно обнял меня и прижал к себе, да так крепко, что я почувствовала, как напряженно пульсирует вздувшийся бугор у него между ног. У меня было достаточно опыта общения с мужчинами, чтобы понять, что это означает. Тут я поняла, что он ведь уже, по меньшей мере, в течение трех месяцев не спал с женщиной. Если он нуждается именно в этом, я с радостью ему помогу. Я была бы готова сделать много больше, чтобы доставить ему радость перед разлукой.

Я отошла в уголок, присев на корточки, вставила на место губку, скинула ночную сорочку и, голая вернулась в его объятия. Он стоял с закрытыми глазами. Я стала расстегивать на нем брюки, он не шевелился, только дыхание его участилось и стало прерывистым.

Как только брюки соскользнули на пол, его член, прямой и упругий, рванулся вверх, как отпущенная пружина. Я погладила его и просунула между своих мягких, пухлых бедер. Роберт издал протяжный, хриплый стон, как человек, которому послано испытание, превосходящее меру его стойкости.

Я крепко прижалась к нему, так что мои груди распластались по его груди, и стала как бы доить его, потягивая его член туго сжатыми бедрами. Я ощущала, как легко он скользит вдоль увлажнившейся щели моего влагалища, и стискивала его все крепче.

Внезапно он сгреб руками мой зад, рванул его на себя и протолкнул головку между моих ног. Он бился в страстной агонии, я чувствовала мощную пульсацию его горячего члена, а пальцы его неистово сжимали мое тело. Постепенно конвульсии страсти стихли, Роберт покачнулся, все его тело согнулось как бы под непомерной тяжестью, и он всем весом повис на мне. Мне даже пришлось поддержать его руками, чтобы он не упал на пол.

Я крепко прижалась к нему…

По его щекам опять текли слезы, и он что-то бормотал себе под нос. До меня долетали только отдельные слова:

— О Господи, прости меня… Дара, мне так стыдно! Я просто грешник и прелюбодей, как и все прочие. Я себе этого никогда не прощу!

Когда до меня дошло, о чем он говорит, я даже разозлилась.

— Не говори глупостей, Роберт! Никакой ты не грешник и не прелюбодей. Ты добрый и достойный мужчина, который просто слишком долго жил без женщины. Да мы и не прелюбодействовали — ты даже не вошел в меня. Правда, ты не совершил никакого греха! Ты ведь любишь меня, и я сделала то, что сделала, потому что отношусь к тебе с огромной нежностью. Не надо так себя мучить, Роберт, здесь не о чем беспокоиться.

Слепой от слез, он отодвинул меня и стал на ощупь искать свои брюки. Мне пришлось помочь ему надеть их и проводить его до выхода из комнаты.

Я была ужасно смущена и расстроена тем, что мы расстаемся таким нелепым образом. Всю ночь меня мучили кошмары.

Наутро, когда я спустилась вниз, Роберта уже не было. Он уехал, оставив для меня конверт с запиской: «Дара, если можешь, попытайся простить меня. Роберт».

И все.

Я нахмурилась и топнула ногой. «Как он может, — спрашивала я себя, — из-за каких-то дурацких религиозных предрассудков отвергать естественные потребности собственного организма? Да никакие принципы того не стоят. Я была готова подарить ему целую ночь любви и ласки, зацеловать его, чтобы в путь он отправился счастливым и удовлетворенным. А вместо этого все закончилось так глупо и мрачно. И все из-за этой его чертовой религии».

Я разорвала его записку на мелкие кусочки и выбросила на улицу. Я была вдвойне раздосадована еще и тем, что впервые с тех пор, как я рассталась с Джоном Брюсом, я встретила мужчину, которому мне хотелось отдаться свободно, искренно, с уважением и теплым сердцем, но снова меня оттолкнули.

В Баффало я отправилась по каналу Эри на барже. Дни в пути тянулись тоскливо и однообразно, и если бы не великолепные пейзажи, расстилавшиеся вокруг, равных которым мне никогда не доводилось видеть, я бы совсем заскучала. В Баффало я пересела на другое судно и вскоре прибыла в Кливленд — город в устье реки Огайо. В двадцати милях к югу от Кливленда у моих родственников была ферма. Я навела в городе справки и довольно быстро нашла возчика, который был готов подвести меня к ферме Пиль.

Ферму они назвали в честь своего родного городка на острове Мэн, оставленного лет восемнадцать назад. Поскольку они уехали с острова примерно за год до моего рождения, все мои знания о них были почерпнуты из писем, которые они присылали нашим общим родственникам.

Они не приходились мне близкой родней — миссис Квирк была двоюродной сестрой моего покойного отца, но, поскольку я, как и они, была родом с острова Мэн, я была уверена, что найду у них теплый прием. Я не предупредила их о своем приезде, потому что уезжала поспешно, через несколько дней после того, как эта мысль пришла мне в голову, и понимала, что в любом случае приеду раньше, чем они успеют получить мое письмо.

Хозяйский дом состоял из двух длинных бревенчатых строений, которые соединялись под одной крышей буквой «Г». Похоже, сначала был только один сруб, а второй к нему пристроили позже, когда дом понадобилось расширить.

Я поднялась на крыльцо и несколько раз постучала в дверь, но мне никто не ответил. Тогда я медленно обошла вокруг дома. Сзади я увидела открытую дверь, подпертую поленом. Она вела в безупречно чистую кухню, которая одновременно служила и столовой. Это, видимо, была главная комната в доме.

Из дома доносился чудесный, манящий запах свежевыпеченного хлеба, и первое, что я увидела, — была дюжина еще горячих буханок, лежавших на большом деревянном столе. У другого конца стола тучная светловолосая женщина добрых шести футов роста месила квашню. Заметив, что я вошла, она на мгновение подняла на меня взгляд и снова склонилась над тестом. Я растерянно стояла, держа в руках свою дорожную кожаную сумку, не зная, что мне теперь нужно говорить или делать, но тут она, не прерывая своей работы, спросила:

— И кто ты такая будешь?

— Я — Дара Тулли из Болдуин Вэлли с острова Мэн, — ответила я.

Эта новость была встречена молчанием. Она продолжала месить тесто.

— А вы, вероятно, миссис Квирк, двоюродная сестра моего отца?

Она быстро залила тестом шесть форм для выпечки, сунула их в печь и только после этого вновь обратила на меня внимание.

— Так ты, значит, будешь дочка Сэма Тулли? Ну и как у него дела? — спросила она.

— Мой отец умер, — ответила я.

Немного поразмыслив над этим сообщением, она пожала плечами.

— Я всегда думала, что долго ему не протянуть. Слишком уж он любил залить за воротник. А ты что делаешь тут, в Америке?

Такой холодный прием несколько сбил меня с толку, и я немного нервничала. Я попыталась было улыбнуться, надеясь, что это ее смягчит, но на ее лице осталось то же безразличное, каменное выражение.

— Ну… — протянула я нерешительно, — я думала, может быть, у вас найдется для меня какая-нибудь работа по дому или на ферме.

Она принялась раскатывать тесто.

— Судя по твоему виду, для работы на ферме ты слабовата. Да и в любом случае мой муж с сыном вполне справляются со всеми делами. Мне в доме тоже помощь не нужна. Нам это не по карману. Тебе бы поискать работу в Кливленде — может, там чего и найдешь. А так, я прямо не знаю, что тут с тобой делать.

— Я могла бы доить коров. У мистера Брюса я работала дояркой, — с надеждой сказала я.

— А у нас молочных коров нету. Только годовалые бычки. Что ты с них будешь доить?

Это замечание показалось ей настолько забавным, что она разразилась грубым хохотом, который прерывался приступами кашля. Улучая моменты между приступами кашля, она вскрикивала, указывая на меня пальцем:

— Я бы могла доить бычков! Вот это дело! Хотела бы я на это посмотреть!

Видно было, что ей доставляет удовольствие насмехаться надо мной.

Она все еще стояла посреди кухни, скрючившись от хохота, когда в дом вошли два светловолосых великана. Хотя тело у меня стройное, без единой унции жира и я довольно высокая — выше большинства женщин, — все же среди этих людей я почувствовала себя настоящей карлицей. Когда они вошли, переставляя ноги, огромные, как стволы деревьев, и поводя плечами без малого в ярд шириной, казалось, они заполнили собой всю кухню без остатка.

Миссис Квирк, наконец, совладала со своим кашлем и, тыча в меня пальцем, сказала, обращаясь к своему мужу:

— Это — дочка Сэма Тулли с острова Мэн. Она приехала в Америку, чтобы помочь нам доить наших бычков. Бычков, понимаешь?

Эта нелепая рекомендация снова заставила ее зайтись в смехе. Она заржала, как лошадь, брызгая слюной и захлебываясь. Оба мужчины продолжали стоять посреди комнаты, глядя то на меня, то на миссис Квирк, то опять на меня и, хотя шутки они не поняли, их грубые физиономии расплылись в туповатой, бессмысленной ухмылке.

Я сделала попытку покончить наконец с этим идиотским положением и, протянув руку мистеру Квирку, сказала:

— Рада познакомиться. Надеюсь, у вас все хорошо.

— Спасибо, в общем-то, терпимо, — вежливо ответил он.

Он подал мне руку — моя узкая ладошка совершенно скрылась из виду в его огромной лапище. Затем я подошла к младшему Квирку.

— Меня зовут Дара. А вас?

Глумливая ухмылка еще не успела сползти с его лица, и несколько мгновений он непонимающе смотрел на меня сверху вниз, глупо моргая своими водянисто-голубыми глазами, а потом промычал:

— Я — Билли.

Тем временем миссис Квирк, оправившись от приступа хохота, накрывала на стол: холодное мясо, кастрюля с вареной картошкой и целая гора капусты. Когда она поставила на стол четыре фарфоровые тарелки, я поняла, что тоже приглашена к семейной трапезе. Наполнив до краев мясом, картошкой и капустой три тарелки из четырех, она взяла четвертую и, положив в нее раза в три меньше, чем в остальные, придвинула ее мне.

Хотя, по моим аппетитам, и этого было больше, чем достаточно, ее обдуманно и явно выказанное негостеприимство не ускользнуло от моего внимания; я решила завтра же утром отправиться в Кливленд — подальше от такого грубого и оскорбительного обращения.

Трапеза проходила в молчании. Когда все было съедено, я спросила миссис Квирк, не нужно ли ей помочь с мытьем посуды. Не получив никакого ответа, я сказала, что хочу подышать свежим воздухом и, если она не возражает, прогуляюсь вокруг фермы. Услышав мою просьбу, Билли поднял со скамьи свое огромное тело и сказал:

— Я тебя провожу.

Тут его мамаша немедленно вмешалась:

— Билли, милый, смотри, только недолго. Тебе надо лечь пораньше. Завтра тебе предстоит трудный день.

Видно было, что она мне не доверяет и не хочет оставлять наедине со своим драгоценным сыночком. Но она зря тревожилась — этот огромный, неуклюжий мужлан меня совершенно не привлекал. Я предпочла бы, чтобы он вовсе оставил меня в покое, но он уже стоял в дверях, дожидаясь, пока я выйду, видимо, твердо решив составить мне компанию.

— Сюда, — сказал он, когда я вышла за дверь, и зашагал к сараю, стоявшему недалеко от дома. Я догнала его, только когда он остановился перед открытой дверью, и уже хотела извиниться и пойти прочь, как вдруг он обхватил меня своей ручищей и с чудовищной силой втолкнул внутрь.

Я попыталась устоять на ногах, но пошатнулась и навзничь упала на груду сена. Для человека его размеров он действовал поразительно быстро. Он перевернул меня на спину и всей тяжестью опустился на меня, так что я едва не задохнулась. Он задрал мне юбку, накинул ее мне на голову и, с силой раздвинув мои ноги, встал на колени у меня между ног. Я оказалась в полной темноте и стала изо всех сил пытаться сдернуть с головы юбку, как вдруг закричала от боли — он грубо вдавил два толстых пальца, огрубевших от тяжелой работы, в мое нежное влагалище.

Он неуклюже рылся внутри меня своими лапами, будто выискивал что-то в глубине моей дырочки, причиняя мне боль и заставляя меня дрожать от отвращения и собственного бессилия. Вдруг дверь сарая распахнулась и я услышала крик его матери: «Билли, ты где?»

В этот момент мне удалось освободить лицо, и я увидела, как она большими шагами направляется к нам. Подойдя, она дала Билли увесистую затрещину и приказала ему немедленно возвращаться домой.

— А что до тебя, подстилка подзаборная, то держи свои грязные лапы подальше от моего Билли! Он уже помолвлен с порядочной девушкой с соседней фермы! Тебе тут делать нечего. Она уже двинулась было к выходу, и я, натянув юбку на колени, хотела подняться на ноги, но она обернулась и добавила: — Завтра же утром чтобы ноги твоей здесь не было. И не вздумай задержаться.

Ее ярость настолько ошеломила меня, что я еще с минуту пролежала на куче сена, не решаясь встать.

Я еще немного побродила вокруг и, преодолевая отвращение, вернулась к дому — в моих обстоятельствах ничего другого мне не оставалось, Когда я вошла, она злобно уставилась на меня, все ее мышцы были напряжены, как перед схваткой. Мужа и сына не было, они, конечно, уже спали.

— Иди за мной, — прошипела она и провела меня по коридору в спальню. Прежде чем прикрыть за мной дверь, она проворчала: — И запомни, завтра, как проснешься, чтобы не было в этом доме ни тебя, ни сумки твоей, ни шмоток.

Надо отдать должное хозяйке, комната была безупречно чистая и отлично обставленная. Из крупной мебели в ней стоял умывальник и тяжелая двуспальная кровать. Я быстро разделась и надела ночную сороку. Вдруг мне пришла в голову мысль, что Билли вполне способен подстеречь меня по дороге в Кливленд. На то, чтобы подготовить губку, у меня ушли считанные секунды, и я, присев на корточки, быстро засунула ее в свою щелочку. Быть изнасилованной — это и само по себе достаточно неприятно, но представить себе, что этот мерзкий грубиян станет отцом младенца, который будет шевелиться у меня в животе, — совершенно невыносимо. Потом я вспомнила о двери и удостоверилась, что она крепкая и заперта на надежный замок, на случай, если ему вздумается гулять по ночам.

Наконец я забралась в кровать и, погрузившись в мягкие объятия перины, уже хотела притушить стоявшую на тумбочке масляную лампадку, но вдруг услышала за окном какой-то шум.

Я решила встать и проверить в чем дело, но едва я спустила ноги с постели, как окно распахнулось настежь и через подоконник свесилась одетая в бриджи толстая нога, а за ней и все массивное тело Билли. Я даже не успела закричать, потому что он одной лапой ухватил меня за волосы и, запрокинув мне голову, другой крепко зажал мне рот.

— Веди себя тихо. Если только попробуешь поднять шум, я тебя так разукрашу, что сама себя не узнаешь, — пригрозил он. Озираясь вокруг и еще больнее и крепче зажимая мне рот, он прорычал: — Так ты будешь вести себя тихо?

Его голос звучал так угрожающе, что я поспешно кивнула в знак согласия.

Если я закричу, думала я, его мать снова обвинит во всем меня и выкинет на улицу в темноту и холод. В подобных случаях девушкам всегда приходится худо, и часто им вменяют в вину, что это они сами поощряют мужчину и направляют его. Так было всегда и так будет. Общество презирает и отвергает даже тех девушек, которые подверглись изнасилованию в самых грубых и жестоких формах.

Он расстегнул бриджи, сбросил их на пол и сорвал с меня ночную сорочку. Подняв, как ребенка, он швырнул меня на кровать и, рывком широко распяв мои ляжки, встал между ними на колени. Он обхватил свой член пальцами у основания и стал покачивать им, глядя на меня сверху вниз и широко ухмыляясь. Я с ужасом наблюдала, как он набухал и тяжелел, вырастая все больше и больше.

При всем моем опыте мне не приходилось встречать ничего подобного. На него даже взглянуть было жутко. Я боялась и подумать о том, как он собирается затолкнуть это в меня, в такую маленькую и молодую.

Подсунув под меня руку, он приподнял мой зад и мощным толчком впихнул головку своего монстра в мое влагалище. Под его напором губы моей щелочки натянулись до такой степени, что мне показалось, она сейчас порвется. Боль была кошмарная. Я попыталась приподняться и выбраться из-под него, но это было совершенно невозможно. Он положил мне на лицо огромную ладонь и, вдавив мою голову в подушку, навалился на меня всей тяжестью своей туши.

Я глотала воздух и пыталась вывернуться из-под него. Но чем больше я дергалась, силясь освободиться, тем больше это ему нравилось Через какое-то время мне пришлось безвольно подчиниться сотрясавшим меня толчкам — я была полураздавлена и не могла даже пошевелиться. Он был могуч, как бык, и бороться с ним было бесполезно. Не обращая никакого внимания на мои стоны, он, словно в забытьи, продолжал делать свое дело, тупо уставившись в стену.

Достигнув апогея, он со звериным рыком обрушился на меня, закрыв мне лицо своей грудью, так, что чуть не вышиб из меня дух. Я начала задыхаться, попыталась спихнуть с себя эту груду волосатого мяса, чтобы набрать в легкие хоть глоток воздуха, но все тщетно. Когда я уже теряла сознание, он неожиданно повернулся и лег на спину, крепко ухватив меня пальцами за левое запястье.

Я была, как ягненок на жертвеннике, придавленная к кровати его мускулистой ногой, лежавшей на моих бедрах, делая невозможной любую попытку сбежать. Преодолевая боль в помятых ребрах, я пыталась отдышаться, боясь даже представить себе, что он может выйти из своего оцепенения и захотеть снова залезть на меня. Но, к своему удивлению, я вскоре услышала, что он громко захрапел.

Пока я выжидала, чтобы он уснул поглубже, мои ноги под тяжестью его ляжки стало сводить судорогой. Но вот наконец я осторожно вылезла из-под него, не потревожив его сна. Однако он по-прежнему крепко держался за мою руку, поэтому мне пришлось, медленно повернувшись на бок, начать высвобождать запястье. Сначала я с величайшей осторожностью оторвала от себя его мизинец. Следующий палец поддавался труднее, но наконец сдался и он. От усилий, которые мне приходилось прикладывать, и особенно от страха, что он проснется, я вся покрылась потом. Средний, самый длинный, палец доставил мне больше всего неприятностей и никак не разгибался.

Наконец, потеряв терпение, я резко дернула упрямый палец на себя. Билли мгновенно пробудился, уселся на кровати и огляделся с таким видом, будто пытался понять, как он здесь оказался.

Когда он повернулся и заметил меня, на его лице начала расползаться знакомая ухмылка. По выражению его лица я поняла, что он намерен устроить мне еще одну встряску и что молить его о пощаде совершенно бесполезно.

Он совершил все те же действия, что и в первый раз: опустился на колени между моими раздвинутыми ногами и принялся размахивать своим огромным членом до тех пор, пока не был готов снова войти в меня.

На этот раз его движения были медленнее — он старался как можно дольше оттянуть наступление оргазма. Когда же он все-таки кончил, я, уже наученная горьким опытом, успела отвернуть голову в сторону так, чтобы иметь возможность дышать, когда его грудь придавила меня, сокрушая мои ребра и голову. Покончив со своим делом, он, как и в прошлым раз, перевернулся на спину и схватил меня за запястье, но на этот раз продолжал бодрствовать.

Немного передохнув, он принялся тереть мои грудки своими мозолистыми ладонями, пока соски не побагровели и не стали нестерпимо болеть. Наконец, пресытившись этой жестокой игрой, он оставил мою грудь в покое, перебрался повыше и уселся коленями мне на руки. Теперь он снова взял в руку свой твердеющий красный член и стал качать им перед моими глазами. Когда тот распрямился, он шлепнул этой махиной мне по лицу. Он продолжал хлестать меня, пока кровь не прилила к моим щекам и они не вспыхнули пятнами багрового румянца. От этих пощечин его страшное орудие стало еще больше и тверже, а сам он так перевозбудился, что никак не мог в меня попасть и, теряя терпение, метал на меня злобные взгляды и награждал меня тяжелыми затрещинами каждый раз, когда в бестолковом неистовстве утыкался не туда. Когда же он, в конце концов, попал туда, куда ему было нужно, он набросился на меня, как распаленный похотью зверь, и почти сразу кончил.

Я ожидала, что он, как и прежде, перекатится на спину, чтобы отдохнуть, но на этот раз он вылез из постели, натянул бриджи и исчез через окно.

Я была слишком утомлена и истерзана, чтобы вставать и закрывать окно, и погрузилась в беспокойный сон, который продлился до самого утра, когда меня разбудил голос миссис Квирк, барабанившей в дверь и кричавшей во весь голос: «Эй, шлюха, вылезай-ка из постели. Тебе пора отсюда убираться. Отопри эту чертову дверь, кому говорят!»

Я с трудом вылезла из постели, преодолевая жуткую боль и с трудом переставляя широко расставленные ноги, подошла к двери и повернула ключ. Она вошла в комнату, встала, уперев руки в бока, и уставилась на меня. Я молча стояла, глядя на нее сонными глазами и пытаясь собраться с мыслями.

— Ну, — сказала она, — нечего тут стоять.

Давай пошевеливайся, собирай свои шмотки. — И, видя, что я не реагирую, она прикрикнула: — Убирайся!

Шатаясь под тяжестью сумки, которая, казалось, весила не меньше тонны, я медленно ковыляла в сторону Кливленда. Около полудня вся в поту я, наверное, уже в десятый раз остановилась, чтобы передохнуть, так как была измучена сверх всякой меры. Мои израненные ноги подкашивались на каждом шагу, в промежности словно развели костер. Я, как подрубленное дерево, рухнула на траву и разревелась.

Наконец, хорошенько выплакавшись, я преисполнилась решимости назло всему справиться со всем, что на меня обрушилось, и уже собиралась вновь взвалить на себя сумку, как вдруг впереди, за поворотом дороги, послышался звонкий детский смех.

Я изо всех сил поспешила вперед и очень обрадовалась, когда увидела перед собой повозку, а рядом с ней стреноженную лошадь и сидевших в тени дерева мужчину, женщину и трех маленьких девочек. Эти люди, очевидно, приехали сюда на пикник и теперь сидели перед покрывалом, на котором были аккуратно разложены пироги и лепешки.

Когда они увидели, что я, прихрамывая, приближаюсь к ним, женщина поднялась со своего места, подошла ко мне и, взяв у меня тяжелую сумку, помогла мне дойти и усадила на траву рядом с остальными.

Когда я устроилась, она протянула мне стакан сидра.

— Детка, ты выглядишь совершенно истощенной. Вот, выпей прохладного сидра — это тебя немного оживит. — И добавила: — Сегодня необыкновенно жарко. — Она мягко улыбнулась. — Слишком жарко, чтобы молодая девушка ходила пешком одна, да еще с такой тяжелой сумкой.

Я поблагодарила ее и попыталась как-то объяснить, почему я оказалась одна на дороге. Я сказала, что мне говорили, будто здесь по утрам можно повстречать повозку, чтобы доехать до города. Вот почему я отправилась в путь с самого утра, но так до сих пор никого и не встретила.

Услышав неподалеку шум водного потока, я наклонилась к женщине и прошептала ей на ухо, что мне необходимо удовлетворить естественные потребности. Я попросила ее, чтобы она придержала своих близких возле себя, пока я отойду в кусты, растущие вдоль ручья.

Она кивнула и громко, так, чтобы слышали остальные, сказала:

— Да, конечно, милочка, спустись к ручью и освежи лицо холодной водой. Тебе сразу же станет легче.

Укрывшись за кустами, я быстро скинула с себя блузку, чулки, юбку и туфли и прыгнула в ручеек, журчавший в тени деревьев. Чистая, холодная вода была для моей истерзанной промежности настоящим бальзамом. Сидя на каменистом дне потока, я с облегчением вздыхала, радуясь, что не ношу панталоны, которые в то время как раз входили в моду и без которых женщины из общества уже не могли обойтись. Девушки победнее не могли себе позволить таких неудобств — тем, кому приходится работать, панталоны только мешают. Мне нравилось, когда прохладный воздух освежает мои интимные части, и я, еще когда работала в гостинице, решила, что никогда не стану обременять себя излишествами.

Торопливо плеснув воды себе на лицо, я неохотно выбралась на берег, пока добрая леди на дороге не начала беспокоиться, вытерлась собственными чулками и, чувствуя себя значительно посвежевшей, во всяком случае — ниже пояса, присоединилась ко всей компании.

Я представилась и узнала, что их зовут мистер и миссис Гарнет, а их детей в возрасте от пяти до семи лет — Бэлла, Эмили и Элис. Бэлла, старшая из девочек, была очень хороша собой, у нее были чудесные длинные каштановые кудри. Она взяла на себя обязанность ухаживать за мной, щедро подкладывая в мою тарелку лучшие куски мясного пирога, медовые лепешки и домашнее печенье. У меня во рту со вчерашнего вечера не было и маковой росинки, так что я быстро расправлялась со снедью, появлявшейся передо мной, и подкладывать ей приходилось часто.

Из дальнейшего разговора я узнала, что у мистера Гарнета адвокатская практика в Кливленде и что они с радостью возьмут меня к себе в фургон, когда отправятся в обратный путь. Когда я сказала, что намереваюсь в одиночку отправиться в Чикаго, на пухлом, добродушном лице миссис Сары Гарнет выразилась крайняя озабоченность, и то, что я одна, без провожатых проделала весь путь от Ливерпуля до Кливленда, не могло ее переубедить.

Когда я стала расспрашивать ее о гостиницах, она ужасно разволновалась.

— Что ты, такие места не подходят для молоденькой девушки, которая путешествует одна!

Пока ты остаешься в Кливленде и будешь жить у нас в доме.

Она повернулась к своему мужу, желая заручиться его согласием. Он утвердительно кивнул.

— Милости просим.

Помолчав, он добавил, что мне нет необходимости уже завтра садиться на корабль до Толидо и что они будут только рады, если я останусь у них так долго, как мне того захочется.

Это была чудесная семейная пара — милые родители и замечательные дети. Я благодарила провидение за то, что на моем пути встретились эти добрые самаритяне, и встретились именно тогда, когда мне особенно нужны были помощь и участие.

Завернувшись в одеяло, я вскоре задремала в уголке их уютной повозки и проснулась, только когда мы подъехали к крыльцу их дома в центре Кливленда. Бэлла подала мне руку, и я, пошатываясь, вошла в дом.

Миссис Гарнет была очень обеспокоена моим состоянием. Она потрогала мой лоб, который был покрыт испариной, и тревожно воскликнула:

— Девочка моя, у тебя же настоящая лихорадка! Тебе нужно немедленно отправиться в постель.

Когда мы пришли в спальню, она хотела помочь мне раздеться, но, несмотря на свою слабость, я настояла на том, чтобы сделать это самой, — я боялась, что она может заметить кровоподтеки и другие ужасные следы прошедшей ночи.

— Ну, что с тобой делать… Ладно, — сказала она. — Как только разденешься, ложись в постель, а я принесу тебе микстуру, которая собьет температуру.

Не успела я забраться под одеяло, как она уже вернулась, держа в руках стакан лекарства домашнего приготовления. Я тут же осведомилась, что это такое, потому что я не из тех, кто вливает себе в рот все, что попадает к ним в руки. Она только улыбнулась.

— Пей, милая, это не причинит тебе вреда. Эта штука собьет твой жар. Это наше семейное лекарство, мы все его принимаем. Здесь апельсин, лимон, тамаринд, селитра и немного винного камня. Пей все залпом — это даже вкусно.

Горло пересохло, и жидкость приятно освежила меня и утолила жажду, а через некоторое время стал проходить и жар. В ту ночь я спала очень плохо, жар то и дело наваливался снова, меня опять начинала мучить жажда. К счастью, милая миссис Гарнет оставила у моего изголовья полный кувшин своего снадобья. К утру лихорадка почти отпустила меня, но миссис Гарнет настояла, чтобы я осталась в постели, и позволила мне присоединиться к остальной семье только на два часа, во время вечерней трапезы.

На следующий день лихорадка прошла и я чувствовала себя отлично — к немалому облегчению миссис Гарнет и ее семьи. Девочки были в восторге от того, что я наконец стала выходить из дому, и, поскольку погода стояла теплая и солнечная, в течение следующих трех дней я большую часть времени проводила, играя вместе с ними у них в саду.

Время летело незаметно, я была счастлива, и мне уже не слишком хотелось ехать в Чикаго. Но с другой стороны, дальше пользоваться добротой и гостеприимством хозяев было бы неприлично, и я с сожалением объявила им, что завтра собираюсь сесть на судно, уходящее в Толидо.

Несмотря на все уговоры остаться и пожить у них еще, на следующее утро я упаковала свои вещи и вместе с мистером Гарнетом, который взялся довезти меня до порта, отправилась в путь.

По дороге он показывал мне местные достопримечательности и рассказывал много интересного. Так, я узнала, что название «Кливленд» происходит от фамилии одного агента по торговле недвижимостью некоего мистера Клевленда, который в свое время купил эту землю. Прошли годы, и буква «е» в его имени превратилась в «и» — так было удобнее говорить новым поселенцам.

Когда мы поднялись на борт, он посоветовал мне отыскать в Толидо мистера Артура Сэлуина. Его дилижанс пользовался хорошей репутацией, и он мог довезти меня прямо до Чикаго.

Все мои болячки и недомогания остались уже позади, чувствовала я себя прекрасно и приготовилась вкусить все радости путешествия на пароходе по водам прекрасного озера Эри.

Едва судно отдало швартовы, как с пристани донесся чей-то яростный крик. Я подбежала к борту, чтобы посмотреть, что происходит, и увидела, как на краю причала два человека борются с каким-то стариком, по-видимому, удерживая его от того, чтобы прыгнуть в воду. У старика было обветренное, изрезанное морщинами лицо. Дочерна загоревшее лицо человека, который всю жизнь трудился на ветру, под лучами солнца.

Увидев капитана, который, улыбаясь, стоял на палубе рядом со мной, старик разразился грубой бранью:

— Останови корабль, ты, толстобрюхий сукин сын, дьявол тебя возьми! — вопил он, извиваясь и пытаясь вырваться из рук державших его мужчин, которых он также поливал отборными ругательствами.

Капитан, колыхавшееся брюхо которого и в самом деле изрядно нависало над его брючным ремнем, крикнул в ответ:

— Послушай-ка, Том Куфф, веди себя прилично и последи за своим паршивым языком — у нас на борту молодая леди!

Когда корабль отошел подальше, капитан объяснил мне причину странного поведения Куффа:

— Он совсем не плохой, этот старый грубиян. Но, к несчастью, на языке у него яду — как у дюжины змей, — почти восхищенно сказал капитан. — Лет десять тому назад его жена отправилась в гости к родственникам в Толидо и там заболела. Она умерла раньше, чем он успел к ней приехать. И с тех пор каждый раз, как перепьет, так ему кажется, что он немедленно должен к ней ехать, что она больна. А она давно померла… Иногда ему удается забраться на борт — тогда он плывет в Толидо, а оттуда возвращается первым же судном, и такой он бывает потерянный да угрюмый, что смотреть на него — и то жалко.

Я оглянулась на людей, которые все еще скандалили на пристани, и почувствовала глубокую симпатию к этому старику, который все еще любил свою жену, умершую десять лет назад.

За время путешествия я очень подружилась с капитаном Хаусманом. Во всем, что касалось озера Эри и его окрестностей, он был непревзойденным знатоком. Он частенько приглашал меня поужинать с ним и за трапезой рассказывал мне удивительные истории о первых поселенцах. Узнав, что я направляюсь в Чикаго, где надеюсь отыскать человека по имени Каббин — моего земляка с острова Мэн, он рассказал мне, что Чикаго был назван так в честь индейца по имени Чекаква и что в этом городе производят отличные сорта мыла — на фабрике Джеймса Кирка, построенной на месте самого первого дома в Чикаго. Еще он рассказывал, как первые поселенцы продвигались в глубь континента по реке Огайо на плотах и баржах, как они высаживались на берег там, где находили незанятые земли, как корчевали леса, чтобы построить свой первый дом на американской земле. Я часами слушала его рассказы, узнавая много нового о Соединенных Штатах, о людях, которые их населяют.

Выйдя на берег в Толидо, я приложила все усилия, чтобы разыскать мистера Артура Сэлуина, который, как я надеялась, мог отвезти меня в Чикаго. Я навела кое-какие справки, и наконец мне удалось встретиться с его женой, которая сказала мне, что его сейчас нет дома, но он должен вскоре вернуться. Супруга мистера Сэлуина — симпатичная, разговорчивая толстушка, — ни о чем меня не спрашивая, поставила передо мной тарелку с холодной говядиной и бутербродами. Мне еще предстояло узнать, что такое щедрое гостеприимство — обычное явление в большинстве американских домов.

Я уже покончила с едой и сидела за столом, потягивая из стакана прохладный лимонад, когда на улице послышался грохот колес подъезжающего фургона. Вернулся мистер Сэлуин. Он оказался мужчиной средних лет с грубоватой, но располагающей внешностью. Войдя, он широко улыбнулся, приветствуя меня и супружескую пару — мистера и миссис Смит, которые тоже собирались ехать в Чикаго.

Он только что занимался сбором разнообразных посылок, которые окрестные жители просили его переправить в пункт нашего назначения и в другие места, через которые нам предстояло проезжать. Повозка была доверху завалена пакетами, мешками и коробками всех форм и размеров — их было так много, что, казалось, для пассажиров места уже не найдется. Но мистер Сэлуин оказался настоящим мастером своего дела и в конце концов рассадил всех нас даже с некоторым комфортом.

Едва мистер Сэлуин успел прикрикнуть на лошадь и наш фургон, поскрипывая, тронулся в путь, как у края дороги показался какой-то хорошо одетый молодой человек в небрежно сдвинутой на затылок шляпе. Он помахал рукой и, когда мы остановились, спросил мистера Сэлуина, не подвезет ли тот его до Чикаго. Для него освободили место в повозке рядом со мной.

Прежде чем забраться в повозку, он снял шляпу и, поклонившись всей компании, представился как Элмер Вэрли. Он пожал мне руку и спросил, как меня зовут, затем подошел к мистеру и миссис Смит — молчаливым и застенчивым людям, которые почти не разговаривали даже между собой, — и таким же образом познакомился с ними.

После того как все его попытки завязать разговор с двумя супругами потерпели неудачу, Элмер Вэрли полностью сосредоточил свое внимание на мне. В нем было свое обаяние — бесстыдное обаяние прирожденного коммивояжера: раскованные манеры, легкость и сила в движениях, насмешливо улыбающиеся глаза и привычка постоянно шутить, которая поначалу, пока я к нему еще не привыкла, сбивала меня с толку.

Почти сразу мы шепотом, чтобы не могли услышать остальные, начали перебрасываться шутками, которые становились все более раскованными и немало шокировали бы наших почтенных попутчиков, услышь они нашу болтовню.

Он был немного выше среднего роста, стройный, с крепкими мускулами. На открытом, жизнерадостном лице светились уверенностью в себе синие глаза, взгляд которых, казалось, говорил, что на этого человека можно положиться в любых обстоятельствах. На нем был коричневый клетчатый костюм и теплое шерстяное пальто с коричневыми же пуговицами.

Беседа с ним развеселила и расшевелила меня, и я постепенно начала чувствовать, что совершенно очарована его веселостью и вообще нахожу его очень привлекательным. Прошло немного времени, и я уже сидела, прижавшись бедром к его ноге, а он, держа в руках книжку смешных стихов, читал мне на ухо самые забавные отрывки. Время летело совершенно незаметно, как в сказке.

День был ясный и солнечный, с полей, расстилавшихся по обе стороны дороги, веяло свежим ветерком, но мы не замечали всей этой красоты — мы видели только друг друга. На исходе дня мистер Сэлуин остановил повозку, и я с удивлением обнаружила, что прошел целый день, что солнце уже клонится к горизонту, уступая место сумеречному полумраку, и что пришло время устраиваться на ночлег.

Мужчины быстро поставили две небольшие палатки — одну для женщин, вторую для себя. Мистер Сэлуин сказал, что сам он будет спать в фургоне и охранять груз. Мы тем временем отправились на поиски хвороста; вскоре все уже сидели у ярко пылавшего костра и ели нарезанную кусочками говядину, хлеб и сваренные вкрутую яйца — все это входило в оплату дилижанса.

После ужина я пересела поближе к жарко пылавшему огню и, маленькими глотками потягивая кофе, неотрывно смотрела на игру пламени. Мистер и миссис Смит почти сразу отправились спать в свои палатки, а вскоре и мистер Сэлуин, устроившись на куче посылок, пожелал мне спокойной ночи.

Зачарованная таинственным освещением и тишиной, какие бывают иногда теплыми летними вечерами, когда солнце только что скроется за горизонтом, я почти не обращала внимания на все их приготовления. Мне было очень спокойно и тепло, казалось, время и пространство растворены во мне, а я — в них.

Прошло какое-то время, и костер начал угасать. Воспользовавшись этим предлогом, Элмер предложил мне сходить вместе с ним поискать хвороста. Его голос донесся до меня, как будто издалека. Я понимала, что этими маневрами он хочет увести меня подальше от света костра, но я и сама была совсем не против того, чтобы уединиться с ним в темноте, где можно без помех предаться поцелуям и ласкам.

Совершенно очарованная его обаянием и теплотой, я позволила ему взять меня под руку и отвести подальше от лагеря, в лощину, укрытую густыми зарослями кустарника.

Когда он уселся на пышную, густую траву, я легла рядом с ним на спину, глядя на звезды, которые, как бриллианты, сияли на темно-синем бархате небесного свода.

Я откинула голову и почувствовала, как он положил руку на мою блузку и мягко, сквозь шелк сжал мою грудь, но даже не попыталась его остановить. Тихое колдовство этой волшебной ночи разлилось во всем моем теле, я чувствовала себя так, будто нахожусь далеко-далеко отсюда, и мне хотелось позволить ему сделать со мной все, чего ему хочется, — я знала, что это будет только приятно.

Неторопливо расстегивая пуговицы моей блузки, он свободно поигрывал моими обнаженными грудками и, наклоняясь надо мной, нежно целовал их горячими, нетерпеливыми губами. Его поцелуи обволакивали меня, как теплый мед, в моей груди родилось какое-то трепетное, томительное ощущение, и в первый раз в жизни я почувствовала, как твердеют и жарко набухают мои соски. Когда он взял одну мою грудку обеими руками и, наклонившись к ней, принялся сосать ее, как младенец, я выгнулась и протолкнула поалевший сосок поглубже между его влажными губами, страстно добиваясь, чтобы он ласкал меня еще и еще. Какое-то время Элмер тихонько облизывал и покусывал его, а потом, оставив мою грудь, очень нежно поцеловал меня в губы. Так нежно, будто я поцеловалась с облаком.

В то время как кончик его языка исследовал мой рот, его рука проникла ко мне под юбку и стала осторожно подниматься, поглаживая мои бедра, пока не достигла влажного распахнутого входа. Он одним пальцем аккуратно прокладывал себе дорогу по мокрому желобку между губами, все выше и выше — к маленькому, трепещущему в ожидании узелку.

Его поцелуи обволакивали меня, как теплый мед…

Элмер нежно скользил кончиком пальца вокруг этого средоточия, откуда по всему моему телу разливались горячие волны наслаждения. Эта сладкая мука длилась, пока нараставшее во мне желание ощутить в себе страстный напор его члена не стало неудержимым.

Яростная чувственность, с которой он блуждал языком по моим губам, распаляла мой жар и сводила меня с ума. В лихорадочном нетерпении поскорее заполучить его в себя я положила руку на его промежность и стала покрывать бурными ласками вздувшийся под его брюками упругий бугор.

Только когда он немного замешкался, расстегивая пуговицы, бушевавшая во мне страсть немного отступила и к неистовству разожженной плоти добавилась жаркая нега. Как только он освободился от оков одежды, я покорно распахнула ноги, и в ту же секунду его твердый, мощный член раздвинул нетерпеливо ожидавшие его горячие губы моей щелочки.

Это упругое и стремительное вторжение, заполнившее мою плоть, чуть не заставило меня потерять сознание. Все мое тело, каждый его уголок, было охвачено жаркой, сладостной и мучительной зыбью — я никогда еще не испытывала ничего подобного. Во мне поднималось неведомое чувство — как будто что-то натянулось до предела и пытается разрешиться от этого напряжения. Повинуясь этому чувству, я выгнулась навстречу Элмеру, прижалась к нему животом и стала с силой тереться о его мускулистое тело.

У меня потемнело в глазах, я уже совершенно не понимала, что происходит, страсть бушевала во мне с почти непереносимой силой, и я, извиваясь всем телом, стала вилять бедрами, словно пытаясь вобрать его в себя целиком.

Возбуждение, пронизавшее все мое существо, толчками, словно вздымаясь по невидимой спирали, приближалось к своей высшей точке. Вдруг, в ту секунду, когда, казалось, горячая кровь сейчас разорвет мое сердце, напряжение сменилось восхитительной легкостью, и я почувствовала, что лечу, как птица, а весь мир словно взорвался подо мной волшебным фейерверком прозрачных цветных фрагментов. Дрожа от радостного испуга, я неслась вниз, словно во сне, кружась в облаках оргазма. Купаясь в золотом сиянии счастья и ликования, я услышала, как мои губы шепчут слова любви человеку, который зажег в моем сердце это пламя, пламя, которое никогда больше не погаснет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПРОЩАЙ, МОЯ ЛЮБОВЬ

Последним я посетил в Чикаго мистера Спинкса. Этот невысокий человек, как обычно, был одет в серый пиджак с черными коленкоровыми рукавами. Его пронзительные глазки, упрятанные в морщинках исхудалого лица, разглядывали меня весьма подозрительно и с нескрываемым недоверием. Такой прием при всем желании трудно было назвать теплым, особенно если принять во внимание, что он покупал мыло у нашей фирмы уже в течение довольно многих лет.

Я с нетерпением ожидал, пока он без толку суетился, отдавая ненужные распоряжения в своем магазине, время от времени с сомнением поглядывая на несколько кусков мыла, которые остались у него еще от предыдущего заказа.

Не успев начать разговор, он уже вызвал мое раздражение. Он сказал: «По правде говоря, мистер Вэрли…» (Я, знаете ли, терпеть не могу людей, которые предваряют свою речь словами вроде «по правде говоря». Можно подумать, что они всегда врут, но вот на этот раз собираются вдруг сказать правду.)

— По правде говоря, мистер Вэрли, мои покупатели не слишком-то интересуются продукцией Джеймса Кирка. Впрочем, если вы сделаете мне скидку, я подумаю о том, чтобы сделать заказ. Сорта «Шандон Беллз» и «Джувенил» у меня иногда спрашивают. На них я, пожалуй, сделал бы небольшой заказ. Конечно, если мне предоставят скидку. Видите ли, для жителей Толидо у вас слишком высокие цены.

Я спешил. Мне нужно было попасть на дилижанс, и у меня не было никакого желания потратить здесь два часа, торгуясь из-за его пустячного заказа.

— Я поговорю с хозяином о ваших предложениях, мистер Спинкс, и сообщу вам его ответ, когда буду в Толидо в следующий раз, — сказал я.

Прежде чем он успел что-нибудь ответить, я уже был за дверью и изо всех сил спешил к дому мистера Сэлуина, посмеиваясь при мысли о том, как этот Спинкс будет объясняться со своими покупателями, когда они придут к нему купить мыла. Ведь в следующий раз я приеду в Толидо только через два месяца…

Я еще только подходил к дому мистера Сэлуина, а его дилижанс с тремя пассажирами уже тронулся в путь. Мне пришлось помахать ему рукой, чтобы он остановился и захватил меня с собой. Я снял шляпу и, подчеркнуто вежливо поклонившись своим попутчикам, семейной паре средних лет и молодой девушке, взобрался на повозку. Мистер Сэлуин расчистил для меня место, и я уселся рядом с девушкой.

Когда я в первый раз общаюсь с новым человеком, то всегда бываю немного возбужден, быстро и много говорю и стараюсь для начала его насмешить. Коммивояжер должен всегда излучать уверенность в себе и благодушие, иначе покупатель начнет сомневаться и в нем самом, и в качестве товара, который он предлагает. Всегда приходится с самого начала быть на высоте и никогда не изменять однажды выбранному тону.

Поскольку супружеская пара никак не реагировала на мои попытки завязать разговор, я полностью переключил свое внимание на мисс Дару Тулли — так звали юную девушку лет семнадцати на вид, которая сидела рядом со мной.

Она была потрясающе красивой и в отличие от большинства англичан, которых мне доводилось встречать, раскованной и общительной. С очаровательной веселостью и чудесным чувством юмора она хихикала и заразительно смеялась моим шуткам.

Великолепные темно-каштановые кудри, схваченные сзади широкой розовой лентой, красиво обрамляли ее свежее лицо, светившееся молодой, жизнерадостной силой. Когда она улыбалась, обнажая белоснежные зубки, ее глаза искрились подкупающим весельем, а на щеках появлялись милые ямочки. Из-под одеяла, которым она закутала ноги, виднелась пара стройных щиколоток, а шелковая блузка с перламутровыми пуговками ясно обрисовывала маленькие, задорно торчащие грудки.

Так мы и сидели бок о бок, беззаботно болтая, словно старые друзья. Постепенно я стал замечать, что она не только благосклонно принимает мои шутки, которые тем временем становились все более вольными, но и не имеет ничего против того, что я все теснее прижимаю свою ногу к ее бедру — напротив, видно было, что ее плоть благодарно отзывается на мое прикосновение. А уж я по опыту знаю, что там, где дело касается близости между мужчиной и женщиной, там плоти можно доверять. Язык может врать сколько угодно, но тело всегда скажет вам правду о том, что творится у человека на сердце.

Вечером, когда мы остановились на ночлег и я, обняв ее за талию, помогал ей сойти с повозки, она прыгнула прямо на меня, крепко обняв меня за шею. По всем признакам она созрела и была готова принять «это». К тому времени мы оба чувствовали себя настолько раскрепощенными, что «этому» стало довольно тесно у меня в штанах. Все-таки у коммивояжера не такая уж плохая жизнь, ведь в ней случаются такие вот встречи. Хотя я в свои двадцать пять лет и был женат, у кого повернется язык упрекнуть меня за то, что я поддался этому искушению и не смог устоять перед призывным взглядом молодой и прекрасной девушки?

После ужина, когда совсем стемнело и наши попутчики отправились спать, я предложил ей сходить вместе со мной за хворостом для костра. Не говоря ни слова, она поднялась на ноги и, как будто в полусне, позволила мне отвести ее к небольшой прогалине, заросшей густой травой и окруженной кустарником.

Она легла на спину и стала смотреть на звезды, сиявшие над нами, и я решил попробовать. Я расстегнул на ней блузку и стал поигрывать с ее упругими грудками, соски которых, постепенно твердея, скользили по моей ласкающей ладони. Когда я припал к ним губами, они стали еще тверже и порозовели. Очень скоро мой язык уже блуждал по ее сочным губам, а рука нежно проходилась по ее мягким, полным бедрам, которые раздвинулись, едва я к ним прикоснулся. Как я и говорил, она созрела и готова была принять «это».

Маленький бугорок над ее входом, покрытый мягким, курчавым пухом, был на ощупь такой же нежный, как грудка голубя, и, когда я положил на него руку, он выгнулся мне навстречу, как кошка, когда ее приласкают. Нежно скользя кончиком пальца по влажным излучинам, скрывавшимся под этим «холмиком Венеры», я довел ее до крайнего возбуждения. Наслаждение становилось все более острым, ей не хватало воздуха, ее дыхание стало прерывистым и частым. Не теряя ни минуты, я скинул штаны — мой молодчина, вздрагивая от нетерпения, вырвался наружу и нырнул в горячую влагу, сочившуюся между гостеприимно распахнутых бедер. Мягкие, теплые губы сразу же крепко обхватили его, и я мощным толчком загнал его внутрь ее тела на всю длину.

Она изо всех сил поддавала жару, извивалась у меня в руках, как сумасшедшая, и, обхватив меня руками, так толкала меня вверх-вниз, что мне пришлось изрядно постараться, чтобы не выскочить из нее. Первый раз в жизни девушка мной «руководила» — и мне это не слишком понравилось. К тому времени, как она достигла оргазма, мой член уже начал сникать, совершенно потеряв интерес к происходящему.

Я совершенно не ожидал того, что произошло, хотя надо признаться, что до этого случая весь мой опыт в таких делах сводился к общению с женой. А Мод, когда я на нее забирался, вела себя безмятежно, как пасущаяся на лугу корова.

До того времени, как я повстречался с Мод, вся моя жизнь была ограничена фермой, где я работал с раннего утра до поздней ночи. Земля у нас была, но ни средств, чтобы ее как следует обрабатывать, ни скота, чтобы использовать ее под пастбище, — не было. Год за годом мы влачили полуголодное существование, но не опускали руки, и поголовье нашего стада постепенно росло.

Так что возможностей повидать свет или познакомиться с девушкой у меня было немного. Мне было уже девятнадцать лет, когда я в первый раз пошел на танцы, да и то это произошло по чистой случайности.

Как-то раз я отвозил стог сена одному фермеру, который жил милях в двадцати от нас, и едва я отправился в обратный путь, как у моей телеги сломалась колесная ось. На починку оси потребовалось три дня, и на третий вечер меня пригласили на танцы, где я и познакомился с Мод. Она очень терпеливо отнеслась к моему полному невежеству в танцах. Поначалу я танцевал ужасно неуклюже, но у меня есть чувство ритма, видимо, врожденное, и я довольно быстро уловил что к чему. Выпив перед танцами изрядное количество сидра, я довольно быстро перестал смущаться и вскоре уже чувствовал себя своим в этой незнакомой компании.

Мод быстро перешла к делу — она предложила мне выйти на улицу подышать свежим воздухом: после трех или четырех танцев мы оба успели вспотеть. Я не был приучен к алкоголю, и сидр подействовал на меня довольно сильно — я лишь смутно помню, что Мод расстегнула мои бриджи и направила в себя мой член. Так я в первый раз узнал женщину. Впрочем, хотя я и знаю, что это произошло, но совершенно не помню как.

На следующее утро я проснулся с разламывающейся головой и отправился домой, совершенно не думая о Мод и о том, что между нами произошло прошлой ночью. Если не считать того, что она — крупная, полная девушка лет восемнадцати, я не мог припомнить ни одной черты ее лица и наверняка даже не узнал бы ее, если бы повстречал на следующий день. Господь милосердный сказал: «Бери, что пожелаешь, но плати за это». И поверьте, с тех пор мне пришлось очень дорого платить за это развлечение.

Спустя три месяца у нас на ферме объявились ее взбешенные родители, которые объявили, что я сделал их дочери ребенка. Мои добродетельные отец и мать, немного оправившись от шока, который они пережили, узнав такую новость, подробно расспросив, как это произошло, заверили родных предков Мод, что я поступлю, как подобает мужчине, и женюсь на их дочери.

Потрясенный и сбитый с толку неожиданными последствиями события, которое уже почти стерлось из моей памяти, я стоял как в воду опущенный не в состоянии осознать того, что они говорят.

Эта толстая, неповоротливая девушка была мне абсолютно чужой, а наши родители всерьез обсуждали дату и место свадьбы, на которой Мод станет моей женой. Женой, с которой мне предстоит делить интимные радости брака до конца моей жизни. Все это было похоже на ночной кошмар, от которого хочется поскорее очнуться и наконец убедиться, что это всего лишь сон.

Я обратился к дяде Эндрю, брату моей матери, надеясь, что он, всегда такой мудрый и рассудительный, сможет предложить какое-то другое решение этой проблемы, но все было тщетно. Он сидел перед камином, понурив голову, не принимая никакого участия в обсуждении деталей свадьбы и глядя в огонь, как будто языки пламени, лизавшие свежие бревна, интересовали его значительно больше, чем все эти разговоры. Своего дядю Эндрю я уважал и доверял ему больше всех на свете. Он был для меня источником знаний о мире, он дал мне то образование, которое у меня было, он научил меня ценить хорошие книги и отыскивать мудрость, упрятанную под их обложками. Хотя тело его было сломлено болезнью легких, часто прорывавшейся наружу приступами кашля, он не щадил себя, стараясь научить меня всему тому, что сослужило мне потом добрую службу.

Я безгранично верил ему — именно поэтому я от корки до корки прочитывал каждую книгу, которую он мне давал, и усердно учился под его руководством — но в эту минуту, когда я так нуждался в помощи и поддержке, он оставался безмолвным и отчужденным.

Я не знал, что подумать. Неужели этот человек, который любил меня так, как если бы я был его родным сыном, оставлял меня на произвол судьбы — судьбы, слишком ужасной, чтобы я мог в нее поверить?

Только после свадьбы, когда ко мне вернулись самообладание и холодная рассудительность, я понял, что у него не было никакой возможности предотвратить эту, с самого начала не сулившую ничего доброго, свадьбу. Много недель спустя он объяснил мне, что каждый из нас должен нести ответственность за свои поступки, и то, что я в тот момент был пьян, ровным счетом ничего не меняет. Теперь я понимаю, что неважно, пьяным я был или трезвым, — я сам погубил себя, когда взял то, что мне предлагали.

Незадолго до свадьбы я встретился со священником, которому предстояло исполнить обряд венчания. К моему удивлению, он просто обругал меня, не предоставив мне даже возможности защищаться. Он обзывал меня блудливым псом и прелюбодеем, и это еще не самые неприятные из тех определений, которыми он меня наградил. Распаляя себя все больше и больше, он сообщил мне, что я аморальный, беспринципный, растленный и прогнивший насквозь человек, жалкий грешник, которого Господь никогда не простит. Он потребовал, чтобы я ради спасения своей души встал рядом с ним на колени и вместе с ним молился об избавлении, о том, чтобы после смерти избежать геенны огненной.

Он говорил так мощно и убедительно, что я почти поверил ему и, сильно обеспокоившись судьбой своей души, обратился к дяде Эндрю, надеясь, что он успокоит меня, изложив мне более просвещенный взгляд на мой так называемый «смертный грех».

Когда я передал ему все, что мне говорил священник, он так расхохотался, что у него начался припадок кашля и я начал серьезно опасаться за его рассудок и здоровье. Прошло не меньше получаса, пока он сумел восстановить дыхание и румянец вернулся на его лицо, которое во время припадка смертельно побледнело.

— У тебя вид, как у побитой дворняги, — пояснил он. — Ты меня разочаровываешь, Элмер. После всего, чему я тебя все эти годы учил, после всех наших философских бесед ты можешь позволить какому-то демагогу в подряснике расстроить тебя и наполнить твою душу неуверенностью и беспокойством? — Но, видно, у меня было такое страдальческое выражение лица, что он смягчил тон. — Ладно, сейчас я тебе все вкратце объясню. Бог дал тебе член, чтобы ты мог трахать женщин, так же, как он дал тебе рот, чтобы ты мог есть. У всего на свете есть свое место и предназначение. — Он стоял передо мной, подняв палец, чтобы обратить мое внимание на то, что он сейчас скажет. — По жилам любого живого существа бежит то, что я называю жизненной силой. Организм изливает ее в каждом своем поступке. И не вздумай говорить глупости и называть ее чистой или нечистой — эти слова ничего не значат! Эта сила рассеивает свою энергию, реализуясь в бесчисленном количестве форм, и ни об одной из них нельзя сказать просто «вот это хорошо, а вот это плохо». В этом мире нет ничего абсолютного. Это глубоко личное дело каждого из нас, сколько этой жизненной силы он употребит на что-то, что сидит у него в голове. И, поверь мне, мы лишь в очень малой степени можем контролировать то, что творится в наших мозгах. Разум человека — это такая же тайна, как и все остальное во Вселенной. И к твоим священникам это относится в такой же степени, как и ко всем прочим. Одному Господу известно, что происходит у них в голове, когда они не заняты тем, что внушают нам, что мы должны делать, а чего делать нельзя. Готов поспорить, что у них бывает ничуть не меньше постыдных помыслов и устремлений, чем у тебя или у меня. А возможно, что и не одних только помыслов. Так-то вот, мой мальчик.

— Когда ты поймешь, что ты не хуже и не лучше других людей, можешь считать, что ты на правильном пути. Постарайся увидеть во всем светлую сторону. Все в мире подвержено постоянным изменениям, плохое никогда не длится вечно, так же, как, впрочем, и хорошее. Каждый день приносит новый повод для смеха и радости — нужно только смотреть внимательно, — и каждый день что-то меняется. Если ты станешь смело смотреть в лицо каждому изменению в твоей жизни, ты будешь становиться сильнее и телом и духом. Никогда не позволяй неприятностям положить тебя на лопатки, оставайся стойким во всех испытаниях, которые жизнь тебе посылает и спокойно принимай любой приговор, который она тебе выносит. Смейся над превратностями судьбы, потому что вся жизнь человека — это всего лишь проверка его силы воли и крепости его характера.

Женитьба на Мод оказалась совсем не так ужасна, как я боялся. Она была сильна, как лошадь, и с охотой работала по дому и на ферме. Мод сама выросла на ферме и знала все, что касалось нашей повседневной жизни, и без жалоб управлялась со своей долей работы. Она вообще почти ни с кем не разговаривала. Так же она вела себя и в постели. Она молча ложилась на спину, широко разводила ноги и ждала, пока я войду в нее. За все то время, пока я пыхтел, работая над ней, она не делала ни одного движения. Она терпеливо и безразлично дожидалась, когда я кончу, поворачивалась на бок и сразу же крепко засыпала.

Я всячески пытался пробудить в ней хоть какой-то интерес к тому, чем мы занимались, и даже обратился за советом к одному мужчине, который был старше и опытнее меня в таких делах. Когда я спросил его, что мне делать, чтобы разбудить ее, он посоветовал мне прежде, чем взбираться на нее, поласкать ее между ног. Я десятки раз пробовал последовать его совету, но все было тщетно — она была начисто лишена всякой чувственности и сексуальности.

Я точно знал, что не все женщины такие, как Мод. Однажды, когда я был в отъезде, мне предоставилась возможность испытать свои ласки на одной девушке. Она была очень возбуждена, но, несмотря на это, все же не позволила взять ее, потому что решила до замужества сохранить девственность. Однако когда она наконец блаженно вздохнула и, закатив глаза, вдруг вся как-то обмякла у меня в руках, я понял, что мои пальцы сделали свое дело и она кончила. Чтобы я не воспользовался этим, она принялась доить меня, подергивая мой торчащий член, как сосок коровьего вымени, пока он не выстрелил в нее брызгами семени. Все это, конечно, неплохо, но все-таки приятнее, когда это происходит в мягком и горячем месте, которое предназначено для этого природой.

Так вот, вернемся к Даре. То, что она так пылко и самозабвенно отдавалась моим ласкам, так страстно извивалась подо мной всем телом, так жадно встречала каждый мой толчок, — все это застало меня врасплох. Я всегда мечтал о том, чтобы встретить такую девушку, но когда это случилось, я оказался совершенно не готов. Ко всему новому, каким бы приятным и необыкновенным оно ни было, привыкаешь не сразу, но когда я поднял ее ноги и, положив их к себе на плечи, увидел распахнутые, сочащиеся пахучей влагой извивы ее розового входа, мой член сразу воспрянул и стал твердым, как дерево. Я наклонился над ней и почувствовал, как прохладная, нежная плоть ее зада прильнула к моим напряженным бедрам. Острое вожделение горячим током крови пронизало все мое тело, и я мощным толчком ворвался в ее жаркое нутро. Она встретила меня глубоким вздохом, — вздохом, похожим на тихую песню радости и облегчения. С покорностью и наслаждением она всем своим существом признавала мою власть над ее телом. Я опирался на прямые руки, и, когда я набросился на нее, снова и снова вторгаясь в нее разгоряченным и твердым орудием своей страсти, неистово и грубо терзая ее алое влагалище, она принимала всю тяжесть моего тела на свои поднятые к небу ягодицы. Когда горячая струя освобожденного семени наконец с силой хлынула из моего члена, мне показалось, что во мне что-то взорвалось. Наслаждение захлестнуло меня с головой, я издал ликующий крик, а мои ноги, дрожа от страстной судороги, колотились об ее ягодицы.

С покорностью и наслаждением она всем своим существом признавала мою власть над ее телом.

Постепенно я пришел в себя. Дара лежала подо мной на спине, просунув свои ноги между моими. Я чувствовал себя опустошенным и одиноким, но в то же время я был счастлив — ведь только что я познал такие вершины страсти, о существовании которых и не подозревал. Воспоминание о бушевавшем во мне вихре чувств снова потрясло меня, и я часто задрожал. Дара обняла мою голову, как младенца, и стала покрывать мое лицо нежными поцелуями, пока я беззаботно не задремал, лежа у нее на груди под журчание ее ласковых слов.

В течение следующих дней мне пришлось много узнать о Даре. Она была непредсказуема: еще вчера — уверенная в себе и настойчивая, а сегодня — задумчивая и молчаливая. И во время наших любовных утех она бывала то волнующей и загадочной, то веселой и игривой, а иногда — отдавалась мне с тихой покорностью и влажными от готовых пролиться слез глазами, глазами, которые словно молили о муке, и тогда я набрасывался на нее безжалостно и яростно, терзая и истязая ее жестоким напором своей страсти.

Рядом с ней мне никогда не бывало скучно — в каком бы настроении она ни была, в ней всегда что-то жило и изменялось. Оживление и остроумные поддразнивания легко сменялись спокойной, мечтательной задумчивостью. В такие минуты она могла обсуждать со мной любые, самые сложные и отвлеченные вопросы, зная, что я отнесусь к ее словам всерьез.

Деньгам она не придавала большого значения и легко с ними расставалась. Мне тратить было нечего — я жил очень скромно, потому что дал себе и своему отцу обещание накопить достаточно денег, чтобы мы могли купить на ферму столько быков и коров, сколько нам требовалось. Это была единственная причина, по которой я уехал с фермы и взялся за работу коммивояжера. Чем больше я работал, тем больше сделок заключал, а чем больше сделок я заключал, тем больше я получал комиссионных и тем больше скота мы могли приобрести. За последние три года я успел переправить на ферму изрядную сумму, и дела пошли на поправку — появилась надежда на то, что моя семья наконец заживет по-человечески. Я подсчитал, что года через два я смогу вернуться домой и обрабатывать землю.

Мне удавалось видеться со своей семьей и со своими двумя детишками — Дэниэлом и Мэри — раз в месяц, когда я передавал отцу деньги, заработанные с моего прошлого приезда.

Обычно влюбленные нечасто вспоминают об остальном мире со всеми его скучными заботами и тревогами, но тут уж ничего нельзя было поделать — хотелось мне того или нет, я не мог убежать от обязательств по отношению к моей семье и от своей финансовой ответственности за нее.

Когда я объяснил Даре свое положение, она, к моей радости, приняла это довольно спокойно. Эту девушку ничто не пугало, и, похоже, ничто не могло помешать ей любить меня.

Не прошло и нескольких часов после нашего прибытия в Чикаго, как она сняла для нас меблированные комнаты в Лейксайде на имя мистера и миссис Вэрли. Она успела обо всем договориться и за все заплатить, пока я беседовал со своим шефом, рассказывая ему о полученных мной заказах.

— Теперь у нас есть свой дом, — радостно объявила она, как только я появился в кафе, где мы, расставаясь днем, договорились встретиться.

— Где же он? — спросил я.

— В Лейксайде. Это всего лишь меблированные комнаты, но там очень уютно… и кровать там большая и удобная. — Она шаловливо улыбнулась и прошептала: — Сегодня ночью я буду любить тебя так, как никто и никогда тебя не любил. О Элмер, я так счастлива! И все благодаря тебе. Трудно поверить, что мы совсем недавно еще не знали друг друга. У меня такое чувство, будто я знаю тебя много-много лет. Как ты думаешь, Элмер, все люди бывают так же счастливы, когда влюбляются? — вздохнула она, но вдруг тревожно и вопросительно посмотрела на меня. — Элмер, а ты тоже чувствуешь то же самое, что и я? О, прошу тебя, скажи, что чувствуешь! Только посмей сказать, что нет — я тебя просто убью, ну да, убью прямо вот тут, на месте. — Она хихикнула: — нет, я бы сделала хуже. Я бы тебе этого не простила и перестала бы с тобой разговаривать.

Когда я попытался ей ответить, она прикрыла мне рот своим пальчиком.

— Не надо. Лучше ты скажешь мне все сегодня ночью, когда мы будем лежать в большой, мягкой кровати и я буду крепко обнимать тебя руками и ногами.

— А сколько стоят эти комнаты? — тревожно спросил я.

Тут наш разговор прервал официант, подошедший к нашему столику, чтобы поставить на него наш заказ — бифштексы с капустой и жареной картошкой по-немецки, — который Дара заранее попросила его принести, как только увидит, что я вошел в кафе.

Когда официант вернулся на кухню, она перегнулась через стол и тихонько сказала:

— Не беспокойся о деньгах, Элмер. Не лишай меня этого удовольствия, хорошо? У меня достаточно денег, чтобы заплатить за комнату и за еду. Не задавай мне больше таких вопросов, во всяком случае, не сегодня. А сейчас — ешь свой бифштекс и не будь таким серьезным. У нас с тобой будет еще куча времени, чтобы вести серьезные разговоры, если тебе этого захочется.

Меня не пришлось долго уговаривать — я был голоден, как волк, ведь с самого утра я почти ничего не ел.

Когда мы покончили с десертом — гречишными блинчиками в кленовом сиропе — я предложил по дороге в наше новое жилище заехать на мою старую квартиру и забрать оттуда мои пожитки.

Дара и слышать об этом не захотела.

— Ну нет, Элмер, давай не будем терять времени. Я хочу как можно скорее вернуться в наше лейксайдское гнездышко и запрыгнуть на эту чудесную кровать.

Наша комната находилась на втором этаже красивого старого здания и смотрела окнами на озеро. К тому времени, как мы добрались до места, уже смеркалось, и детали я смог разглядеть, только когда Дара зажгла две свечи, стоявшие на камине. Это действительно была уютная, отлично обставленная комната, совершенно не похожая на ту обшарпанную и невыразительную конуру, которую я снимал на протяжении последних трех лет. Роскошное розовое покрывало, лежавшее на кровати, гармонировало по цвету с занавесью, которую окрашивала в теплые, мягкие тона свет, падавший сквозь решетчатое окно на пушистый красный ковер. От этого вся комната была погружена в таинственный интимный полумрак. Вдоль стен была расставлена добротная мебель: два кожаных кресла, две высокие деревянные табуретки, высокий умывальник с красивым фарфоровым тазом, в котором стоял кувшин с водой, буфет с посудой и изящный туалетный столик, нашедший приют между окон. Но первое, на что натыкался взгляд, был обеденный стол, стоявший посреди комнаты. Он был совершенно завален упаковками с припасами, мешками фруктов, горшками, кастрюлями, фарфоровой посудой, вилками, ложками и еще чем-то, чего я уже не смог разглядеть.

— Я заплатила за три месяца вперед, а потом побежала покупать все, что нам может понадобиться, — сказала Дара, задыхаясь от радостного возбуждения. И почти извиняющимся голосом добавила: Только вот я не успела здесь как следует прибраться. Если ты разожжешь огонь в камине, я пока уберу и приготовлю для тебя кофе с фруктовым пирогом.

Увидев, что я смотрю в окно, она схватила меня за руку, подтащила к нему поближе и, откинув занавеску, сказала:

— Смотри, отсюда прекрасный вид на озеро Эри и на кораблики.

Не успел я закончить высказывать ей свое восхищение, как она повисла у меня на руке.

— Скажи, что тебе нравится, Элмер! Скажи, что тебе нравится наш дом! Это ведь уютная комната, ведь правда, скажи мне?

Я крепко обнял ее и, нежно поцеловав в губы, заверил ее, что она сотворила настоящее чудо. И за такое короткое время! Я сказал, что мы, конечно же, будем счастливы вдвоем в таком уютном доме. Посмотрев на кровать, я мечтательно добавил:

— И постель здесь действительно как раз подходящего размера…

За свои слова я был вознагражден трижды: поцелуем в губы, потом еще одним — в шею и возгласом: «О Элмер, я так тебя люблю!».

При красноватом свете огня, пылавшего в камине и игравшего теплыми бликами на наших лицах, мы выпили кофе и, целуясь и обнимаясь, вдвоем перебрались на одно из наших больших кожаных кресел. Огонь горел скорее ради уюта, чем ради тепла — ночь была совсем теплая, если не считать легкого бриза, веявшего со стороны озера.

Через какое-то время Дара слезла с моих коленей и, объявив, что пора ложиться в постель, начала раздеваться. Раздевшись донага, она подошла поближе и встала передо мной, всматриваясь в мои глаза, как будто пыталась прочитать по ним мои мысли. В первый раз за все время нашего знакомства она казалась робкой и немного неуверенной в себе. Она ждала моего одобрения. До этого момента мы занимались любовью только на траве, и она всегда просто задирала юбку. Так что я впервые видел ее совершенно обнаженной. На ее гладкой бархатистой коже нигде — от стройных щиколоток до зарумянившихся щек — не было ни одного изъяна. Она напрасно тревожилась: от совершенства ее форм, от мягких изгибов ее талии и ягодиц, от роскошных округлостей ее полных бедер у меня перехватило дыхание. Я сидел, не шевелясь, совершенно зачарованный и покоренный ее красотой.

Я крепко обнял ее…

Когда она увидела, какой эффект произвела на меня ее нагота, к ней вернулись веселье и уверенность в себе, и она принялась, соблазнительно прогибаясь и извиваясь всем телом, танцевать вокруг меня. Наклоняясь ко мне, она часто подрагивала упругими бедрами, грудью и задом, а потом вдруг распрямилась, подняла к потолку тонкие руки и потянулась, как будто нежно лаская кончиками пальцев что-то у себя над головой.

Я тяжело дышал, вожделение и восхищение одновременно охватывали меня, когда я смотрел на ее тугие, белые, как сливки, грудки с торчащими розовыми сосками, которые весело и призывно вздернулись к небу, когда она всем телом отклонилась назад.

Когда я начал поспешно освобождаться от одежды, она подошла к креслу, в котором я сидел, и встала перед ним на колени с намерением помочь мне стянуть с себя брюки, но тут ее внимание привлекло кое-что другое — то, что в этих брюках хранилось.

— Какой мягкий, какой чудесный! — воскликнула она, обхватив мой член жадными пальчиками, пожимая его, покрывая ласками и поцелуями. Когда он начал подниматься и тяжелеть у нее в руках, она обвила его у основания двумя пальцами, а другой рукой нежно сжала его головку.

Она восхищенно смотрела на то, как он быстро растет.

— Какая громадина, а? — радостно прошептала она, как будто приглашая меня присоединиться к ее восторгам по поводу моего увеличивающегося члена.

Она сняла с головы желтую ленту и завязала ее бантом у его основания. Когда он вздрогнул от ее прикосновения, она смешно нахмурилась и, погрозив пальцем, сказала:

— Не будь таким нетерпеливым, непослушный мальчишка.

Но тут же она, наклонившись, тихонько поцеловала его в самый кончик.

— Я не заставлю тебя ждать слишком долго… Ты получишь все, что захочешь, и даже немножко больше, Но сейчас, пожалуйста, подпрыгни вот так же еще разок. Мне ужасно нравится, что ты такой сильный и своевольный.

Усевшись на корточки, она выжидающе на него посмотрела. Я присоединился к ее игре и дернул им еще раз. Заливаясь смехом и хлопая в ладоши, она требовала повторения.

— Еще разочек! Ну… давай же! Еще, еще! Хочу еще раз посмотреть!

Я послушно шевелил им, пока не устал от этой игры. Наконец, я сделал движение в сторону постели, но она одной рукой ухватила меня за член, а другой толкнула обратно в кресло. Она обвила его напряженный ствол, на котором вздулись голубые вены, своими тонкими пальцами и, протолкнув между пухлыми губами его головку, стала перекатывать ее по скользкой ложбинке гостеприимно прогнувшегося язычка.

Вынув его изо рта, она поправила желтый бант так, чтобы концы ленты свисали книзу по обе стороны от моих яичек. Оставшись довольной результатами своего труда, она с забавной торжественностью провозгласила:

— По праву Вашей Царственной и Полновластной Владычицы я посвящаю вас в благородные рыцари и нарекаю Рыцарем Желтой Ленты, встаньте, сэр Элмер Фаллос. И суровым голосом добавила: — И упаси вас Бог уронить честь моей ленты.

Мой член, похоже, имел уши: по этому властному приказу он поднялся, тверже и прямее, чем когда бы то ни было.

Грациозным движением поднявшись с пола, она забралась на кровать и во весь рост вытянулась на розовом покрывале. Она лежала на боку и смотрела на меня смеющимися, озорными глазами. На ее каштановых кудрях, разметавшихся по гладким белоснежным плечам, играли красноватые блики пылавшего в камине огня. Теплым, мерцающим светом были согреты и ее бедра, заманчивыми округлостями сходившиеся к тонкой талии, и приютившийся между ними треугольный островок черных волос, под которым укрылся суливший восторги вход, куда я так стремился проникнуть.

Неся перед собой свое подрагивающее от нетерпения орудие, я подошел к постели. Я не мог оторвать взгляда от предмета своего вожделения и невольно подумал, насколько женское святая святых изящнее и аккуратнее того хозяйства, которое обычно болтается из стороны в сторону между ног у мужчины. Я лег на нее, но вспомнив о ленте, обвязанной вокруг моего члена, хотел было снять ее.

Дара взмолилась:

— Прошу тебя, милый, оставь ее на нем. Она будет щекотать мое воображение… и попу, когда ты войдешь в меня.

Заметив на моем лице сомнение, она печально протянула:

— Ну, пожа-алуйста…

Разве я мог в чем-нибудь отказать ей в эту минуту! Когда ее мягкие, пухлые бедра распахнулись мне навстречу, открывая моему взгляду влажные, розовые губы ее влагалища, мои чресла томительно и зыбко содрогнулись от вожделения, и я, словно падая в омут, глубоко вонзил в нее вздувшийся, нестерпимо напрягшийся член.

Ни одно наслаждение во всем мире не может сравниться с этим чувством — когда обволакивающая, горячая, нутряная плоть расступается, чтобы принять в свои тесные объятия твой пылающий, настойчивый орган.

Эти игры с желтой лентой так завели меня, что страсть совершенно затуманила мне голову. Несколько мощных толчков — и я застонал от облегчения, освобождаясь от груза горячего семени, хлынувшего из меня. Но Дара так радостно и возбуждающе извивалась подо мной, ловя каждое мое движение, что страстный пыл сразу же снова овладел мной. Но теперь мой первый порыв был удовлетворен, и нетерпение больше не мешало мне наслаждаться любовной игрой. Вспомнив, в какой восторг привели ее наши забавы с подпрыгивающим членом, я подергал им у нее внутри. Это сразу же подействовало: она схватила меня за шею и впилась в мои губы страстным поцелуем. Она переставала целовать меня только для того, чтобы попросить повторения.

Когда я начал уставать, попросил ее попробовать проделать со мной нечто подобное при помощи мышц влагалища и пообещал, что за каждый раз она будет вознаграждена нежным поцелуем. Она начала с легкого пожатия, но как только ее движения стали усиливаться, я почувствовал, как затрепетал у нее внутри мой напряженный член. Ощущение было настолько необычным и возбуждающим, что даже самые горячие поцелуи не могли выразить моей благодарности. Все же я держал свое слово и каждый раз все глубже и жарче проникал кончиком языка в ее полуоткрытый, жадный рот.

Когда ее пожатия стали ослабевать, я сменил ее и сам продолжил игру. Так мы забавлялись больше часа. Почувствовав, что мои ощущения вновь обостряются, я приподнял над постелью ее зад и начал неторопливо скользить в ней взад-вперед. Она потянулась мне навстречу и с готовностью подхватила ритм моих движений. Темп нарастал все больше, вместе с ним росло и наше возбуждение, пока мы не вцепились друг в друга с какой-то бешеной силой.

Закрыв глаза и до скрипа стиснув зубы, она мотала головой из стороны в сторону, ее руки судорожно впивались в мои плечи, она достигла экстаза в ту же секунду, когда в ее недра горячей струей брызнуло освобожденное семя. Когда сотрясавшие нас спазмы постепенно утихли, мы, обнявшись, блаженно опустились на подушку, наслаждаясь нежными ласками и мягкими объятиями принявшей нас постели. Я услышал свой голос, вновь и вновь повторявший: «Я люблю тебя. Люблю, люблю тебя, милая Дара».

Она ничего не отвечала, и я, приподнявшись, посмотрел на нее. Ее побледневшие губы были полуоткрыты, на длинных шелковистых ресницах блестели слезы.

— Милая, с тобой все хорошо? — спросил я ее тревожно.

Она открыла глаза и сквозь слезы бросила на меня нежный, влюбленный взгляд.

— Я не могу пошевелиться, мне хочется, чтобы время шло, а я продолжала лежать вот так, не шевелясь, день за днем переживая это ощущение, — тихонько мурлыкала она, скорее разговаривая сама с собой, чем отвечая на мой вопрос.

Я нежно поцеловал ее в губы, повернулся на спину и, сладко потянувшись, вытянулся во весь рост. Я любил Дару, любил эту уютную комнату и нашу кровать; я любил весь мир и всех людей, которые в нем живут. В этом блаженном состоянии мне казалось, что время остановилось, что не будет больше ни «сегодня», ни «завтра».

Когда я начал медленно пробуждаться от глубокого сна, сквозь плотную ткань занавесок уже пробивались первые лучи утреннего солнца. G чувством полнейшего удовлетворения я с хрустом потянулся и, повернувшись на бок, посмотрел на Дару. Она лежала лицом ко мне, ее волосы разметались по подушке, а губы были приоткрыты, как у дремлющего младенца. Мое движение, должно быть, потревожило ее, потому что она распахнула глаза и с простодушным весельем посмотрела на меня. Лицо ее осветилось милой улыбкой, и на щеках сразу появились знакомые ямочки.

Я услышал свой голос, вновь и вновь повторявший: «Я люблю тебя. Люблю, люблю тебя, милая Дара».

Пока она устраивалась у меня на груди, я невольно спрашивал себя, кто же она на самом деле — обольстительная колдунья, которая вчера в неверном свете пламени доводила меня до неистовства своими чарами, или вот это безыскусное создание, доверчиво, как ребенок, льнущее ко мне и ждущее невинной ласки и нежного объятия?

Хотя по тому, как уверенно она приняла в себя мой член в первый раз, когда мы слились с ней в страстном порыве на придорожной траве, я понял, что она уже не была девственницей, но никакого любопытства по поводу ее прошлого не испытал — так захватила меня пробужденная ею страсть. Покоренный ее обаянием и красотой, я даже не задумывался об этом, но сейчас спрашивал себя — неужели она и раньше любила кого-нибудь так же самозабвенно, как сегодня она любит меня? Был ли я исключением или ей часто доводилось раскрывать свои объятия и дарить свои прелести всякому мужчине, который завладеет ее фантазией?

Мысленно возвращаясь к первому дню нашего знакомства, я вспомнил, как легко — слишком легко — мне удалось ее завоевать. Она была даже больше, чем просто согласна: отдаваясь мне в первый раз, она руководила мной. Чем больше я думал обо всем этом, тем больше во мне укреплялось подозрение, что любовь тут ни при чем, что в действительности она принадлежит каждому мужчине, который окажется в состоянии удовлетворить жаркий зуд ее страсти.

Дыхание стеснилось у меня в груди, я лежал, уставившись в потолок невидящими глазами и до крови впившись ногтями в собственные ладони. Все нараставшая ярость клокотала во мне, лишая меня способности здраво рассуждать. Обезумевшее воображение рисовало мне картины того, как Дара в самых развратных позах отдается другим мужчинам.

Внезапно я почувствовал, что не могу больше выносить прикосновения ее тела, и грубо оттолкнул ее от себя. Она испуганно взглянула на меня, удивленная и обиженная моим поступком.

— Что это значит, Элмер? — тихо спросила она. — Почему ты так сердито на меня смотришь? Что дурного я сделала?

— С кем ты была до того, как связалась со мной? — угрожающе прорычал я.

Теряя терпение от напряженного молчания, которое было ответом на мою вспышку, я крикнул:

— Давай, выкладывай! Ну же, скажи мне! Я ведь знаю, что я не первый, кого ты пустила к себе между ног!

Кровь бросилась мне в голову, и я стал поливать ее самой грязной бранью, которую мне самому когда-нибудь доводилось слышать. Я знал, что она не может слышать того, что я говорю ей, потому что она лежала, свернувшись клубком, поджав ноги к подбородку и закрыв руками уши, но это только еще больше распаляло меня. Я грубо схватил ее за руки и, оторвав их от ее ушей, стал еще громче выкрикивать ей в лицо еще более грубые и похабные ругательства.

Стоя над ней на коленях, я орал:

— Говори же, грязная потаскуха, кто тебя трахал? Кто?

Она отвернулась от меня, и я заметил, как у нее дрожит нижняя губа. Глотая слезы, она ответила мне тихим, безжизненным голосом:

— Прости меня, Элмер. Я бы очень хотела сохранить для тебя свою девственность, но откуда мне было знать, что я тебя когда-нибудь повстречаю? — У нее снова перехватило дыхание от слез. — Пожалуйста, не переставай меня из-за этого любить. Я не могу жить без тебя.

— Кто это был, — орал я, — он ведь тебя часто трахал, да?!

— Это был фермер, у которого я работала дояркой, когда мне было пятнадцать лет.

— Он тебя изнасиловал? — потребовал я ответа, — или ты сама задрала для него юбки?

— Я сама дважды задирала для него юбки, — устало сказала она, садясь на кровати.

— Так ты, значит, просто шлюха, так получается? — допрашивал я ее, схватив за плечи и дергая ее взад-вперед так, что ее голова моталась из стороны в сторону.

Когда я перестал ее трясти, она посмотрела на меня невидящими глазами и прошептала:

— Если тебе хочется, чтобы это было так, — да.

— Был ведь и еще кто-то? — спросил я. Она отрицательно покачала головой, но я вылез из кровати и, натягивая брюки, холодно сказал: — Я тебе не верю. Ты лжешь, черт тебя дери. Я уверен, их было намного больше, чем ты говоришь. Это же очевидно. Иначе — где бы ты научилась так умело обращаться с мужчинами? — Я окончательно оделся и, прежде, чем захлопнуть за собой дверь, обернулся и сказал: — Отправляйся к своему фермеру, грязная шлюха.

Зайдя на свою квартиру, я захватил там образцы мыла и отправился навестить нескольких клиентов, с которыми у меня были назначены встречи. Мой мозг, казалось, умер, только голос механически отвечал на вопросы, с которыми, делая заказы, обращались ко мне покупатели. На следующее утро, проведя бессонную ночь, я отправился в район Милуоки, где мне предстояло встретиться с несколькими постоянными заказчиками.

Казалось, в моем мозгу остался только один маленький живой участок — тот, который должен был отвечать за то, чтобы несколько мелких магазинов, расположенных в этих краях, закупили у меня мыло. Больше я ничего не чувствовал и ничего вокруг себя не замечал. Моя речь, мои поступки, мои реакции — все это протекало автоматически, независимо от моего разума. Но сознание здорового человека не может находиться в бездействии слишком долго, и после того, как я вышел от своего последнего клиента, на меня вновь нахлынули все мои мысли и чувства.

Впрочем, сначала это были только чувства — рассуждать спокойно я был еще не в силах. Ревность разрывала мое сердце, я, наверное, был похож на лунатика или буйно помешанного, когда яростно шагал по пустынной дороге, бежавшей через луга. К счастью, деревья и кусты остались единственными, кто видел мое искаженное мукой лицо, кто слышал мои стоны и скрежет стиснутых зубов. Противоречивые и мучительные чувства по очереди жгли меня изнутри: неистовые припадки ослепляющей ревности и злобы постепенно сменились слезливым унынием и жалостью к самому себе, а потом, когда мне на память стали приходить все те похабные и страшные слова, которые я обрушил на бедную Дару, — глубокий стыд вытеснил все остальные чувства.

Наконец, разум — величайший дар Господа человеку — усмирил бушевавший во мне вихрь страстей, принеся терпимость и здравый смысл в мою измученную голову.

Какое право имел я, женатый мужчина, отец двоих детей, приложивший все старания, чтобы переспать с красивой молодой девушкой, осуждать эту самую девушку за неосторожность, которую она проявила, по меньшей мере, за два года до того, как мы с ней познакомились?

Единственным оправданием моей жалкой ревности могло служить лишь то, что я впервые в своей жизни был влюблен и поэтому хотел полного, безраздельного обладания предметом своей любви и не желал ни с кем ее делить ни в настоящем, ни в прошлом, ни в будущем. Ревность, эта темная, разрушительная сторона любви, взорвалась во мне, распавшись на тысячу отравленных мыслей, чтобы погубить во мне нежность к девушке, которую я люблю.

Даже ее пылкое желание доставить мне радость мое отравленное безумием воображение превратило в подозрительные проявления хищной женской похоти.

Влекомый чувством вины, раскаяния и стыда, я отправился в Чикаго. Мне не терпелось поскорее добраться до Дары и попытаться искупить свое жестокое поведение.

К тому времени, как я приехал в Чикаго, солнце уже клонилось к горизонту, и к дому, где Дара снимала комнату, я подошел, когда на город опустились тихие сумерки. Она называла этот дом «нашим», но теперь я остановился, сомневаясь, не потерял ли я право на то, чтобы свободно входить в этот дом, видеть Дару, находиться в этой чудесной комнате. Конечно, после того как я унизил Дару самой непристойной и гнусной бранью, после того как я оскорбил ее отвратительными обвинениями, на которые не имел никакого права, и в довершение всего — оставил ее наедине с ее горем на два дня и две ночи, было бы верхом самоуверенности надеяться, что меня встретят с распростертыми объятиями. Все же желание помириться с Дарой пересилило сомнения, и я, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице и робко постучал в дверь. В ответ не раздалось ни звука. Только после того как я постучал еще раз и мне снова никто не ответил, я решился открыть дверь и войти в полутемную комнату.

Внутри стояла пугающая, мертвая тишина, я уже хотел уйти, думая, что Дары нет дома, как вдруг мне показалось, что в одном из кресел кто-то тихонько пошевелился. Пристально вглядываясь в темноту, залегшую вдоль стен, я разглядел маленькую фигурку, сиротливо свернувшуюся в кресле.

Я поднес спичку к каминной свече, и ее колеблющийся, неверный свет выхватил из темноты картину, при виде которой мое сердце чуть не разорвалось от жалости. Эта картина еще долго стояла у меня перед глазами и терзала мою совесть. Измученное лицо Дары было покрыто полосками высохших слез. Глаза, потемневшие от отчаяния, безучастно посмотрели на меня и снова закрылись от невыносимой усталости. Оглядев комнату, я увидел, что смятое постельное белье и все остальные предметы в ней лежат так же, как лежали, когда я уходил. Потом мне пришлось узнать, что, когда я ушел, она перебралась с кровати в кресло и так и сидела там, в полутемной комнате за задернутыми занавесками, все то время, пока меня с ней не было.

Когда я осознал, что я — причина всего этого горя, от отвращения к себе у меня из желудка горькой струйкой поднялась желчь. Но времени на то, чтобы предаваться стыду и самобичеванию, не было. Я постарался думать только о том, как все исправить. Первым делом я разжег огонь в камине, чтобы согреть комнату, надеясь, что это немного оживит одинокую фигурку в кресле. Потом решил приготовить чего-нибудь горячего.

Я поискал в буфете, но там не было ничего подходящего, кроме трех яиц, которые я и положил в кастрюлю с водой и поставил на огонь. Тут мне пришла в голову мысль, что, возможно, чтобы оживить ее, нужна не только еда — я сбегал в ближайшую таверну «Собачья голова» и вернулся с бутылкой бренди. Я снял сварившиеся вкрутую яйца с огня и, достав из ящика буфета ложку, попытался влить между губ Дары немного живительной влаги. В горло прошла только половина напитка — остальное пролилось ей на подбородок и на блузку. Но даже то немногое, что она проглотила, вскоре возымело действие. На ее щеки вернулся румянец, и через некоторое время она открыла глаза. Она, как слепая, провела пальцами по моему лицу, как будто хотела удостовериться, что глаза ее не обманывают.

— Элмер, милый, — прошептала она, — неужели это действительно ты?

Чувства переполняли меня, я был готов разрыдаться и смог только утвердительно кивнуть головой. Когда я отвернулся с намерением принести вареные яйца, она схватила меня за куртку и закричала:

— Нет, не уходи! Пожалуйста, не бросай меня, Элмер!

— Не бойся, я тебя не брошу, — нежно и твердо ответил я. — Никогда больше я не брошу тебя. — И добавил, чтобы ее успокоить: — Я только хочу почистить тебе яиц. Тебе надо поесть.

Очистив яйца от скорлупы, я усадил ее к себе на колени и принялся маленькими кусочками отправлять ей в рот то, что приготовил. После того как она доела яйца, мы так и остались сидеть в кресле — она тихонько всхлипывала и прижималась ко мне, а я крепко и нежно ее обнимал.

Прошло немного времени, она перестала плакать и примерно на час задремала, временами глубоко вздыхая во сне. Проснувшись, она положила руку мне на лицо и прошептала:

— Поцелуй меня, Элмер. — Но прежде чем я успел ее поцеловать, она сказала: — Я хочу есть. Я очень проголодалась, Элмер, просто ужасно. У нас есть какая-нибудь еда?

Зная, что есть у нас было совершенно нечего, я поставил ее на ноги.

— Ты сможешь пройтись по комнате, милая?

Она довольно уверенно стояла на ногах, и, после того, как мы дважды обошли вокруг комнаты, я предложил вместе отправиться в таверну и выпить по кружке эля, закусив мясным пирогом. Она взяла меня под руку, подняла глаза и улыбнулась.

— О Элмер, ты ведь, правда, вернулся? Я все сделаю, как ты скажешь, только не бросай меня одну. Будь со мной. Ты обещаешь?

Ласково обняв ее за плечи, я пообещал ей, что больше никогда не брошу ее, потом открыл дверь и сказал:

— Ну, а теперь пойдем проглотим по куску горячего пирога. Уверен, после этого мы оба будем чувствовать себя намного лучше.

Перед дверьми таверны мы с Дарой чуть не провалились в поилку для лошадей, которую хозяин заведения специально приказал устроить в таком непривычном месте. Если кто-то начинал буянить, он брал пьяницу за шиворот, тащил его прямиком к этому корыту и окунал туда с головой до тех пор, пока тот не протрезвеет или не потеряет сознание.

В таверне было тепло и оживленно — народу собралось много, все болтали, переходили с места на место и веселились. Не успели мы наполовину управиться со своими пирогами, как какой-то мужчина огромного роста с широкими плечами и седыми бакенбардами с дружелюбным видом подошел к нашему столу и густым, мелодичным голосом весело пробасил:

— Вы вроде как недавно у нас поселились? Добро пожаловать. Меня зовут Владимир Аксаков. А вас как?

— Элмер Вэрли, — представился я, поднявшись из-за стола и пожимая его руку. — А это моя девушка. Ее зовут Дара.

Тепло, пища и бренди настолько оживили ее, что она одарила его одной из своих ослепительных улыбок. Владимир, похоже, был большой охотник до хорошеньких девушек. Он глаз не мог отвести от Дары и, надеясь, что за этой улыбкой последуют и другие, уселся напротив нас за наш стол.

— Хороши пироги? — спросил он.

Мы кивнули.

— С моими овощами они были бы еще лучше, но хозяин меня не слушает. «Если пирог с мясом, так он и есть — с мясом». Так он говорит, да… А если, мол, они захотят овощей, так пусть заказывают их отдельно. Но не в моих пирогах. — Он печально покачал головой и вздохнул. — Он упрямый парень, этот Гарри. Никогда меня не слушает.

Затем поднес ко рту свою огромную кружку и залпом опрокинул в себя половину ее содержимого. Когда он со стуком поставил кружку на стол, на его усах дрожали хлопья пивной пены. Он продолжал рассказывать о своей торговле, о своем магазинчике, в котором он каждый день торговал фруктами и овощами, снабжая дарами природы всех жителей Лейксайда, шутил по поводу своей нелегкой жизни и выражал надежду, что Дара будет наведываться за фруктами только к нему. Он был забавен и остроумен, но, как он ни старался вовлечь в разговор Дару, ему это не удавалось. Она была слишком увлечена поеданием пирога.

На лице Владимира ясно обозначилось разочарование от того, что он не произвел на нее впечатления, и я, посмеиваясь, дружелюбно сказал:

— Это бесполезно, Владимир. Она никого, кроме меня, не замечает. Она способна любить только одного мужчину, и этот счастливчик — я.

Он бросил на меня испытующий и насмешливый взгляд и, увидев на моем лице улыбку, откинул назад голову и разразился громким смехом. Громовые раскаты его хохота перекрыли стоявший в таверне гам и заставили всех присутствовавших оглянуться на нас, чтобы узнать, откуда раздается этот грохот. Собственно говоря, в том, что я сказал, не было ничего особенно смешного, но я все же был рад, что он легко воспринял мою неожиданную отповедь.

Я заметил, что оценивающе разглядываю его. Первое, что привлекло мое внимание, были его глаза. Бледно-серые, невозмутимые и спокойные, эти глаза находились в полном противоречии с его оглушительным хохотом и беззаботной болтовней. Я почувствовал, что за его шумными манерами прячется много думающий и, вероятно, упорный человек.

Когда я познакомился с ним поближе, мне довелось убедиться, что он действительно мог быть очень упорным и терпеливым, особенно, когда дело касалось женщины, которую он хотел соблазнить. Возможно, в этом и крылся секрет его многочисленных любовных побед — даже над самыми добродетельными из женщин.

Я хорошо помню, как дядя Эндрю, однажды сказал мне: «Никогда не пробуй слишком долго дразнить терпеливого человека. Потому что, когда у него наконец лопнет терпение, в нем пробуждается дьявол, его глаза наливаются кровью и жажда убийства отхватывает его». Так что я про себя решил, что, если Владимир когда-нибудь выйдет из себя, — надо держаться от него подальше.

На голове у него красовалась густая копна сивых волос; крупный нос картошкой выдавался на большом, выразительном лице, выражение которого беспрестанно менялось — от дурашливого пафоса до тонкой насмешливости. В общем, большой, дружелюбный, раскрывающий объятия русский медведь, с ручищами, в которых достаточно силы, чтобы этими ласковыми объятиями переломать тебе все ребра.

За несколько последовавших за этим месяцев мы с Владимиром крепко подружились. И хотя он продолжал сохнуть по Даре, я чувствовал, его внимание не причинит ей вреда. Она не раз жаловалась мне, что он прихватывает ее за зад своей огромной лапой, когда она приходит к нему в лавочку покупать овощи. Я посоветовал ей держаться от него подальше, вставать по другую сторону прилавка и вести себя так, будто все это такая игра — «доберись до меня, если сможешь». Должно быть, она прислушалась к моему совету, потому что больше мне не приходилось слышать, чтобы она жаловалась на него. Впрочем, когда мы все втроем приходили в «Собачью голову», она воспринимала его заигрывания и нескромные взгляды довольно снисходительно, с юмором, отплачивая ему насмешливыми замечаниями насчет тех женщин, которые постоянно крутились в его магазине, заливались довольным смехом, кокетничая, когда он с ними заговаривал.

Владимир пожимал плечами и убеждал ее, что между ними не происходило ничего неподобающего. По его словам, все эти женщины — «просто добрые покупательницы», его постоянные клиентки.

— Вот-вот, — смеясь, отвечала Дара, — постоянные клиентки, которые хорошо знают, куда им идти, когда им позарез нужна крепкая «морковка».

Владимир, умело разыгрывая негодование, делал вид, что глубоко шокирован ее упоминанием о «морковке», и быстро менял тему разговора.

Однажды вечером, незадолго до Рождества, он решил наконец рассказать нам о том, почему он эмигрировал из России. Но только он собрался удовлетворить наше любопытство, как его слова утонули в оглушительном взрыве грубого хохота, который доносился из толпы, собравшейся неподалеку от нас.

Поскольку смех не прекращался, мы все поднялись из-за стола, чтобы посмотреть, что происходит. Какой-то человек с отвратительным, жестоким лицом, исполосованным шрамами, наступил ногой на живот лежавшего на полу мужчины и вливал пиво в раскрытый рот несчастной жертвы. Когда пиво начинало проливаться на пол, он сильно надавливал на кишки лежащего, и желтая жидкость фонтаном изливалась наружу. Это, конечно, было очень смешно для тех, кто наблюдал за этим со стороны, но очень болезненно для человека, лежавшего на полу, который притворялся, что ему нравится исполнять роль жертвы в этом жестоком представлении, хотя каждый раз, когда каблук мучителя надавливал на его живот, на глазах его выступали слезы боли и унижения.

— Что это за тип, у которого такая тяжелая нога? — спросил я.

Владимир помрачнел.

— Этот зверь приехал в наши края из Баффало года два назад, и сейчас его боятся и ненавидят почти все, кто живет поблизости, потому что каждого, кто до сих пор решался подраться с ним, он превращал в кровавое месиво. Это грязный и беспощадный боец, который в драке не останавливается ни перед чем. Человек может уже лежать без сознания, а он будет избивать его ногами, пока у кого-нибудь не хватит смелости его оттащить. — Он отхлебнул из своей кружки большой глоток эля и вытер усы тыльной стороной ладони. — Пьяница, подлец и грязный, хвастливый негодяй. Вот кто такой этот «тип с тяжелой ногой». Однажды он напился и стал хвастать, что нет в Чикаго такого человека, который устоит против него, пьяного или трезвого — неважно, больше пяти минут. Его настоящее имя — Брюс Брикон — Бэ Бэ, как его называют всякие подхалимы, которых он вечно подкармливает. Но для всех остальных он — Баффало Бык. Поговаривают, что он — тайный член организации «всезнающих» — анти-эмигрантской политической партии. Другими словами, Дара, он враг таким людям, как вы да я. Так что держите ухо востро. Что касается меня, я — член партии «Свободная земля», которая выступает за свободный труд, свободную мысль и свободного человека.

Я посмотрел на Баффало Быка и на Владимира, сравнивая их между собой.

— Но, Владимир, я уверен, что ты с твоей силой и весом вполне мог бы с ним справиться. Или я не прав?

— Я стараюсь избегать ссор и неприятностей, — медленно ответил он. — Давным-давно в России я убил двух человек, и мне пришлось бежать в Америку. Это никогда больше не должно повториться. У меня есть жена и девять детишек, свое собственное доходное дело… Мне есть что терять в этой стране, если я убью американца, а можете мне поверить на слово, если у меня с Быком Баффало дело дойдет до драки, этим все и кончится. Да, впрочем, я раскусил этого типа. Он задирает только тех, кто его боится. Я за ним давно наблюдаю и сильно сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь решился со мной подраться.

Я нагнулся через стол и тихо, чтобы никто меня не услышал, спросил Владимира:

— А как случилось, что ты убил в России двух человек?

— Тут вовсе нет необходимости говорить шепотом, — громко ответил он. — Это никакой не секрет. Я многим об этом рассказывал. Это удерживает их от искушения подраться со мной, а мне только этого и надо. Моя семья жила в деревне, в ста пятидесяти верстах от В. — порта на побережье Черного моря. Тут он прервал свой рассказ, чтобы пояснить, что сто пятьдесят верст равны примерно ста американским милям. — Наша деревня была частью огромного поместья, принадлежавшего одному знатному дворянину, бывшему капитану императорской гвардии. Его превосходительство граф Иван Иванович Горчаков вызывал в своих крестьянах почтение и почти мистический страх. Это был настоящий деспот, по своему усмотрению распоряжавшийся жизнью и смертью своих рабов: они были его собственностью, с которой он мог поступать, как ему заблагорассудится. Каждый, кто жил в его имении, должен был платить подушную подать, получая от него взамен право дышать и быть его «мужиком», или, как вы бы здесь, в Америке, это назвали — рабом. Впрочем, как не назови, суть дела от этого не меняется — все мы значили для него не больше, чем скотина, которая паслась на его заливных лугах. Владимир остановился и поднял на меня тяжелый взгляд. — В этой стране то же самое происходит на юге с черными рабами. И мне стыдно за американцев, которые это терпят. Ты согласен со мной?

Я только кивнул головой и сказал, что я — аболиционист.

— Рад слышать, что ты смотришь на это так же, как и я. В прошлом году мне довелось поприсутствовать на предвыборном собрании, где я услышал, как два кандидата в сенат, Стивен Дуглас и Авраам Линкольн, спорили по вопросу о черном рабстве. Республиканец мне понравился намного больше. Линкольн просто обрушился на институт рабства. А этот… Дуглас все мямлил что-то невразумительное. Ну так вот, что касается моей жизни в России… Мой отец, тоже крепостной, был образованным человеком, вожаком и заводилой «громады» — так назывались сельские сходки. По сравнению с другими крестьянами он был состоятельным человеком, у него были собственные «дрожки», конный экипаж, который он получил по наследству от своего отца. Кроме меня и моей сестры, у моих родителей детей не было. К тому времени, о котором я вам расскажу, мне было четырнадцать лет, а ей — восемнадцать. Она была тихая, скромная и очень красивая — той чистой, стыдливой красотой, какую иногда встречаешь в молодых девушках, только вступающих в возраст расцвета женственности. После того как жена графа умерла от родов, он обратил свою похоть на крепостных «девок» и вскоре прислал своих дворовых, чтобы они забрали мою сестру и еще двух девушек из нашей деревни, которые должны были стать первыми наложницами в его гареме, куда он собирался заключить около дюжины молодых деревенских красавиц. Я никогда не забуду того ужаса, которым наполнились глаза моей сестры, когда ее, грубо схватив за руки, выволакивали из нашего дома. Когда дворовые стали тащить ее к дверям, мы с отцом попытались остановить их. Продолжая драться, мы вышли за ними на улицу, и там они сбили нас с ног своими дубинками. Моя мать была так потрясена потерей единственной дочери, что совсем перестала есть и начала быстро худеть, пока не превратилась в скелет, обтянутый пожелтевшей кожей. Через два месяца она умерла, не выдержав обрушившегося на нее горя. — На глазах Владимира навернулись слезы. Дара перегнулась к нему через стол и предложила ему свой носовой платок. Переполненный нахлынувшими на него горькими воспоминаниями, он тяжело вздохнул, вытер глаза и продолжил свой рассказ. — Примерно через месяц после смерти моей матери сестру привели к его превосходительству отчитываться за совершенный ею грех, за то, что она позволила себе наглость забеременеть. Она должна была пресмыкаться перед негодяем, который ее погубил, ползать у его ног, целовать подол его платья, умоляя его превосходительство простить ей ее «преступление», — и после всего этого ее на десять лет отправили в заснеженную Сибирь. Транспорт был слишком большой роскошью для рабов, и ей вместе с сотнями других крепостных, которые имели несчастье прогневать своих хозяев, пришлось проделать весь долгий путь до Сибири пешком. Чем больше девушек уводили на барский двор, чтобы заменить тех, которые надоели графу или на свое горе забеременели, тем больше недовольных появлялось среди крестьян. Один или два наивных дурака из числа отцов угнанных девушек даже заявились в хозяйскую усадьбу, чтобы возмущенно потребовать вернуть им их дочерей. За такую непочтительность их отвели на конюшню, где сначала кнутом превратили их спины в кровавое месиво, а потом для вразумления посыпали открытые раны солью. Недовольство в деревнях накалилось до такой степени, что мой отец опасался, как бы дело не закончилось бунтом и кровопролитием. Деньгам он не доверял и в течение многих лет, как только у него была такая возможность, покупал как можно больше золотых, серебряных предметов и драгоценных камней. Он выкопал все свои богатства, хранившиеся в тайнике под полом, упрятал их в маленький винный бочонок и отправил меня на дрожках к одному надежному другу, который жил в небольшом городке, в сорока верстах к югу от нашей деревни. Отец строго-настрого приказал мне оставить этот бочонок у его друга и, перед тем, как возвращаться в деревню, не меньше пяти дней пожить у него. — Ясно, что все это он придумал, чтобы уберечь меня от сурового наказания, которое неминуемо должно было пасть на головы всех, кто хоть как-то оказался бы вовлеченным в этот бунт. Отец безошибочно чувствовал настроение людей и замечал все приметы надвигавшегося возмущения. — И вот однажды вечером, через два дня после моего отъезда, все мужики нашей деревни, вооружившись косами, вилами, топорами, дубинками и всем, что еще попалось им под руку, шумной полупьяной толпой собрались перед домом моего отца и потребовали, чтобы он вел их к хозяйской усадьбе — требовать справедливости у его превосходительства. Когда он призывал их подождать, пока он один сходит поговорить с барином, они только переминались с ноги на ногу и угрюмо молчали. Не этого им было нужно — они настаивали на том, чтобы всем вместе двинуться на усадьбу, припугнуть барина и объявить ему, что отныне ему больше не удастся насиловать деревенских девушек и что ни одну из них к нему в дом больше не отпустят. Они подталкивали моего отца перед собой, говоря ему: «Ты наш «гетьман», ты будешь говорить от всех нас». У него не оставалось другого выбора, как только вести их туда, куда они хотели. В угрюмом молчании шли они к барскому дому, держа над головой дымящиеся факелы. Граф увидел, как они приближаются, и с презрительным высокомерием настоящего аристократа стоял на мраморных ступенях парадного крыльца, равнодушно глядя на толпу. Когда все собрались перед домом, мой отец вышел вперед и опустился на колени на нижней ступеньке крыльца.

— Вы уж нас простите, батюшка вы наш, что потревожили мы вас в такое позднее время, — сказал он, обращаясь к графу.

— Чего вам нужно, грязные подонки?! — пронзительно крикнул барин. — На колени все! Кому говорю, на колени, быстро!

Ни секунды не колеблясь, они рухнули на колени, как подрубленные деревья. Граф с презрением и насмешкой посмотрел на них, потом перевел тяжелый взгляд на моего отца.

— Ну, что, тупоголовый недоносок, зачем пришел? Говори за себя.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, я говорю не от себя, а от всех громадян. Эти недостойные рабы, которые стоят сейчас перед вами на коленях, уполномочили меня сказать вам, что они больше не станут отпускать своих дочерей в усадьбу на потеху вашей милости.

Когда граф услышал эти слова, его лицо исказилось от злобы, и он обрушил целый поток оскорбительной ругани на своих неблагодарных мужиков, которые только все ниже и ниже склоняли свои лохматые головы, будто стараясь спрятаться от его страшного гнева. Как вихрь, сбежав по ступенькам крыльца, барин со свистом опустил свой кнут на спину моего отца, а потом, ворвавшись в толпу коленопреклоненных рабов, словно стоя посреди овечьего стада, принялся направо и налево раздавать хлесткие удары.

О том, что произошло, я узнал по своем возвращении от отца. Уже по тому, какой мертвой тишиной была окутана деревня, когда я подъезжал к околице, я понял, что случилось что-то страшное. Никто не вышел из избы, чтобы встретить меня.

Тут Дара прервала Владимира, чтобы спросить, что такое «изба».

— Изба, — отрывисто и нетерпеливо ответил он, — это грязная хибара из одной комнаты, которую крепостные называют домом.

— А что такое «батюшка»? — спросила Дара.

— Батюшка — значит отец. А в этом случае с графом имелся в виду отец, наделенный безграничной властью в отношении своих детей-крестьян. Но прежде, чем продолжить, мне бы нужно немного промочить горло пивком, — сказал он и выразительно посмотрел на меня.

Я быстро наполнил его опустевшую кружку, и он, отхлебнув из нее большой глоток, продолжил рассказ:

— Отец рассказал мне, что после того, как крепостные разошлись по своим избам, несколько человек из них, числом около десяти, остались недовольны, что в этот вечер им ничего не удалось добиться — они тайком вернулись к барской усадьбе и своими факелами подпалили дом со всех сторон. Никто не погиб, но усадьба была сожжена дотла. Граф вызвал на помощь войска, и на следующий день после моего приезда прибыли солдаты, которые, окружив деревню, под вооруженной охраной согнали всех мужиков в один огромный хлев и там заперли. Сам граф до тех пор, пока лихорадочно работавшие крестьяне, пригнанные из других деревень, не отстроили его дом заново, переселился в приусадебные постройки. Меня первым вызвали из сарая и поставили перед его превосходительством. Я подполз к нему в пыли, целуя его сапоги и крича, что ни в чем не виноват, потому что во время мятежа меня не было в деревне. — Владимир перевел дух и пояснил: — Я без всякого стыда признаюсь в том, что унижался, чтобы спасти свою шкуру. Я слишком хорошо знал, что кара, вот-вот готовая упасть на головы всех, кто был причастен к бунту, далеко превзойдет степень их вины. Как оказалось, наказание было ужасным даже по российским меркам. — В течение всего этого кошмарного утра людей по одному вытаскивали из хлева. Их пытали и избивали до тех пор, пока они не признавали своей вины или не доносили на своих друзей и соседей. До меня доносились их жуткие крики и стоны, и я возносил к небу безмолвные благодарные молитвы за своего отца, который устроил так, чтобы меня не было в деревне. Полдень еще не наступил, а палачи уже знали имена всех двенадцати мужиков, которые запалили барскую усадьбу. Выведав все, что им было нужно, они, не теряя времени, собрали всех жителей деревни на обнесенный стеной хозяйский двор. Матери с грудными младенцами на руках, дряхлые старики, больные — все были согнаны в одну кучу и толпились, испуганно прижавшись друг к другу, стараясь пробраться поближе к своим близким и родным. Посреди двора росло большое, старое дерево. Его раскидистые ветви палачи использовали, чтобы подвесить к ним за руки тех, кто непосредственно участвовал в поджоге. С них сорвали всю одежду, и они, лишь носками касаясь земли, раскачивались на ветру, дрожа от боли и страха. Их таинственный отец, их всемогущий «батюшка» подошел к ним, держа в одной руке наполовину опустошенную бутылку вина, а в другой — стакан. Он отпил вина и небрежным жестом приказал палачам, которые уже стояли, держа наготове кнуты, выбрать себе жертв. Когда голые тела мужиков начали извиваться и поворачиваться под ударами узловатых кожаных плетей, со свистом рассекавших воздух и глубоко врезавшихся в кровавое мясо, весь двор наполнился кошмарными воплями. Через какое-то время некоторые из них потеряли сознание, не выдержав истязаний, но их тела, исполосованные багровыми рубцами, продолжали безвольно раскачиваться под беспощадными ударами кнутов. Кровь стекала ручьями, постепенно под ними образовывались целые лужи. Граф приказал вылить им на головы ледяной воды, чтобы привести их в чувство. Когда он решил, что они ожили достаточно для того, чтобы вновь как следует чувствовать боль, он приказал палачам сменить кнуты на дубинки и снова подойти к измученным жертвам. Сначала удары были не очень сильны — мучители просто до кровоподтеков били дубинками по тем местам, где кожа еще не была в клочья изорвана кнутами. Тела поджигателей безжизненно обвисли на ветвях, измочаленные страшными пытками. Только слабые, почти беззвучные стоны время от времени срывались с их губ. — Их снова стали поливать из ведер ледяной водой, а граф тем временем прохаживался между ними, потягивая маленькими глотками вино. Он пинал сапогом висевшие перед ним кровоточащие тела и пристально вглядывался в глаза своих жертв, пытаясь понять, осталась ли в них еще хоть искра жизни. Потом он подошел к палачам, что-то тихонько им сказал, и те снова взялись за дубинки, чтобы продолжить свое страшное дело. Очевидно, они получили приказание переломать подвешенным жертвам как можно больше костей. Старательно исполняя приказ, они так размахивали тяжеленными дубинами, что покрылись потом. Женщины, дети и остальные мужчины, которых вывели из сарая и заставили смотреть на это зверское избиение, стояли не в состоянии вымолвить ни слова, потрясенные зрелищем истерзанных мертвых тел, обмякшими, бесформенными тюками висевших на дереве. Только иногда какая-нибудь женщина издавала сдавленный стон, слыша, как хрустят ломаемые кости под ударом дубинки, но и она тут же затихала и молча, оцепенело смотрела на изодранные, окровавленные голые тела, в последнем крике распахнувшие черные дыры запекшихся ртов. Получив наконец полное удовлетворение от наказания, его превосходительство велел остальным подойти поближе и встать перед ним на колени.

— Вы провинились передо мной не так сильно, как те, кто поджег мой дом, но вы все принимали участие в восстании и все должны быть наказаны. Мой приговор таков: вы получите по десять ударов кнутом. Все, кроме вашего «гетьмана». Поскольку Аксаков подстрекал вас к бунту, для него я приготовил особенное угощение. Продолжайте порку, — приказал он палачам.

Все это произошло очень давно, и все же я до сих пор просыпаюсь посреди ночи, и мне снова и снова чудятся душераздирающие вопли несчастных и свист кнутов, рассекающих их тела.

Когда каждый из нас получил по десять ударов кнутом, всех снова согнали на середину двора. Моего отца привели туда же, сорвали с него всю одежду и поставили спиной к толстому стволу дерева. Все мы стояли и со слезами смотрели на него, в мрачном безмолвии ожидая появления графа, который, пока происходила порка, ушел в дом, чтобы передохнуть. Через несколько минут он вышел к толпе, облаченный в полную парадную форму офицера императорской гвардии. Он извлек из ножен клинок с острым, как бритва, изогнутым острием, большими шагами приблизился к моему отцу и полоснул его кончиком своей сабли поперек нижней части живота. Брызнувшая кровью продольная рана на обнаженном теле быстро раскрылась, как чудовищный рот, из которого вывалился розовато-серый язык кишок и, покачиваясь, повис между отцовских ног.

Пока Владимир отхлебывал очередной глоток пива, я посмотрел на Дару. Ее глаза были закрыты от ужаса, а руками она плотно заткнула уши. Тем не менее Владимир, словно погрузившись в какой-то транс, продолжал рассказывать:

— Главный каратель, такой здоровенный ублюдок с бычьей шеей в сером мундире, намотал кишки на руку и приколол их к стволу дерева. Потом он поднял свой кнут и с размаху хлестнул отца по обнаженным плечам. Я думаю, до этой минуты отец почти не чувствовал боли, но теперь он закричал, на спине у него вздулся кровавый рубец. Он покачнулся, прошел несколько шагов и упал на спину. Между его животом и деревом протянулась семифутовая пуповина вытянувшихся потрохов. Его заставили подняться на ноги и, избивая кнутами, отгоняли все дальше и дальше от приколотого к дереву конца его кишок. Когда он оглядывался назад, видя пятнадцать футов потрохов, которые тянулись за ним, в его глазах стоял оцепенелый, беспомощный ужас затравленного животного. Но снова раздавался свист плетей, заставлявший его, шатаясь, отходить все дальше и дальше от дерева, теряя все, что еще оставалось от его внутренностей. Уже больше двадцати футов его кишок лежали, вытянувшись в пыли за его спиной, блестя на солнце, как ползущая змея. Его ноги подогнулись, и лишенное внутренностей тело рухнуло навзничь на булыжник, которым был вымощен господский двор. В нем уже не оставалось ни искры жизни — его дух покинул измученное тело. Он лежал на пыльных камнях, распахнув почерневший рот, разверстый, как и его распотрошенный живот. В его невидящих глазах еще отражался зеленоватый отблеск ветвей старого дерева, нависавших над ним.

Я ничего не чувствовал, страшное оцепенение смертным холодом сковало все мои ощущения и разум, но какая-то часть моего мозга продолжала фиксировать и запоминать все, что видели мои глаза. Должно быть, после этого я потерял сознание, потому что совершенно не помню, как оказался дома. Когда я пришел в себя, содержимое моего желудка начало извергаться из меня прямо на пол — я обнаружил, что лежу у себя в доме на полу возле кровати. Не помню, как это сделал, но я забрался на кровать и во всей одежде провалился в глубокий сон. Когда на следующий день я проснулся, в моем мозгу была только одна мысль — я должен отомстить за смерть своего отца. Хотя в последовавшие за этим недели я и выглядел как обычно, все мои мысли были только об этом. Каждую секунду я обдумывал, как осуществить убийство мучителей моего отца — не только графа, но и главного карателя, того самого, который подгонял отца плетью. Мой план нужно было как следует продумать, потому что я твердо решил остаться в живых и много лет спустя после их смерти невредимым вспоминать о том, как я нанес надругавшейся надо мной жестокой власти беспощадный ответный удар, и получать от этого моральное удовлетворение. Если бы после их смерти меня поймали и, подвергнув пыткам, казнили, победа была бы для меня неполной. Я хотел пользоваться той же безнаказанностью, на которую рассчитывали, совершая свои убийства, они. Изо дня в день я внимательно наблюдал за каждым движением моих врагов, и постепенно у меня созрел план бежать из России после совершения казни.

Однажды утром я проснулся с ощущением, что то, что я задумал, должно произойти сегодня. На гладком влажном камне я тщательно наточил свой нож и, приложив все старания, чтобы остаться незамеченным, пошел из деревни в сторону леса, в котором на протяжении нескольких последних дней граф в сопровождении второго моего врага охотился. Четыре долгих часа я лежал, притаившись в зарослях, прежде чем услышал, как они входят в лес. Еще больше углубившись в чащу, я быстро вскарабкался на дерево, ветви которого нависали над уже подмеченной заранее тропинкой, по которой граф со своим слугой обычно проходили. Первым подо мной прошел граф. Я позволил ему уйти и углубиться в заросли кустарника. Шагах в двадцати за ним пыхтел главный каратель, который тащил провизию и два запасных ружья. Когда он подошел к дереву, я прыгнул ему на плечи, зажал одной рукой его рот, а другой выхватил нож и всадил ему в горло. Вскоре он обмяк и с глухим стуком упал на землю. Я еще несколько раз взрезал острием ножа его глотку, пока окончательно не удостоверился, что он мертв. Бросив его тело лежать там, где настигла его смерть, я ползком стал пробираться сквозь заросли кустарника. Стараясь производить как можно меньше шума, я подполз к графу, который как раз поднял ружье, чтобы прицелиться в птицу. Наконец ружье с грохотом разрядилось, и я, подскочив сзади к своему врагу, от уха до уха перерезал его горло. Я не знаю, что на меня нашло, но я с жуткой улыбкой, раз за разом ненасытно втыкал нож в его глотку, пока ненавистная голова не осталась скреплена с телом только костями позвоночника да лоскутом кожи сзади, на спине. Придя в себя, я оттащил оба трупа к трясине и столкнул их в густую жижу, принявшую свою добычу с равнодушным чавкающим всплеском. Потом я вернулся назад и покрыл палой листвой кровавые дорожки, тянувшиеся от места убийства к болоту. На все это у меня ушло не больше часа. Задворками вернувшись к себе домой, я сорвал с себя окровавленную одежду, увязал ее в неприметный узелок, тщательно помылся и надел на себя чистую рубаху и новый кафтан. Потом я оседлал лошадь и, держа ее под уздцы, не торопясь, прошел через всю деревню, время от времени останавливаясь посудачить с соседями и между делом сообщить тем, кто меня об этом спрашивал, что на несколько дней собираюсь отлучиться на юг по торговым делам.

Как только последние дома деревни скрылись за придорожными холмами, я, нахлестывая нагайкой, пустил лошадь вскачь и еще засветло, в тот же день добрался до дома друга своего отца, к которому ездил незадолго до злополучного бунта. Забрав бочонок с драгоценностями, я сказал, что, к сожалению, не смогу с ним поужинать, потому что должен в тот же день быть в порту города В. и переправить золото за границу. Он не стал ничего спрашивать и только предложил мне оставить у него свою лошадь и взять взамен любую из его конюшни. Это предложение было тем более кстати, что моя была совершенно загнана и все равно не смогла бы проделать остаток пути.

По дороге в город я остановился у протекавшей возле тракта реки, слез с коня, переложил драгоценности из бочонка в потайной карман в подкладке кафтана, запихнул в бочонок камень, сложил туда же запачканную кровью одежду и швырнул все это в глубокий омут. Освободившись от улик, я поскакал дальше.

В портовый город В. я прибыл уже поздно вечером. Отправившись в гостиницу, я снял комнату и поставил в конюшню лошадь. Потом наскоро проглотил мясо с картошкой, которое подали на ужин, и принялся рыскать по портовым кабакам в поисках какого-нибудь моряка, чье судно готовится к отплытию. Мне повезло: уже второй опрошенный мной матрос сказал, что его корабль со смешанным грузом направляется во Францию и должен отчалить на рассвете, с началом прилива. Когда я спросил его, можно ли договориться с его капитаном, чтобы тот взял на борт еще одного пассажира, не задавая лишних вопросов, матрос подмигнул мне и почесал пальцем нос. Потом он опустил руку и протянул ее мне ладонью кверху. Я понял его намек, и за десять рублей он рассказал мне, что капитан, ни о чем не спрашивая, свободно принимает на борт безымянных пассажиров и что стоит это двести рублей с человека вне зависимости от того, насколько далеко ты отправляешься. Моряк дал мне понять, что эти сведения он сообщает мне исключительно по секрету, потому что капитан держит свои делишки в тайне и не подозревает, что некоторые члены экипажа догадываются о том, чем он занимается. Если же не соблюдать в таких делах секретность, сразу попадешь в лапы полиции, шпики которой шныряют в порту повсюду. Порасспросив прохожих, я выяснил, где находится лавка ювелира. Когда я пришел к нему, он уже готовился отойти ко сну. Немного поторговавшись, я получил в обмен на часть драгоценностей искомые двести рублей. Уладив все дела в городе, я вернулся в свою комнату, написал другу своего отца письмо, в котором сообщил ему, где он может забрать свою лошадь, заплатил хозяину гостиницы за постой и содержание коня и предупредил его, что за лошадью должны приехать в течение недели.

Опасаясь полицейских, я ни с кем больше не разговаривал и до самого рассвета прождал утра на набережной, а когда начало светать и судно вот-вот уже собиралось отправиться, взобрался на борт и передал оговоренные двести рублей капитану корабля, который сразу препроводил меня в каюту первого помощника, без сомнения, получавшего от него свою долю денег. В Марселе я пересел на корабль, отправлявшийся в Лондон. Еще около года я провел в Англии и только после этого перебрался сюда, в Америку.

Время, проведенное в Лондоне, не пропало для меня даром — я много общался с одним профессором лондонского университета, который научил меня говорить по-английски и познакомил меня с лучшими произведениями английской литературы. — Владимир встал со своего места, огляделся вокруг с таким видом, будто не понимал, как он оказался в этой таверне, и оглянулся на меня. — Россия отяготила сегодня мое сердце. Память об этой ужасной, варварской стране гнетет меня и будет преследовать всю жизнь, — сказал он, развернулся и ушел, не говоря больше ни слова, оставив нас наедине с растревоженными чувствами.

Было уже очень поздно, и вскоре после его ухода мы отправились к себе домой. Мы тихо разделись, легли в постель и продолжали лежать, прижавшись друг к другу и не говоря ни слова. Думаю, что Дара, как и я, была глубоко потрясена рассказом о варварской жестокости, правившей бал на далекой родине нашего друга.

Час или два я никак не мог уснуть и только без толку беспокойно ворочался в кровати. Наконец встал, раздул уголья, тлевшие в камине и подбросил в огонь дров. Потом я уселся в кресло и, задумчиво глядя на пламя, размышлял о том, как бесчеловечны могут быть люди по отношению друг к другу. Через некоторое время Дара тоже вылезла из-под одеяла, подошла ко мне и уселась мне на колени.

На нас не было никакой одежды, потому что мы оба всегда спали голышом. Несмотря на то что пылавший в камине огонь хорошо прогрел комнату, мы крепко прижались друг к другу, и очень скоро прикосновение нежной плоти ее ягодиц заставило мой член вопросительно поднять головку. Дара, почувствовав, как он становится тверже и подпирает ее снизу, пересела и выпустила его наверх. Сидя на моих коленях, она поигрывала с ним до тех пор, пока он не набух до такой степени, что готов был взорваться от напряжения. Приподнявшись, она придвинулась к нему поближе и ловко направила его в оросившуюся влагой желания дырочку между своих бедер. Заполучив его в себя, она принялась скользить на нем взад-вперед, сжимая его мышцами влагалища. Мое возбуждение быстро возросло до предела, и я излился в нее жаркими волнами разрешившегося вожделения. Откинувшись в кресле, я блаженно подумал, как это чудесно, когда девушка вот так берет все в свои руки и «руководит» тобой.

Дара… подошла ко мне и уселась мне на колени.

Извиваясь и толкая меня бедрами, она продолжала жадно ловить своей дырочкой мой ускользающий член. Это вновь распалило мою страсть, и я поднял ее на руки, взял с кресла большую подушку и, покачиваясь, отнес на кровать. Я подложил подушку под ее живот, по-собачьи приподнял ее туго округлившиеся ягодицы и, обхватив ее рукой за живот, вогнал напрягшийся член в ее влажные, ждущие глубины. Сладостное ощущение нежной женской плоти, которая, послушно прогнувшись, прильнула к моим чреслам, захватило меня без остатка. Пытаясь насладиться этим чувством как можно полнее, я инстинктивно стал искать самые нежные и округлые части ее податливого тела. Я просунул левую руку под ее живот и, с силой поглаживая его, подобрался к ее правой груди. Когда жадные пальцы наконец плотно обхватили подрагивающую от моих толчков мягкую грудку, я, теряя голову от возбуждения, таким же образом овладел и второй, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Как только твердые соски уперлись в мои ладони, мной овладела какая-то животная, неудержимая похоть. Мне захотелось властно овладевать этим распростертым подо мной телом, пока оно полностью и без остатка не подчинится моей дикой и необузданной страсти. Со звериной, не терпящей никакого сопротивления силой, я резко раздвинул ее бедра, поднял их над кроватью и на всю длину вонзил в нее свой содрогавшийся жесткий член. Не обращая никакого внимания на боль, которую могла причинить ей моя грубость, я стал сотрясать ее мощными, почти жестокими толчками. Бешеный темп движений моего члена, разрывавшего ее покорно раскрытую плоть, все нарастал. Внезапно все мое тело застыло в протяжном, судорожном оцепенении, я пронзительно закричал и, до крови закусив губу от дикой силы охвативших меня ощущений, стиснул Дару так, что услышал хруст ее грудной клетки. Когда истерзанная моим напором алая пещера приняла последнюю каплю хлынувшей из меня горячей влаги, я, скорчившись, рухнул на нее, задыхаясь, как смертельно раненый зверь, на бегу встретивший свою гибель.

Постепенно придя в себя, я отдышался и почувствовал, что моя агрессивность истощилась и голова моя свободна от тягостных мыслей о российских зверствах и о негодяях, подобных Быку Баффало. Я надеялся, что Дара с ее избыточной щедростью в любви сумеет интуитивно понять, что со мной происходит, и простит мне мою грубость. Мучительное, яростное негодование из-за жестокости и бесчеловечности, каждый день свершавшейся в мире, которое переполняло меня с тех самых пор, как мы вернулись из таверны, требовало выхода и вылилось в эту вспышку дикой разнузданной похоти.

Время шло, дни проходили за днями, недели за неделями. Нам нечасто приходилось проводить вечера с Владимиром, поскольку я постоянно бывал в разъездах. Вероятно, в пословице «чем реже видишь, тем крепче любишь» есть зерно истины, потому что каждый раз, когда я возвращался из очередного путешествия, Дара встречала меня с еще большими пылом и страстью. Стоило открыть дверь, как она бросалась мне на шею и покрывала меня поцелуями. Когда девушка по-настоящему влюблена, ничто не может сравниться с щедростью ее любви и самоотверженности. Когда она тесно прижималась ко мне своим маленьким животом, мое тело всегда сразу признательно отвечало ей недвусмысленным приветствием. Скинув с себя все одежды, мы запрыгивали в постель и на час или два сливались в объятиях. Потом, отдохнув и немного поспав, мы отправлялись в «Собачью голову» слушать страшные рассказы Владимира о России, пить крепкий эль и есть мясные пироги. Это были самые счастливые дни в моей жизни, да, думаю, что и в жизни Дары — тоже.

То, что произошло в один из таких вечеров, накануне Страстной Пятницы, я запомню на всю оставшуюся жизнь. Когда мы пришли в таверну, все, казалось, было, как обычно, если не считать того, что там не было Владимира, который всегда радостно нас приветствовал. Зато там был Баффало Бык со всей шайкой своих прихлебателей, полупьяных, ошалевших от пива, во весь голос оравших похабные шутки и оглушительно хохотавших.

Как я понял, у них была попойка по какому-то важному поводу, и, прежде чем прийти в «Собачью голову», они успели крепко набраться еще в двух или трех тавернах, повсюду собирая таких же прилипал — любителей покуражиться и выпить на дармовщину. Баффало Бык обходил по кругу посетителей, каждого заставляя выставить ему и его приятелям угощение под тем предлогом, что у него сегодня день рождения. Даже совершенно незнакомые люди были вынуждены покупать ему пиво. Если он замечал на чьем-то лице колебание, он злобно выставлял вперед нижнюю челюсть и пристально, тяжело смотрел на неугодившего ему «жадину». Обычно этого оказывалось достаточно и он получал то, что ему было нужно. После этого, как только такой человек делал попытку сделать глоток из своей собственной кружки, Бык подскакивал к нему и сильно ударял его по спине, с гоготом наблюдая, как бедолага, давясь и кашляя, пытается удержаться на ногах, вытирая с лица стекающее за воротник пиво. Каждый раз, когда он проделывал этот фокус, вся шайка взрывалась идиотским смехом.

Довольно скоро я начал замечать, что мы с Дарой привлекли особое внимание всей этой грязной компании. Поскольку рядом с нами не было Владимира, под чьим могучим покровительством мы могли бы чувствовать себя уверенно, я обеспокоился и прошептал Даре на ухо, что нам нужно поскорее уходить, если мы не хотим влипнуть в неприятную историю. Проглотив остатки пива, я уже собрался подняться со своего места, как вдруг Баффало Бык внезапно оказался возле нашего столика и схватил Дару за руку. Дара испуганно откинулась назад и, тщетно пытаясь вырвать запястье из крепких тисков, бросила на меня отчаянный взгляд.

Захваченный врасплох и совсем не готовый к быстрому и решительному отпору, я начал медленно, как во сне, подниматься со своего места. Хулиган еще крепче сжал руку Дары и притянул ее к себе так близко, что она почти уперлась носом в его грудь.

— Да ты посмотри, она и вправду настоящая красотка, а? — просипел он хриплым, пропитым голосом. — Мы тут с друзьями поспорили… Я им, понимаешь, сказал, что ты ну никак не сможешь отказать мне в поцелуе. Тем более, когда у меня день рождения.

Кто-то из его дружков в этот момент выкрикнул: «Давай, Бэ-Бэ, кончай с этим, а то плакал твой заклад и придется тебе весь вечер выставлять выпивку на всю честную братию!».

Я понял, что Бык решил воспользоваться моментом, когда мы были одни, без Владимира, чтобы, ничем не рискуя, позабавиться с Дарой. Он был слишком самонадеян, чтобы предположить, что я не перепугаюсь и не спущу ему с рук такое вольное обращение с моей девушкой. Когда он попытался повернуть к себе ее брезгливо отвернувшееся лицо, я взбеленился и, ничего не соображая от обжигающей ненависти, сильно толкнул его в грудь. Он покачнулся и, не удержав равновесия, упал на спину.

Разговоры и смех тут же затихли, и в таверне установилась напряженная тишина. Он медленно поднялся с пола и подошел ко мне вплотную, его искаженное застывшей, холодной ненавистью, небритое лицо с налитыми кровью бешеными глазами, казалось, заслонило все окружающее. Он протянул ко мне свои лапы и схватил меня за воротник куртки. Когда мы оказались с ним лицом к лицу, я увидел, что он намного выше и крупнее меня и уж, конечно, — намного мощнее.

Такой неожиданный поворот событий меня ошеломил и встревожил, я почувствовал, как мой желудок сжимается от страха. Тяжелым взглядом убийцы он неотрывно смотрел мне в глаза. Я увидел, что он изрядно перепил, и подумал, что, если дело дойдет до драки, пиво может сделать его чуть более неповоротливым и сослужить мне добрую службу.

Внезапно он откинул назад голову и разразился громким гоготом.

— Так ты, значит подраться решил, парень? А ты часом, умом не тронулся, а?

Я ничего не ответил. Меньше всего на свете мне хотелось ввязаться в драку, особенно — с таким жестоким убийцей, который, раз начав, уже ни перед чем не остановится. И потом… мои работодатели. Если только до них когда-нибудь дойдет, что я участвовал в пьяной кабацкой драке, я немедленно останусь без работы. Я начал безмолвно и отчаянно молиться: «Господь мой, сжалься надо мной! Вытащи меня из этой переделки!».

Баффало Бык, уверенный в своих превосходстве и силе, презрительно посмотрел на меня, и подобрав губы в отвратительную гримасу, выпустил через них — воздух, обрызгав мне лицо вонючей слюной. В голове у меня снова помутилось от ненависти, я, сжав кулак, попытался ударить по его гнусной роже. Он блокировал мой удар локтем и толкнул меня на пол. Он, без сомнения, размозжил бы мне голову ногой, если бы не вмешательство хозяина таверны, который встал между нами, да так, что вся сила пинка Баффало Быка пришлась на его отставленную ногу. Хозяин, крупный и сильный мужчина, который мог как следует постоять за себя, рассвирепел от боли и злобы, развернулся и изо всей силы врезал коленом Баффало Быку в живот так, что тот скорчился и стал судорожно глотать воздух. Морщась от боли в ноге, хозяин распрямился и рявкнул:

— Вон отсюда оба! Убирайтесь из моей таверны, пьянчуги!

Следующее, что я помню, это как множество рук, тиская и пихая мое тело, выволокли меня из таверны на середину мощеного булыжником двора. Все посетители вышли следом за нами, толкаясь и на ходу заключая пари на то, смогу ли я продержаться против Баффало Быка на ногах хотя бы минуту. Окруженный со всех сторон толпой, жаждущей крови и смерти, истошно вопившей «бей его, бей!», я повернулся лицом к своему злорадно осклабившемуся врагу. Пока зрители расталкивали друг друга, чтобы расчистить место для ринга, он начал не спеша, почти задумчиво снимать с себя пальто, шейный платок и рубашку, горделиво обнажая на всеобщее обозрение выпуклую грудь, покрытую многочисленными следами уличных сражений, и раздутые мышцы сильных рук. Когда я следом за ним тоже стал скидывать с себя одежду, он с презрительной усмешкой на губах рассматривал мое тело, уверенный, что вскоре снова повалит меня на лопатки и на этот раз никакой хозяин не осмелится помешать ему размозжить мне голову тяжелым ботинком.

— У него кожа, как у женщины! — глумливо усмехнулся он, когда я разделся по пояс, и без всякого предупреждения, размахивая кулаками, бросился на меня. Я был не так пьян, как он, и поэтому видел все более ясно и двигался быстрее. Так что я без труда прыгал вокруг него, уклоняясь от грозных кулаков, свистевших возле моей головы. Он промахивался раз за разом и наконец остановившись, развернулся ко мне и свирепо заревел:

— Встань и сражайся как мужчина, ты, малохольная, трусливая вонючка!

Изрыгая грязную брань, он снова набросился на меня. На этот раз один из его ударов достиг цели, и огромный кулак с жутким, глухим звуком врезался в мою голову. Я едва не потерял сознание и сразу же оглох на ту сторону, которая приняла на себя этот удар. С разорванной губой и разбитым в кровь носом я стоял, шатаясь, и пытался прийти в себя. Вокруг я видел только ревущее море искаженных жестокой ухмылкой лиц, глумившихся надо мной, словно сами демоны ада.

Кто-то выставил вперед ногу, я споткнулся, упал на колени. Решив не допустить того, чтобы Баффало Бык нанес мне смертельный удар ногой, я дважды вскакивал на ноги, но он всякий раз с размаху бил мне по лицу и сбивал меня с ног. Когда он в третий раз швырнул меня на камни мостовой, я на четвереньках пополз в сторону кольцом окруживших нас зрителей, надеясь, что мне хоть как-то удастся избежать этого жуткого, беспощадного избиения.

Я лихорадочно бормотал какие-то бессмысленные слова; не знаю, умолял ли я о пощаде, ругайся, или молился, когда кто-то из теснившихся вокруг зевак, не пожелавший лишиться забавного зрелища, не позволил мне проползти у него между ног, поднял меня и развернул лицом к центру круга. Словно в каком-то тумане я увидел, как Баффало Бык снова, размахивая стиснутыми кулаками, бросился на меня. Я равнодушно дождался того момента, когда его кулак находился уже в нескольких дюймах от моей головы, и быстро увернулся. Я успел с удовлетворением заметить, как Бык, не сумев вовремя затормозить, врезался прямо в толпу. Круша направо-налево каждого, кто попадался ему на пути, своими кулачищами, он исторг гневные проклятия и стоны боли у трех или четырех мужчин, которые, пытаясь от него отбиться, вместе с ним повалились в кучу.

Тот мерзавец, который поднял меня на ноги, получил самый сильный удар и, рухнув как подкошенный, теперь без сознания валялся в самом низу этой свалки. Я воспользовался передышкой, чтобы обтереть с лица пот и кровь и отойти в дальний конец круга, ожидая там, пока Баффало Бык выберется из груды дерущихся и поднимется на ноги.

Наконец он освободился от висевших на нем разъяренных зрителей и теперь стоял спиной ко мне, поливая толпу проклятиями и оскорблениями. Собрав все силы, которые еще оставались в моих ослабевших членах, я пробежал через весь ринг и, вложив в удар весь вес своего тела и всю свою злобу, обрушил сзади на его шею сложенные кулаки. Он снова упал в толпу. На этот раз, прежде чем он успел встать на ноги, многие из зрителей успели приложиться ботинками к его бокам и поспешно скрыться за спинами других зевак.

Должно быть, на его долю пришлось несколько очень чувствительных пинков, потому что, когда он встал, его лицо все сморщилось от боли; поспешно согнувшись, он стал осторожно поглаживать себя руками по ребрам. Я снова кинулся к нему, но он заметил мое приближение и изо всей силы ударил меня головой в солнечное сплетение. Я пошатнулся и застыл, судорожно пытаясь вздохнуть. Мощным ударом по голове он окончательно добил меня, и я, корчась от боли, рухнул на землю. Он мгновенно вскочил на меня, прижал мои руки к грязным булыжникам и стал бить меня головой по лицу. Однако он почти сразу остановился, потому что кто-то тянул его кверху, ухватив за спутанные волосы. Брыкаясь и вскидывая зад, как необъезженная лошадь, он вызвал у столпившихся вокруг зрителей взрыв грубого хохота. Я не знал, что происходит, но Бык, очевидно, уже все понял, потому что по его физиономии расплылась глумливая ухмылка.

Я начал приходить в себя и понял, как мне выбраться из западни, в которой я оказался. Когда он в следующий раз взбрыкнул задом, я резко подогнул колени и, перекувыркнувшись через голову, вывернулся из-под него. Прежде, чем он успел сообразить, что происходит, я вскочил на ноги.

Теперь я разглядел, почему Быку пришлось прервать мое избиение. Это Дара пришла ко мне на помощь. Она прыгнула на него верхом и, сидя на его плечах, рвала на себя его патлы. Подол ее платья задрался ей на голову, и каждый раз, когда Баффало Бык начинал брыкаться, ее круглая, розовая попка взлетала в воздух, открывая жадным глазам разгоряченных зевак темные волоски, курчавившиеся на ее лобке. Когда девушка перевернута вверх ногами, она, конечно, показывает себя не с лучшей стороны, но толпа возбужденных мужчин может сойти с ума от вожделения при виде этого зрелища. Выставляя напоказ свои обнаженные ляжки, она вызвала настоящее столпотворение среди зрителей, между которыми начались драки за право занять место, откуда все получше видно. Их лица раскраснелись, они придвинулись вплотную не в силах сдерживать свою растревоженную похоть; один из них шлепал ее по оголенному заду, а другой — с животным вожделением тянул за ногу. Чтобы он ее отпустил, мне пришлось нагнуться и сильно ударить его кулаком по склоненной физиономии. Как только он отвалился в сторону, я сдернул Дару с ее насеста и поднял на ноги. Я совершенно не понимал, что мне делать дальше, — ведь со всех сторон мы были окружены толпой распаленных мужчин, только и ждавших возможности, чтобы на нее наброситься. Баффало Бык уже поднялся с земли и приближался ко мне. Положение становилось безвыходным, но тут я заметил, как к нам, прокладывая себе дорогу сквозь толпу мощными кулаками, стремительно приближался Владимир. Бросив на него благодарный взгляд, я толкнул Дару к нему в руки.

Я быстро обернулся к своему врагу — и как раз вовремя, чтобы принять на локти несколько неистовых ударов, которые обрушил на меня разъяренный Бык. Взяв себя в руки, я дрался хладнокровно и внимательно. Выждав момент, я ошеломил его двумя молниеносными ударами по его помятым ребрам. Увернувшись от направленного в мою голову бокового удара справа, я проскользнул под его рукой и перебежал на другую сторону ринга, получив небольшую передышку. Подумав, что я струсил, зрители принялись насмешливо улюлюкать и свистеть.

Но это была не трусость, а трезвый расчет. Мои и без того небольшие силы быстро покидали истерзанное тело. Боясь, что он все-таки доберется до моей головы со своими смертоносными башмаками, я решил, что драку пора заканчивать сейчас, пока я еще могу сопротивляться. Я уже придумал, как мне это сделать. Я рассчитывал, что он снова накинется на меня, как и в тот раз, когда он врезался в толпу. И действительно, ярость помутила его рассудок, а уверенность в себе лишила его осторожности — он сделал именно то, чего я от него ждал. Крича «выходи и дерись как мужчина!» и испуская какой-то нечленораздельный, хриплый вопль, он ринулся через весь ринг в мою сторону. Опустив руки вдоль тела, я двинулся ему навстречу. Когда он подбежал ко мне, я быстро нагнулся, схватил его руками за лодыжки и, боднув его в пах просунутой между его ног головой, перебросил его себе за спину так, что он полетел вверх ногами. С глухим хрустом он обрушился на камни мостовой.

Должно быть, он ударился затылком и даже не успел подставить руки, потому что остался лежать на земле, не шевелясь, словно мертвый. Я был совершенно разбит. Чтобы устоять на ногах, мне то и дело приходилось делать шаг вперед или назад, едва находя в себе силы вытереть с лица заливавшую меня кровь. От полученных ударов мои уши распухли и ничего не слышали, в голове раздавалось только какое-то гудение. Синяки на лице превратились в один огромный кровоподтек, глаза заплыли и стали узкими щелочками. Силы оставили меня, мои ноги задрожали и начали подгибаться, но тут какие-то люди, положив мои руки себе на плечи, подняли меня на ноги и пронесли через весь двор по кругу, как героя-победителя.

Я был не в состоянии даже приподнять голову и оторвать подбородок от груди и болтался в руках несших меня мужчин, как тряпичная кукла. Наконец, когда они решили, что я получил за свою победу над грозным Баффало Быком достаточно почестей и снова положили меня на землю, я просто опустился на булыжник бесформенной массой. Что происходило потом, я совершенно не помню, но, очевидно, Владимир с помощью Дары отнес меня обратно в нашу комнату, помыл меня и смазал мои раны какой-то мазью. Дара тем временем терпеливо, ложками вливала между моих распухших губ крепкое бренди. Потом Владимир раздел меня и уложил в постель. Два дня я пролежал, не поднимаясь с кровати, оглохший, полуслепой, испытывая боль во всем измочаленном теле, не желая даже пошевелиться.

На третий день я хорошо выспался, мои синяки болели уже не так сильно, и, проснувшись, я увидел, как Дара, смотря на меня большими, взволнованными глазами, хлопочет надо мной, как встревоженная наседка. День за днем она терпеливо выхаживала меня, кормила нежными кусочками мяса и жирным куриным бульоном. Благодаря ее заботливому уходу, я меньше, чем через неделю встал на ноги и был готов приступить к работе.

Когда через несколько дней после этого мы наведались в «Собачью голову», то узнали, что моему противнику, как и мне, понадобилось около недели, чтобы прийти в себя после нашей схватки. Все думали, что он проломил себе череп, потому что он пять дней пролежал без сознания и никому не удавалось выдавить из него ни слова. Когда он наконец встал с постели, это был совершенно сломленный человек; буквально через пару дней он собрал пожитки и уехал в Филадельфию. Без сомнения, ему было стыдно выслушивать презрительные насмешки чикагцев. Но что было намного важнее для меня, мои работодатели не подали виду, что им что-то известно о том, что я ввязался в пьяную драку с Баффало Быком.

Спустя несколько дней после моего выздоровления Владимир познакомил нас с доктором Лайонелом Шеппардом. Это был высокий, худощавый мужчина с длинными светло-пепельными волосами, спадавшими на его плечи, как львиная грива. Знакомство произошло за кружкой пива в «Собачьей голове», и из застольной беседы я узнал, что доктор собирался в ближайшем будущем открыть в Лейксайде, неподалеку от фруктовоовощной лавки Владимира, врачебную клинику.

Внешность у него была чрезвычайно выразительная. Он носил белую рубашку, высокий воротник которой был повязан темно-синим шейным платком, и черный фрак. Его густой, мелодичный голос, элегантные манеры и ученый вид привлекали к себе внимание и вызывали невольное уважение у каждого, кто находился в его обществе.

Узнав, что я занимаюсь торговлей мылом, он спросил, может ли он обратиться ко мне по вопросу, который непосредственно соприкасается с моим бизнесом и обсуждение которого может оказаться выгодным для обеих сторон.

На следующий вечер мы с Дарой с волнением, любопытством и нетерпением ожидали обещанного посещения доктора. Таково было магнетическое действие, которое его личность оказывала практически на каждого, кто с ним встречался. Стоило ему открыть рот, как всем казалось, что сейчас он произнесет что-то чрезвычайно важное.

Когда он наконец появился, мы сразу перешли к делу. Он сообщил, что разработал формулу лечебного мыла, которое обещает стать необычайно действенным средством против многих кожных заболеваний. Лечебные свойства мыла объясняются тем, что в его состав входит смесь, составленная из различных лекарственных трав, которые можно без труда собирать в наших краях.

Предложение его заключалось в следующем: не согласится ли наша фирма «Джеймс Кирк и Кº» подготовиться к производству мыла по его формуле с тем, чтобы осуществлять эксклюзивную поставку продукта его клинике?

Я согласился довести его предложение до сведения своих работодателей и добавил, что в случае, если заказ будет достаточно крупным, я не вижу причин, которые могли бы помешать заключению контракта. Он чрезвычайно вежливо меня поблагодарил и, попросив меня сохранять содержание наших переговоров в тайне, пригласил нас с Дарой в таверну выпить по кружке пива.

Как я и думал, мои хозяева были только рады вступить в деловые контакты с доктором и поддержать его затею с лечебным мылом, первую партию которого они обязались поставить ему через месяц — к тому сроку, когда он собирался открыть свою клинику. Я не имел возможности присутствовать при открытии лечебницы, потому что за неделю до этого события получил срочное послание от своей матери, которая вызывала меня домой в связи с серьезной болезнью отца. Несмотря на то что я, бросив все дела, сразу же отправился по ее зову, когда я добрался до нашей фермы, мой отец уже умер.

Смерть отца так поразила мой рассудок, что только во время похорон я осознал, какие огромные перемены это событие должно отныне внести в мою жизнь. Теперь мне придется самому заниматься фермой, оставить свою работу на «Джеймса Кирка и Кº», и, что самое важное, я должен буду навсегда расстаться с моей любимой Дарой. Более того, все это мне предстояло сделать в течение считанных дней, потому что моя жена не сможет сама справляться со всей работой по хозяйству на нашей ферме.

Сразу же после того, как я известил своих нанимателей, что по не зависящим от меня обстоятельствам оставляю свою работу и вынужден попросить расчет уже сегодня, я отправился в нашу комнату, чтобы провести свою последнюю ночь с Дарой.

Мне никогда не забыть выражения, которое появлялось у нее на лице по мере того, как она начинала понимать полную неизбежность нашей разлуки и то, что мы видимся в последний раз.

Она в ужасе прикрыла рот рукой, лицо ее смертельно побледнело. Она только смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто была не в силах осознать значение моих слов. Я старался смотреть в сторону, но этот растерянный взгляд ее распахнутых глаз сковывал меня, я начал беспомощно запинаться, глотать слова и наконец совсем умолк. Вдруг она покачнулась. Я бросился к ней, подхватил ее на руки и крепко прижал к себе.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она оторвалась от меня и произнесла:

— Что ж, если это наша с тобой последняя ночь, давай, по крайней мере, радоваться тому, что сегодня мы вместе. Давай будем счастливы — пусть будет что потом вспомнить. И не надо говорить о твоем отъезде. — Она снова подошла ко мне и, обняв меня за шею, посмотрела мне в глаза. — Элмер, милый, завтра утром… не надо никаких прощаний. Встань, оденься, пока я еще буду спать, и просто уходи.

Внезапно у нее изменилось настроение.

— Чего тебе приготовить поесть? У нас есть цыплята и тушеная говядина ломтиками. Годится? Пока я буду готовить еду, выйди, пожалуйста, на улицу, купи бутылочку вина.

После ужина мы несколько часов говорили с ней о тысяче всевозможных вещей, но ни разу ни словом не обмолвились о предстоящей разлуке. Когда мы легли в постель, в наших любовных утехах не было радостной и беззаботной страсти. Большую часть ночи мы просто пролежали, прижавшись друг к другу, под одеялом, словно пытаясь укрыться там от жестокой действительности, ждавшей нас на пороге нового дня.

С тех пор протекли годы. Моя ферма процветает. Я сумел приспособиться к новому укладу своей жизни, но в моем сердце навсегда осталась пустота, заполнить которую может только Дара. Когда меня охватывают уныние и подавленность, я прихожу в хлебный амбар, где спрятано неподписанное письмо, которое я получил от Дары вскоре после нашего расставания.

Каждый раз, когда я перечитываю эти пожелтевшие, пахнущие зерном строчки, во мне словно что-то заново пробуждается к жизни. И когда я убираю этот листок обратно в маленькую жестяную коробочку, где он хранится, мне всякий раз кажется, что я слышу ее голос, который сквозь туманные дали времени и пространства шепчет мне последние слова ее письма: «Прощай, любовь моя».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЕГИПЕТСКАЯ ПРИНЦЕССА

С того самого мгновения, как Элмер открыл дверь нашей комнаты, я поняла: случилось что-то ужасное. Он даже не вошел — просто остановился на пороге, тревожно глядя на меня.

Я подошла к нему и взяла его за руку.

— Скажи мне все, Элмер. Я пойму.

Какое-то время он, ничего не отвечая, внимательно смотрел на меня, будто стараясь запечатлеть в своей памяти мое лицо. Потом с трудом выдохнул:

— Мой отец заболел молочной болезнью и в прошлую пятницу умер. Мне придется уехать из Чикаго и занять его место на ферме. Они все зависят от меня. Опустив глаза, он произнес так тихо, что его было почти не слышно: — Я здесь только на одну ночь. Завтра утром я должен вернуться на ферму.

Наступило долгое молчание.

— Навсегда, понимаешь, Дара… Я должен навсегда уехать. Они все зависят от меня. Я должен, должен вернуться.

У него был такой расстроенный и встревоженный вид, что мне захотелось подойти к нему, крепко обнять и успокоить его, но я не могла пошевелиться. Я не могла осознать значения его слов. В моей несчастной голове все путалось и плыло в каком-то тумане.

Когда я наконец привела свои мысли в порядок, до меня дошло, что сегодня ночью мы будем вместе в последний раз, что после этого я никогда больше его не увижу; кровь отхлынула от моей головы, я чуть не упала в обморок. Он подхватил меня и крепко обнял. Удары его сердца гулко отдавались во всем теле и метрономом звучали у меня в ушах, когда я бессильно обвисла в его руках. Почувствовав, как бешено колотится его сердце, я поняла, что он тоже страдает. До этой секунды я думала только о себе и о том, что не смогу без него жить.

Он подхватил меня и крепко обнял…

Подняв глаза, я посмотрела прямо на него и улыбнулась.

— Что ж, во всяком случае, не будем терять те драгоценные часы, пока мы еще вместе, — сказала я весело. — У нас есть еще время, чтобы быть счастливыми вместе… и любить друг друга.

Я постаралась занять свою голову тем, что бы такого приготовить на ужин, и попросила Элмера купить немного вина.

— Давай не будем об этом сегодня думать. А завтра… ты просто уйдешь. Просто уйди потихоньку. И, прошу тебя, Элмер, милый, не надо прощаться. Просто быстро уйди.

После ужина мы говорили и не могли наговориться. В основном — о прошлом: о Владимире и России, о драке Элмера с Баффало Быком и о куче других вещей, которые нам пришлось вместе пережить. Но во все время нашего разговора я чувствовала, что мне необходимо о чем-то спросить его. Это чувство не давало мне покоя, но я никак не могла понять, что именно меня тревожит и на что я хочу получить ответ. Внезапно я поняла, в чем дело и, перебив Элмера на середине фразы, спросила:

— Элмер, что такое «молочная болезнь»? Мне никогда не приходилось о такой слышать.

Элмер в некотором замешательстве взглянул на меня, потом улыбнулся.

— Да, думаю, ты вряд ли могла слышать об этой болезни. В Англии ею никто не болеет, но в наших краях очень много народу умирает от молочной болезни. Насколько мне известно, больше она нигде не встречается. Считается, что примерно каждый десятый житель Соединенных Штатов погибает от этой болезни. Иногда она выкашивает целые семьи. Например, от нее умерла мать Авраама Линкольна.

— Но что это за болезнь, Элмер? — спросила я. — И как люди ею заражаются?

— Через коровье молоко, — ответил он. — А коровы заболевают ею, когда пасутся на границе леса, если случайно проглотят большой змеиный корень. Моя мать его называет еще «трясучка», потому что, когда яд попадает в кровь, человека начинает всего трясти. Потом начинаются конвульсии, а за ними — быстрая смерть. На мгновение он замолк, стараясь преодолеть внезапно переполнившее его чувство, потом заставил себя продолжать: — Мой отец, должно быть, выпил молока от новой коровы, которую купили всего за три дня до его смерти. Когда ему хотелось пить, он любил угоститься глотком парного молока прямо из-под коровы, особенно, если он работал где-нибудь в поле, далеко от дома. Сколько раз мне приходилось видеть, как он пригибался к коровьему вымени, крепко ухватывался рукой за один сосок и цвиркал теплой молочной струйкой прямо в раскрытый рот.

— Элмер, если тебе так тяжело говорить об этом, давай не будем, — сказала я.

— Нет, лучше, если я все тебе расскажу. Хорошо, что я могу об этом говорить. Так вот, я без особого труда отыскал ту корову, которая отравила моего отца. Достаточно было немного погонять стадо по полю. Больное животное быстро начало дрожать от усталости, а когда я почувствовал, что от нее пахнет уксусом, я уже мог наверняка сказать, что это и есть та самая корова.

В постель в этот вечер мы легли очень поздно, но я поняла, что не смогу уснуть. Когда незадолго до рассвета Элмер поднялся с кровати, я сделала вид, что крепко сплю. Я сдерживала нахлынувшие на меня чувства до тех пор, пока на лестнице окончательно не затих звук его шагов. Только после этого я полностью предалась отчаянию, всю ночь тисками сжимавшему мое сердце.

Судорожный, хриплый вопль, исторгшийся из самой сердцевины моего существа, наполнил комнату и, отразившись от стен, вернулся ко мне, словно донесшийся издалека стон тяжело раненного зверя. Задыхаясь в пустых глубинах этого ада — ада собственного одиночества, я корчилась на скомканном покрывале и срывающимся голосом выкрикивала в никуда мольбы о помощи. Мое горе было так велико, что я в самом деле чуть не задохнулась — мне пришлось сесть на постели, чтобы набрать в саднящие легкие хоть немного воздуха. Я попыталась слезть с кровати, но не смогла и в изнеможении рухнула на подушку. Мои плечи вздрагивали от бессильных всхлипываний, из глаз хлынули слезы. Они текли по моим щекам, когда я погружалась в беспокойный, наполненный кошмарами сон, и продолжали течь, когда я пробуждалась.

Только через три дня мне удалось заставить себя встать с постели. В течение этих трех дней я попеременно то тихонько рыдала, то бездумно смотрела в пространство, не замечая, как проходит время. Наконец я встала. Голова кружилась, мысли путались — я, пошатываясь, прошла по комнате, цепляясь руками за стол и кресла, как будто пыталась найти что-то, безвозвратно утерянное.

Я оказалась перед зеркалом — из рамы на меня бесцветными, мертвыми глазами таращилась какая-то старая карга. Я не понимала, кто это, да и это было мне безразлично — ничто не отозвалось в моем сознании на это зрелище. В чувство меня привел громкий стук в дверь. Я в ужасе кинулась к двери и быстро повернула ключ в замке.

Это был Владимир. Он пришел спросить, все ли у меня в порядке.

— Я слышал, Элмер уехал обратно на свою ферму, — громко сказал он. Не получая ответа, он еще сильнее постучал в дверь.

Я хотела что-то крикнуть ему в ответ, но мне это не удалось, потому что горло мое совсем пересохло и саднило. Когда он снова постучал, я хрипло проговорила:

— Я заболела. Принеси мне какой-нибудь еды и оставь под дверью.

Должно быть, несмотря на то, что я не говорила, а скорее, чуть слышно сипела, он разобрал мои слова, потому что сразу мне ответил:

— Если ты больна, будет лучше, если ты мне разрешишь войти.

Я вынула из двери ключ и приблизила губы к замочной скважине.

— Нет, я тебе не доверяю. Ты — бабник. В эту комнату не войдет ни один мужчина, кроме Элмера. Уходи. Это все ненужно. Лучше принеси поесть.

Я вернулась в кровать и какое-то время лежала, слушая, как он призывает меня впустить его внутрь. Наконец послышался звук его удаляющихся шагов. Через некоторое время в дверь снова постучали. Это вернулся Владимир.

— Дара, ты меня слышишь? Я принес тебе пирог с мясом, фрукты и пиво.

Я подошла к двери.

— Спасибо, а теперь — уходи. Мне будет лучше, если ты уйдешь.

— Ты уверена? — с сомнением спросил он.

— Уверена, — слабо ответила я, прислонившись к двери, чтобы не упасть.

Когда я услышала, как он вышел из дома, я забрала оставленные им пищу и питье. Перекусив, я почувствовала себя немного лучше: причесала волосы, умылась и оделась потеплее, потому что, хотя я и не чувствовала холода, меня начало трясти в ознобе. Я только поставила на огонь воду, чтобы приготовить себе чашку кофе, как снова послышался стук в дверь. Нервы мои были напряжены, я готова была взорваться от малейшего раздражителя и истерически выкрикнула:

— Ради всего святого, Владимир, оставь меня в покое!

— Это не Владимир, — послышался из-за двери негромкий голос. — Это доктор Шеппард. Можно мне с вами поговорить? Если вам не хочется, чтобы я входил, вы можете говорить через замочную скважину.

Положение становилось забавным. Представив себе, как мы будем с серьезным видом беседовать сквозь замочную скважину, я невольно хихикнула. Остановиться я уже не могла, и хихиканье переросло в приступ истерического хохота. Я упала на пол и, ослепнув от слез, каталась по комнате не в силах прекратить этот припадок жутковатого веселья, заходясь истерическим визгом и задыхаясь от смеха.

Наконец болезненное возбуждение стихло, я встала на ноги и, подойдя к двери, крикнула, стараясь перекрыть грохот, вызванный бешеным стуком в дверь:

— Не нужно так стучать! Я выйду к вам через минуту!

Наскоро поправив прическу и выпив стакан воды, я снова подошла к двери.

— Доктор Шеппард, там рядом с вами нет Владимира? Если вы меня обманете, я никогда больше не поверю ни одному вашему слову.

За дверью послышался какой-то шепот. Потом доктор сказал:

— Да, Владимир здесь, но он говорит, что готов уйти, если вы этого хотите.

Я ничего не ответила. Послышался звук удаляющихся шагов.

— Все, Владимир ушел. Теперь здесь никого, кроме меня, нет.

Отперев дверь, я распахнула ее и спокойно сказала:

— Прошу вас, входите, доктор. Не хотите чашечку кофе?

Если доктор и был поражен внезапной переменой в моей внешности, он ничем не дал мне этого понять, если не считать долгого, изучающего взгляда, которым он окинул меня, проходя через комнату к столу. Он пододвинул себе табурет и сел. Устроившись поудобнее, он положил локти на стол и сказал:

— Благодарю вас. Я в самом деле с удовольствием выпил бы чашечку кофе.

Когда кофе был готов и мы оба пригубили крепкий, горячий напиток, он сказал мне тем же негромким, спокойным голосом, которым он благодарил меня за кофе:

— Дара, посмотрите на меня. — Поймав мой застывший взгляд, он продолжил: — Дорогая моя, вы пережили сильнейшее потрясение. Я вам очень сочувствую — слишком хорошо понимаю, что вы сейчас чувствуете, потеряв любимого человека. Если вы хотите рассказать мне об этом, я выслушаю вас и постараюсь воспринять ваши слова не умом, а сердцем. Если же вам не хочется об этом говорить, то побеседуем о другом.

— О чем же? — спросила я.

— О вашем будущем, милая моя. Жизнь продолжает идти своим чередом, не спрашивая нас, нравится она нам или нет. Не можете же вы запереться в этой комнате и киснуть здесь всю оставшуюся жизнь. Только время способно исцелить разбитое сердце. На те долгие дни, а может быть, и месяцы, пока боль не отпустит вас, будет лучше, если вы займете свои мысли какой-нибудь работой, которая сможет вас хоть немного заинтересовать и отвлечь ваше внимание.

— Работа? Какая для меня может найтись работа? — с отчаянием в голосе сказала я. — До сих пор мне в жизни приходилось выполнять только два дела: доить коров и ублажать мужчин. Не думаю, что какая-нибудь из этих профессий способна меня сильно «заинтересовать и отвлечь мое внимание».

— Я тоже так не думаю, — с улыбкой сказал он. — Я имел в виду другую работу. — Он замолк, долго и пристально глядя на меня. — Может быть, вас заинтересует такое предложение: мне нужна ассистентка, человек, которому я доверял бы. Вы могли бы занять это место и помогать мне в моей клинике в Лейксайде.

Я уже открыла рот, чтобы спросить его, что это за работа, но он поднял руку.

— Нет, нет, нет. Я не жду от вас ответа сегодня же. Завтра в полдень заходите ко мне в клинику. Хотя здание еще не закончено, думаю, что смогу показать вам много интересного, и заодно расскажу, что я насчет вас придумал.

На следующий день, ровно в полдень, я стояла перед зданием, которому предстояло превратиться во врачебную клинику. Где-то еще стучали топорами плотники и возились штукатуры, а кое-где к работе уже приступали обойщики. Повсюду лежали обрезки древесины, банки с краской и всяческий строительный мусор. Я опасливо остановилась перед входом, не решаясь войти из страха, что что-нибудь упадет мне на голову.

Какой-то человек, тащивший небольшое бревно, насмешливо посмотрел на мое сомневающееся лицо, потом свернул со своего пути и подошел ко мне.

— Кого-то ищешь? — спросил он.

— Да, доктора Шеппарда.

— Иди за мной, — коротко скомандовал он.

Я потащилась за ним, пробираясь между грудами кирпичей и досок, на ходу уворачиваясь от конца висевшего у него на плече бревна, которое угрожающе раскачивалось при каждом его шаге. Мы подошли к небольшой бревенчатой хижине, приютившейся на задах большого здания. Рабочий постучал в дверь и крикнул:

— Доктор Шеппард, к вам посетитель.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся, так что чуть не снес мне голову своим бревном, и отправился куда-то по своим делам.

Хижина была совсем маленькая, и когда я вошла внутрь, оказалось, что там только одно сидячее место — на узкой койке, стоявшей вдоль одной из стен. У противоположной стены за своим письменным столом сидел сам доктор. Стол был сплошь завален тетрадями, блокнотами, учетными книгами, записями на разрозненных листках и прочей чертовщиной.

— Ну, как вам понравилась моя клиника?

— Я не знаю. Пока что я видела здание только снаружи.

— Так пойдемте же, — сказал он и, взяв меня за руку, повлек в главное здание. — Здесь, — говорил он, указывая на задний угол дома, — будут моя квартира и кабинет. Следом за ними — комната для осмотра и консультаций, а там, дальше, еще одна смотровая, надеюсь, одной здесь будет не обойтись. Думаю, я буду очень занят и у меня не будет времени ждать, пока пациенты одеваются и раздеваются. Я просто буду переходить из одной смотровой в другую. Надо ценить свое время. Пациенты должны будут подготовиться заранее и ждать меня в смотровой. — Обернувшись, он показал на противоположную стену. — На этой стороне, в углу, будет располагаться провизорская комната. Здесь будут обрабатывать лекарственные травы, изготавливать лечебные сборы, настои и другие снадобья. В следующей комнате — электропатическая машина. Она предназначена по большей части для лечения специфически женских заболеваний. Естественно, мы гарантируем конфиденциальность. Прием в этой комнате будет происходить только в дневные часы и только по предварительной договоренности. Вам предстоит заниматься именно этим направлением деятельности клиники.

— Какого рода работу я должна буду выполнять? — спросила я.

— У нас еще много времени для самых подробных объяснений. А пока пойдемте дальше, — сказал он, направляясь к главному входу. Когда мы прошли здание насквозь, он торжествующе обвел вокруг себя рукой.

— Все это пространство будет занято приемной и регистратурой. Этим хозяйством будет заведовать мой клерк и регистратор.

Я хотела еще что-то спросить, но он взял меня за руку и вывел на улицу, чтобы посмотреть на фасад здания.

Показывая рукой вверх, он произнес с нескрываемой гордостью:

— Вон там, наверху через весь фасад будет проходить огромная надпись: «ИНСТИТУТ ЗДОРОВЬЯ», а чуть ниже, буквами поменьше: «Доктор Шеппард — консультант». А вот здесь, слева поднимется платформа, на которой вы будете исполнять свой египетский танец.

— Мой… что? — в недоумении переспросила я.

— Вам не о чем так тревожиться, моя дорогая. Та помощь, которую я прошу вас мне оказать, уверен, вам вполне по силам. Вам обязательно понравится работа, которую я собираюсь вам поручить. И уж наверняка она покажется вам интересной.

Когда мы вернулись в его «офис», расположенный в бревенчатой избушке, я постаралась убедить его в том, чтобы он выкинул из головы всю эту затею с «моим египетским танцем».

Вместо ответа он лишь беззаботно улыбнулся.

— Хорошо, хорошо, моя дорогая.

Он встал из-за стола и принялся шарить в большом сундуке, стоявшем тут же. Наконец, переложив с места на место кучу всевозможных предметов, он воскликнул:

— Ага! Вот она, эта книга Шекспира! — Быстро перелистывая страницы, он вскоре отыскал то, что его интересовало. — Вот, Ромео и Джульета.

Он протянул мне раскрытую книгу, указывая пальцем на один отрывок.

— Прочтите вслух и постарайтесь вложить душу в произнесение этих волшебных строк.

Пока я просматривала отрывок, он спросил меня:

— А вы знаете историю любви Ромео и Джульетты?

Я ответила, что читала эту пьесу, но никогда не видела ее на сцене.

— Очень хорошо. Попробуйте представить себе, что вы Джульетта. Джульетта, которую кормилица только что попыталась разуверить в любви и которая теперь с негодованием отвечает своей советчице.

— О, древнее проклятье… — театрально растягивая слова, начала я.

— Нет-нет, — перебил меня доктор, — начните все сначала, только на этот раз — с большим чувством.

Он, конечно, был прав, и на этот раз я постаралась сама почувствовать то, что, произнося эти слова, переживала Джульетта. Нахлынувшие эмоции захлестнули меня и выплеснулись поэтическими строками Шекспира.

«Ведь вот он, вот он, первородный грех.

О, демон-искуситель! Что подлее:

Толкать меня на ложь или хулить

Ромео тем же языком, которым

Она его хвалила столько паз?

Разрыв, разрыв! Меж нами пропасть, няня.

Есть средство умереть в моих руках».

Закончив чтение, я вздохнула и посмотрела на него, не зная, чего ожидать.

Он улыбнулся.

— Все так, как я и думал. У вас великолепное драматическое чутье. Вы прирожденная актриса. Мне этого, к сожалению, не дано. Большинство людей, я полагаю, из страха показаться смешными, не умеют выражать свои чувства. — Взяв из моих рук томик Шекспира и убрав его обратно в сундук, он добавил: — В раннем детстве все мы отличные актеры. Дети как должное принимают смех и веселье, которые они вызывают у окружающих. Потом мы становимся старше и начинаем бояться показывать то, что у нас внутри. Как это ни грустно, но очень рано все мы узнаем, что смех может превратиться в злую издевку, когда о нас говорят не «какой он смешной!», а «да он же смешон!». — Он взял меня за руки и помог встать. — А теперь самое время перекусить. Мы продолжим нашу беседу в «Собачьей голове». Там я расскажу вам, как вы будете на меня работать и каким образом это послужит процветанию моего «Института здоровья».

За то время, пока мы сидели в таверне, и потом, во время наших бесед в последующие дни, я в подробностях узнала, как будет функционировать «Институт здоровья» и какую роль мне предстоит играть в его деятельности в качестве ассистентки доктора Шеппарда.

Я должна была появиться на платформе, превращенная при помощи темного грима и жженой пробки в темнокожую деву. Публика же будет извещена, что перед ней — египетская принцесса, которая привезла с собой снадобья, дошедшие до наших дней из глубины веков и ныне извлеченные из святилищ древних фараонов в загадочной долине великого Нила.

Господин регистратор, с которым мне еще предстояло познакомиться, должен был начать представление долгим и громким барабанным боем и затихнуть, как только увидит, что вокруг собралась достаточно большая толпа, чтобы я могла начинать свой танец. Сами фигуры танца доктор полностью оставил на мое усмотрение, попросив меня лишь о том, чтобы я по возможности зачаровала публику и чтобы придерживалась хорошего вкуса. Немало времени также ушло на то, чтобы решить, какая музыка должна сопровождать мое выступление. После моего танца регистратор должен был вновь появиться на сцене и в пространной речи просветить публику, подробно рассказав о чудодейственных лекарствах доктора Лайонела Шеппарда, которыми он собирается излечить человечество от всех недугов и напастей. Предполагалось, что после такой преамбулы пациенты выстроятся у дверей приемной доктора Шеппарда в длинную очередь.

За две недели до дня открытия клиники я познакомилась со вторым помощником доктора — Бобом Дерри, которому предстояло занять должность клерка и регистратора в нашем заведении. Это был молодой человек примерно моего роста. Его парусиновые штиблеты с ярко сверкающими кожаными носками не слишком гармонировали с длинным черным пальто с бархатным воротником и с приглаженными, блестящими черными волосами, разделенными посередине на прямой пробор. Он был остроумен, говорлив, неутомим, постоянно находился в движении, и никогда нельзя было точно сказать, где он теперь. Мне нравилась его веселость и легкость, но излишняя фамильярность, с которой он, едва познакомившись, начал себя вести, меня несколько смущала.

Эти две недели мы провели, собирая под руководством доктора Шеппарда лекарственные травы и приготовляя из них целебные сборы. Мы работали по многу часов в сутки, но, хотя руки у меня совсем распухли, а плечи сводило от постоянной нагрузки, я с большим энтузиазмом отнеслась ко всем этим приготовлениям.

Каждый день я узнавала много нового: что полевой хвощ помогает при кожных раздражениях и экземах, что луковый сок лечит простуду и кашель, что мята полезна при бессоннице и способствует улучшению пищеварения, что валериана снимает озноб. Особенно меня заинтересовала микстура, приготовленная из ромашки, укропа и бузины, которая улучшала цвет лица. Доктор часто говорил, что травами можно вылечить практически все известные людям недомогания.

В довершение своих трудов я еще тренировала двух белых голубей, обучая их по крику «эй-а, эй-а, эй-а!» садиться на мои руки и клевать с них кукурузные зерна. По замыслу доктора, таким великолепным финалом должно было закончиться мое представление в день открытия клиники.

Как раз в это время я возобновила свою дружбу с Владимиром Аксаковым. Извинившись перед ним за тот неприветливый прием, который я устроила ему в день, когда он в первый раз пришел ко мне после отъезда Элмера, я тем не менее сразу же дала ему понять, чтобы он не вздумал рассчитывать на какие-то авансы с моей стороны. После короткого разговора на эту тему он, казалось, понял, что мое сердце все еще принадлежит Элмеру и от одной мысли о том, чтобы лечь в постель с другим мужчиной, меня начинает тошнить. Я выразила надежду, что мы по-прежнему останемся друзьями, и заверила его в том, что отношусь к нему так же сердечно, как и раньше. Мне было очень приятно снова находиться в его обществе, и его громоподобный смех, как в старые, добрые времена развеивал все мои дурные мысли.

Владимир выказывал самый живой интерес ко всему, что происходит в «Институте здоровья», он частенько проводил там вместе с нами вечера, помогая как следует подготовиться к дню открытия. Каждый раз, когда меня охватывали сомнения в правильности всей затеи с моим переодеванием в темнокожую египетскую принцессу, Владимир приводил мне обычный аргумент доктора: «быть одинокой и праздной — величайшее преступление против собственной природы».

Впрочем, когда по всему городу были распространены тысячи листков, извещавших почтенную публику, что на открытии новой клиники доктора Шеппарда выступит египетская принцесса, прибывшая прямиком из долины фараонов и доставившая в Чикаго чудодейственные панацеи древних, у меня уже не было никакой возможности уклониться от данного поручения.

В тот день мы все были как на иголках. Боб Дерри, ни при каких обстоятельствах не утрачивавший своей кипучей активности, носился по всей клинике, внимательно и встревоженно проверяя малейшие детали, которые могли попасться на глаза нашим первым посетителям. Я беспрерывно подбегала к зеркалу, чтобы привести в порядок свои волосы, уложенные в замысловатую «египетскую» прическу. На голове у меня, как корона, красовался тонкий металлический обруч, покрытый позолотой, к которому при помощи сверкавшей, как звезда, застежки крепился высокий султан из белоснежных перьев. Одета я была в длинное открытое платье из белого шелка, украшенное двумя блестящими кольцами, охватывавшими мои груди. По бокам в нем были сделаны глубокие разрезы, доходившие до середины бедер, поэтому платье совершенно не стесняло моих движений во время танца.

Смесь жженой пробки и жирного темного грима, нанесенная на лицо, руки и ноги, превратила меня в настоящую египтянку, изменив почти до неузнаваемости. Платье сидело на мне великолепно — глядя в зеркало, я и в самом деле начинала чувствовать себя настоящей принцессой. Идея моего наряда полностью принадлежала доктору, он же нанял лучшую портниху в городе, чтобы эту идею воплотить.

Когда я в очередной раз прихорашивалась у зеркала, ко мне подошел Боб Дерри, чтобы меня подбодрить. Он заявил, что я «самая миловидная из всех принцесс, которых ему доводилось видеть» и что я «дам сто очков вперед» любой аристократке. Впрочем, его речь была только поводом, чтобы, заглядывая в зеркало через мое плечо, ущипнуть мой зад.

Отпихнув его от себя, я в не допускающих двусмысленного толкования выражениях предупредила его, чтобы он не распускал руки. Меня и без того всю трясло от нервного напряжения, я до крови кусала нижнюю губу, ожидая минуты, когда мне придется выйти на платформу и предстать на суд публики.

Видя мое состояние, Боб пожурил меня за то, что я себя так «накручиваю», и сказал, что бояться совершенно нечего. Однако мои страхи не проходили, и он, чтобы отвлечь меня от них, спросил:

— Тебе не доводилось слышать такой стишок? — И, не дожидаясь ответа, он тихонько пропел мне на ушко следующий куплет:

«Как-то парень-лиходей

Распалил девчонку.

Сердце нежное у ней —

Подняла юбчонку.

Вот заходят на гумно…

А она и шепчет:

«Знаю, что оно грешно,

Но теперь уж все равно,

Так задвинь покрепче».

Я так расхохоталась, что не могла остановиться, и напряжение сразу немного отпустило меня. Если он добивался именно этого, можно считать, что он достиг своей цели, потому что, когда через минуту передо мной распахнули дверь, я выскочила наружу и взбежала на свой подиум с таким чувством, будто ничто в мире меня не беспокоит, и победно повернулась лицом к небольшой толпе, уже собравшейся перед входом в клинику в ожидании обещанной принцессы. Как я и ожидала, часть присутствовавших мужчин принялась насмешливо отпускать разные сальности в мои адрес, но оказалось, что одного высокомерного и спокойного взгляда достаточно, чтобы охладить их пыл и стереть с их лиц глумливые улыбки.

Боб остался стоять у подножия подиума на земле и неистово колотил в огромный барабан. Шум он умудрялся производить совершенно оглушительный, и очень скоро люди, стекавшиеся отовсюду, начали вливаться в толпу, уже глазевшую на меня в моем царственном одеянии. Постепенно толпа разрасталась все больше и больше, и вскоре люди начали толкаться и переругиваться, стараясь занять место поближе к сцене, чтобы как следует разглядеть эту смуглую красотку, прибывшую к ним из далекого Египта.

Когда Боб решил, что народу собралось вполне достаточно, барабанная дробь стихла, он достал из кармана небольшую флейту и начал наигрывать быструю мелодию, при веселых звуках которой мои ноги сами пустились в пляс.

Музыка, которую мы все вместе выбрали для моего танца, была замечательно ритмична, и мне не составляло труда двигаться в полном согласии с ней. Когда я призывно покачивала бедрами, многие мужчины в первых рядах только тяжело переводили дыхание да жадно облизывали пересохшие губы, видя в разрезах платья мелькание моих смуглых бедер. Этот танец был призван завлекать и соблазнять, и временами я почти приближалась к тонкой грани непристойности, обдуманно и томно, словно ненароком, обнажая свои женские прелести.

Я была готова к тому, что спровоцирую похабные выкрики из толпы, но, к моему удивлению, ничего подобного не произошло. С того самого момента, как я начала танцевать, публика, словно завороженная, хранила молчание.

А ведь на мое выступление пришли отнюдь не сливки общества. Здесь были в основном рабочие с крупных заводов Чикаго: с фабрики Джеймса Кирка, производившей мыло и оказавшей поддержку нашему институту, взявшись за исполнение заказа доктора на партию его лекарственного продукта; с заводов компании Мак-Кормика, собиравших сельскохозяйственные машины; с упаковочного комбината Бутта — крупнейшего производителя тары и упаковки во всем мире. Было и несколько человек с винокурни Генри X. Шудлта. Пришли поглазеть на диковину и моряки с пришвартовавшихся неподалеку судов и несколько фермеров, приехавших в Чикаго, чтобы вкусить радостей и соблазнов городской жизни.

С нежной улыбкой на губах я, как будто в трансе, кружилась и извивалась на сцене, временами призывно поглядывая уголком глаза в окружившую сцену толпу. Мои глаза, казалось, сулили рай на земле, я старалась, чтобы каждый мужчина из тех, кто на меня смотрел, чувствовал, что это обещание относится непосредственно к нему, что только для него я и танцую.

Первый раз в своей жизни я выступала на сцене, первый раз я предлагала себя на суд публики, и это приносило мне огромное удовольствие. Под конец танца я закружилась посреди сцены, как волчок. Я вращалась так быстро, что платье широко разлетелось в стороны, до самого верха обнажив блестящие смуглые бедра. Наконец, я резко остановилась, словно сникнув, опустилась на дощатый настил, подняла голову, встала, выпрямилась во весь рост, и, воздев руки к небесам, звонко прокричала: «Эй-а! Эй-а! Эй-а!». В тот же миг из дверей клиники вылетели белоснежные голуби и доверчиво опустились на мои руки, чтобы поклевать припасенные для них зерна кукурузы. Так я и стояла, держа высоко над головой голубей и наслаждаясь громкими криками и аплодисментами, которыми публика встретила изящный финал моего танца. Впрочем, я не стала слишком задерживаться на сцене и, быстро сбежав по ступенькам, скрылась в дверях клиники; теперь настала очередь Боба развлекать и улещивать толпу.

Доктор был в восторге от моего выступления. Как только я вошла, он сказал мне, что гордится мной. Взявшись за руки, мы вместе стояли за дверью, с волнением и интересом наблюдая за тем, справится ли Боб со своей ролью зазывалы и удастся ли ему превратить праздных зевак в пациентов нашей клиники.

Самое начало его речи я не расслышала, потому что подошла к двери в тот момент, когда он уже закончил вступление и начал на все лады расхваливать доктора.

— Всем нам необыкновенно повезло, что доктор Лайонел Шеппард, ученый, чье имя пользуется заслуженным уважением и почетом среди всех представителей медицинской профессии, решил выбрать наш старый, добрый Чикаго, чтобы открыть здесь свой «Институт здоровья». Ведь самые состоятельные и образованные люди Нью-Йорка, Бостона и Вашингтона уговаривали его разместить свою клинику в их городах, чтобы местные жители смогли воспользоваться всеми неисчислимыми благами, которые открывают сегодня перед нами глубокие медицинские познания и авторитет доктора Шеппарда.

Доктор Шеппард объездил весь мир в поисках утерянных секретов чудесных лекарств, способных исцелить человечество от всевозможных недугов. Он посетил многие страны и повсюду встречался с самыми известными и авторитетными врачевателями. Так, в Египте он познакомился с принцессой Фатимой, которая только что исполнила перед вашими глазами священный танец древних египтян, дошедший до наших дней из темной глубины веков. До вас этот танец видели только жрецы Осириса и Ра во время своих потаенных религиозных церемоний. Доктор уговорил принцессу сопровождать его в Америку, потому что наша царственная гостья хранит в своей памяти тайны древних панацей, начертанные на священных каменных скрижалях, укрытых от глаз белых людей в подземных святилищах страны фараонов.

Доктор Шеппард — выпускник университета в Вашингтоне, округ Колумбия, где он получил степени доктора естественных наук и филологии…

— А сумасшествие он может вылечить? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Что? Разве вы сумасшедший, сэр? — весело переспросил Боб.

— Я-то нет, а вот мой сын… Ему пять лет, и он определенно сумасшедший.

— Скажите, в какой форме выражается его сумасшествие? — спросил Боб, которому, по всей видимости, нравилась такая перепалка, служившая его цели — развлечь публику.

Человек в толпе с показной наивностью ответил:

— Он швыряется камнями в соседей и в домашнюю птицу. Он катается верхом на свиньях, постоянно падает с них и расшибает себе лоб.

— Это все? — спросил Боб.

— Нет, есть еще кое-что похуже! Он вечно писает в коровьи подойники, причем выбирает момент, когда они полны молока.

Толпа просто взревела от хохота. Я не могла удержаться от восхищения, наблюдая, как наш зазывала, ничем не смущаясь, мастерски удерживает внимание этих шумных и бесцеремонных людей.

— Я полагаю, сэр, что лучшее, что вы можете сделать в этой ситуации, — это привести своего сына на консультацию к доктору Шеппарду. Все консультации — бесплатно. Только не приносите в благодарность молока. В нашем заведении употребляют только чистые продукты.

Боб повысил голос так, чтобы его мог услышать каждый, кто стоял в толпе.

— Ни в одной клинике Чикаго, ни у одного доктора вы такого не увидите. Все консультации — исключительно бесплатные. Мы приглашаем всех. Вам не придется ни цента платить за квалифицированный осмотр. Вы платите только за лекарства. — Почти не переводя дыхание и ни на секунду не останавливаясь, он продолжал наседать на толпу. — Если у вас, к примеру, кишечные колики — а у кого их время от времени не случается? — у нас есть великолепное противоспазматическое средство, составленное из экстрактов ромашки, тысячелистника, шафрана, масла мускатного ореха и касторового масла, которое с гарантией избавит вас от этого болезненного недомогания. — Вдруг он остановился. — Я вижу, тут один человек записывает рецепт. Очень поучительное занятие. Особенно если учесть, что один только доктор Шеппард знает, в каких пропорциях нужно смешивать травы и как их обрабатывать. Не теряйте времени! Записывайтесь на бесплатные консультации к доктору Шеппарду прямо сегодня. У нас есть лекарство и от облысения, джентльмены. Кстати, сегодня вечером мы приглашаем только джентльменов, как, впрочем, и во все последующие дни; для них будут специально выделены вечерние часы, а после полудня клиника будет принимать дам, для которых у нас приготовлен сюрприз — чудесная электропатическая машина. Так что не теряйте времени даром и вставайте в очередь, чтобы записаться на наши бесплатные консультации.

Пока люди начали продвигаться к входу и выстраиваться в очередь, он продолжил:

— Благодаря лечению доктора Шеппарда тысячи людей уже превратились из слабых, немощных, изможденных недугами существ в сильных, здоровых и счастливых мужчин и женщин. Наше знаменитое мыло «Принцесса» освободит вас от экзем, раздражений, нагноений, незаживающих порезов и язв, обветренностей и множества других кожных недугов. Причем первую партию мы продаем по сниженной цене — всего один доллар за кусок целебного мыла. Подходите, подходите, не стесняйтесь! Записывайтесь на наши бесплатные, — слышите? — бесплатные консультации!

В течение трех последующих часов доктор не имел возможности передохнуть ни секунды. Он безостановочно сновал между двумя сообщавшимися между собой смотровыми, от одного больного к другому. Расспросив и осмотрев каждого пациента, он вручал ему листок бумаги, на котором были записаны его имя, врачебный диагноз и назначенное ему лекарство. С этим листком больной приходил к Бобу Дерри, который теперь приступил к выполнению своих официальных обязанностей клерка и регистратора и стоял за высоким белым столом, уставленным коробочками с пилюлями и таблетками, баночками с настойками и отварами, пакетиками с порошками и множеством других снадобий.

Чтобы те, кто сидел в приемной и стоял в очереди за лекарством, не заскучали, стены были сплошь покрыты плакатами, на которых в самых мрачных подробностях изображались симптомы наиболее страшных болезней, известных человечеству. Особенно неприглядны были картинки с изображением больных венерическими недугами. Над ними красовалась надпись: «Ужасные последствия порочных связей». На другом плакате был изображен юноша с покрытым пятнами нездорового румянца лицом, впалыми щеками и красными, полуслепыми, слезящимися глазами. Под этим плакатом было написано: «Последствия порочного одиночества и блудливых рук».

Пока Боб наполнял долларами кожаный мешочек, висевший у него на поясе, и раздавал страждущим целебные снадобья, прописанные им доктором, я во всем облачении египетской принцессы стояла рядом, готовая в любую минуту принести из провизорской те лекарства, которые успевали закончиться.

К тому времени, как последний пациент покинул клинику, я готова была рухнуть на пол от утомления. Из смотровой, шатаясь от усталости, вышел изможденный доктор.

Единственный, на кого эти часы лихорадочной деятельности, казалось, не оказали никакого воздействия, был Боб, спокойно пересчитывавший у конторки извлеченные из кошелька доллары. Сделав очередную пометку на листке бумаги, где он записывал результаты своих подсчетов, он внимательно посмотрел сначала на доктора, а потом на меня.

— В этом заведении я не врач, — наконец объявил он, — но возьму на себя смелость выписать всем нам по стаканчику бренди.

Доктору не потребовалось второго намека. Он, немного сутулясь от усталости, прошел к себе в кабинет и вернулся оттуда, неся в руках стаканы и бутылку бренди. Мы сели за стол, расслабленно потягивая крепкую, маслянистую жидкость, и Боб Дерри продолжил свои подсчеты. Наконец он закончил и, сложив доллары обратно в мешочек, широко улыбнулся.

— Я думаю, это вдохнет в вас новую жизнь. Мы выручили сто семьдесят три доллара. И это только за один день!

Я не знаю, что оказало на доктора такое благотворное воздействие — то ли выпитое бренди, то ли известие о ста семидесяти трех долларах, но на его бледном лице постепенно начал пробиваться легкий румянец, а выражение страшной усталости сменилось легкой, радостной улыбкой.

— Это хорошее предзнаменование. Похоже, что нас ждет успех. — Он вынул из кармана платок и вытер пот со взмокшего лба. — Я говорю «нас», потому что без вашей неоценимой поддержки мне, конечно, не удалось бы осуществить всю эту затею. Он встал и взглянул на часы. — Мы еще успеем устроить по этому поводу праздничный ужин с выпивкой в «Собачьей голове». Дара, тебе, наверное, лучше смыть грим и сменить свой наряд на что-нибудь, более респектабельное. А ты, Боб, прибери, пожалуйста, со стола, пока я уберу дневную выручку в надежное место.

За несколько следующих недель мы постепенно втянулись в привычный ритм работы. Хотя нам уже не приходилось так выматываться, как в первый день, наш «Институт здоровья» продолжал привлекать достаточное количество пациентов, чтобы быть весьма прибыльным предприятием. В самом начале нашего знакомства доктор рассказал мне, что не только вложил в строительство клиники все свои деньги до последнего доллара, но и по уши влез в долги, чтобы закончить все необходимые работы. Для осуществления своей мечты он поставил на карту все, и для него было огромным облегчением знать, что через несколько месяцев работы клиники он сможет окончательно расплатиться со всеми долгами.

В первый «женский» вечер работы нашей клиники к нам обратились всего две пациентки. Однако неунывающий доктор выпустил новую партию рекламных листовок, специально отпечатанных, чтобы привлечь внимание женской части населения Чикаго к его бесплатным консультациям, и вскоре днем в «Институте здоровья» стало так же людно, как и по вечерам.

Наибольшее внимание женщин привлекала наша электропатическая машина. Входя в здание клиники в первый раз, пациентки поначалу косились на нее с плохо скрываемым ужасом. Доктор, всегда подчеркнуто учтивый со всеми леди, обычно брал их за руку и, подойдя с ними к машине, объяснял, что в электричестве заключена животворящая сила, которая дает телу человека энергию и жизнь. Чтобы продемонстрировать эту чудесную силу, он брал простую эбонитовую палочку, специально для этого хранившуюся возле машины, и, потерев ее своим носовым платком, показывал, как кусочки бумаги сами собой взмывают в воздух, притягиваясь к намагниченному трением предмету.

Почти все пациентки нашей клиники относились к доктору с уважением, близким к благоговению. Их совершенно покоряла его приятная, несколько старомодная манера изъясняться, когда он неторопливо и внимательно рассказывал им о том, как электрические токи не только изгоняют из крови вредоносные, ядовитые шлаки, но и чудесным образом вливают новые силы во все системы организма.

Пока они с доверчивой наивностью глядели ему в рот, он торжественным голосом объявлял:

— С появлением этой машины мы получили важнейшее изобретение, благодаря которому наконец сможем справиться со многими недугами, особенно с теми, от которых страдают женщины. Сквозь эти обмедненные пластинки электропатическая машина вливает жизненные силы и здоровье во все, с чем она соприкасается. Если поместить эти пластинки на пораженный болезнью участок тела, они быстро принесут облегчение всем, кто страдает от ревматизма, радикулита, почечных или кишечных коликов, а также от заболеваний мочевыводящей системы. Эта машина также способна помочь женщинам, подверженным неустойчивости менструального цикла, истерии и потере аппетита.

Я так и не смогла окончательно понять, как воздействует на организм лечение электричеством. По словам доктора, в машине вырабатывался мощный разряд электростатического напряжения, который по проводам подавался на покрытые медью пластинки, помещенные на теле больного. После того как доктор устанавливал, где гнездится болезнь, я должна была отвести пациентку за ширму, где она обнажала пораженный участок тела, которому предстояло подвергнуться лечению электрическим разрядом. Затем я укладывала больную на кушетку и прикладывала пластинку. Доктору оставалось только нажать на рычаг и запустить машину.

Большинство наших посетительниц оставались в восторге и в красках описывали, насколько лучше они стали себя чувствовать после электропатического лечения. Мне ничего не оставалось, кроме как поверить им на слово, потому что многие из них вскоре после первого сеанса приходили снова, чтобы повторить курс лечения. Прошло немного времени, и среди женского населения Чикаго распространилась молва о том, какое чудесное воздействие оказывает волшебная машина доктора Шеппарда на больных женскими недугами, и вот уже наши дневные сборы стали даже превышать вечернюю выручку.

По утрам мы все вместе занимались смешиванием травяных микстур, составлением порошков и изготовлением пилюль. Когда мы с Бобом Дерри оставались наедине, он бывал исключительно болтлив, преисполнен самомнения и вел себя со мной покровительственно. В присутствии же доктора он сразу становился почтительным и внимательным. Если он и располагал какими-то познаниями в медицине, то лишь весьма скудными и поверхностными. Он и сам это понимал.

Это был решительный и разбитной молодой человек, готовый добиваться своих целей, не стесняясь в средствах. Он всячески старался угодить доктору, надеясь побольше узнать о ремесле врача. Поначалу я думала, что это и есть его единственная цель, но потом я начала замечать, что он утаивает часть выручки. В расчетах с покупателями он всегда бывал идеально точен и внимателен, никогда не ошибаясь, давал сдачу, и нужно было очень внимательно присматриваться, чтобы заметить, как некоторые монеты оказываются в его собственном кармане, вместо того, чтобы отправиться по назначению — в кожаный кошелек, висевший у него на поясе. Понаблюдав за его трюками, я подсчитала, что ему удается украсть до двадцати долларов за вечер.

Однако когда я подошла к доктору и сообщила ему о том, что я заметила, он, к моему удивлению, только кивнул головой и отправился к себе в кабинет. Я вошла следом за ним и спросила:

— Разве вы не собираетесь ничего предпринимать, чтобы остановить это воровство?

Сидя за столом, он поднял голову и устало произнес:

— Нет, я ничего не собираюсь предпринимать.

Он сказал это так тихо, что его было почти не слышно.

Видя по моему лицу, что я сбита с толку и ничего не понимаю, он добавил:

— Боб Дерри прекрасно справляется со своими обязанностями клерка и регистратора. Не думаю, что во всем Чикаго найдется хоть один человек, который лучше него выполнил бы эту работу.

— Но он же ворует! — перебила его я.

— Он думает, что ворует, а ты думаешь, что он меня надувает. Это не совсем так, и я объясню тебе почему. Клиника приносит гораздо больший доход, чем я мог предположить, и происходит это во многом благодаря умению Боба разговорить людей и убедить их сначала зайти в наш институт, а потом и купить наши лекарства, когда они выходят из моей смотровой. Думаю, ты согласишься, что это правда.

Я утвердительно кивнула головой.

— Если бы он был честным человеком, он попросил бы меня о том, чтобы я, или платил ему проценты с продаж, или увеличил его оклад, или и то, и другое вместе. И я, видя, какую пользу приносит его работа процветанию общего дела, и нуждаясь в его услугах, безусловно, выполнил бы его просьбу. Но он нечестный человек, и предпочитает воровать у меня то, что я готов ему с радостью давать сам… Все это зашло слишком далеко, чтобы я мог что-то предпринять. Если я сейчас обвиню его в воровстве, у меня не будет другого выбора, кроме как немедленно уволить его и приняться искать на его место кого-то другого, кто смог бы так же успешно справляться с этой работой.

У меня была еще одна жалоба на Боба Дерри, но, видя, как отнесся доктор к истории с украденными деньгами, я решила промолчать и разобраться с этим делом самостоятельно.

Боб относился к той породе мужчин, которые органически не способны, оставшись наедине с молодой девушкой, не ущипнуть ее за зад. Находясь в его обществе, я ни на минуту не могла чувствовать себя спокойной, никогда не зная, когда он снова попытается дать волю рукам, Похотливый, как козел, и нахальный, как обезьяна, он нередко заставал меня врасплох и проникал своими лапами мне под юбку, когда руки у меня были заняты приготовлением какого-нибудь сложного лекарства. Он всегда умел выбрать момент и напасть на меня тогда, когда я этого меньше всего ожидала. Два раза он забирался рукой ко мне под блузку и крепко прихватывал меня за грудь. Оба раза он причинил мне сильную боль, когда мне пришлось силой отрывать от нежных сосков сжимавшие их пальцы.

Он стал вызывать у меня настоящее отвращение, и хуже всего было то, что в ответ на все упреки и брань, с которыми я на него обрушивалась, он довольно молчал и только губы его растягивались в глумливой усмешечке. Казалось, ему чуждо всякое сострадание и он испытывает извращенное удовольствие от того, что постоянно держит меня в состоянии напряжения и на грани нервного расстройства.

Однажды, доведенная его наглостью до исступления, я не выдержала и закричала:

— Ради всего святого, оставь ты меня, наконец в покое!

Это его не остановило. Подойдя ко мне, он с похотливой улыбочкой принялся поглаживать меня по заду, приговаривая:

— Ну, ну… Да не заводись. И не надо приплетать сюда всех святых. Тебе меня не одурачить. Мы с тобой одного поля ягоды. Ты, как и я, живешь не как прикажет Бог, а как зачешется между ног.

Я с отвращением отпихнула его от себя и нагнулась, чтобы поднять с пола таз, в котором настаивалась микстура. В ту же секунду он оказался у меня за спиной, задрал мне юбку и принялся шарить своими гнусными пальцами в пушке, окружавшем мою дырочку. Мое терпение лопнуло. Я быстро обернулась, схватила его за уши, притянула к себе и, вскипев от ярости, резко ударила его коленом по вздувшейся ширинке. С искаженным от боли лицом, он судорожно скорчился, пытаясь прикрыть свое сокровище дрожащими руками, но было уже поздно. Я все еще была так зла на него, что изо всей силы пнула его в зад так, что он рухнул на пол лицом вниз. Пока он лежал, глядя на меня снизу вверх и пытаясь вдохнуть воздуха, я нагнулась к нему и тихо прошипела:

— Если ты еще когда-нибудь попытаешься распускать руки, получишь еще похуже.

С того дня он стал вести себя со мной холодно и отчужденно, но зато никогда больше не доставлял мне беспокойства.

Сегодня, оглядываясь на прожитые годы, я с огорчением вспоминаю многих мужчин, с которыми меня сводила судьба и которые относились к женщинам так же, как Боб Дерри. Они никак не могут понять, почему это мы не начинаем послушно дрожать от страсти, стоит им только схватить нас за грудь или залезть своими грубыми лапами под юбку. При виде нежной и податливой женской плоти в них слишком часто разгорается животное стремление к власти и грубому обладанию нами.

Я часто беседовала с замужними женщинами, и меня всегда поражало, сколь многие из них никогда не получают в постели радости и нежной ласки. Их мужья фактически ночь за ночью грубо насилуют их. А как еще можно это назвать, если они, не произнеся ни одного нежного слова, не приласкав своих жен, просто задирают им ночные сорочки, набрасываются на них и, с пыхтением и хрюканьем торопливо выбрызгивают в них свою сперму, а потом довольно переворачиваются на спину и спокойно храпят весь остаток ночи?

Это безответное порабощение — цена, которую женщинам приходится платить за то, чтобы иметь возможность удовлетворить свою инстинктивную потребность в доме и рождении детей.

Каждая девушка втайне мечтает о том дне, когда в ее жизни появится мужчина, который увлечет ее, ошеломит и возьмет с собой в свою жизнь, женившись на ней. И каждая мечтает о том, какой необыкновенной и романтической будет жизнь и как непохожа она будет на мучения всех этих жалких неудачников, которые так глупо женились или так плохо умеют любить друг друга. Девушки и живут-то только ради этой будущей любви и только в ней видят смысл существования. Все эти мечты — настоящие молчаливые молитвы о том, чтобы любовь пришла к ним и чтобы они могли, наконец, без остатка отдать себя своему избраннику. Если бы только мужчины не были так агрессивны и умели замечать нежные порывы своих жен и отвечать на них лаской и вниманием, то каждый из них смог бы насладиться подлинным счастьем в супружеской жизни.

Наступила осень. Дни становились все короче, и все раньше залегали вечерние сумерки. Пациентов по вечерам стало намного меньше, а значит, меньше стало и работы. В эти освободившиеся часы я много читала и успела одну за другой проглотить множество пьес Шекспира.

К счастью, количество дам, желавших пройти курс электропатического лечения, нисколько не уменьшилось. Без денег тех, кто приходил в «Институт здоровья» в дневные часы, клиника уже давно стала бы убыточной. Доходы, которые приносили Бобу Дерри его махинации, должно быть, тоже изрядно сократились. Чтобы не смотреть, как он без дела слоняется по клинике, доктор стал отпускать его домой раньше обычного. Я всегда с радостью наблюдала, как за его спиной закрывается входная дверь — для меня это означало, что еще один вечер будет посвящен Шекспиру.

Уютно расположившись перед камином, жарко пылавшим в кабинете доктора Шеппарда, и потягивая ароматный кофе из маленьких чашек, мы начинали на два голоса читать пьесы.

Доктор с замечательным чувством произносил мужские роли, а я отвечала за всех женщин. Временами он прерывал меня, чтобы поправить мое произношение или попросить произнести какой-то отрывок с большим чувством и проникновением — так, чтобы открыть всю глубину и сложность шекспировской мысли и полноту переживания его героев. Благодаря его объяснениям и руководству я научилась по-новому понимать стихи, а от частых упражнений в декламации — добилась заметного прогресса в красноречии. По его совету я постаралась запоминать наиболее яркие отрывки на память, и скоро уже могла свободно цитировать многие пьесы, а свои любимые места умела прочесть с подлинно драматическим чувством.

Некоторые женские характеры, созданные Шекспиром, прочно завладели моим воображением. Меня по-настоящему взволновали образы Джульетты, Дездемоны, Оливии из «Двенадцатой ночи», Розалинды, Виолы и двух девушек, Елены и Гермии, из «Сна в летнюю ночь», что росли, «как вишенки-двойняшки». Но самым любимым и дорогим для меня навсегда остался образ Джульетты. Эта девушка — настоящее воплощение чистой любви, любви, горевшей так жарко, что она неминуемо должна была закончиться трагически.

Хотя большую часть наших вечеров мы и проводили таким образом, вовсе не все они бывали отданы Шекспиру. Нередко мы просто болтали о том о сем. В один из таких беззаботных вечеров я как-то спросила доктора, почему он никогда не был женат.

Он задумался, печально склонил голову и на несколько минут замолк. Я поняла, что мой вопрос расшевелил в нем не самые приятные воспоминания, и попыталась было сменить предмет разговора, но тут он поднял голову и пристально посмотрел на меня. Казалось, он ищет в моем лице жалость и сострадание.

— Дорогая Дара, мне хотелось бы ответить на твой вопрос, но я не осмеливаюсь сделать это, потому что, боюсь, мой ответ оттолкнет тебя от меня. Я не могу решиться открыть тебе скрытую, темную сторону своей натуры, узнав о которой, ты наверняка станешь меньше меня уважать и не будешь уже так тепло и преданно ко мне относиться.

Подавив в себе любопытство, я заверила доктора, что независимо от того, расскажет он мне о своей тайне или нет, мое отношение к нему останется неизменным.

— В какие бы неприятности вы не оказались впутаны, доктор, вы всегда встретите во мне сочувствующего и, надеюсь, понимающего друга.

— Я никогда не сомневался в твоей преданности, Дара. Знаешь, когда мы с тобой наедине, как сегодня, называй меня просто Лайонелом. Это самое меньшее, чем я могу подтвердить тебе свою дружбу. Видишь ли, я не врач. Хотя у моего отца и была медицинская степень, сам я не располагаю никаким официальным документом, который позволил бы мне по праву носить это звание.

Это признание поразило меня до глубины души, и, должно быть, я не сумела скрыть своего удивления.

— Я понимаю, почему ты так удивлена, Дара. Ты ведь знаешь, что я все же кое-что смыслю в своем ремесле. Не стану вдаваться в подробности, но я многому научился у своего отца и еще большему — у других замечательных врачей, с которыми я имел честь работать в качестве ассистента. Я всегда мечтал о профессии врача-практика. Зная об этом, мой отец отправил меня учиться в университет округа Колумбия, где я и поступил сразу на два факультета — филологии и естественных наук. Однако, не успел я проучиться и года, как внезапная смерть моего отца смешала все планы. Мне пришлось вернуться домой, чтобы добывать пропитание для себя и своей матери. Работал я ассистентом у нескольких врачей, практиковавших в наших краях. Я безумно любил свою мать, и, когда через два года она скончалась, мое сердце было разбито. Не в силах оставаться в родных местах я отправился в странствия. Время от времени я открывал в разных городах заведения, подобные этой клинике. Но ни одно из них не просуществовало больше двух лет, потому что, стоило кому-нибудь из местных врачей узнать, что у меня нет медицинского диплома, как меня сразу прогоняли из города.

Он прервал свой рассказ, чтобы прочистить нос, и я воспользовалась этим, чтобы вставить слово:

— Значит, вы не решились взять на себя ответственность за супругу из-за того, что вам постоянно приходится испытывать тяготы странствий?

— Да нет же, вовсе нет! — нетерпеливо, почти раздраженно ответил он. — Объяснение не в этом. У меня было немало возможностей жениться на хороших женщинах, которые сами давали мне понять, что мое предложение не будет встречено отказом.

— Трудно в этом сомневаться, Лайонел, Вы и сейчас весьма привлекательны как мужчина, а в молодости, я думаю, были еще красивее. Так почему же вы не женились ни на одной из них?

— Чуть позже я все тебе объясню, — сказал он. — А пока позволь мне рассказать тебе кое-что о своей юности. Мне было шестнадцать лет, когда меня коснулось лучистое сияние первой любви. Как раз тогда в наши края переселился один новый фермер. Его дочь и стала предметом моей страсти. Мне достаточно было мельком заметить ее силуэт, когда она проходила мимо нашего дома, чтобы застыть, неотрывно глядя ей вслед, задыхаясь от восхищения и смутных желаний. В моих глазах она была ангелом чистоты и очарования, существом высшего порядка, которым можно было лишь любоваться в отдалении. Я был слишком робок, чтобы просто подойти к ней и познакомиться. Много томительных часов я провел, сидя перед окном и надеясь, что она сегодня пойдет в город и я смогу увидеть, как она своей упругой, легкой походкой идет мимо нашего дома и ее девичьи грудки подпрыгивают при каждом шаге, заставляя меня дрожать от непривычного, жаркого озноба и сдерживаться, чтобы не застонать от сладкой боли. Я был в отчаянии. Занятия были заброшены, я ничего не ел. Целыми днями я думал только о ней, а по ночам она заполняла мои сны. Только стихами я мог выразить свои чувства к этой девушке-ангелу, которая без остатка завладела моим воображением и любовь к которой обрекла меня на такие мучения и на такое блаженство.

Однажды в жаркий, солнечный полдень я бродил в роще в поисках вдохновения, которое помогло бы мне описать несравненные достоинства той, что покорила мое сердце. Вдруг я услышал, что кто-то идет в мою сторону, шурша ногами по палой листве, лежавшей под деревьями. Не желая ни с кем встречаться, я спрятался в густом кустарнике, который рос вдоль берега реки, и, осторожно раздвинув ветки, выглянул наружу. Когда я увидел, что ко мне, держа в руке большое купальное полотенце, приближается моя богиня, я весь затрепетал, как древесный лист на легком ветру. Она внимательно огляделась вокруг и принялась раздеваться. Стоя лицом к реке и спиной ко мне, она, не торопясь, освобождала от одежд молодую плоть. В мерцающих бликах солнечного света, который, проникая сквозь свежую листву, дрожал на водной ряби, ее жемчужно-розовое тело казалось особенно хрупким и нежным. Она была так прекрасна, что у меня перехватило дыхание и я застыл в своем укрытии, наслаждаясь блаженством созерцания. У нее были великолепные формы и гладкая, шелковистая кожа. Осторожно ставя на землю босые ножки, она подошла к берегу и, оглянувшись, подставила моему восхищенному взору упругие, прекрасно оформленные груди, живая гармония которых поразила меня не меньше, чем торжествующая симметрия ее округлых ягодиц. Когда она, вытянувшись в воздухе, прыгнула в воду и стала плескаться, как играющая лесная нимфа, мне пришлось сесть на землю и приложить все силы, чтобы справиться со своими чувствами. Когда я снова посмотрел в ее сторону, она уже вышла на берег и вытирала спину пушистым полотенцем. То, что я увидел, заставило меня содрогнуться от ужаса. Я растерянно смотрел на треугольный клок влажных, темных спутанных волос, выползавший из-под ее бедер и, словно какой-то отвратительный паук, карабкавшийся вверх по розовому животу. Как будто сам Господь, приревновав к ее безупречной красоте, набрал в ладонь ком болотной тины и размазал его между девичьих ног. Меня охватило отвращение, и тошнотворный комок подступил к моему горлу. Я упал на траву и в отчаянии стал колотить кулаком по земле. Подняв голову, я вновь увидел эту черную непристойную поросль, обычно скрытую от мужских глаз, и меня стошнило. Вот это то первое юношеское впечатление от женского тела и наложило такую печать на всю мою жизнь. Оно, как гнойный нарыв, отравляет для меня всякую мысль о чистой и искренней любви к женщине.

Лайонел вновь погрузился в угрюмое молчание, но мне так хотелось поподробнее узнать о его юности, что я уговорила его продолжать.

Он тяжело вздохнул — власть прошлого над ним была сильна.

— Примерно через две недели после того как я перенес такой удар по самым нежным своим чувствам, мне пришлось вместе с отцом отправиться к роженице, которая уже пятые сутки не могла разрешиться от бремени. В тот день, когда за ним прислали, отец и сам был прикован к постели лихорадкой. Однако услышав, что силы роженицы на исходе и что родственники боятся, что она вот-вот умрет, он заставил себя встать с кровати. Но не успел он пройти и нескольких шагов, как покачнулся и упал бы навзничь, если бы я его не поддержал. Моя мать, видя, что он явно не в состоянии проделать четыре мили, отделявшие наш дом от дома роженицы, сказала, что никуда он не поедет. Но на его лице была написана такая решимость, что она смирилась, поставив лишь одно условие — чтобы повозкой правил не он, а я. Хотя я закутал отца в три или четыре толстых одеяла, он все равно всю дорогу кашлял и дрожал от озноба. Когда мы прибыли на место, я помог отцу вылезти из повозки, проводил его до самых дверей спальни, а сам отправился на кухню, чтобы подкрепиться миской горячего супа.

Не успел я съесть и трех ложек супа, как из спальни послышался голос отца, который звал меня на помощь. Когда я вбежал в комнату, отец, скорчившись в три погибели, стоял между толстых бедер роженицы, держась обеими руками за деревянные щипцы, уходившие в глубину ее влагалища.

— Возьмись-ка за щипцы, мой мальчик, — сказал он, — я что-то совсем выдохся, и мне бы надо чуток передохнуть. — Он передал мне ручки щипцов и, пошатываясь и даже не вытирая крупные капли пота, струившиеся по лбу, отошел в сторону и рухнул в ближайшее кресло. Приняв на себя ответственность, я закрыл от ужаса глаза, но мне тут же пришлось снова их широко открыть, потому что отец, видя мое состояние, сказал мне охрипшим от напряжения голосом:

— Будь осторожен, смотри внимательно и держи этого младенца как следует, а то он, неровен час, скользнет обратно, и все придется начинать сначала.

Встрепенувшись, я крепко и в то же время нежно ухватился за щипцы и стал осторожно тянуть, пока изнутри не показалась головка ребенка.

— Ну, так-то лучше… — пробормотал отец. Затем он звонко прикрикнул: — Ну, женщина, теперь постарайся! А ты, Лайонел, продолжай тянуть. Самое трудное позади. Давай, давай, тужься, женщина! Тужься! Теперь уже недолго!

Тем временем под напором детской головки влагалище роженицы растянулось до такой степени, что, если бы мне кто-то сказал, что такое возможно, я просто не поверил бы. Я не удержался и краем глаза взглянул на клубок слипшихся волос, покрывавших женский лобок, и тут же почувствовал знакомый позыв к рвоте. В глазах у меня помутилось, и следующее, что я помню, было податливое движение внезапно освободившихся щипцов, чавкающий звук, с которым влагалище рассталось со своим пленником, и младенец, лежащий на постели между бессильно раскинутых ног матери, покрытых, как и он сам, кровавой слизью. Я швырнул щипцы рядом с новорожденным и со всех ног рванулся к выходу. Зажав рот руками, я пробежал через кухню, выскочил на улицу и прямо на крыльце освободился от содержимого своего желудка.

Мое сердце так и рвалось к нему, но я не могла найти слов, которые сумели бы выразить мое горячее сострадание к его исковерканному юношескому чувству. В таком юном возрасте и при такой чувствительной натуре испытать сначала осквернение святыни первой любви, а потом почти сразу присутствовать при тяжелых родах — все это должно было неминуемо стать для него сильнейшим шоком. Нередко бывает так, что пережитое в детстве или юности потрясение становится для человека настоящим проклятием на всю оставшуюся жизнь.

Доктор, казалось, читал мои мысли, потому что, взглянув на меня, он, чуть заикаясь от волнения, произнес:

— Я не жду от тебя сочувствия или жалости, Дара. Я просто пытаюсь объяснить, как эмоциональный шок, перенесенный в ранней юности, повлиял на мои отношения с порядочными женщинами и толкнул меня в объятия проституток. Хотя во мне укоренилось некое психологическое предубеждение по отношению к женщинам, тело мое было в порядке и в полный голос заявляло о своих потребностях. Мужская сила играла в моем пробудившемся организме, и я не раз заливался краской стыда, когда по утрам мне на глаза попадались явные следы моих ночных видений, запятнавшие ночную рубашку и простыни. Однажды, когда мне уже минуло двадцать лет, меня залучила к себе в постель одна молодая вдова. Я несколько раз предпринимал тщетные попытки войти в нее, но вид или ощущение волос, которыми порос ее лобок, парализовал мои мужские способности. Наконец она рассердилась и начала надо мной насмехаться. Ее жестокие слова больно ранили меня, уязвляя мою гордость и подрывая уверенность в себе. Тем не менее женское тело не потеряло для меня своей таинственной привлекательности и неудержимо тянуло к себе, но все попытки соединиться с теми женщинами, которые выказывали мне свою благосклонность, неизменно заканчивались постыдным провалом. В каждом мужчине живет мощная, почти непреодолимая потребность излить свое семя. Дойдя до полного изнеможения от нескончаемой фрустрации и невозможности справиться со своим странным комплексом, я вынужден был обратиться к проституткам, чтобы найти хоть какой-то выход своей страсти. Когда я нервно и нерешительно просил их о том, чтобы они «работали» с моим членом только руками, они так похабно посмеивались и отпускали такие грубые шуточки, что я краснел от стыда и неловкости. Но, по крайней мере, эти порочные создания за деньги были готовы сделать практически все, что угодно, и, видя, что я говорю серьезно, они заходили со мной в какой-нибудь темный, грязный закоулок, где привычными к такой работе, искусными руками облегчали нестерпимое напряжение, сжимавшее мои чресла. Каждый раз, когда мне приходилось обращаться к шлюхам, чтобы они уняли снедавшие меня похотливые желания, я испытывал невыразимые душевные мучения, всякий раз покидая их с тоской и отвращением к самому себе.

Он закончил свою исповедь и продолжал сидеть, погруженный в глубокое уныние, молча и боясь поднять на меня глаза, чтобы не увидеть на моем лице презрения, которое я, как ему казалось, должна была к нему испытывать. Он беспокоился совершенно напрасно, потому что его рассказ пробудил во мне лишь живое сострадание к его несчастью.

Отвращение Лайонела к виду интимных частей женского тела не обидело меня и не вызвало во мне негодования. Я слишком хорошо помнила, как сама испытывала подобные чувства, когда на моем лобке стали появляться первые волоски, хотя, конечно, у меня они не переросли в такое полное неприятие. Со временем мне даже стало нравиться поглаживать эту курчавую поросль — это было похоже на то, как если бы я гладила пушистого котенка. Потом, обсуждая эти ощущения с другими девочками, я узнала, что многие из них тоже между собой называли эту часть тела «киской». Часто я не могла заснуть по ночам от обуревавших меня томительных и сладких предчувствий и скрашивала для себя эти бессонные часы, поглаживая свою отзывчивую «киску» и замирая от наслаждения, когда смоченный слюной палец осторожно ласкал ее нежные извивы.

Я всегда нуждалась в том, чтобы дарить кому-то свою нежность и душевное тепло, а мы с Лайонелом очень сблизились за последние несколько месяцев. Хотя природа его предубеждения не была для меня вполне понятна, я хорошо видела, как сильны его желания и как он страдает от своего комплекса. Сердце мое разрывалось от сострадания, и, повинуясь мгновенному побуждению, я взяла Лайонела за руку и повела его в небольшой дворик на задворках клиники. Он послушно следовал за мной, словно маленький мальчик, которого собираются подвергнуть заслуженному наказанию за какую-то провинность.

Понимая, что, для того, чтобы осуществить свое намерение, нужно первым делом преодолеть неизбежное для нас обоих смущение, я не стала терять времени на объяснения и, повернувшись к нему, обняла его левой рукой за талию, а правой стала быстро расстегивать на нем брюки. Когда я взяла его член в руки, это был просто теплый и мягкий кусочек безвольной плоти. Но мои нежные прикосновения скоро оживили его. Он напрягся и стал нетерпеливо подрагивать у меня в руках. Я крепко обхватила пальцами у основания и принялась «доить» его, пока наружу не вырвалась струя горячего семени, оросившего крупными белыми каплями прохладную и темную почву. Лайонел вдруг весь как-то обмяк и испустил долгий вздох облегчения. Он стоял, подняв голову, глядя в звездное небо и тихо, бережно обняв меня за плечи. Я нежно заправила его орган обратно в брюки и застегнула ему ширинку.

Обхватив его, я несколько раз ласково поцеловала его в открытую шею, шепча ему на ухо: «Вот так, вот так, Лайонел… Мне хочется, чтобы ты был счастливым… Это просто дружеская услуга… Не стоит и думать об этом… И не нужно тебе больше ходить к проституткам… Во всяком случае — пока я с тобой».

Когда мы подошли к дверям его кабинета, я снова обратилась к нему.

— И когда мы с тобой войдем в светлую комнату, прошу тебя, посмотри мне в глаза прямо и спокойно — и радостно мне улыбнись. Это единственная благодарность, которая мне будет приятна.

Эта наша маленькая тайна еще больше сблизила нас в последовавшие месяцы. Тем временем, по мере того как морозы становились все сильнее и зимняя стужа начинала пробирать до костей, количество пациентов нашей клиники продолжало уменьшаться. Лайонел стал как-то подозрительно кашлять. Потом выпал снег, и каждый посетитель, входивший в клинику, едва открыв дверь, впускал за собой порывы пронизывающего ветра, наполнявшие здание холодным и влажным дыханием зимы. Кашель Лайонела стал еще более угрожающим. Незадолго до Рождества ему пришлось перейти на постельный режим, так мучил его постоянный лихорадочный жар и сухой кашель. Однажды утром я нашла у него под подушкой платок, испачканный каплями крови. Он худел прямо на глазах. Кожа на его лице стала как будто полупрозрачной, во взгляде появился лихорадочный блеск. Наконец я не выдержала и в тревоге спросила его, что за болезнь его одолевает.

— Это легочная недостаточность, — слабым голосом ответил он. — Предрасположенность к ней у меня в крови. Эта болезнь убила мою тетю и бабушку.

— Ее можно как-то вылечить? — спросила я.

— Когда человек уже начинает кашлять кровью, надежды немного. Впрочем… случалось, что женское молоко приносило облегчение при туберкулезе.

Его ответ застал меня несколько врасплох.

— Ты это серьезно, Лайонел?

— Смотри, чтобы у тебя глаза от удивления не выскочили, Дара, — усмехнулся он. — Неужели ты думаешь, что я расположен разыгрывать тебя в том, что касается болезни, которая, скорее всего, закончится моей смертью? Знаешь, когда чувствуешь себя таким больным и усталым, как я сегодня утром, так поневоле станешь искать любую возможность, чтобы избавиться от болезни. Кроме того, молоко из женской груди в качестве лекарства от легочной недостаточности известно медикам уже более сотни лет.

Показав рукой на полку над письменным столом, на которой были аккуратно расставлены книги по медицине, он попросил меня передать ему том, озаглавленный «Начала физиологии, или Способы легкого и естественного лечения основных заболеваний». Я быстро нашла нужную книгу и положила ее к нему на одеяло.

— Эту замечательную работу, — сказал Лайонел, — написал Джон Уэсли — основатель методизма, человек острого и высокого ума и безупречной порядочности. — Перелистывая страницы, он наконец нашел то, что его интересовало. — Ага. Вот, кстати. Он здесь рекомендует лечить отмороженные ткани прикладыванием смеси толченого лука и соли. Ты ведь знаешь, что я давно и с большим успехом использую это средство в своей практике. Этот Джон Уэсли был не только глубоко верующим человеком, но и неплохо разбирался в медицине.

— Но что он пишет о лечении туберкулеза? — тревожно спросила я.

— Да, да… Сейчас. Ага, вот это место. Вот, что он пишет: «На первой стадии легочной недостаточности — сосать молоко здоровой женщины». Дальше он рассказывает, как этим способом излечился от туберкулеза его отец.

— Если дело за этим, — твердо объявила я, — мы должны как можно скорее приставить к тебе кормящую женщину. Если это возможно, то уже сегодня. Но как нам найти такую, чтобы она согласилась?

— Знаешь, спроси у Владимира. Он ведь знаком чуть ли не со всеми женщинами в городе. А пока будешь ходить, купи, пожалуйста, говядины и овощей. Может быть, хорошее жаркое меня немного взбодрит.

Зайдя по дороге на рынок и купив там кусок говядины, я поспешила в лавку Владимира. Там я с трудом протолкалась сквозь стайку оживленно болтавших женщин, как обычно окруживших со всех сторон его прилавок, и, сразу перейдя к делу, спросила его, не знает ли он подходящей женщины, которая недавно кончила кормить грудью и еще не потеряла молоко. Он назвал мне имена двух кормилиц, сказав, где они живут. Одна из них, миссис Ада Бант, жила неподалеку, но когда я к ней зашла, ее не оказалось дома. Я оставила ей записку, где сообщала, что клиника доктора Шеппарда нуждается в ее услугах. После этого я поспешила к Лайонелу, опасаясь, не стало ли ему хуже за то время, пока я отсутствовала.

Когда ближе к вечеру Ада Бант появилась в институте, от нее изрядно попахивало спиртным. Это была толстая, дебелая, одышливая женщина с хриплым голосом и грубым смехом. Она с первого взгляда вызвала у меня сильнейшую неприязнь, но ради блага Лайонела я постаралась обойтись с ней как можно вежливее. Если для того, чтобы вылечиться, ему необходимо женское молоко, не все ли равно, из чьей груди оно будет течь. Когда я сказала ей, что ее молоко нужно доктору, она громогласно расхохоталась.

— Что? Взрослый мужчина станет сосать из меня молоко?! Вот уж чего не ожидала, так не ожидала… Не уверена, что я на это соглашусь, — сказала она с сомнением. Затем внимательно оглядела обстановку клиники. — Вам придется платить двойную цену. Два доллара за посещение — и пускай сосет, сколько влезет. Что скажете?

Я согласно кивнула и проводила ее к доктору. Она оставила без внимания вежливое приветствие Лайонела, сразу села на кресло, стоявшее возле его кровати, расстегнула пуговицы своей блузы и извлекла наружу две огромные груди, каждая из которых была величиной с мою голову.

Их коричневые соски были словно изжеваны и свисали так, будто из грудей торчали опущенные книзу пальцы. Она привела Лайонела в сидячее положение, просунула его исхудавшие ноги между своих массивных бедер и, подхватив его рукой под голову, вжала его лицо в одну из своих грудей.

Не знаю, как Лайонел переносил такое обращение, но мне ее поведение показалось отталкивающим и очень неприятным. Ей, очевидно, доставляло удовольствие унижать доктора и подвергать его такому бесцеремонному обращению. Когда ему пришло время поменять грудь, она с нарочитой неуклюжестью шлепнула его по лицу мокрым соском, да при этом еще подмигнула мне, как бы призывая оценить ее шутку. Тут мне все стало окончательно ясно. Я поняла, что больше никогда не допущу, чтобы эта женщина переступила порог нашей клиники и что на место кормилицы для доктора мне придется искать кого-то другого.

Когда он закончил сосать вторую грудь, я уложила его в постель, проводила эту женщину до дверей, протянула ей два доллара и сказала, что нам больше не понадобятся ее услуги. Она попыталась было что-то возражать, но я не стала слушать, вытолкала ее за дверь и защелкнула замок.

Сразу после ее ухода я отправилась навестить миссис Минни Саммерс — вторую женщину, адрес которой мне дал Владимир и которая только что перестала кормить грудью своего малыша. Довольно долго мне пришлось бродить по улицам и расспрашивать прохожих, прежде чем я нашла дом, где она живет. Зайдя к ней, я сразу объяснила, в чем состоит моя просьба. Я сказала, что одному человеку, больному легочной недостаточностью, требуется женское молоко.

Это была совсем молодая женщина лет двадцати с розовыми щечками и свежим цветом лица. Мои слова были для нее полной неожиданностью, и при мысли о том, чтобы стать кормилицей для взрослого мужчины, она совершенно растерялась.

— Не знаю, что и ответить, — сказала она, — ну прямо не знаю… Вы бы поговорили с моим мужем.

Когда я вошла, ее муж сидел за столом и заканчивал ужинать. Я села напротив него и, стараясь вложить в свои слова как можно больше чувства, принялась упрашивать его разрешить своей жене спасти доброго доктора от смертельного недуга. Я с такой страстью взывала к их христианскому милосердию, что, когда я закончила говорить, они оба готовы были расплакаться.

В конце концов, мы договорились, что они спокойно обдумают мою просьбу, и если они решат, что должны помочь доктору в его беде, то на следующий день в девять часов утра Минни придет в клинику. В дверях я сказала Минни, что, если она поможет Лайонелу своим молоком, ее жертва будет хорошо вознаграждена — она будет получать по два доллара за посещение, что составит четырнадцать долларов в неделю. Весьма привлекательная сумма для людей их достатка.

На следующее утро, ровно в девять часов Минни постучалась в двери института. Я пришла еще раньше, чтобы помочь Лайонелу одеться и побриться. После утреннего бритья и умывания он стал выглядеть лучше, но на щеках его продолжал играть лихорадочный румянец, создававший ложное впечатление здорового цвета лица.

Когда дело дошло до того, чтобы подставить Лайонелу свою грудь, Минни залилась краской стыда. Она никак не могла преодолеть смущение. Чтобы пощадить ее скромность, я обернула ее в скатерть и завязала ткань на шее, как большую салфетку. Когда она расстегнула под скатертью блузку, я сказала ей, чтобы она выставила одну грудь наружу, а Лайонелу — чтобы он взял в рот сосок и пил молоко, которое ему было так необходимо, чтобы справиться с болезнью.

Поначалу он никак не мог приспособиться, и молоко не текло, но Минни с терпеливым и заботливым выражением лица одной рукой придержала голову, а я другой стала легонько надавливать на грудь. Постепенно все наладилось. С тех пор никаких проблем больше не возникало, и мы все трое успели очень подружиться за время ее визитов в клинику.

Что касается здоровья Лайонела, то здесь все менялось каждую неделю и никогда нельзя было с определенностью знать, как на самом деле обстоят дела. Временами казалось, что он совсем оправился, тогда он снова выходил к пациентам, беседовал с ними, как обычно, покоряя их своим мягким и внимательным обхождением. А потом без всякого предупреждения болезнь вновь наваливалась на него всей своей тяжестью, он ослабевал и не мог подняться с постели.

Можно было не сомневаться, что молоко, которое он получал от Минни, было весьма питательно, и давало ему силы, но я далеко не была уверена, что оно способствует его исцелению от туберкулеза. Я утешала себя тем, что «время покажет», но мой страх за его жизнь становился от этого только сильнее.

Лайонел мог быть очень добр и щедр в своем великодушии, когда бывал в подходящем настроении. Однажды утром в начале февраля его срочно вызвали в порт, чтобы оказать помощь какому-то мужчине, который упал с причала и сломал ногу. Мне крайне не хотелось отпускать его, потому что день обещал быть холодным, ветреным и промозглым, а у Лайонела как раз появился тот жесткий, сухой кашель, который обычно бывал предвестием жестокого приступа болезни, надолго отправлявшего его в постель. Но его было не остановить. Наскоро собрав бинты и лекарства, которые могли пригодиться, я поспешила за ним, догнав его уже на улице.

Когда мы появились на месте происшествия, несколько мужчин уже заканчивали сооружать импровизированные носилки. Лайонел быстро осмотрел место перелома и велел мне распороть брючину на поврежденной ноге от лодыжки до колена, а затем сходить в ближайшую лавочку и купить там два десятка яиц. Потом он достал из кармана флягу с виски и, прежде, чем начать вправлять кость и соединять сломанные куски, щедрой рукой влил в рот раненого несколько добрых глотков обжигающего зелья. Немного подождав, Лайонел вправил кость и туго стянул сломанную ногу тремя длинными льняными полосами, каждую из которых он предварительно обильно смазал яичным белком, заранее перемешанным с мукой. Прошло совсем немного времени, и пропитанная яйцом ткань подсохла и стала твердой, как дерево. Пока повязка не затвердела, он успел побеседовать со своим нежданным пациентом. Узнав, что у того семь человек детей и он беден, как церковная мышь, Лайонел сказал, что не возьмет с него денег за вызов, и, прежде чем раненый успел его поблагодарить, развернулся и пошел обратно к себе в клинику. Но не успел он отойти от причала, как с неба струями полился настоящий ливень, так что до института мы оба добрались промокшими до нитки.

Лайонел продрог до костей и весь дрожал. Войдя к себе, он быстро разделся и забился в постель. Я плеснула в стакан добрую порцию бренди и протянула напиток, чтобы он немного отогрелся, пока я готовлю горячий суп.

На следующий день он выглядел просто ужасно, казалось, он стоит на пороге смерти. С того самого времени он практически перестал покидать постель и почти каждый день кашлял кровью.

Однажды вечером, в начале марта он с усилием приподнялся в кровати, сел, опершись на подушку, и сказал:

— Мне осталось жить совсем недолго, Дара. Ты останешься со мной до конца?

— Не надо так говорить, Лайонел, — ответила я. — Скоро уже потеплеет, станет светить солнце, и тебе сразу станет лучше. Так что давай оставим все эти разговоры о смерти. Пожалуйста.

Глядя куда-то мимо меня, будто за моей спиной видел лицо пришедшей за ним старухи с косой, он почти неслышно произнес:

— Почти всю свою жизнь я смутно ощущал, как по моему следу идет какая-то темная, угрожающая тень. Она прятала от меня свое лицо, таилась до поры до времени, терпеливо выжидая своего часа, чтобы утянуть меня в могилу. Так что теперь, когда я понял, что это за угроза, и могу назвать ее по имени, просто сказать — «туберкулез», я, в некотором роде, чувствую даже облегчение. И не надо пытаться меня переубедить. Я знаю. Еще раз спрашиваю тебя — ты останешься со мной до конца? Возможно, я смогу прожить еще несколько месяцев. — Он повернулся ко мне. — Так останешься?

— Останусь, — ответила я. — Обещаю тебе, что бы ни произошло, я останусь с тобой до самого конца. И давай больше не будем говорить об этом. Слишком грустная тема.

— Прости меня, Дара, но нам еще придется об этом поговорить. Нужно принять несколько важных решений. Я хочу, чтобы после моей смерти тело было захоронено в Нью-Порте, рядом с могилой моего друга юности, который был женат на моей кузине. Если ты сможешь доставить меня до Нью-Йорка, там можно будет погрузить меня… на пароход прямо до Нью-Порта. Ты сделаешь это для меня, Дара?

— Конечно, — ответила я, — если ты так хочешь, я проделаю с тобой весь путь.

Он облегченно вздохнул, откинулся на подушку и устало прикрыл глаза. Убедившись, что он крепко спит, я тихонько вышла из его спальни и отправилась к себе в комнату.

На следующее утро он вызвал меня и Боба Дерри к себе и без лишней суеты начал приготовления к своему переезду в Нью-Порт. Обращаясь к нам обоим, он сказал:

— Я уезжаю из Чикаго и отправляюсь в Нью-Порт. Здание клиники нужно продать и, поскольку сам я сейчас не в силах заняться этим делом, я хочу, чтобы ты, Боб, осуществил для меня эту сделку. Вот здесь лежит бумага, которая удостоверяет, что ты имеешь право вести от моего имени переговоры по продаже моей недвижимости. Постарайся выручить за здание хорошие деньги, но, главное, продай его побыстрее, потому что я хочу уехать как можно раньше.

Такой поворот событий застал Боба врасплох, и он застыл перед доктором, в недоумении раскрыв рот.

— Давай, давай, за дело, Боб, — несколько раздраженно сказал Лайонел. — У нас мало времени.

Когда за Бобом закрылась дверь, голова на подушке повернулась ко мне.

— Обойди всех врачей и аптекарей в этом городе, сообщи им, что я продаю свою клинику и хочу распродать все лекарства и оборудование, включая электропатическую машину. Поручаю это дело тебе. Постарайся не продешевить.

Всю следующую неделю клинику посещали «потенциальные покупатели», которые в сопровождении Боба Дерри расхаживали повсюду и осматривали собственность доктора Шеппарда. Я же принимала врачей и аптекарей и торговалась с ними, стараясь выручить побольше денег за лекарства. К выходным здание стало похоже на вычищенную яичную скорлупу — из него вынесли все, кроме кровати Лайонела. На этой-то кровати я и сидела рядом с ним, обсуждая детали нашего путешествия в Нью-Йорк, когда какой-то толстый мужчина средних лет вошел к нам в комнату и сердито спросил:

— А вы что тут делаете? Это моя собственность.

Я очень обрадовалась, что здание наконец продано, и спросила у этого человека, почему он пришел без Боба Дерри.

— Мистер Дерри, — воскликнул он, — продал мне это здание два дня назад! Причем мне пришлось расплатиться наличными. Он сказал, что его устраивает только такой способ оплаты. Он также говорил, что на следующий день уезжает в Цинциннати, чтобы там встретиться с вами, доктор Шеппард, и передать вам деньги.

— Но доктор Шеппард вовсе не в Цинциннати, — возразила я. — Он здесь, в Чикаго, как видите.

— О чем вы там договаривались с этим Дерри, мне глубоко наплевать, — прорычал он. — Теперь это здание принадлежит мне, и я могу это доказать любому. Вот купчая.

Я взяла бумагу, которую он мне протянул, и передала ее Лайонелу. Внимательно прочитав документ, он поднялся и с безнадежным разочарованием в голосе сказал:

— Этот подонок Дерри сбежал с деньгами. Тут уж ничего не поделаешь. Что касается здания клиники, то оно, безусловно, является собственностью этого джентльмена.

Когда я в полной мере смогла осознать то, что произошло, я ударила кулаком по колену и начала метаться по комнате.

— Я с самого начала говорила, что этот ублюдок мать родную продаст ни за грош, а ты, Лайонел, доверился ему, как последний глупец! Господи, что же нам теперь делать?

Я посмотрела на нового владельца здания. Он смущенно кашлянул.

— Я вам, ребята, очень сочувствую, но скоро вам отсюда придется выметаться, А когда я говорю «скоро», я имею в виду — сегодня.

Я взяла Лайонела за руку и вывела его на улицу. Потом вернулась, чтобы забрать его кровать. Вытащив кровать на улицу, я остановила какого-то человека, проходившего мимо клиники, и предложила ему два доллара за то, чтобы он доставил ее ко мне — в комнату, которую я снимала возле «Собачьей головы». Немного поторговавшись, мы сошлись на трех долларах, и он взвалил кровать на плечи.

Добравшись до места и обустроившись в моей комнате, мы пересчитали оставшиеся деньги. Оказалось, что у него их как раз хватит, чтобы добраться до Нью-Порта. Я была примерно в таком же положении, но у меня еще оставались кое-какие драгоценности, которые в случае необходимости можно было продать. Почти все деньги, которые я привезла с собой в Америку, ушли на плату за комнату и еду для нас с Элмером. Но после того как мы с Элмером расстались, я зарабатывала в «Институте здоровья» достаточно, чтобы содержать себя, не залезая в долги и не тратя скромные остатки своих сбережений.

Спустя два дня мы отправились в Нью-Йорк. Путешествие очень утомляло и изматывало Лайонела. Ему на глазах становилось все хуже, и, когда мы прибыли в Олбани, нам пришлось на неделю задержаться там, чтобы немного передохнуть. Всю эту неделю Лайонел практически не вставал с постели.

Он ужасно ослаб и стал таким худым, что под обвисшей кожей отчетливо виднелись очертания скелета. Его изможденное тело то и дело сотрясал могильный кашель, и после таких припадков он оставался совершенно разбитым, а вместо обычного дыхания из его груди вырывался какой-то тонкий свист. К тому времени, как мы сошли с парохода, доставившего нас по реке Гудзон в Нью-Йорк, от Лайонела уже оставались кожа да кости.

Выйдя на берег, мы поймали кэб и поехали прямо на Бродвей, где я сняла для нас две комнаты — заснуть в одном номере с кашлявшим Лайонелом я все равно не смогла бы.

Уложив его в постель, я прошлась по близлежащим магазинам и закупила еды и питья на несколько дней вперед. Вернувшись с покупками, я подошла к его постели. Он лежал на подушке, как мертвый: глаза ввалились, рот был полуоткрыт. Но грудь его еще вздымалась и из легких вырывался слабый свист. Поглядывая на него, я стала готовить еду. Я устала с дороги и сильно проголодалась, так что моя порция была проглочена в мгновение ока. Потом я положила на тарелку жареного цыпленка и поставила ее рядом с Лайонелом, чтобы, когда проснется, он мог сразу подкрепиться.

Закончив все приготовления, я отправилась к себе в комнату и прилегла на кровать немного отдохнуть, но, видимо, сон незаметно одолел меня, потому что, когда я снова открыла глаза, в комнате было уже совершенно темно. Я поспешила в комнату Лайонела и увидела, что он сидит в постели и с кем-то разговаривает, хотя в комнате, кроме него, никого не было.

Он кивал головой, поворачивался то туда, то сюда, приветливо улыбался, жестикулировал, словно обсуждая что-то с несколькими невидимыми собеседниками, окружившими его ложе. Я поставила стул возле его кровати, взяла его за руку, села рядом с ним и попыталась как-то привлечь к себе его внимание.

— Лайонел, — крикнула я, нервно оглянувшись, потому что он вдруг обратился к кому-то, кто незримо для меня стоял за моей спиной. Я дернула его за руку, надеясь, что он на меня хотя бы посмотрит.

Вдруг он воскликнул:

— Мама! Как я рад, что снова тебя вижу!

Его голос дрожал от радостного возбуждения. За окном все больше темнело, в комнате становилось холодно… и страшно. Я в ужасе отдернула от него руку и отбежала к двери, а за моей спиной все слышался приветливый голос Лайонела, узнававшего все новых и новых родственников, которые приходили к нему из далекого прошлого.

Я прислонилась к двери и почувствовала, как по голове у меня поползли противные мурашки — словно сотни маленьких пауков быстро пробираются между корней волос. Казалось, вся комната наполнена призраками мертвецов, которые приветствовали Лайонела и звали его за собой, в свою загробную жизнь. Хотя комната уже полностью погрузилась в ночную мглу, мне казалось, что я отчетливо ощущаю присутствие духов, которые толпились у его кровати и, переходя с места на место, вели с ним оживленную беседу.

Бессильно опустившись на пол, я свернулась в клубок, обхватив руками голову. Вдруг мне вспомнилось, как в детстве, когда осенний ветер обрушивал в камин кирпич от печной трубы, моя мать бормотала слова старой молитвы на оберег от злого духа. Дрожа от страха, я принялась теми же словами молить Бога о защите.

— От нетопырей и оборотней, от болотных тварей, что ухают в лесу, от лешего-детокрада — от всякой нежити охрани и обереги нас, Господи, — горячо и истово шептала я.

Не успели последние слова молитвы слететь с моих губ, как что-то словно прошмыгнуло мимо меня, задев мою юбку и прикоснувшись к волосам. Меня охватил отчаянный ужас, я вскочила на ноги и стала дергать на себя дверную ручку. Когда она наконец подалась, я пулей выскочила в коридор, бегом спустилась по лестнице и, только выбежав на освещенную фонарями, оживленную улицу, остановилась, чтобы отдышаться.

В каком-то оцепенении я, не разбирая дороги, бродила по городу, пошатываясь от пережитого потрясения и усталости. Должно быть, я производила такое впечатление, будто изрядно перебрала в одном из бесчисленных бродвейских баров. Понимая это какой-то частью сознания, я старалась держаться хорошо освещенных и оживленных улиц, где мне не грозила опасность.

Так я бродила, ничего не замечая вокруг, чувствуя на себе «вечности всевидящее око». Я казалась себе ужасно одинокой и никому не нужной. Я не видела для себя никакого будущего в Америке. Впрочем, в Англии я его тоже не видела.

В таком тоскливом состоянии духа я подошла к какой-то пивной, из раскрытых дверей которой доносились аппетитный запах горячей пищи и оживленный шум голосов. Я посмотрела на аккуратную вывеску, на которой было написано «Пивное заведение Пфаффа», и мне вдруг ужасно захотелось войти в этот уютный бар, чтобы отогреться и прийти в чувство.

Я быстро поднялась по ступенькам крыльца и вошла внутрь. Пивная была полна людьми. Я с облегчением заметила, что женщин было довольно много и я не привлекла особенного внимания. Люди не только сидели за столами, но и, собравшись в небольшие группы, стояли перед стойкой, что-то оживленно обсуждая между собой. То и дело они весело смеялись чьему-нибудь остроумному или двусмысленному замечанию.

Я так устала, что меня подташнивало и я готова была сесть прямо на пол. Так что у меня достало сил только на то, чтобы протиснуться между стоявшими возле стойки людьми к ближайшему свободному стулу и бессильно на него плюхнуться. Кроме меня за столиком уже сидел какой-то молодой джентльмен. Обмякнув на стуле, я опустила голову на руки. Меня охватило жуткое опустошение, как это бывает, когда человек истощает свою способность предаваться горю. Немного отдохнув, я подняла голову и заметила, что молодой человек, сидящий напротив меня, пытается привлечь мое внимание.

— Если вы позволите мне высказать мое мнение, леди, я бы сказал, что у вас такой вид, словно вы вот-вот упадете в обморок. Возьму на себя смелость предложить вам стаканчик бренди. Думаю, если вы себя неважно чувствуете, бренди — это как раз то, что способно вдохнуть в вас новые силы.

Его произношение заинтересовало меня. Он выговаривал слова, как чистокровный англичанин, которому приходилось жить в высшем обществе. Когда он, встревоженно глядя на меня, перегнулся через стол, протягивая мне стакан, я заметила у него на шее небольшое родимое пятнышко, похожее на красную божью коровку.

Благодарно потягивая бренди, я с любопытством разглядывала своего случайного знакомого. Вьющиеся белокурые волосы, выразительное, умное лицо. Одет он был элегантно и по последней моде: темно-синий шерстяной сюртук, белая рубашка, бледно-голубой жилет и белоснежный муслиновый шейный платок. Одним словом, с головы до ног — воплощение хорошего вкуса. Настоящий джентльмен.

Тем временем с его озабоченного лица все еще не сходила тревога за мое состояние.

— Вам лучше? — спросил он тревожно.

Я благодарно кивнула.

— Позвольте представиться. Джеймс Ричард Кеннет, к вашим услугам, — произнес он с легким поклоном.

— Мисс Дара Тулли, — тихонько улыбнувшись, ответила я. — Я, как и вы, родом из Англии. Рада с вами познакомиться.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЗАМУЖЕМ, ДА НЕ ПОД МУЖЕМ

Как-то в один из вечеров вскоре после моего приезда в Нью-Йорк я сидел в «Пивном заведении Пфаффа», лениво размышляя, выпить ли мне еще кружечку, или пора отправляться в театр. Мои раздумья прервала какая-то молодая девушка, которая, пошатываясь, подошла к столику и рухнула на стул напротив меня. Она была явно нездорова и находилась в состоянии крайнего нервного переутомления.

Хотя у Пфаффа бывали всякие посетители, все-таки в основном сюда приходили те, кто имел какое-то отношение к театру и искусству. Другими словами, здесь собиралась разношерстная компания хорошо образованных, «культурных» идиотов, каждый из которых питал заблуждение, что в нем горит какая-то искра таланта, которая в один прекрасный день его прославит.

Эта девушка меня заинтриговала. Прилично одета, очень красива, видимо, совсем одна, без мужчины, и явно чем-то напугана. «Но чем?» — спрашивал я себя, пока она потягивала предложенное мной бренди.

Я назвал свое имя, и она в свою очередь сказала, что ее зовут Дара Тулли. Хотя в ее произношении слышался легкий американский акцент, она сказала, что ее родина — Англия. Возможно, на нее благотворно подействовало бренди, возможно, она была рада встретить земляка; так или иначе, она немного пришла в себя и рассказала мне причину своего состояния. Очевидно, то, что ей пришлось пережить, глубоко потрясло ее, и временами, когда она рассказывала о своем путешествии из Чикаго и о докторе, медленно умиравшем на ее глазах от чахотки, ее речь прерывалась и становилась почти бессвязной. Из того, что я смог разобрать, я понял, что она сидела с ним в темной спальне и слушала, как этот человек разговаривал со своими умершими родственниками, пока что-то в ней не оборвалось и она не убежала из дома.

Эта история произвела на меня тягостное и жутковатое впечатление — такие переживания не должны обрушиваться на нежную, хрупкую девушку. Когда она вдруг пришла в сильнейшее волнение при мысли, что она оставила этого доктора в одиночестве как раз тогда, когда он больше всего нуждался в ее помощи, я предложил ей проводить ее до гостиницы, где они остановились.

Когда мы подошли к отелю, Дара испуганно попятилась, словно не решаясь войти, но я настоял на том, чтобы она показала мне ту комнату, которую занимал доктор.

В спальне стояла кромешная тьма. Прокладывая себе путь наощупь и следуя указаниям Дары, я наконец обнаружил газовый рожок и немного осветил помещение. Должен признаться, то, что я увидел, довольно сильно подействовало на меня: на подушке, бессильно запрокинувшись назад, лежала голова мужчины. Его рот был полуоткрыт, а запавшие, невидящие глаза были обращены на меня. Я всегда чувствую себя неуютно в присутствии больного или мертвеца. Когда я попытался повернуть его, из его рта на меня пахнуло таким невыносимым смрадом, что я мгновенно ретировался к двери и, тяжело переводя дыхание, встал рядом с Дарой.

Она хриплым шепотом спросила меня:

— Он умер, да?

— Не знаю, — с сомнением ответил я.

Устыдившись того, что я так легко потерял самообладание, я расправил плечи и снова подошел к кровати, твердо решив выяснить, жив ли еще этот человек. Тело было еще теплым, но, положив руку ему на грудь, я не почувствовал ни дыхания, ни сердцебиения. Он уже стал добычей смерти.

Мне приходилось слышать, что в таких случаях нужно распрямить конечности покойного, пока тело еще не остыло, потому что иначе, когда оно закоченеет, их уже нельзя будет выпрямить не сломав, и тело будет очень трудно поместить в гроб. Я сдвинул подушку, так чтобы его голова оказалась на одной линии с остальным телом. Покончив с этим, я свел вместе ноги мертвеца и сложил его руки вдоль тела. Затем я снял с себя шейный платок и, подсунув его под подбородок доктора, связал концы у него на макушке, чтобы рот оставался закрытым. Его глаза все еще смотрели в потолок.

Я вспомнил, как ребенком меня однажды привели в дом одного из наших конюхов, чтобы почтить память его трехмесячной дочки, которая умерла за день до того. Когда девочка скончалась, ей, по обыкновению, положили на каждое веко по медной монетке, но, к несчастью, ночью одна монетка скатилась на пол. Тело успело закоченеть, на следующее утро уже ничего нельзя было сделать — веко не опускалось. Когда я увидел этого младенца, один глаз которого был закрыт, а другой — неподвижно уставился в небеса, по моему животу пробежала судорожная дрожь. И, что было хуже всего, меня еще попросили поцеловать это маленькое чудовище и помолиться о ее душе.

Эта картина — широко открытый детский глаз, навечно обращенный кверху потрясла мое воображение и крепко врезалась в память, так что я до сих пор вздрагиваю каждый раз, когда вспоминаю об этом случае. Поэтому я позаботился о том, чтобы шестипенсовики, которые я положил на веки доктора, держались крепко и надежно. К тому времени, как я покончил со всеми этими необходимыми заботами о трупе и вернулся к Даре, меня била нервная дрожь и я отчаянно нуждался в живительном глотке бренди. Мы оба поспешили обратно к Пфаффу, где, пока Дара маленькими глоточками потягивала свою порцию, я успел опрокинуть пару стаканчиков освежающей влаги.

Мы взяли еще по нескольку рюмок, и постепенно на ее щеки начал возвращаться румянец. А когда я рассказал ей о своем намерении присоединиться к театральной труппе, которую как раз собирал для гастролей знаменитый антрепренер Джонатан Ид, ее карие глаза вспыхнули живым интересом. Я обнаружил, что Дара обладает очаровательным, тонким и отзывчивым чувством юмора. Когда я принялся описывать ей причуды некоторых актеров, которых я видел во время своей первой пробы в Национальном театре у Джонатана Ида, она быстро развеселилась и заразительно смеялась моим шуткам.

К тому времени мы оба уже пребывали в благодушном расположении духа, и, к моему удивлению, когда я сообщил ей, что труппа уже начала репетиции шекспировского «Гамлета», она сразу отозвалась:

— О, Офелия! Скажите, вы думаете, как и я, что она действительно «чиста, как лед, и, как снег, непорочна», что это — тип цельной и самозабвенно любящей женщины? Или вам ближе мнение, что она не совсем то, чем кажется, и что под покровом ее безумия находят приют непристойные мысли и порочные желания? — спросила она.

Честно говоря, я не знал, что на это ответить, да у меня и не оказалось такой возможности, потому что она начала наизусть цитировать разные отрывки из пьесы, чтобы доказать свою правоту. Хотя от выпитого бренди ее речь временами становилась невнятной и иногда прерывалась хихиканьем, я понял, что текст она знает великолепно, потому что как раз перед этим я посвятил немало времени изучению этой пьесы, стараясь понять основные черты роли, которую я надеялся получить во время своей следующей встречи с Джонатаном Идом. Слушая, как она рассуждает о характере Офелии, и тихонько посмеиваясь, я невольно подумал, что эта девушка намного интереснее, чем мне показалось вначале.

Когда мы, взявшись за руки, чтобы поддержать друг друга, так как мы оба не слишком твердо стояли на ногах, отправились по ночным улицам обратно к ее гостинице, было уже за полночь. У дверей отеля она снова резко остановилась и отказалась входить внутрь. Она твердо сказала, что, скорее, будет бродить всю ночь по улицам, чем согласится спать в соседней комнате с мертвецом.

Так как до моей скромной двухкомнатной квартирки, которую я снимал над лавкой «Товары из кожи», оставалось пройти каких-то два квартала, я, не вдаваясь в долгие споры, просто повел ее за собой. Меня не слишком прельщала перспектива того, что мне придется провести ночь на жестком полу, в то время как она будет занимать мою кровать, но я смирился с этой неизбежной расплатой за проведенный в ее обществе вечер, который вызвал во мне столько противоречивых чувств.

Однако случилось так, что мне не пришлось в ту ночь спать на полу. Едва услышав о моем намерении, Дара с ходу его отвергла. Посмотрев на кровать, она бросила на меня ласковый, дразнящий взгляд.

— Да здесь вполне достаточно места не то что для двоих — здесь можно втроем спать, — сказала она. — Не получив ответа, она продолжила: — После всего, что вы для меня сделали, не могу же я допустить, чтобы вы спали на полу.

Она расчувствовалась и принялась говорить мне, как много я для нее сделал и как она мне благодарна за эту доброту. Она обняла меня за шею и расплакалась. Потом внезапно опустилась на пол и прикрыла глаза.

— Нет, Джеймс, я не могу лишить вас вашего ложа. Я посплю тут, на полу. — Она свернулась клубочком, как котенок, и сонно пробормотала: — Спокойной ночи, Джеймс. И спасибо за все…

Я был немного смущен и сбит с толку, не зная, как мне быть с этой переменчивой и противоречивой девушкой. Мое сознание было несколько затуманено парами выпитого за вечер бренди, так что я не стал долго об этом задумываться и, пошатываясь и скидывая на ходу одежду, которая оставалась бесформенными комками валяться на полу, подошел к своей кровати, Не успел я забраться под одеяло и потушить свет, как в мою комнату, совершенно обнаженная, вошла Дара.

— Я передумала, — объявила она, — там снаружи слишком холодно. Мне не заснуть. Позволь, я лягу рядом с тобой.

Увидев, что я изумленно уставился на ее обнаженное тело, она нервно засмеялась. У меня есть веское оправдание того, что я так бесцеремонно ее разглядывал: дело в том, что я в первый раз в жизни видел перед собой полностью раздетую женщину.

Внезапно она превратилась в воплощение скромности, быстро прикрыв руками темный кустик волос между ногами.

— Ну, — нетерпеливо спросила она, — мне так и стоять здесь всю ночь, дрожа от холода, или все-таки можно залезть к тебе?

Я подвинулся к краю и приподнял одеяло с той стороны, где она стояла. Она тут же скользнула в нагретую постель, накрылась, пару раз взбила подушку, потом свернулась калачиком и скоро уже спала, повернувшись ко мне спиной. Я же еще довольно долго ворочался, пытаясь унять свое волнение и заснуть.

На следующее утро я проснулся довольно поздно и, открыв глаза, обнаружил, что Дара, лениво подперев голову рукой, с насмешливой улыбкой смотрит на меня.

— Джеймс, когда ты спишь, ты похож на красивого, невинного ангелочка…

Ее великолепно сформировавшиеся груди находились всего в нескольких дюймах от моего лица. Два жемчужно-розовых полушария, взостренных нежными сосцами, жаждущими поцелуев любви. Высвободившись из-под одеяла, я нерешительно накрыл одну из них своей ладонью. Грудь была прохладной на ощупь и бархатистой, как поверхность алебастра. Когда я нежно погладил набухшую в ожидании грудь кончиками пальцев, почувствовал, как соски отвердели и стали тихонько щекотать мою ладонь. Я вспомнил стихи сладкоголосого Соломона:

«Два сосца твои,

Как двойни юной серпы,

Пасущиеся среди лилий…»

Дара ласково смотрела сверху вниз на мое обращенное к ней лицо. В ее глазах светилась нежность, а ее улыбка согревала меня, как солнечный свет. Когда я осторожно вобрал губами ее сосок, она стала медленно перебирать пальцами мои волосы. Вжимаясь губами в нежную плоть, я почувствовал, как сосок твердеет и набухает у меня во рту, скользя по ласкающему его быстрому языку. Когда я оставил его, чтобы перенести свое внимание на вторую грудь, сосок уже рдел на белой коже, как спелая вишенка. Так прошло несколько минут, потом я приподнялся, чтобы поцеловать ее в губы. Когда ее алый ротик приоткрылся навстречу моему поцелую, я почувствовал, как учащается ее теплое, свежее дыхание, словно призывая меня не останавливаться и вкусить всех прочих радостей и ласк. Блестящий, острый кончик ее язычка, чувственно скользнув по губам, проник в меня, нежными касаниями разжигая вздымавшееся во мне желание. Отдав свои губы в мою полную власть, она в нежном объятии переплела свое стройное тело с моим, сливая женственные округлости своего стана и мою плоть в какой-то единый организм.

Я всегда был уверен, что меня совершенно не привлекает женское тело, но в эту минуту я испытывал такую радость и такое блаженство, которого мне никогда не доводилось пережить с мужчиной. В податливой мягкости ее груди, распластавшейся по моей, в жарком прикосновении округлых бедер была такая чувственная нежность, что кровь вспыхнула в моих венах неведомым мне дотоле вожделением и устремилась в буйный водоворот страсти.

Дара приподнялась и, продолжая целовать меня, положила руки на мой разгоряченный орган. Она стала разглаживать складки на его коже, и от ее прикосновений он выпрямился во весь рост, став еще тверже и толще. Кончиками пальцев она продолжала наигрывать на его туго натянувшейся коже свою нежную мелодию, пока я не был готов закричать от мучительного наслаждения.

Она скользнула под меня, легла на спину, широко расставила колени и, продолжая ласкать мою напрягшуюся плоть, направила ее во влажный розовый рот, приоткрывшийся между ее бедер. Какое-то лихорадочное нетерпение горячей волной бросилось мне в голову, и я вонзился в нее, стараясь проникнуть как можно глубже, словно хотел целиком скрыться в этой жаркой пещере. Покорная и теплая, Дара обвила меня руками и ногами и только тихонько постанывала при каждом вздохе, которым она встречала мои движения. Возбуждение охватывало ее все полнее, она закинула мне на спину свои полные, мягкие бедра и стала извиваться и яростно тереться об меня всем телом, приподнимаясь навстречу моим толчкам, все глубже насаживаясь на мое орудие, пока из нее не вырвалось какое-то исступленное всхлипывание, благодарный плач умиротворенной плоти.

Я был горд и счастлив оттого, что сумел разжечь в ней такое пламя, и испытывал огромное душевное удовлетворение, видя запрокинутое лицо и блаженную полуулыбку, блуждавшую на ее губах. Но у меня еще оставались кое-какие желания, которые властно требовали удовлетворения иного рода. Я охотно приступил к выполнению этого требования. Медленными, мощными толчками я стал раз за разом сотрясать распростертую подо мной расслабленную, податливую женскую плоть. Дара тихонько застонала, ее дыхание сбилось, она, глядя на меня со страхом, покорностью и восторгом, приподнялась, чтобы обнять меня, но, отброшенная очередным толчком, откинулась на спину, отдаваясь моему напору. Мои движения становились все быстрее и неистовее, Дара до крови кусала губы, ее распахнутый вход с новой силой стал истекать горячей влагой, из ее горла доносились невнятные, гортанные звуки. Томящее напряжение все нарастало, пока наслаждение не стало невыносимым и я не почувствовал, что сейчас что-то во мне взорвется. Я инстинктивно задержал дыхание, меня словно подхватила густая, горячая волна и сок жизни хлынул из моих чресел, из моего бьющегося члена в ее покорно дрожащее лоно. Меня пронизал торжествующий, победительный восторг, и когда по телу Дары пробежали последние трепетания истощившейся страсти, я отозвался на ее счастливый стон протяжным ревом. «Да-а-а-а!» — кричал я, сжимая и тиская в руках мягкие половинки ее зада.

Покорная и теплая, Дара обвила меня руками и ногами.

Когда наконец последние содрогания страсти затихли во мне, я бессильно опустился на Дару, закрыл глаза и долго лежал, слушая, как бьется ее сердце, и лениво слизывая капельки горьковатого пота с ее груди.

Мы плотно перекусили в харчевне, которая располагалась напротив моего дома, и, покончив с завтраком, состоявшим из яичницы с беконом, направили свои стопы к Пфаффу, чтобы отпраздновать то, что произошло сегодня утром.

Я очень хорошо помнил напутствие, которое дал мне мой отец, когда я покидал наше родовое поместье.

— Будь наконец мужчиной, сын мой, — начал он гневно. И продолжил, доводя себя до настоящей ярости, которая при его сложении вполне могла привести к апоплексическому удару: — И не смей сюда возвращаться, пока не представишь мне доказательства того, что ты действительно мужчина, ты, слюнявый, бесхарактерный, голозадый педераст!

Впрочем, у него была причина, чтобы так разойтись. Ведь он и в самом деле за день перед этим разговором застал меня «голозадым» на конюшне, где ко мне уже пристроился сзади один похотливый молодой грум…

Ну, теперь-то я доказал, что я — мужчина. В первый раз в жизни я вонзил свое орудие между женскими бедрами, в первый раз познал прекрасную девушку, и нежные взгляды, которыми одаривала меня Дара, лучше всяких слов убеждали меня, что я хорошо справился с обязанностями мужчины и не обманул ее ожиданий.

Есть такая поговорка: «Кларет для мальчиков, портвейн для мужчин, бренди для героев». Я определенно чувствовал себя героем и, придя к Пфаффу, поднял первый бокал бренди за Дару — за девушку, которая подарила мне надежду на то, что я считал для себя несбыточным, — что я смогу жениться и что у меня будут дети. Но выйдет ли она за меня? Вот вопрос, который тревожил меня, пока я угощал ее бренди, надеясь, что оно поможет ей стать сговорчивее и она примет предложение.

Она была возбуждена и весела. Блеск ее глаз стал еще ярче, когда она принялась рассматривать пеструю публику, которая по утрам собиралась у Пфаффа, чтобы пропустить по первому стаканчику бренди. Здесь был, например, Генри Клэтт во главе целой компании неистовых театралов из богемы. Он пришел к Пфаффу вместе со своей подружкой — актрисой Адой Клэр, вокруг которой тоже всегда крутилась толпа восторженных поклонников. Видно было, что Даре пришлась по вкусу артистическая атмосфера этого заведения, несмолкающий гул разговоров и смеха вокруг нее, что все это для нее внове.

Когда я решил выяснить, как она собирается поступить с телом доктора, которое лежало в гостинице, она оставила мои слова без внимания, сказав только:

— Прошу тебя, Джеймс, не говори о покойном. Не сейчас. Такого чудесного утра, как сегодня, у меня не было много-много месяцев. Я так рада и счастлива… я не хочу, чтобы этому что-то мешало. Давай поговорим о Лайонеле чуть позже. Да, я знаю, ты прав — мы должны об этом позаботиться, но… не теперь.

Я был настолько опьянен ее жизнерадостностью и очарованием, да и выпитым, что прежде, чем я успел обдумать свои слова, нежно сказал:

— Дара, у меня такое чувство, словно я знаю тебя много лет… Ты выйдешь за меня замуж?

Она быстро взглянула на меня, недоверчиво нахмурилась и переспросила:

— Что ты сказал, Джеймс?

— Ты выйдешь за меня замуж? — повторил я. — Мы знакомы с тобой совсем недавно, но я очень привязался к тебе и совершенно уверен, что ты — та единственная, которая мне нужна.

Она внимательно вглядывалась в мое лицо, словно пытаясь найти в моих глазах ответ на беспокоившую ее мысль. Перегнувшись через стол, она взяла в руки мою ладонь и зашептала:

— Тебе вовсе нет никакой необходимости на мне жениться только… ну, из-за того… что произошло сегодня утром.

— Дело не только в этом, — с жаром возразил я. — Ты нужна мне, я хочу, чтобы моя жизнь стала и твоей жизнью. Я думаю, мы могли бы быть очень счастливы вместе.

Она все еще смотрела на меня с видимым сомнением.

— И еще я хотел бы, чтобы с сегодняшнего дня я каждое утро, просыпаясь, видел, что ты лежишь рядом со мной.

Ее лицо осветилось нежностью.

— Мне тоже этого очень хотелось бы, Джеймс, — сказала она со вздохом.

— Ну, если так, — я сразу взял быка за рога, пока она снова не начала сомневаться, — скажи, что ты согласна выйти за меня, и я буду самым счастливым человеком во всем Нью-Йорке. Прошу тебя.

— Но, Джеймс, ты ведь совершенно ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю ровно столько, сколько мне нужно знать, чтобы сделать тебе предложение. Скажи, что ты согласна, прошу тебя.

Она задумалась.

— Может быть, мне, и правда, пришло время обрести пристанище, — медленно проговорила она. — Ведь я все время в пути… и так часто — в одиночестве. А с тобой я никогда не буду одинокой, ведь правда, Джеймс?

— Да, — мягко ответил я, затаив дыхание от радости, что ее мысли движутся в нужном направлении.

— Ты мне действительно нравишься, Джеймс… Очень нравишься. И, хотя я не люблю тебя, я думаю, что со временем придет и это.

Она продолжала сидеть, сосредоточенно задумавшись над моим предложением. Боясь спугнуть ее, я молча ждал, к какому заключению она придет.

Она подняла голову, распрямилась и испытующе посмотрела мне в глаза. Наконец немного нервно рассмеялась.

— Хорошо, Джеймс, я согласна стать твоей женой. Надеюсь, что ни ты, ни я об этом не пожалеем.

Я испустил протяжный вздох облегчения и, не шевелясь, с застывшей улыбкой уставился на нее, как какой-нибудь слабоумный.

— Ну, чем мы теперь займемся, — спросила она, — устройством похорон Лайонела или устройством нашей свадьбы?

— И тем, и другим, — быстро ответил я, — и как можно быстрее.

Священнику, который встретил нас в церкви Благодарения на углу Бродвея и Одиннадцатой улицы, не понадобилось много времени, чтобы справиться с минутным замешательством, когда он узнал, что мы пришли, чтобы договориться сразу и о похоронах, и о свадьбе. Венчание было назначено через три дня на следующий день после похорон…

Едва мы вышли из церкви, как Дару чуть не сбили с ног две здоровенные, замызганные свиньи, которые тут же сражались из-за какого-то лакомого кусочка, извлеченного ими из одной из груд мусора, который в изобилии громоздился в сточных канавах по обочинам улицы. У городского совета не было средств, чтобы вывозить из Нью-Йорка мусор, ежедневно захламлявший улицы, и эта забота была возложена на свиней, в неимоверном количестве бродивших по всему городу, оглашая окрестности своим визгом.

Я рассчитывал, что мы сможем добраться до центра на одном из множества омнибусов, которыми так гордились жители Нью-Йорка. В этих экипажах, запряженных двумя или четырьмя лошадьми, обычно размещалось от двенадцати до двадцати пассажиров, сидевших лицом друг к другу на двух параллельных скамьях. Хотя за пять минут мимо нас проехало такое же количество омнибусов, все они были битком набиты, так что забраться в них не было никакой возможности; нам пришлось идти пешком.

Когда мимо, грохоча коваными колесами, проезжали огромные фургоны, тяжело нагруженные разными товарами, и их кучера изрыгали проклятия в адрес наемных извозчиков, которые пытались втиснуться между ними, гвалт становился оглушительным. Улица была заполнена повозками всевозможных видов: тут были и одинаковые коляски, и брички, и быстрые фаэтоны, и закрытые кареты, и большие фургоны, в которых помещались целые семьи, и множество всяких ручных тележек и просто тачек каждый спешил как можно скорее добраться до места назначения. Никакой передышки — среднему американцу чертовски нравится находиться в непрерывном движении, спешить вперед, пытаясь извлечь выгоду из всего, за что он берется в течение дня.

Пройти по обочине тоже оказалось непросто. Дорогу поминутно преграждали то рывшиеся в канаве свиньи, то какие-то мускулистые люди, таскавшие в магазины и бары брикеты льда и всякую снедь. Удивительно, что нам вообще, несмотря на все препятствия, хоть как-то удавалось продвигаться вперед.

Чтобы немного передохнуть от уличной суеты и шума, мы решили заглянуть в «Контуа» и отведать там восхитительного мороженого, в изготовлении которого это заведение не знало себе равных. Немного посидев в уютном кафе, мы почувствовали себя значительно посвежевшими и нашли в себе силы снова выйти на улицу. Мы направились на площадь Объединения, к главному магазину Тиффани, чтобы выбрать там венчальные кольца. Огромный выбор драгоценностей поверг Дару в такое смятение, что мне пришлось приложить немало усилий, чтобы привлечь ее внимание к множеству обручальных колец, которые предложил нашему выбору продавец. Подойдя к витрине, Дара сказала, что не видит между ними особой разницы, так что я сам выбрал для нее простое золотое колечко; расплатившись с продавцом, я аккуратно завернул его в платок и спрятал в карман до дня нашей свадьбы.

Пока мы шли по направлению к Томбсу (тюрьме, которую американцы красиво называют Исправительным домом), Дару поразили нью-йоркские уличные торговцы, бесцеремонность и безостановочная активность которых попеременно вызывали в ней то восхищение, то раздражение. Специфическая, «египетская» архитектура Томбса отбрасывала свою тяжелую тень на весь район Бауэри — часть города, почти такую же мрачную и безотрадную, как отвратительный и жуткий район Файсв Пойнтс, знаменитый процветавшими там пьянством, нищетой, преступностью и пороком.

В полдень мы зашли в кафе… и, ожидая, пока нам принесут устриц в винном соусе, выпили по слингу с джином. Кафе было переполнено, но на лицах всех посетителей была ясно написана одна забота — поскорее управиться с едой, и они то и дело ворчали на официантов, недовольные тем, что их долго не могут обслужить и им приходится отрывать время от своего бизнеса. Вечно занятые, как пчелы, они не могли позволить себе посмаковать свою трапезу и проглатывали ее поспешно и с отменным аппетитом. Почавкать, заглотнуть и бежать дальше — вот и вся церемония.

Эх, память — наше проклятие и наша благодать! Перед моими глазами так ярко, в таких мельчайших подробностях встают картины того дня в Нью-Йорке, что мне кажется, все это было только вчера. Что-то вспоминать приятно, что-то — не очень, но все эти зарубки на моей памяти волнуют и бодрят меня, как и сама суматоха большого города.

После обеда мы прошлись вокруг площади Гудзона, любуясь красотой богатых домов, после которых стыдно было смотреть на безвкусную и бездушную застройку Пятой Авеню, где однообразные коричневые здания чередовались с обнесенными изгородью дворами, на которых, словно на выпасе, бродила скотина. В основном же город был застроен небольшими деревянными особнячками на манер деревенских домов и кирпичными зданиями высотой в три, четыре и даже пять этажей.

Впрочем, в Нью-Йорке меня больше всего поразила не архитектура, а та спешка и суета, которая кипела среди этих, по большей части невзрачных, зданий, та колоссальная энергия, которую проявляли люди, когда хотели добиться успеха в своих начинаниях, каковы бы ни были эти начинания.

Когда мы собирались отходить ко сну, я с нетерпением ожидал, что мы снова предадимся той страстной игре, которая доставила нам такую радость утром. Но моим надеждам не суждено было осуществиться. Дара сказала, что ей не меньше меня хочется продолжить то, что мы так удачно начали, но, к сожалению, об этом не может быть и речи, так как у нее как раз начались месячные.

При одной только мысли о том, что из ее дырочки сочится кровь, меня чуть не стошнило. Перспектива того, что мы будем спать с ней в одной постели, показалась мне не слишком приятной, чтобы не сказать больше…

За своим ликованием по поводу утренней победы я совершенно забыл об этом ежемесячном недомогании, которое было одной из главных причин того, что меня никогда не привлекала близость с женщинами.

Я лег с самого краю и, стараясь держаться как можно дальше от Дары, безуспешно попытался унять свое волнение и уснуть. Я никогда не относился к тем, кто, едва натянув на себя одеяло, отправляется в страну сновидений. Почти каждую ночь, прежде, чем сон одолеет меня, я пролеживаю час или два, бессмысленно уставившись в потолок, и с гнетущим чувством своего одиночества в этой темноте перебираю в памяти события прошлого или мечтаю о будущем. Если бы Богу пришло в голову оказать мне одну услугу по моему выбору, я попросил бы его, чтобы каждый вечер, едва я коснусь головой подушки, мои глаза смыкал благословенный сон.

В эту ночь, вторую из тех, что я провел с Дарой, моя память вернула меня на много лет назад — в те времена, когда я учился в Итоне, закрытой школе для сыновей состоятельных и уважаемых родителей, в школе, которая считалась лучшей в Англии.

Я приехал в Итон на двенадцатом году жизни, снедаемый тоской и горем. За несколько дней до моего отъезда из дома мучительная болезнь убила мою мать, которую я обожал и глубоко чтил. Грубое обращение, с которым приходится столкнуться всякому новичку в закрытой школе, на меня, еще заикавшегося от пережитого потрясения, произвело гнетущее впечатление.

Почти ежеминутно мне приходилось испытывать унижение и подвергаться болезненным шуткам или наказаниям. Это продолжалось до тех пор, пока меня не взял под свою опеку и покровительство один шестнадцатилетний старшеклассник — Николас Доуни.

Для мальчика моего возраста префект (так называли в Итоне воспитателей из числа старших школьников) обладал властью и авторитетом полубога. Полубога, который мог по своему усмотрению всыпать тебе полдюжины суровых палочных ударов по голому заду, а мог великодушно оказать небольшую услугу, если у него было хорошее настроение. В младших классах все воспринимали порку и оплеухи как должное, и я жил в постоянном страхе ожидания того и другого.

Однажды, не разбирая дороги, я мчался по коридору, пытаясь скрыться от компании старших мальчишек, которые меня мучили, и врезался прямо в Николаса Доуни, чуть не сбив его с ног. Он был в ярости — я боялся даже поднять на него глаза. Схватив меня за ухо, он втащил меня в свою комнату и объявил, что намеревается всыпать мне за плохое поведение шесть розог. Когда он приказал мне спустить штаны, я совершенно оцепенел от страха и никак не мог справиться с пуговицами. Я был близок к обмороку и, когда нагнулся, чтобы подставить под удары свой оголенный зад, чуть не упал лицом на пол.

— Приготовься принять наказание как мужчина, — рявкнул он, занося надо мной розгу для первого удара. Я стиснул зубы, надеясь, что сумею сдержаться и не закричать, когда розга врежется в нежные ягодицы. Но ничего не происходило. Ожидание боли было настоящим кошмаром — хуже, чем сама боль. Я весь сжался и, дрожа от страха, оглянулся на своего мучителя. Николас Доуни стоял без штанов, сжимая в руке большой кусок масла, и, не отрываясь, как зачарованный, смотрел на мой оголенный зад. Он медленно подошел ко мне сзади и стал заталкивать одной рукой жирное, скользкое масло в щель между ягодицами, а другой — нежно, словно успокаивая меня, поглаживать мой зад и внутреннюю поверхность бедер.

Мне приходилось до этого слышать туманные намеки на безнравственность и извращения, которые находили приют в стенах школы, но я никогда не видел ничего, что подтверждало бы слова мальчиков, говоривших об этих извращениях.

В своей невинности я покорился этой затее с маслом и нежному поглаживанию, испытывая лишь благодарность за то, что меня больше не собираются пороть. Когда он втолкнул свой упругий, как хлыст, член в мой зад, у меня перехватило дыхание и я упал на колени. Это было не слишком больно и — в качестве наказания — значительно более приемлемо, чем порка. Обхватив пальцами моего малыша, он оседлал меня и сильными толчками погнал, словно коня. Он начал с размеренной и нежной рыси, но постепенно перешел на неистовый галоп, толкая меня все быстрее и быстрее, пока не издал сдавленный крик и не рухнул на меня, судорожно глотая воздух.

С тех пор, как я стал «шестеркой» Николаса Доуни, в мою каждодневную рутину вошли некоторые перемены. Теперь мне приходилось вставать в шесть часов утра и при свете сальной свечки готовить ему завтрак, состоявший из чая или кофе, вареных яиц, сандвичей и жареного цыпленка, так что у меня почти не оставалось времени, чтобы проглотить кусок хлеба с маслом, составлявший мою утреннюю трапезу. Если не считать маленького кусочка говядины или баранины с картошкой, который подавали в полдень на обед, хлеб с маслом для нас, младших ребят, был основным источником существования. Если бы не продуктовые посылки, приходившие от отца, который сам прошел в юности через все радости обучения в закрытой школе, я, без сомнения, умер бы от истощения. Все эти лишения вкупе с предоставлявшейся мне привилегией носить школьную униформу — черный пиджак, жилетку и белую рубашку с черным галстуком — с правом сносить побои и унижения от учителей и старшеклассников обходились моему отцу в двести пятьдесят фунтов в год.

Единственными просветами в этом жалком существовании бывали минуты, когда мой покровитель Николас Доуни подзывал меня к себе и, покрывая нежными поцелуями, усаживал к себе на колени. Больше всего он любил целовать меня в шею, рядом с родимым пятнышком. Когда я со вздохом прижимался к нему, его быстро охватывало возбуждение, и он, сорвав с меня одежду, овладевал моим покорным телом. Я очень привязался к Николасу и со временем пришел к тому, что стал с радостью и нетерпением ожидать нашей следующей интимной встречи. Прошло несколько месяцев, и я уже стал его преданным рабом. Теперь я жил только ради его поцелуев и был готов на все, чтобы доставить ему удовольствие.

Когда он покинул школу, чтобы поступить в Оксфордский университет, я больше недели не мог уснуть — стоило мне закрыть глаза, как меня начинали душить рыдания. Когда же я в свою очередь поступил на первый курс того же университета, то узнал, что он закончил обучение за год до этого и уже получил офицерский чин в гренадерской гвардии.

В Оксфорде я стал восторженным театралом и постоянным участником университетского театрального общества. Поначалу я помогал в подготовке спектаклей в качестве рабочего сцены, а со временем стал получать небольшие роли в постановках общества. Постепенно я стал все глубже погружаться в околотеатральную жизнь, совсем забросил занятия и чуть ли каждый вечер проводил в лондонских театрах. Сцена настолько поглотила меня, что я решил, что это моя судьба и должен посвятить театру свою жизнь.

Целыми днями я читал пьесы и писал рецензии на те спектакли, что мне удавалось посмотреть. Мои статьи публиковали очень редко, но когда какая-нибудь из них все же появлялась в печати, я чувствовал огромную гордость и волнение.

Так, без особых перемен и безумств, обычно свойственных юности, продолжалась моя жизнь, пока я не дожил до последнего курса. На летние каникулы я приехал в родовое имение и целые дни проводил дома, отчаянно скучая и не зная, чем себя занять. Однажды, бродя по усадьбе, я заглянул на конюшню и заметил там молодого грума. У этого юноши были лицо и фигура античного бога. Ни он, ни я ничего не сказали друг другу, но взгляд иногда способен выразить большее, чем пространное признание… С тех самых пор, как я в последний раз видел Николаса Доуни, я не испытывал такого сильного желания и возбуждения. После того как судьба разлучила меня с Николасом, я держался особняком, ни с кем не завязывая близкой дружбы и отклонял все попытки своих приятелей к более тесному общению. Вожделение и похоть, которые я прочитал в обращенном на меня взгляде юноши, поразили мое воображение, я задрожал, повернулся и быстро зашагал к дому, решив впредь избегать опасного соседства с конюшней.

Возможно, именно благодаря охватившему меня возбуждению я в тот день за обедом завел разговор о своем желании связать свою жизнь с театром. От меня потребовалось немалое мужество, чтобы решиться заговорить на эту тему, потому что мнение отца о театре мне было хорошо известно.

— Театр — это почти то же самое, что бордель, — часто говаривал он. — И каждый, кто переступает порог этих балаганов, ставит себя на одну доску с цыганами, развращенными блудницами и прочей публикой, удовлетворяющей потребности и вкусы самой низкопробной части общества.

Услышав о моих театральных амбициях, он побагровел и как будто даже раздулся от негодования. Кусок застрял у него в горле, и он принялся кашлять и хрипеть, колотя по столу стиснутыми кулаками. Предвидя поток грубой брани, готовой вот-вот обрушиться на мою голову, я поспешно вскочил из-за стола, ретировался в свою спальню и заперся за замок.

На следующее утро я дождался, пока он уйдет из дому, и только после этого решился спуститься к завтраку. Перекусив, я вышел на улицу, чтобы побродить на свежем воздухе и насладиться солнечной погодой. Стояло божественное утро, и красота Господня творения предстала передо мной во всем своем великолепии. Я словно во сне бродил по усадьбе, наслаждаясь теплыми лучами солнца, которые придавали поэтическую легкость и какую-то прозрачность всему, что было омыто их светом. Могу поклясться, что я не сознавал, куда ведут меня ноги… до того момента, пока не оказался в конюшне наедине с тем самым красивым грумом.

Наши глаза встретились, и я почувствовал, что он зачаровал меня своим долгим, пристальным плотоядным взглядом. Не отводя от меня глаз, он медленно подошел ко мне и, поглаживая меня, как норовистого жеребчика, осторожно повел за руку в одно из лошадиных стойл. Я послушно расстегнул пуговицы, брюки соскользнули с меня на землю. Тогда он резко развернул меня лицом к стене и, толкнув на кучу соломы, сорвал с себя штаны. Он опустился на колени и сразу вошел в мой послушно подставленный зад. Из моей груди помимо моей воли вырвался довольный, хриплый стон, но вдруг я услышал, что мой любовник громко закричал от боли — на его спину со свистом обрушился кнут моего отца.

Я не могу описать ярость, которая охватила отца, когда он нашел меня в таком постыдном положении с одним из собственных конюхов. Мне, вероятно, никогда не удастся загладить в памяти тот стыд и унижение, которые мне пришлось пережить, пока я натягивал на себя штаны под его презрительным взглядом.

Я провел долгую бессонную ночь, а на следующее утро, подавленный и уставший, потерявший всякую надежду и интерес к жизни, предстал перед своим отцом, чтобы выслушать его приговор. Он сидел за своим столом в библиотеке и, видимо, чувствовал ко мне такое омерзение, что даже избегал смотреть на меня во все время нашего разговора.

— Я не верю в тебя и не надеюсь на твое исправление. Ты навлек позор на свое родовое имя, на имя, которое до сих пор произносилось в обществе с уважением и почтением, — холодно сказал он. — И все же, какой бы безнадежной я сам не считал эту затею, мой долг — сделать все, что в моих силах и в моей власти, чтобы ты стал мужчиной. Вся моя жизнь до сих пор протекала в ожидании того дня, когда ты приведешь в дом жену и произведешь на свет наследника родового имени. Ты — мой единственный отпрыск, последний в роде Кеннетов. От тебя зависит очень многое. — Он посмотрел на меня и возвысил голос: — Ты хоть понимаешь, до какой степени я от тебя завишу? Понимаешь, что в твоих руках — продлится ли род Кеннетов в веках, или зачахнет, погребенный сорной травой?

— Да, отец, — пробормотал я.

Он наклонился и достал из ящика письменного стола два конверта.

— Завтра ты отплывешь из Ливерпуля в Америку. Там, неподалеку от Нью-Йорка, у кузена твоей матери есть кусок земли под фермой. Там ты и поселишься и будешь работать на его ферме. Ты останешься там, пока не сможешь доказать, что ты мужчина. Как приедешь в Америку, найди себе какую-нибудь хорошенькую потаскушку и уложи ее к себе в постель. Мне глубоко наплевать, сколько женщин ты употребишь и сколько ублюдков ты наплодишь, — лишь бы ты держался подальше от мужчин. — Он запнулся и быстро взглянул на меня. — Ты меня понял?

Я смог только кивнуть в ответ — судьба американского батрака показалась мне ужасной участью.

— В этом конверте, — продолжил он, протягивая его мне, — письмо к кузену твоей матери, в котором содержится строжайшее указание нагружать тебя работой, чтобы ты был занят с рассвета и до заката. Дисциплина — вот, что тебе нужно. Она удержит тебя от содомского греха. Ферму ты найдешь без труда — адрес написан на конверте. А вот второй конверт, адресованный в Нью-Йоркский банк. В нем содержится указание ежемесячно выплачивать тебе некоторую сумму, которой должно быть вполне достаточно для твоих нужд.

Гнев, душивший его все сильнее по мере того, как он продолжал говорить, стал прорываться наружу.

— Будь наконец мужчиной, сын мой, — заорал он. — И не смей сюда возвращаться, пока не представишь мне доказательства того, что ты действительно мужчина, ты, слюнявый, бесхарактерный, голозадый педераст!

Стоит ли говорить, что, прибыв в Нью-Йорк, я не стал извещать об этом своих родственников по материнской линии…

В то утро я проснулся довольно поздно, но все же не настолько, чтобы опоздать на встречу, назначенную на полдень в Национальном театре. Дара уже встала и, как только я открыл глаза, протянула мне чашку горячего кофе. Она успела заручиться моим согласием на то, что на эту встречу мы пойдем вместе — она не меньше меня прониклась желанием попробовать свои силы в театральной постановке.

Джонатан Ид встретил нас в фойе и провел на сцену. Я познакомил его с Дарой и, запинаясь, попытался объяснить ее присутствие:

— Это мой близкий друг. Она родом из Англии, и ей очень хотелось бы сыграть в вашей труппе.

Когда ей этого хотелось, Дара, как никто другой, умела вызвать в любом мужчине, с которым сводила ее судьба, чувство восхищения и радостного возбуждения. Так что Джонатан быстро смягчился, как только она взялась его очаровывать.

Это был рыжий, веснушчатый человек лет сорока, среднего телосложения, уверенный в себе и последовательный в словах так же, как и в поступках, умевший мягко надавить на всякого, кто осмеливался ему противоречить. В своем элегантном шерстяном сюртуке, шелковом галстуке и светло-коричневом жилете он легко мог сойти за преуспевающего бизнесмена, а не за человека театра.

— Джеймс, — сказал он, приятельски похлопывая меня по спине, — думаю, тебе приятно будет узнать, что я решил подыскать тебе место в нашей труппе. Для двух пьес, которые мы планируем поставить, как раз требуется мужчина с сильным английским акцентом. Где-нибудь на следующей неделе я подготовлю для тебя списки текстов этих пьес.

Я уже открыл было рот, чтобы выразить ему свою признательность, но не успел ничего сказать, потому что он сразу повернулся к Даре.

— Та-ак, а вы что умеете, барышня? Джеймс говорит, что вы родом из Англии, но произношение у вас, если меня не обманывает слух, скорее, американское, чем английское.

Дара улыбнулась, как будто его замечание ей очень польстило.

— Я в этой стране уже давно. Что касается моих умений… я, скажем, могу цитировать Шекспира целый день напролет.

Он встретил ее слова довольно резко.

— В этом я не сомневаюсь. Но вот умеете ли вы играть на сцене? Сможете ли вы быстро и точно выучить свою роль? Если вы намерены стать участницей моей труппы, вы должны быть в состоянии выучить роль в течение одних суток, потому что нам часто приходится ставить по три-четыре пьесы в неделю — и почти без всяких репетиций. Как вы думаете, по силам вам такая задача?

На лице Дары выразилось сомнение.

— Д-да… Да, сэр, думаю, что я справлюсь, — преодолев некоторое колебание, ответила она.

— Вы знаете балладу Гэй «Черноглазая Сюзанна»? — спросил Джонатан.

— Нет, но я уверена, что смогу быстро выучить слова, — с готовностью и уверенностью в голосе ответила Дара.

— Хорошо. Вот вам текст, — сказал он, протягивая ей исписанный от руки листок бумаги. — Мне нужно перекусить, но я вернусь не позже, чем через полчаса. Смотрите, к моему приходу слова должны отлетать у вас от зубов.

Помахав нам рукой на прощание, он вышел через боковую дверь, оставив нас с Дарой в некотором замешательстве.

Наконец Дара прошла в зрительный зал, уселась в одно из зрительских кресел и стала изучать листок, который оставил ей Джонатан Ид, — вид у нее был очень решительный. Она на секунду отвела глаза от бумаги и посмотрела на меня.

— Джеймс, будь так добр, оставь меня одну. Если я хочу в самом деле это выучить, мне нужно как следует сосредоточиться.

Джонатан Ид вернулся минут через двадцать и сразу же размашистым шагом прошел на сцену.

— Поднимайтесь ко мне, — крикнул он Даре, — и оставьте эту бумажку на кресле.

Когда Дара поднялась по ступенькам и подошла к нему, он поставил ее на середину сцены, а сам спустился в зрительный зал и уселся рядом со мной.

— Готово. Ну, приступайте, барышня. И говорите громче, чтобы вас было хорошо слышно даже в самых задних рядах!

Дара нервно откашлялась, произнесла заглавие баллады и начала читать первый куплет.

Джонатан встал со своего места и крикнул:

— Пока все отлично, но все же постарайтесь говорить погромче! Я уверен, что до задних рядов ничего не доходит.

Джонатан Ид всем телом наклонился вперед, внимательно вслушиваясь в ее голос, — на лице его было написано восхищение. Вот, подумал я, девушка, которой врожденное чувство меры, здравый смысл и артистизм безошибочно подсказывают, когда нужно выдержать паузу, а когда можно возвысить голос, чтобы усилить драматический эффект.

Ее умение держаться на сцене и органичное чувство стиха в сочетании с юной красотой производили ошеломляющее впечатление, и даже такой старый циник, как Ид, был потрясен.

Дара была так захвачена стихотворением, что на ее глазах выступили слезы. Джонатан встал и крикнул:

— Вы приняты! — Он двинулся к выходу, но на полдороге остановился и обернулся к нам.

— Жду вас обоих здесь же в ближайший четверг, в полдень.

На следующий день состоялись похороны доктора Шеппарда. Те немногие ценности, что у него были — одежда, золотые часы и кольцо, — мы продали. Вырученных за них денег и той небольшой суммы, что я нашел в кармане его пиджака, как раз хватило, чтобы оплатить гроб, траурную церемонию и небольшой могильный памятник. Надпись на камне была очень короткая — ведь Дара почти ничего не знала о его прошлом и его родных.

Пока могильщики опускали гроб, я перечитывал эти слова: «Доктор Лайонел Шеппард. Умер 2 апреля 1860 г.».

Палящее, жаркое солнце, посылавшее на кладбище свои лучи с ярко-голубого неба, не могло растопить тоски и уныния, овладевших сердцем Дары.

Я думаю, что до той самой минуты, пока могильщики не начали засыпать гроб с телом доктора землей, неумолимо заполнявшей могилу, Дара как будто пыталась не верить в то, что его действительно больше нет, словно не могла осознать факта этой смерти. В этих черных, бездушных комьях, под которыми постепенно скрывался из виду гроб, было что-то окончательное, подводящее последнюю черту, — что-то, от чего по лицу Дары покатились слезы. Зеленое кладбище со всеми его тихими аллеями и тенистыми тропинками расстилалось перед нами. Оно было бы прекрасно, если бы не было кладбищем. Но ни горячие лучи солнца, ни красота пейзажа не могли развеять ее тоски.

По дороге с кладбища нам удалось забраться в проходивший мимо омнибус, который, по обыкновению, был так переполнен, что места хватило только на то, чтобы встать у самого края. Колымагу так бешенно трясло, что, хотя мы и висли на всем, за что только можно было уцепиться руками, все же всякий раз, когда экипаж накренялся на повороте, мы рисковали выпасть на мостовую.

Кучер, яростно понукавший лошадей на поворотах, только усугублял эту беду, так что, когда мы наконец добрались до кафе, я чувствовал себя как пьяница, который с трудом стоит на ногах.

После спокойствия и мирной тишины кладбища Пирлесс Грин городской шум и суета показались нам особенно оглушительными. Все же по сравнению с улицей, где кипело движение, грохотали экипажи и надрывали глотки, стараясь перекричать друг друга, продавцы газет и лоточники, торговавшие всякой всячиной, — кафе казалось настоящим оазисом спокойствия и тишины.

Полуденный наплыв посетителей еще не начался, и в кафе, кроме меня и Дары, никого не было; мы смогли перекусить и побеседовать в относительной тишине. Дара все еще была в сумрачном расположении духа, и я предложил провести этот день дома, а вечером, чтобы немного развеяться, сходить в театр на комедийное представление.

В театре Ниблоу, где на протяжении многих лет ставили «Черного обманщика», был аншлаг, но мне каким-то чудом удалось раздобыть два места рядом со сценой. Вдоль авансцены стоял длинный ряд ночных ваз, или, проще сказать, ночных горшков, в каждом из которых красовался замечательный по красоте букет цветов. Отлично сложенные девочки, одетые ровно настолько, чтобы сохранить видимость приличия и чтобы их нельзя было назвать совсем голыми, выделывали на сцене какую-то бестолковую смесь балета и буффонады. На меня, однако, не произвели ни малейшего впечатления ни дразняще мелькающие разгоряченные груди, ни соблазнительно обнаженные попки, возбуждавшие такое оживление у большинства зрителей. Одним словом, этот вечер разочаровал меня и, думаю, вряд ли очень развеселил Дару.

Наша свадьба, как и похороны доктора, была весьма скромной. Несколько уборщиков, да две-три женщины из тех, что украшают церкви свежими цветами, — вот все, кто присутствовал на церемонии.

Дара была одета в простое белое платье, корсаж которого был украшен незатейливой вышивкой, и произвела хорошее впечатление на дам, ставших нечаянными свидетелями нашей свадьбы. Ее бледное, прекрасное лицо, обрамленное роскошными каштановыми волосами, было кротко обращено к преподобному отцу Холлоуэю, за которым мы торжественно повторяли брачные обеты. Ее глаза были печальны, но, когда она повернулась ко мне, чтобы, по обычаю, поцеловать своего жениха, и нежно мне улыбнулась, я решил, что я определенно счастливчик, если мне удалось завоевать такую красавицу и она согласилась выйти за меня замуж.

Вечером мы отпраздновали нашу свадьбу, устроив настоящий пир: вирджинская ветчина, индюшачьи ножки со специями и рубленый цыпленок в сметанном соусе. Все это сопровождалось бесконечным количеством вафель, поданных с кленовым сиропом в серебряных кувшинчиках, и большим блюдом слоеных пирожков с клубникой.

После ужина мы отправились на бал в Театральный парк, где почти до полуночи танцевали вальсы и кадрили, и вернулись домой глубокой ночью, чувствуя приятную усталость и испытывая одно желание — спать.

В субботу вечером мы отправились прогуляться по Южной улице в гавань. Мы с любопытством рассматривали пришвартовавшиеся там океанские суда. Их высокие мачты и такелаж вздымались над палубами, а огромные бушприты угрожающе нависали над нашими головами. Узкие грязные улочки, примыкавшие к порту, представляли собой не слишком приятное зрелище. В основном они были застроены маленькими лавочками и мастерскими, в которых работали лишь изможденные, морщинистые женщины, оборванные дети, да густобородые евреи, которые портняжили и починяли обувь. Многие эмигранты осели здесь, и жизнь, которую они теперь вели, была совсем не похожа на то, что рисовалось им в мечтах. Мы повернули обратно к дому и по дороге заглянули на заселенную выходцами из Италии Малберри-стрит, полюбоваться многоцветьем нарядных магазинчиков.

Мы прошлись по городу, я показал Даре несколько занятных мест, заметив при этом, что у жителей этого города и в самом деле есть некоторые основания для постоянных утверждений, что у них великий город и что только здесь и можно нормально жить.

— Может он и великий, — откликнулась Дара, — но все-таки не такой большой, как Лондон.

— Это правда, — согласился я, — но знаешь ли ты, что это в самом деле королевский город?

— Королевский? — удивленно переспросила Дара. — С чего ты взял?

— Все очень просто, — сказал я. — Этот город был назван в честь моего тезки герцога Йоркского, который впоследствии стал последним королем династии Стюартов. Если только можно верить всему, что понаписано в книгах по истории, он был пренеприятным типом, этот герцог. Как и многие монархи до и после него, он без колебаний пользовался своим правом короля переспать с любой придворной дамой, которая займет его воображение. Когда его жена умерла, он из всех женщин королевской крови, которые могли подойти ему в жены, выбрал четырнадцатилетнюю Марию Беатриче, итальянскую принцессу, которая как раз собиралась принять монашеское послушание.

— И она была согласна выйти за него? — взволнованно спросила Дара.

— Конечно нет. У нее в этом деле не было права голоса. Принцессы выходят замуж не за тех, за кого им хочется, а за тех, кого выбирают им родители. Когда она услышала об этом предложении, она разрыдалась и на коленях умоляла родителей позволить ей уйти в монастырь, потому что сама мысль об этом браке была ей отвратительна. Когда неделю спустя ее забрали из дома и привезли в Англию, принцесса все еще продолжала плакать.

— Какой ужас! — воскликнула Дара. — Бедняжка… Сколько же ей пришлось пережить, пока ее везли через всю Европу к этому мужчине, которого она и в глаза не видела. А сколько ему было лет?

— Уже за сорок. Он ей в отцы годился. Ему так не терпелось наложить на нее свои лапы, что, встречая судно, которое доставило ее к английскому берегу, он вбежал в воду у Доверских песков. Уже через час после того, как она впервые ступила на землю Англии, ее отвели в церковь, где епископ обвенчал ее с королем, прямо от алтаря, не дожидаясь окончания церемонии, со сладострастной улыбочкой потащившим свою девственную невесту в королевскую опочивальню.

Видимо, мой рассказ о злосчастной женитьбе Джеймса Второго на принцессе Модены произвел на Дару сильное впечатление, потому что в тот же вечер, когда мы раздевались перед сном, она вдруг испуганно взглянула на меня.

— Джеймс, а с этой четырнадцатилетней принцессой… Это все правда? Не легенда? Все так и было, как ты мне рассказывал?

— До последнего слова, — твердо ответил я. — Можешь не сомневаться. В Оксфорде история была моей основной специальностью, а династией Стюартов я особенно интересовался.

— В это трудно поверить, — сказала она. — Это так непохоже на наше время. Ведь королевская семья — воплощение почтенности и респектабельности. Никакой скандальности, никаких сомнительных положений…

— О, да! Средоточие нравственности и справедливости! А тебе известно, что отец королевы Виктории, герцог Кент, много лет прожил по эту сторону Атлантики? У него был дом в Новой Шотландии, в гавани Галлифакса, где он содержал свою любовницу — мадам де Сен-Лоран, которая родила ему пятерых незаконных детей. А когда королевская власть перешла к нему, он с большой неохотой вернулся в Англию и вступил в брак с немецкой принцессой, которая до его смерти успела родить ему единственного ребенка. Этот ребенок и есть королева Виктория. Впрочем, имей в виду, — как бы в пояснение добавил я, — что к нашей королеве я не испытываю ничего, кроме восхищения. Я уверен, что вздумай ее муж, Альберт, вести себя на манер Джеймса Второго, он бы сразу хорошенько получил по заднице ботинком ее величества.

Дара, которая до сих пор слушала меня, испуганно прикрыв рот рукой, весело хихикнула. Постепенно хихиканье переросло в приступ заразительного смеха, и она принялась хохотать и кататься по кровати. Ее так разобрало, что пришлось выбраться из постели и присесть на ночной горшок. Я хорошо понимал эту потребность — у меня самого от долгого смеха иногда возникают сложности с мочевым пузырем.

Забравшись обратно в постель, она прижалась ко мне и, поцеловав меня в шею, промурлыкала мне в ухо:

— Если тебе хочется, ты можешь любить меня… Месячные закончились.

Но все оказалось не так просто. Хотя я с нетерпением дожидался той минуты, когда смогу снова раздвинуть ноги Дары и проникнуть в вожделенную дырочку, — теперь, когда эта минута наступила, моя радость была омрачена черной тенью сомнения. Я вовсе не был уверен, что сумею повторить то, что у меня так хорошо получилось в то чудесное утро. Тогда все, что происходило с нами, было похоже на мечту, на сон, в котором так просто расслабиться и, не размышляя, позволить нести себя ласковым, теплым волнам страсти и наслаждения.

Пытаясь снова вызвать в себе это ощущение, я нежно поцеловал ее в губы, чувствуя, как она ласкает мое нёбо кончиком языка. Я обнял ее и поближе придвинул к себе эту теплую, томную плоть, ощущая, как ее упругие округлости доверчиво прижимаются к моему прохладному телу. Объятие было нежным и полным любви, но вожделение не кипело в моих жилах — плоть моя не стремилась проникнуть в нее и слиться с ее плотью.

Оттолкнувшись от меня, она откинула одеяло и опустилась на колени между моих ног.

Оттолкнувшись от меня, она откинула одеяло назад и опустилась на колени между моих ног. Игривыми пальцами она дразнила моего сонного малыша, пока он не начал потихоньку набухать. Я чувствовал, как он вздрагивает и твердеет, повинуясь нежной ласке, когда она поглаживала его кончиками пальцев.

Наконец она отпустила мой напрягшийся член, радостно улыбнулась и, выжидающе глядя на меня, легла на спину и раздвинула колени. Я немедленно принял это молчаливое приглашение, но стоило мне войти в нее, как я почувствовал себя в ловушке, в жарком, удушливом плену женской плоти и рванулся обратно. Мои руки и ноги внезапно ослабли, а член, только что стоявший, гордо подняв голову, превратился в бесполезно обмякший кусок мяса. Я уселся на корточки, съежился и, сгорая от досады и смущения, до крови прикусил нижнюю губу, как человек, постыдная тайна которого вдруг стала известна всем.

Дара села в постели, ее взгляд выражал нежность и тревогу. Увидев расслабленный кусочек плоти, бессильно свисавший у меня между ног, она наклонилась и ласково потрогала его пальчиками. Но это было бесполезно — он оставался маленьким и беспомощным, так что она потянула его на себя и, как кусочек теста, покатала между своих ладоней.

Видя, что не может ничего поделать, она обвила руками мою шею и нежно меня поцеловала.

— Ничего страшного, милый. Наверное, ты просто устал. Мы сегодня слишком много гуляли.

Она обняла меня и прижала к себе так крепко и уютно, как мать, которая хочет успокоить свое напуганное дитя.

— Не тревожь себя этим, Джеймс. Ты как следует выспишься, отдохнешь — все будет хорошо…

Но меня одолел приступ какого-то малодушного уныния, будущее представлялось мне мрачным и безнадежным.

На следующее утро я вновь предпринял попытку овладеть Дарой, но в точности повторил вчерашнюю неудачу. Дара по-прежнему была жизнерадостна и терпелива, нежными поцелуями, смелыми ласками и объятиями она пыталась разбудить мою страсть. Это дразнило мое воображение, разжигало желание, я испытывал настоящие танталовы муки, но так ничего и не смог. В последнюю секунду меня охватывал страх, неуверенность в себе — я снова терпел поражение.

Всю следующую неделю мы оба прилагали отчаянные усилия, чтобы добиться супружеской близости и получить от семейной жизни ее главную радость и самый ценный дар. Но каждый раз наши старания кончались неудачей, приводя нас к замешательству и горькому разочарованию. Дара была встревожена моим состоянием и сбита с толку тем, что я оказался таким никудышным мужем.

Все это время, несмотря на мою явную несостоятельность, Дара оставалась настоящим ангелом терпения и сочувствия. Но однажды наступила ночь, когда она обессиленно откинулась на спину и закричала приглушенным, безжизненным голосом:

— Если женщина не может привлечь своего мужа, что она вообще может?

До четверга, когда мы должны были снова встречаться с Джонатаном Идом, нам практически нечем было заняться. Это вынужденное безделье угнетало меня, мной овладела какая-то апатия, я стал раздражительным и даже начал затевать споры с Дарой из-за всяких пустяков. А от того, с каким терпением и пониманием она воспринимала мои выходки, меня только еще больше разбирала злость.

Наконец ожидание, казалось, длившееся целую вечность, закончилось и настало долгожданное утро четверга. Мое настроение сразу улучшилось, в Национальный театр мы направились в отличном расположении духа.

Джонатан Ид и остальные участники труппы, уже собравшиеся на сцене, встретили нас самым радушным и сердечным образом.

Со своей обычной, искренней улыбкой Дара представила нас всем присутствующим:

— Я Дара Кеннет, а это мой муж Джеймс, — говорила она, подкрепляя дружелюбную интонацию своего голоса теплым рукопожатием.

Ее неподдельная, трепетная, свободная от кокетства женственность мгновенно привлекла к себе жаркие, оценивающие взгляды мужской части труппы.

Вскоре веселье и беззаботность этой компании передались и нам. Включившись в их пересыпанную шутками, непринужденную беседу, мы быстро переняли тот же тон несколько преувеличенной нежности, в котором они вели разговор, обращаясь друг к другу: «милочка», «ангелочек» или «утеночек». Эта оживленная атмосфера театральной жизни, эта непринужденность — все это было как раз то, чего мне не хватало.

Когда все были в сборе, под руководством Джонатана Ида мы начали репетировать нашу первую пьесу — комедию под названием «Не гоните ветер». Текст мы читали по рукописным спискам, которые только что были для нас в спешном порядке подготовлены. Поскольку мизансцен никто из нас не знал, мы довольно бестолково толпились на сцене и путались друг у друга под ногами. То и дело на сцене раздавался хохот, потому что, к всеобщему веселью пьеса вскоре превратилась в настоящую комедию ошибок. Однако смех быстро затих, как только Джонатан Ид довольно резко призвал нас к порядку и сердито велел всем отправляться по домам, приказав к следующему утру выучить роли назубок.

Мой дебют в качестве профессионального актера на сцене Национального театра состоялся в начале мая. Мне досталась роль типичного английского джентльмена. Спектакль был окончательно сведен буквально за несколько часов до премьеры. Дара играла этакую «мисс бесстыдницу» и вылетала на сцену в каком-то невообразимом буффонадном костюме, в котором были безвкусно перемешаны самые яркие цвета. Ее одежда состояла из развевающегося ярко-синего платья, утыканного множеством бумажных цветов самых немыслимых оттенков, и светлой кружевной шляпки с вишневыми розетками и алыми лентами чуть ли не в ярд длиной, разлетавшимися при каждом повороте вокруг ее головы во все стороны. И хотя сама пьеса не слишком-то веселила публику, каждое появление на сцене Дары зрители встречали искренним смехом.

Комические сцены в этой «комедии» были совсем не смешны, так что зрители, вместо того чтобы от души смеяться, лишь изредка вежливо и сочувственно хихикали. Это была «чувствительная» чушь, в которой не было ни на грош настоящего чувства; если бы мы показали этот спектакль в Лондоне, нас освистали бы, не дожидаясь второго акта. Даже театральный критик из бульварной «Нью-Йорк Геральд» устроил нашей постановке разнос, которого она вполне заслуживала. И все же эта пьеса шла в нашем театре еще целых две недели, до самого нашего отправления в трехмесячное турне по восточным штатам Америки.

Только во время этого турне я по-настоящему осознал, насколько огромна эта страна. Это величественное впечатление возрастало с каждым днем по мере того, как за окном поезда, мчавшего нас по вольным просторам, проносились, сменяя друг друга, все новые и новые ландшафты. Меня потрясало это огромное, распахнутое небо, эти бесконечные пространства зеленых равнин и подернутых жаркой дымкой полупустынь, простиравшихся до горизонта, на котором едва виднелись заснеженные вершины гор. Чисто выбеленные, веселые стены домов, таверн и хозяйственных строений в маленьких городках, которые мы проезжали, приятно радовали глаз после унылой, громоздкой архитектуры Нью-Йорка с его грязными, коричневыми улицами.

Я был совершенно покорен тем щедрым гостеприимством и теплым приемом, который встретили наши спектакли в первые недели турне — в Пенсильвании и Огайо. Прежде чем направиться в Бостон, мы на один день заехали в Нью-Йорк, чтобы захватить там недостающие сценические костюмы. Я воспользовался этой возможностью, чтобы заглянуть на Бродвей в Кемикал Банк и забрать там месячное содержание, которое присылал мне отец. Таким образом, наши финансы получили хорошую подпитку, и, прежде чем присоединиться к нашим друзьям и отправиться в турне по штатам, лежащим к северу от Нью-Йорка, мы с Дарой устроили себе роскошный ужин в хорошем ресторане.

До середины июля мы гастролировали в Балтиморе, где в течение трех дней поставили в фордовском театре три разных спектакля: «Месть глупца», «Лица и личины» и, на третий день, «Хижину дяди Тома» по роману миссис Гарриет Бичер-Стоу. Нашим зрителям оказалось нетрудно угодить. Они не так уж много требовали от спектакля — чтобы пьеса будила в них несложные чувства, чтобы в ней было побольше пафоса и чтобы она была понятной. Наибольшим успехом у них пользовалась сцена вознесения малышки Евы на небеса в финале «Хижины дяди Тома». Покинув гостеприимный Балтимор, мы направились в другой театр Форда — в Вашингтоне.

Лет пять спустя мне довелось прочесть в английских газетах поразившее меня известие о том, что в этом театре во время представления был застрелен президент Линкольн.

Во все время нашего турне Дара с артистической легкостью и какой-то избыточной щедростью таланта схватывала суть каждой роли, которую ей приходилось исполнять. Джонатан Ид часто отмечал ее мастерство горячей похвалой и восхищенно обнимал свою «приму». К сожалению, мои успехи были значительно скромнее. По мнению Джонатана, я не умел по-настоящему проникнуть в характер своего персонажа, слиться со своей ролью и выразить глубокое переживание. Он откровенно говорил, что уверен в том, что мне не удастся сделать себе имя на этом поприще и что я не рожден быть актером.

Я с большим доверием и уважением относился к его интуиции и справедливости. В глубине души я понимал, что он прав, хотя мой разум не всегда соглашался в это поверить. Впрочем, его неверие в мои актерские способности, конечно, не добавляло мне решимости продолжать сценическую карьеру, и когда по окончании турне мы вернулись в Нью-Йорк, я смог с ним расстаться, испытав подлинное облегчение.

Но на этом мои разочарования не закончились, в Нью-Йорке меня ждало новое потрясение. Когда я пришел в Кемикал Банк, чтобы забрать свое содержание за несколько месяцев, клерк, вместо того чтобы отдать мне деньги, протянул какое-то письмо и сказал:

— Ваши выплаты прекращены. Больше денег для вас не будет.

Письмо было адресовано мне. Без подписи, все его содержание состояло из нескольких строк, написанных почерком отца: «Только что узнал от кузена твоей матери, что ты меня обманул. Ты выродок и ни на что не годный мошенник, и я не желаю больше никогда видеть твою гнусную рожу».

Мы с Дарой решили еще на какое-то время остаться в Нью-Йорке, надеясь подыскать себе работу в какой-нибудь странствующей труппе. У меня оставалось немного денег из того гонорара, что выплатил мне Джонатан, да и та сумма, которую я получил от отца в прошлый раз, была не совсем истрачена. Если обходиться без излишеств, этих денег должно было хватить на наши насущные нужды как минимум в течение шести недель.

Актеру всегда нелегко найти работу, а на исходе лета — в особенности. Поэтому конец сентября мы встретили без надежды и с десятью долларами в семейной копилке. Дара была вынуждена продать свою брошь с бриллиантом. Это помогло нам протянуть еще несколько недель.

Призрак надвигавшейся нищеты заставил нас всерьез задуматься о будущем. Я считал, что отец, как бы он ни был во мне разочарован, не позволит мне умереть с голоду, но, чтобы убедиться в этом, нужно сначала вернуться в Лондон. Отец был моей единственной надеждой, потому что в Нью-Йорке у меня не было никого, к кому я мог бы в своем тогдашнем положении обратиться за помощью. Обсудив состояние наших дел, мы с Дарой решили предпринять последнюю попытку найти ангажемент, а если это не удастся, не откладывая, отправиться по другую сторону Атлантики. Я думаю, мы оба прекрасно понимали, что обманываем самих себя и просто пытаемся хоть ненадолго отложить тот день, когда нам неизбежно придется расставаться с Америкой.

Через две недели наше решение наконец созрело. Надежды найти работу в театре таяли так же быстро, как и остатки наших сбережений, и у нас просто не оставалось другого выбора, кроме как поскорее заказать билеты на пароход до Ливерпуля.

В то время весь Нью-Йорк бурлил от возбуждения в ожидании приближавшегося визита принца Уэльского, совершавшего тем летом поездку по Канаде и Соединенным Штатам.

Мы с Дарой тоже пришли на пристань и влились в огромную толпу, собравшуюся на набережной, куда высадился Эдуард, принц Уэльса, и где его встречал мистер Фернандо Вуд, мэр Нью-Йорка. Вдоль набережной в честь прибытия его высочества были выстроены шесть тысяч солдат под командованием генерала Сэндфорда. Принц был довольно похож на свою мать, королеву — свежий румянец на белой коже, вьющиеся темно-каштановые волосы. Когда он проходил рядом с нами, Дара во весь голос крикнула: «Боже, храни принца Уэльского!», и он одарил ее широкой, радостной улыбкой.

Тринадцатого октября мы отплыли в Ливерпуль. Перед тем как подняться на борт корабля, Дара купила свежий номер «Нью-Йорк Трибьюн» и в каюте развлекала меня тем, что читала вслух газетный отчет о бале, устроенном в Музыкальной академии в честь прибытия принца Эдуарда.

Хотя здание Академии было рассчитано не более чем на три тысячи посетителей, посмотреть на это великолепное зрелище собралось целых пять тысяч. Принц прибыл к десяти часам, но не успел он открыть танцы, как в большей части зала обрушился пол, так что всем, включая принца, пришлось в течение двух часов дожидаться, пока маленькая армия плотников приведет пол в порядок. Один особенно старательный рабочий так увлекся, что не успел вылезти и оказался замурован между досками пола и перекрытием. На то, чтобы освободить насмерть перепуганного бедолагу, ушло еще какое-то время, так что танцы начались уже глубокой ночью.

Путешествие было долгим и утомительным, почти не переставая, шел дождь. В средней Атлантике наше судно попало в жестокий шторм и мы с Дарой на пять дней оказались заточены в стенах своей каюты, пока корабль пробивался сквозь ревущие водяные валы и порывы шквального ветра. Из-за этой ужасной погоды произошла досадная задержка и в Ливерпуль мы добрались только спустя двадцать пять суток.

На следующий день мы сели на поезд Ливерпуль — Лондон и еще до наступления сумерек прибыли на вокзал Сен-Панкрас. На вокзале мы взяли кэб и отправились в «Восемь колоколов» — небольшой отель по соседству с Ковент-Гарден. Мне и раньше частенько приходилось останавливаться в этой гостинице во время своих набегов из Оксфорда в Лондон, и я знал, что номера здесь недорогие и уютные. Денег у нас было только-только, чтобы заплатить за недельное проживание, но я надеялся, что мне удастся решить наши финансовые проблемы, помещая в лондонских журналах театральные рецензии.

Мне так и не удалось опубликовать ни одной статьи, но во время своих странствий по журнальным редакциям я познакомился с Джоном Суитэпплом, удачливым театральным критиком, который лелеял мечту создать свою собственную труппу. Он уже успел написать кучу пьес, но все они были отвергнуты руководителями театров, однако это нисколько не обескуражило Суитэппла, собиравшего теперь деньги на свою постановку. Он многому меня научил. Мы довольно близко сошлись, его неунывающая жизнерадостность и чувство юмора очень помогали мне в трудные минуты. Мы с Дарой нередко проводили вечера у него дома, выслушивая его грандиозные планы: как он организует свою труппу и в один прекрасный день покорит весь Лондон своей гениальностью и самобытностью. В конце концов, Джон Суитэппл действительно добился осуществления своей мечты, но это произошло уже после того, как мы расстались.

После трех недель жизни без всякого заработка я оказался в таком отчаянном положении, что начал продавать свои носильные вещи. Это продолжалось до тех пор, пока у меня не осталась только та одежда, что была на мне. А тем временем хозяин «Восьми колоколов» уже требовал, чтобы я уплатил по счету. Наконец, наступил день, когда он пригрозил посадить меня за неуплату в долговую яму, а у меня в кармане не было ни пенса. Мне ничего не оставалось, кроме как собрать все свое мужество и решиться потревожить льва в его логове.

В зимние месяцы мой отец всегда жил в своем городском доме на Сент-Джеймс-стрит. Увидев меня, наш дворецкий отшатнулся, как громом пораженный. По его поведению и выражению лица я понял, что он догадывается о том, какой прием меня, по всей вероятности, ожидает в отчем доме. Он в растерянности проводил меня в библиотеку и сказал:

— Схожу узнаю, дома ли ваш батюшка, лорд Пелроуз.

Мне пришлось прождать не меньше получаса, пока отец не соизволил появиться. Тяжело ступая, он прошел мимо меня, мрачный, как грозовая туча, и, бросив на меня хмурый взгляд, уселся за письменный стол. Все это было чертовски неприятно, от пыли и нервного напряжения у меня пересохло в горле, и я разразился долгим, сухим кашлем.

Я никак не мог остановиться, разволновался еще больше и стоял перед ним, беспомощно шаркая ногой и держась руками за грудь.

Внезапно он рявкнул:

— Ну, какого дьявола тебя сюда принесло, молокосос недоразвитый?!

Я одними глазами умолял его о прощении и упрашивал не поминать старое, пытаясь вложить в свой взгляд все свое красноречие, но только и смог что выдавить из себя какой-то тихий хрип.

— Прости меня, отец. Черт подери, мне очень жаль, что я доставил тебе такое огорчение.

— Что? Ты хочешь сказать, что бросил свои извращенные привычки и стал мужчиной?

— Да, отец. Когда я был в Америке, я чуть ли не каждую ночь спал с одной актрисой.

Он взглянул на меня с нескрываемым удивлением, и на лице его обозначилось явное недоверие.

— Я тебя правильно расслышал? Ты действительно не врешь?

Я уже раскрыл рот, чтобы ответить, но он поднял руку и перебил меня:

— Не надо, не отвечай. Я терпеть не могу, когда мне лгут. — Он нахмурился и покачал головой. — Если бы я только мог знать наверняка… Если бы я только мог тебе поверить… Проклятье! Я ведь так хочу, чтобы ты в самом деле был моим сыном. Чтобы ты женился и подарил мне внуков. Ты ведь понимаешь меня, мальчик мой?

Я только кивнул головой в знак согласия. Воспоминания о моем гомосексуальном прошлом тяжким грузом давили на меня, и я был готов согласиться со всем, что он скажет.

— Я полагаю, мне удастся устроить тебя на службу в прежнюю свою армейскую часть — в гренадерский полк гвардии ее величества. Два года армейской службы должны пойти тебе на пользу. Там, знаешь ли, из тебя сделают настоящего мужчину.

Стоило ему произнести слова «гренадерский полк гвардии ее величества», как меня словно осенило — ведь Николас Доуни, мой школьный покровитель, мой любовник, тоже стал гренадером. Мое сердце затрепетало при одной мысли о том, что я вновь увижу единственного человека, которого я по-настоящему любил в этой жизни.

Я постарался изобразить из себя покорного сына.

— Отец, — почтительно сказал я, — раньше я вел себя глупо, но с сегодняшнего дня я во всем буду следовать твоим советам и сделаю все, что ты сочтешь правильным. Если ты дашь мне немного денег, я хотел бы съездить в Оксфорд навестить старых друзей.

Едва я произнес слова «старых друзей», как старик бросил на меня суровый, подозрительный взгляд.

— Ну, нет. Ты меня не проведешь. Ты никуда не выйдешь из дому до того самого дня, пока я лично не отвезу тебя в Элдершот, где ты поступишь в распоряжение командования полка. И не надейся, что я отпущу тебя в Оксфорд, к твоим старым дружкам-педерастам, которые снова втянут тебя во всю эту мерзость. В поместье ты пробудешь не больше двух-трех дней. Командир полка гренадерской гвардии — мой старый друг, и ему будет очень приятно принять в свою часть моего сына. Так что потерпи немного, а там уж он тебя быстро пристроит и оградит от соблазнов.

Мне отчаянно хотелось поскорее оказаться в Лондоне, чтобы рассказать обо всем Даре и, главное, оплатить этот злосчастный гостиничный счет. Но я оказался между Сциллой и Харибдой: если бы только старик проведал, что я женился на женщине низкого происхождения, да еще и актрисе, если бы он узнал, что я женат на ней уже полгода, а она до сих пор не забеременела… Узнай он все это, — и я буду вышвырнут на улицу без единого пенса в кармане. С другой стороны, мне необходимо было придумать какой-то способ предупредить Дару о том, что я никуда не пропал и не позже, чем через два-три дня вышлю ей деньги.

Иногда жизнь в родном доме может оказаться хуже ада. Старик целый день не уходил с моей половины, а когда я лег спать, запер мою комнату снаружи. В сущности, собственный дом превратился для меня в настоящую тюрьму. На следующий вечер я уже был не в силах сдерживать свое беспокойство и сказал отцу, что у меня невыплаченный долг за трехнедельное проживание и за питание в «Восьми колоколах» и что я должен срочно съездить на Ковент-Гарден, чтобы уплатить по этому счету.

— Выбрось эту чепуху из головы, Джеймс, — ответил он, — уж эту-то проблему я для тебя решу.

Прежде чем я успел придумать еще какое-нибудь объяснение тому, что мне обязательно нужно выйти в город, он повернулся и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся и сказал, что послал в гостиницу курьера, чтобы оплатить мой долг.

Не прошло и получаса, как курьер вернулся обратно и протянул моему отцу кошелек с деньгами.

— В чем дело, — сердито спросил, пересчитав деньги, отец — разве я не приказал тебе заплатить по счету моего сына в «Восьми колоколах»?

— Хозяин не взял у меня денег. Он сказал, молодая леди, прежде чем уехать из гостиницы сегодня утром, выплатила всю сумму долга.

— Черт подери! Что ты несешь? Какая такая «молодая леди»? — спросил отец и повернулся ко мне в ожидании ответа.

Я был удивлен не меньше, чем он, и никак не мог собраться с мыслями. Курьер мне улыбнулся, и я, пытаясь выиграть время, чтобы преодолеть замешательство, нервно ухмыльнулся ему в ответ.

Отец бросил на меня игривый взгляд, на его морщинистом лице появилась широкая, лукавая улыбка, и он довольно ударил кулаком по столу.

— Ах ты негодник! Этакий развратный повеса, а! Почему же ты мне не сказал, что остановился в гостинице с женщиной? Клянусь святыми великомучениками, ты стал настоящим дамским угодником! Ты, сынок, по всему видать, вошел во вкус, а? Ну порадовал, так порадовал, ничего не скажешь! — Грубо загоготав, он вылез из-за стола, подошел ко мне и сердечно потрепал меня по затылку. — Ах ты, развратник! — воскликнул он с лукавым восхищением. — Я ведь, честно скажу, в глубине души не верил ни одному слову из всей этой истории про американскую актрису… Но теперь уж просто грех тебе не поверить.

Внезапно его хриплый хохот затих, он оставил свой игривый тон и принял чрезвычайно важный и торжественный вид. Он взял в руки кошелек, который вернул ему курьер, и передал его мне.

— Ты доставил мне такую радость, Джеймс. Я счастлив. Черт меня подери, прости, что я, старый дурак, так в тебе ошибался. Ты свободен. Сейчас ты можешь идти куда угодно и развлекаться, как тебе нравится, а завтра мы отправляемся в Элдершот.

Трудно было бы покинуть дом быстрее, чем это сделал я. Со всех ног я бросился в «Восемь колоколов», но, как я ни расспрашивал прислугу, никто так и не смог сообщить мне ничего о том, куда могла пропасть Дара. Тогда я просто принялся бродить по улицам в окрестностях Ковент-Гарден в слабой надежде где-нибудь ее повстречать. Я продолжал свои поиски до поздней ночи и, лишь когда совсем стемнело, отправился домой. В ту ночь я не сомкнул глаз и беспокойно метался и ворочался, не находя себе места от беспокойства за Дару и гадая, что с ней могло произойти. В последующие месяцы я пользовался любой возможностью, чтобы приехать в Лондон и продолжить свои поиски в окрестностях Ковент-Гарден. Но все мои попытки разыскать жену кончались неудачей, и я совершенно отчаялся когда-нибудь увидеть ее снова.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПОЗОЛОЧЕННАЯ ДЕВА

После утомительного путешествия из Ливерпуля я просто валилась с ног и всю свою первую лондонскую ночь в «Восьми колоколах» проспала беспробудным сном. Наутро я проснулась и, увидев, что Джеймс еще спит, встала с постели и подошла к окну, чтобы посмотреть, что же порождает несмолкающий шум, который доносился в комнату с улицы. Это было мое первое впечатление от Лондона — суматошный, преуспевающий, вечно шумный — таким показался мне этот город. Улица была запружена повозками всех видов и сортов: тележками уличных торговцев, заваленными овощами, частными экипажами и наемными колымагами. Скрипучие, окованные железом колеса телег, грохотавшие по булыжной мостовой, создавали общий фон, а звяканье колокольчиков на тележках разносчиков и пронзительные крики продавцов пряников, горячих мясных пирогов и другой готовой снеди, цветов, зонтиков и всевозможной посуды — расцвечивали этот фон, так что с непривычки я не могла ни на чем сосредоточиться, невольно прислушиваясь к царившему на улице гвалту. Тротуары были сплошь покрыты отходами этого огромного базара — капустными листами, обертками и другим всевозможным мусором.

После завтрака Джеймс отправился наведаться в редакции нескольких журналов, а я предприняла вылазку с целью изучения рынка Ковент-Гарден. Едва выйдя из дому, я стала невольной причиной жестокой свары между двумя торговками, которые почти одновременно наскочили на меня со своими корзинами.

Первая из них — ирландка, державшая в зубах короткую носогрейку, сунулась было ко мне со своей корзиной.

— Пряники, леди! Покупайте пряники! У меня прянички — лучше во всем Лондоне не сыщешь.

Но тут еще какая-то женщина, одетая в тесное платье из грубой ткани, заправленное в огромную стеганую юбку, сильно пихнула ирландку в бок своими мускулистыми руками; протолкнувшись ко мне, она приблизила свою красную жирную рожу к моему лицу и принялась совать мне под нос свою корзину.

— Вот, что вам надобно, леди! Прикупите-ка у меня пряничек имбирный со специями. С пылу с жару, посмотрите, еще пар идет! — хриплым голосом настаивала она.

Ирландка, взбешенная непрошеным вторжением, в свою очередь пихнула меня своей корзиной и яростно обрушилась на вторую торговку с какими-то кельтскими проклятиями.

Переругиваясь и выкрикивая друг другу жестокие оскорбления, они с двух сторон толкали меня своими корзинами, так что мне пришлось спешно ретироваться обратно на гостиничное крыльцо. Я поняла, что они вот-вот начнут потасовку. Трактирная прислуга и возбужденные, грязные мальчишки, привлеченные злобными воплями, столпились вокруг, подначивая торговок в надежде увидеть драку. Какой-то мальчишка-половой все подбадривал ирландку, крича:

— Давай, Мэри, врежь ей между глаз, вломи ей как следует!

Я извлекла из кошелька два пенса и, чтобы отделаться от них, швырнула в каждую корзину по монетке. Проскочив между разъяренными женщинами, я бросилась через запруженную улицу, прокладывая себе путь среди беспорядочно толпившихся на мостовой торговцев жареной рыбой, горячими пирожками, сдобными булочками, живыми коноплянками в ивовых клетках, миндальными конфетами и-бог-его-знает-чем-еще и среди тележек, с горкой заваленных свежими овощами и фруктами. Это людское столпотворение, эти обращенные ко мне со всех сторон задорные крики:

— Эй, морковка по пенсу за кучку, виноград отборный — за бесценок отдаю, за фунт четыре пенса! Разве это деньги?

— А ну, подходи, покупай горячие каштаны! Эй, красавица, куда же…

— Вишни спелые, крепкие и вкусные, по пять пенсов за фунт!

— Живая рыба! Налетай, да не зевай — лучше не бывает!

Вся эта бурлящая вокруг жизнь веселила меня, дразнила мой слух, мое зрение и, больше всего, воображение. Все это было так приятно после однообразия и скуки корабельной жизни!

Чтобы не поддаться соблазну зайти в кафе, из раскрытых дверей которого на меня пахнуло манящим запахом горячего кофе и свежих пирожных, я повернула на Март-стрит, по которой, хотя она и была уже, пройти оказалось проще, так как здесь торговцам разрешалось ставить свои тележки только вдоль стен домов на тротуарах, а мостовая была свободна. Не успела я сделать и нескольких шагов, как мое внимание привлек чей-то голос, перекрывший пронзительные крики других зазывал.

— Эй, эй! Эй вы, леди! Привет! Ну-ка, обернитесь и поглядите вот на эти яблочки! Красные, как розы, а уж какие сочные — просто объедение!

Кричал молодой мужчина примерно моих лет. Он был одет, как обычный уличный торговец: длинный кордовый жилет с сияющими медными пуговицами и брюки, тесно облегавшие ноги до колена, а от щиколоток спадавшие пышными складками на начищенные до блеска ботинки. Его глаза, весело поглядывавшие на меня из-под задорно сдвинутой на бок матерчатой кепки, приглашали меня попробовать огромное красное яблоко, которое он держал в протянутой руке.

В свое время Ева соблазнила Адама яблоком. В данном же случае как раз Адам соблазнял женщину тем же самым плодом. Ведь, как я потом узнала, его и в самом деле звали Адамом.

Он не обманул меня, яблоко было в точности таким, как он и говорил, — вкусным и сочным. Могла ли я предположить в ту секунду, когда мои зубы вонзились в хрусткую мякоть библейского плода, что приветливая улыбка Адама Саттона приведет меня в самые грязные и отвратительные трущобы Лондона, где мне придется пережить страшные надругательства!

Всякий раз, когда я наведывалась к тележке Адама, чтобы купить у него фрукты, меня ждала сердечная встреча.

Мы виделись с ним только по выходным, потому что в остальные дни недели он возил свою тележку в другие части города. Однако наше знакомство довольно быстро переросло в дружбу, в которой был легкий оттенок флирта. Общение с ним очень забавляло меня, и иногда я часами торчала на Март-стрит, болтая с ним и его покупателями. Вскоре я уже выучила все цены и частенько даже помогала ему торговать, когда он не успевал управиться с осаждавшими его домохозяйками, каждая из которых требовала, чтобы именно ее непременно обслужили побыстрее.

Мне просто нечем было больше заняться, ведь Джеймса целыми днями не бывало дома, а вечером он уходил в театр. В то время он как раз завязал дружбу с Джоном Суитэпплом — театральным критиком, который был более удачлив и статьи которого нередко попадали в популярные журналы. Два или три раза мне пришлось провести довольно скучные вечера, когда Джеймс брал меня с собой в гости к Джону Суитэпплу и тот читал нам вслух отрывки из своих пьес. Как я ни пыталась, я не могла заставить себя всерьез заинтересоваться его опусами, да ему, по всей видимости, это было безразлично. Во всяком случае, все свои реплики, пояснения и вопросы он обращал исключительно к Джеймсу.

Так что, если не считать моего мужа и мистера Суитэппла, кроме моего торговца у меня и не было во всем Лондоне человека, с которым я могла бы поболтать. Адам был из тех людей, которые умеют сразу к себе расположить и обладают даром вызвать собеседника на откровенность. Очень скоро он уже знал все и о моих приключениях в Америке, и о том, как я познакомилась с Джеймсом, и как вышла за него замуж в Нью-Йорке.

Однажды я спросила его, не надоела ли я еще ему со своей болтовней.

— Не-а, — протянул он немножко насмешливо, — мне даже нравится слушать твой пижонский треп.

Я была несколько сбита с толку его ответом и спросила, что он имеет в виду.

— Ну-у… Ты, понимаешь, говоришь грамотно, как барыня какая-нибудь. Ты не такая, как я. Образо-ованная… Ты все можешь растолковать как по-писаному, и все такое. Я так понимаю: ну выскочила ты замуж за барина, ну и правильно… не пойму я, что ты тут со мной торчишь — время теряешь. Я-то уличный торговец — тебе не чета.

Мысль о том, что я говорю «по-барски», показалась мне такой нелепой и забавной, что я громко расхохоталась. Но мое веселье быстро улетучилось, как только я взглянула на лицо Адама и увидела, как оно исказилось от злости. Он, очевидно, решил, что я потешаюсь над ним. Чтобы загладить дурное впечатление, я положила на его руку свою ладонь.

— Не надо сердиться, Адам. Я смеялась не над тобой, а над собой. Ведь ты — мой друг. Мой лучший друг. Поверь мне, я не сделаю и не скажу ничего, что могло бы тебя огорчить.

Чтобы скрыть свое смущение и преодолеть замешательство, он принялся сосредоточенно раскладывать яблоки аккуратными кучками.

— Ну чего ты встала, как оглашенная, — сказал он сердито. — Займись чем-нибудь. Вон, апельсины в порядок приведи, что ли.

Это наше различие в манере говорить, видимо постоянно порождало в нем своего рода чувство неполноценности. До того нашего разговора мне это как-то не приходило в голову, но теперь я поняла, что он очень болезненно ощущал свою необразованность, и я про себя решила, что при первой же возможности постараюсь убедить его, что я совершенно без ума от его смачного выговора.

Он говорил, как настоящий кокни — самоуверенный и хамовитый уроженец лондонских низов. Этот говорок действительно очень оживлял и расцвечивал самые простые слова. Все, что он говорил, меня восхищало, и я никогда не уставала слушать его яркую, сочную речь.

Однажды утром — пошла уже четвертая неделя нашего пребывания в гостинице — я проснулась и обнаружила, что Джеймс уже оделся и ушел из номера. Такая спешка меня несколько удивила, я привыкла к тому, что он всегда вставал позже меня. Впрочем, я не придала этому особенного значения, решив, что у него была назначена встреча где-нибудь в редакции на раннее утро. И хотя в тот день он так и не появился, я не слишком обеспокоилась и, дождавшись вечера, спокойно легла спать, думая, что он, вероятно, до утра засиделся с приятелями в каком-нибудь кабачке.

Но когда на следующий день я снова проснулась в одиночестве, то серьезно встревожилась. Быстро одевшись, я в спешке и беспокойстве спустилась вниз, чтобы расспросить прислугу, не видел ли кто-нибудь со вчерашнего дня моего мужа. Все только отрицательно качали головой; я совершенно растерялась, не зная, что мне теперь делать. Тогда я решила разыскать Адама и спросить совета у него.

Он сразу же развеял мою тревогу.

— Не забивай себе голову. Он наверняка просто перебрал вчера вечером, так я себе это дело понимаю. Заруби себе на носу, что я тебе скажу: он сегодня проснется с распухшей башкой, малость оклемается и, как только сообразит, живой он или уже откинулся, так и приползет к тебе как миленький.

Его слова подбодрили меня, но озабоченность все же не проходила. Пропасть на целые сутки это было так непохоже на Джеймса…

По тому, как насмешливо смотрел на меня Адам, я поняла, он считает, что я хлопочу по пустякам.

— Ладно, кончай квохтать, как полоумная наседка. Давай, займись делом. Мне сегодня без тебя не управиться.

Я пробыла с ним до полудня, а потом поспешила обратно в гостиницу. Мистер Доукинс, хозяин «Восьми колоколов», поджидал меня внизу, и, когда я собралась подняться по лестнице в спальню, он окликнул меня:

— Минуточку, мисс! Вы мне нужны на пару слов.

Его обращение меня уязвило, но мне не терпелось поскорее дойти до спальни и посмотреть, не вернулся ли еще Джеймс, поэтому я поставила ногу на ступеньку и, обернувшись через плечо, ядовито спросила:

— Как вы сказали? «Мисс»? Вы что, не знаете, что я замужем и вам следует называть меня миссис Джеймс Кеннет?

— Ну-у… Может, оно и так. Так вот, ваш муж, если только он и вправду ваш муж, задолжал мне некоторую сумму, и мне хотелось бы получить эти деньги.

— А вы говорили с мистером Кеннетом? — с надеждой спросила я.

— Нет, я его уж два дня не видал. С тех самых пор, как я пригрозил ему, что, если он не уплатит мне те семнадцать фунтов, что вы мне задолжали, я посажу его в долговую яму.

Я в ужасе уставилась на него, не веря своим ушам. О чем же думал Джеймс, когда допустил, чтобы мы влезли в такие долги! Ведь он уверял меня, что, как только мы доберемся до Лондона, с денежными проблемами будет покончено.

Мистер Доукинс насмешливо фыркнул.

— Барчуки вроде него частенько сматывают удочки, как только чувствуют, что их долги становятся больше, чем их карманы. Я так думаю, что мы его тут больше не увидим, так что, кроме вас, платить вроде как некому. Так получается.

— Но как я могу вам заплатить? У меня ведь нет ни гроша!

— Вы можете продать вот эти два кольца, что у вас на пальцах. Если они, конечно, настоящие…

— Но ведь это единственное, что у меня осталось, — возразила я.

— Да-а, хорошенькую свинью он вам подкинул… Готов поспорить, что вам не впервой выручать его из беды, когда он проживает последние деньги. Вы уж простите, мисс, но придется вам пройтись со мной — я вам покажу, где можно продать колечки.

В первый раз я начала сомневаться в честности Джеймса. Я просто не знала, что и подумать. Все это повергло меня в такую растерянность и уныние, что я послушно позволила Доукинсу взять меня под руку и отвести к лавке, в витрине которой были выставлены всевозможные часы. У порога магазина он отпустил мою руку и сказал, что подождет снаружи.

— Чем могу быть полезен? — спросил меня продавец, как только я открыла дверь. — Вам, вероятно, нужны наручные часы? А может, настенные?

На голове у него была ермолка, из-под которой по обе стороны тяжелого, болезненно-желтоватого лица завитками свисали темные с сединой волосы. Когда я сняла с пальцев оба кольца, в его черных глазах на мгновение вспыхнул интерес, но он тут же принял безразличный вид и ни словом не выдал своих чувств.

Он взял кольца с прилавка и мельком на них посмотрел.

— Стекляшки, — ухмыльнулся он, — очень симпатичные, но всего лишь стекляшки. Пара шиллингов — красная цена. Ну, так… сколько вы за них хотите?

Я немного растерялась, но тут мое внимание отвлекло частое постукивание по стеклу, раздавшееся за моей спиной. Я подумала, что это мистер Доукинс, которому не терпится получить свои деньги, но, обернувшись, увидела проказливую физиономию уличного мальчишки, который, высунув язык, прижался носом к стеклу. Я улыбнулась и повернулась обратно, но стук раздался снова — еще громче и настойчивее.

Лавочник, разъяренный непрошеным вмешательством, выскочил на крыльцо.

— Если ты хочешь купить себе часы — так войди и купи себе часы! А если ты не хочешь купить часы — так убери от моего окна свой поросячий нос, негодный мальчишка!

Мальчишка пальцами растянул себе рот до ушей, высунул длинный язык и помчался по улице. За это время я успела собраться с мыслями и твердо решила, что не позволю себя надуть и запутать, но и долго торговаться из-за этих колец — тоже не стану.

— Я хочу получить семнадцать фунтов, — объявила я, когда он вернулся за прилавок, — а если вы мне столько не заплатите — что ж, придется мне найти другого покупателя.

Он достал из кармана увеличительное стекло и, внимательно осмотрев кольца, бросил на меня тяжелый, пронзительный взгляд.

— Четырнадцать фунтов. Это мое последнее слово. Больше они не стоят.

Я потянулась за кольцами.

— Я должна вот тому человеку за дверью ровно семнадцать фунтов. Так что я никак не могу отдать кольца ни на пенни дешевле.

Он отступил на шаг назад так, чтобы я не могла до него дотянуться.

— Немедленно верните мне кольца, — сердито сказала я.

— Так вы, значит, задолжали тому парню деньжат?

Его лицо несколько смягчилось, но сдаться без боя он не мог и хотел, чтобы последнее слово в нашем торге осталось за ним. Он обреченно поднял руки и покачал головой.

— Эх… Хорошенькие мордашки и хорошенькие колечки когда-нибудь меня погубят.

Наконец, скрепя сердце, он достал кошелек и, медленно отсчитав семнадцать соверенов, протянул их мне с выражением подлинного страдания на лице.

Мистер Доукинс уже начал терять терпение и хотел забрать у меня деньги прямо у выхода из магазина, но я ему их не отдала.

— Вам придется подождать, пока мы не вернемся в гостиницу. Там вы дадите мне расписку в том, что деньги получены сполна.

Оплатив счет, я поднялась в спальню, где собиралась дожидаться возвращения Джеймса.

Я сидела на кровати, лениво оглядывая комнату, и вдруг заметила, что в ней нет никаких следов пребывания Джеймса. Обычно повсюду бывали разбросаны какие-нибудь его вещи: расческа, писчая бумага, галстук. Тут я припомнила, что еще неделю назад я как раз обратила внимание на то, что у нас в комнате замечательный порядок. Тогда я подумала, что Джеймс, вероятно, убрал все свои вещи в ящики шкафа или в гардероб.

Вдруг я вздрогнула от неожиданной догадки. В каком-то оцепенении я стала заглядывать повсюду. Я перерыла всю комнату, но тщетно — он не оставил ничего, ни одного предмета одежды, да и вообще ни одной принадлежавшей ему вещи.

Я остановилась посреди комнаты, пытаясь прийти в себя от потрясения. Я не могла понять, как он мог вот так уйти из моей жизни, даже не сказав «прощай». Я знала, что у него не самый сильный характер, но он всегда был так добр и внимателен ко мне… Мне казалось совершенно невероятным, чтобы он бросил меня на произвол судьбы, оставил меня расплачиваться с кредиторами и даже ни о чем не предупредил.

Я кинулась на кровать и завыла, как раненый зверь. Слезы покатились по моим щекам, постепенно вой перешел в тихие всхлипывания. Он просто оставил меня, как только понял, что задолжал слишком много. Просто бросил, как бросают ненужную вещь. «Как он мог так поступить со мной?» — раз за разом спрашивала я себя. Эти слова засели в моей голове, я то и дело повторяла их вслух, но не находила никакого правдоподобного ответа.

Но делать было нечего. Из гостиницы нужно было уходить, пока я снова не влезла в долги. Собрав свои пожитки и одежду, я не спеша упаковала все в видавшую виды кожаную дорожную сумку, волоча ноги, спустилась по лестнице и вышла из отеля. Я чувствовала себя покинутой и ужасно одинокой, деваться мне было некуда; подумав, я вернулась к Адаму и его тележке.

Народу на улице было немного, и Адам пытался привлечь внимание покупателей тем, что колотил по старой жестянке, громко выкрикивая цены на свой товар.

— Эй, хозяюшка! Ты только глянь сюда! Такая морковка — и по пенсу за пучок! Даром отдаю, покупай, пока не передумал!

Не прекращая зазывать клиентов, он показал мне рукой, что заметил мое появление, и дал мне понять, чтобы я подошла и встала рядом с ним.

— Ура свободному предпринимательству! Брюква, репа, лук, морковка! Все свежее и вкусное! Вот-вот, как раз вас лежит дожидается! Только посмотрите, господин гувернер, отличная капуста брокколи! Отдаю за гроши. Апельси-ины, яблоки по четыре пенни за дюжину!

Внимательно выслушав мою скорбную повесть, Адам спросил меня, что я собираюсь делать теперь, когда предоставлена самой себе.

— У меня нет ни пенса, — сквозь слезы проговорила я, — и мне совершенно некуда пойти. Что же мне делать, Адам?

Мое отчаяние и слезы смутили его, и он спрятал глаза.

— Я-то, вишь ты, живу в настоящей дыре. Это место не про такую барыню, как ты, — наконец выдавил из себя Адам.

Я все больше осознавала безнадежность своего положения и не видела из него никакого выхода. Для того чтобы женщина могла выжить в этом мире, нужно, чтобы у нее был или мужчина, или деньги. У меня не было ни того, ни другого.

— А где ты живешь, Адам? — спросила я.

— Да-а… снимаю комнатенку в одной прокисшей развалине. Тебе там не понравится, это уж точно. Самый дерьмовый дом на всей Экзетер-стрит. Окна расколоты, вместо стекол ветошь всякая болтается. А живут там только торговцы, воры да потаскухи. Целый день стоит гвалт, ругань да дети орут на всю улицу как резаные… — отнекивался он. — Да и кровать у меня всего одна, так-то быстро добавил он. — Тебе бы пришлось со мной спать. Как тебе это, а, барыня моя? Это тебе, небось, не по вкусу пришлось бы?

Он широко ухмыльнулся, но на его лице было заметно сомнение — он, видимо, не знал, как я восприму его слова.

Я поняла, к чему он клонит, еще тогда, когда он только произнес слово «кровать», и уже знала, что ему отвечу.

— Ты красивый мужчина, Адам. И если уж мне нужно с кем-то спать, я бы предпочла, чтобы это был ты. Как ты думаешь, ты смог бы меня потерпеть? Я постараюсь отработать свой хлеб — буду помогать тебе всем, чем смогу. Обещаю, что не стану тебе обузой.

Видно было, что он не ожидал такой легкой победы. Я даже подумала, уж не решил ли он, что я сама только и мечтала о том, как забраться к нему в постель.

— Я ведь могу спать и на полу, если ты так захочешь, — сказала я.

— Ты за кого меня держишь? — сердито вскинулся Адам. — Я могу уходить бабу не хуже любого другого и люблю это дело! Что я, не мужик, что ли? И не вздумай при моих дружках ляпнуть чего-нибудь про спанье на полу — они же решат, что я слюнтяй какой-нибудь. Засмеют потом.

Я столько месяцев прожила в супружестве, как безгрешная монашка, что от веселой и откровенной похоти, которая прозвучала в его хрипловатом голосе, мое сердце забилось чаще, а на лице невольно появилась улыбка. А что мне придется жить в какой-то старой развалюхе среди отбросов общества, — так в этом для меня ничего страшного не было. В конце концов, мне не привыкать. В детстве я жила в условиях и похуже — в настоящей нищете — и осталась цела и невредима.

Мы простояли на Март-стрит еще часа два, пока не распродали почти все, что было на тележке, и Адам решил, что на сегодня мы поработали достаточно и пора бы уже перекусить. Затем сложили остатки товара в мешок и отвезли тележку обратно в прокат. За тележку Адаму приходилось платить по три пенса в день.

Для того чтобы поесть, не нужно было никуда идти, потому что повсюду вокруг стояли лотки с готовой пищей. Тут можно было выбрать все, что пожелаешь: и горячие пироги, и пышную сдобу, и копченых угрей, и улиток, и сливовые пудинги, и жареную рыбу, и раков, и печеную картошку — и все это было свежее, все с пылу с жару, так же, как и сандвичи с ветчиной, жареные цыплята, вареные яйца и горячий кофе. Несмотря на то что к концу дня улица была сплошь завалена грязью, все это выглядело довольно привлекательно и радовало глаз: приветливо горели огоньки уличных жаровен, покачивались от легкого ветерка керосиновые лампадки, уже зажженные над тележками. Мы с Адамом съели по два пирожка с бараниной и по сливовому пудингу на десерт.

Подкрепившись, мы отправились в любимую пивную Адама, которая называлась «Щербатая луна». По дороге мы проходили мимо нескольких красивых баров, сквозь чистые окна которых виднелись покрытые изящной резьбой стойки, тянувшиеся через весь зал и ярко освещенные свечами в бронзовых канделябрах. Я украдкой заглянула в один из таких баров и с благоговейным страхом разглядела огромные зеленые и золотые бочки с джином, на которых красовались яркие надписи с названиями напитков: «Оживитель трупов», «Сногсшибательный», «Любимый джин моей мамы», «Голубые черти» и другие, все в таком же духе.

В «Щербатой луне» Адам познакомил меня со своим закадычным дружком Томом Биггсом. Он с самого начала показался мне скользким типом, а когда я поймала его восхищенный, похотливый взгляд, который исследовал меня с головы до ног, пока Адам меня ему представлял, я решила, что с ним нужно держать ухо востро. На нем был обычный щеголеватый наряд уличного торговца, а на шее — кричащий шелковый платок.

Все они ужасно гордились этими яркими лоскутами, в которые были укутаны их шеи. Королевское украшение — так они их называли, и, когда кто-нибудь из них начинал жить с девушкой, он непременно дарил ей такой же платок, как у него самого. Адам тоже на следующий день узаконил наши отношения, гордо повязав мне на шею цветастый кусок шелка.

Каждое свое слово Том сопровождал покачиванием головы, кивками, пожиманием плечами, подмигиванием и всевозможными гримасами.

Поджидая Тома, Адам уже успел немного выпить. Наконец, появился Том, увидел меня рядом с Адамом и, познакомившись со мной, подмигнул Адаму и поднял первый тост:

— Вот что я тебе скажу, Адам… За то, чтоб у тебя корни ядрились на полный ход и без отказа, так-то вот, — сказал он и опрокинул в себя пиво.

Вскоре после нас в пивную пришла и подружка Тома. У нее были грубые манеры, и говорила она неграмотно, но, когда мы познакомились поближе, я узнала, что она очень милая и дружелюбная девушка. Как бы то ни было, в первую нашу встречу она тоже присматривалась ко мне и поначалу отнеслась к новой знакомой Адама с некоторой сдержанностью.

Адам и Том потребовали пива, и к нашему столику подошла барменша, которую они назвали Флорри. Она поздоровалась со всеми нами и до краев наполнила наши кружки. Это была хорошо сложенная, пухлая, полногрудая женщина лет сорока. Она, похоже, хозяйничала в этой таверне, управляя здесь всем и всеми, включая хозяина заведения по кличке Свиное Рыло. Когда она вернулась к стойке, я не смогла удержаться от того, чтобы не пошутить насчет татуировок, которыми были сплошь покрыты ее руки. Особенно сильное впечатление на меня произвело изображение Собора святого Павла, окруженное сплетенными розовыми кустами.

Том Биггс фыркнул и, подмигнув Адаму, состроил смешную гримасу.

— Тебе бы посмотреть на нее целиком! Она же истатуирована вся — с головы до ног — всем, что ты себе только можешь представить. Там тебе и корабли, и виды Лондона, и любовники за делом, и черти, и ангелы — чего ни попроси, все покажет. И между ног картинки, и на животе — везде.

— Но зачем? — спросила я.

Том рассмеялся.

— Тут, понимаешь, дело такое. Она два года была замужем за одним парнем, который зарабатывал себе на хлеб тем, что делал наколки. Вот он на ней и тренировал свое искусство, когда не мог придумать ничего получше. Она в то время была в него влюблена, как кошка, готова была землю целовать, на которую он наступил… ну и позволяла разукрашивать себя, как ему будет угодно. Вы, бабы, когда влюбитесь, совсем дуреете, ну, как идиотки, честное слово. Она говорит, что гордится картинками этими, что вот теперь он умер, а его самые лучшие работы она все равно носит на себе. Вроде того, что у нее о нем память такая осталась, понимаешь?

Адам перегнулся через стол и что-то тихонько прошептал на ухо Тому.

— О чем это они там шепчутся? — спросила я у Бетти, подружки Тома.

Та хихикнула.

— Ну, раз они тебе говорить не хотят, так я скажу. Это они вспомнили про то, что у нее на заднице нарисовано.

— Ну, а что там? — сгорая от любопытства, спросила я.

— Бетти, расскажи ты ей про лисицу, — давясь от смеха, сказал Том.

Бетти не обратила на него никакого внимания.

— Понимаешь, ниже пояса у нее там нарисованы охотники. Они, как полоумные, скачут на лошадях, прыгают через изгороди и все такое…

— Расскажи ей, — крикнул Адам, — куда прячется лисица!

Тут у Бетти возникли некоторые трудности — она никак не могла сдержать хихиканье и продолжить свою историю. Наконец она справилась с собой:

— Ты такого никогда не видела! Когда она наклоняется, то видно, что все эти гончие, которые несутся у нее на заднице, — гонятся за лисой, а та прячется прямо… ну, понимаешь… прямо в дыру, так что снаружи один хвост и видно!

Я оглянулась на Флорри. Ее светло-пепельные волосы были аккуратно подоткнуты под чепец, и вся она была такая почтенная, исполненная чувства собственного достоинства… Трудно было поверить, что под ее платьем скрываются все эти татуировки, и еще труднее было понять, как она могла позволить кому-то так изуродовать свою нежную кожу.

Адам и его приятель, подталкивая друг друга в бока, оглушительно хохотали над потрясенным выражением моего лица.

— А откуда вы-то все это знаете? — недоверчиво спросила я.

Адам прикурил дешевую сигару.

— Да она за полсоверена все это покажет любому желающему. Плати только денежки. А что, хочешь посмотреть?

— Нет! — быстро ответила я. — Мне и представить-то это неприятно, не то что смотреть.

Адам хмыкнул.

— Ну-ну… Мы, ребята, видать, огорчили госпожу барыню, — насмешливо сказал он своим друзьям. Потом повернулся ко мне и отрубил: — Ты на себя важность-то не напускай. Или принимай нас, какие мы есть, или скатертью дорога.

Я была удивлена и обижена и не знала, что ответить на эту неожиданно резкую отповедь. К счастью, Бетти как раз встала со своего места и посмотрела на своего дружка.

— Ладно, я отваливаю. Ежели есть желание пойти со мной — клади шиллинг на стол и пошли.

Том посмотрел на Бетти, рассмеялся и, подмигнув Адаму, дал Бетти шиллинг и вышел вместе с ней из таверны.

— О чем это они? — спросила я Адама.

— Ничего особенного, — усмехнулся он. — Просто она — куколка за шиллинг. Если ты ей по вкусу, так она тебе сделает все, что захочешь, всего за один шиллинг.

— Так она проститутка? — уточнила я.

— He-а. Она торгует на рыбном базаре. Просто в этой жизни ничего не бывает задарма. Не в шиллинге дело. Она просто не видит причины, с чего это она будет давать ему на халяву. Хотя она-то, может, получает от этого дела не меньше кайфа, чем тот парень, который на нее влезает.

— Ну а, по-моему, — сказала я, — она просто шлюха, только что дешевая.

— Э-э-э… Ты не врубаешься. Ты просто не такая, как мы. Она — баба что надо. Я помню, как мы с Томом ее в первый раз повстречали. Она тогда нам сказала, что, мол, двоим в одну дыру вроде как не влезть. Но в ту ночь у нас получилось. Такой сандвич устроили, понимаешь? С одного боку я, с другого — Том, а она посередке лежала — ну, и управились мы с ним в одну дырку, так сказать.

Вечером, когда мы с Адамом, пошатываясь, в кромешной темноте поднимались по лестнице к нему в комнату, я уже так устала, что почти не обращала внимания на запах гнили и разложения, которым, казалось, насквозь был пропитан весь дом. В комнате у Адама была безупречная чистота, но мебели почти не было — только голые половицы, кровать, умывальник, платяной шкаф, маленький стол и два стула. При мерцающем свете сальной свечки я медленно разделась. То же сделал и Адам — сбросив с себя все, кроме нижней рубахи, он прыгнул под одеяло.

Когда я стянула с себя через голову сорочку и предстала перед ним совершенно обнаженной, он поморщился и отвернулся.

— Надень на себя эту чертову рубашку, — грубо сказал он. — Что у тебя вообще стыда никакого нет, что ли? Что ты выставила все свое добро, как на базаре? Тут тебе не бордель.

Так я впервые столкнулась с необъяснимым ханжеством низших классов. Позднее, по прошествии времени, я убедилась в том, что это не была просто причуда Адама и что он только разделял бытовавшее среди бедноты мнение, что, как бы ни были близки между собой люди, показывать кому бы то ни было свои интимные части — это верх непристойности. За все то время, что я прожила с Адамом, я так ни разу и не увидела его обнаженным. Он всегда раздевался, стоя ко мне спиной, и подходя к кровати, оттягивал книзу рубашку, пряча от моих глаз свое сокровище.

Не тратя времени на поцелуи и ласки, он грубо подгреб меня под себя. Он любил, что называется, «по-простому»: забравшись на меня, он приподнялся на локтях и одним яростным толчком ворвался в мое сухое влагалище. Довольно хмыкнув, он сказал:

— Смотри, придержи дыхание, когда я дойду до сердца.

Несмотря на такую откровенную грубость его вторжения в мое нежное нутро, мне было очень приятно снова ощутить, как меня заполняет теплая и твердая мужская плоть. Под напором его члена, глубоко проникавшего в меня, моя страсть начала было разгораться, но это ощущение нарастающей внутри теплоты длилось совсем недолго: не прошло и двух минут, как его бешеные толчки вознесли его на высшую точку наслаждения. Он заревел и, глотая воздух, рухнул на меня.

Я почувствовала горькое разочарование.

— И это все, что ты можешь сделать для девушки? — с чувством спросила я.

Без всякого предупреждения он хлестнул меня по губам тыльной стороной ладони.

— Заткни свой ротик, овца тупая, — рявкнул он, — а не то я его тебе сам заткну!

Когда на следующее утро Адам велел мне встать и одеться, в его словах сквозила едва прикрытая злоба.

— Давай, женщина, пошевеливайся, для тебя есть дело.

Он был преисполнен решимости «сбить с меня спесь», утвердить свое превосходство и показать мне, «кто в доме хозяин». Различия в уровне нашего образования и в манере говорить вызывали у него раздражение и унижали его достоинство. И его постоянные упоминания о моем «пижонском трепе» и «бла-агородных» манерах только показывали, какое чувство собственной неполноценности он испытывал по отношению ко всем этим самоуверенным дворянам, которые по праву рождения могли считать себя выше его. Ему нужно было, чтобы я восхищалась им и выказывала ему почтение.

Для меня было вполне очевидно, что для того, чтобы наши отношения могли продолжаться, он должен почувствовать себя хозяином положения, а я должна себя вести, как его послушная раба. Мне было нелегко свыкнуться с этой ролью, но все же это было намного лучше, чем, если бы мы оба испортили себе нервы постоянными ссорами и борьбой самолюбий. Мне совершенно не улыбалась перспектива провести целый день во взаимных обидах и унынии, и я решила как можно скорее уладить это дело.

Стоя перед ним босиком, в одной сорочке, я потупила глаза и всем своим видом постаралась выразить раскаяние и смирение.

— Адам, мне ужасно стыдно за то, что я сказала тебе сегодня ночью. Прости меня, пожалуйста, — произнесла я покорным шепотом.

Гнев и обида все еще кипели в нем и искали выхода. Он угрюмо уставился на меня.

— Да ты просто зазнавшаяся сучка с тощим задом. Я твоих выкрутасов терпеть не собираюсь! Так что, лучше бы тебе поутихнуть, да попридержать язык. Поняла?

Он поднес к моему носу кулак.

— Ты ведь, небось, думаешь, что ты лучше меня? Думаешь?

— Нет, Адам, вовсе нет, — ласково возразила я.

Это сбило его с толку, и он нерешительно пробурчал:

— Знай свое место, а то я тебе живо шкуру разукрашу.

К тому времени, как мы добрались до Ковент-Гарден, Адам уже успокоился и снова стал самим собой — жизнерадостным и добродушным, как обычно. Мне досталась нелегкая работа — толкать вместе с ним тяжело нагруженную тележку вверх, по мрачным, узким булыжным улочкам, в центр, где можно было с выгодой продать фрукты и овощи. Несмотря на то что погода была промозглая, а от непрерывно моросившего с неба дождика мы оба быстро промокли насквозь, Адам не терял своей обычной веселости и был разговорчив, как всегда, пытаясь рассмешить бледных и изможденных женщин, которые выходили из домов на его призывные крики, чтобы купить у него «а-атличную морковку по пенсу за пучок», в своих безвкусных, тоненьких платьях, совсем не защищавших их от холодного ветра и дождя.

К концу дня я устала, как собака, и мечтала только о том, чтобы поскорее забраться в постель и заснуть. Но Адам настоял на том, чтобы мы снова провели вечер в «Щербатой луне». Впрочем, уютная атмосфера таверны и теплое приветствие, которым встретила меня Флорри, быстро вернули мне бодрость духа.

Рядом с Томом Биггсом сидел какой-то карлик. Он был так уродлив и смешон, что я никак не могла удержаться и все время украдкой посматривала на него. Я пыталась сосредоточиться на разговоре, который вели Том и Адам, но постоянно чувствовала беспокойство от того, что его выпученные глаза неотрывно следили за каждым моим движением. С той самой секунды, как я уселась за стол напротив него, он не сводил с меня глаз. Каждый раз, когда я бросала на него затравленный взгляд, его жирные губы растягивались в сатанинскую ухмылку, которая совершенно выбивала меня из колеи.

Заметив, что карлик мной заинтересовался, Адам пихнул его в бок:

— Нечего тебе на нее пялиться. Один черт, ей твоя куцая бобышка как слону дробина.

Карлик повернулся к нему и наклонил свою тяжелую голову.

— Этой самой «бобышкой» я не один десяток баб порадовал, и никто не жаловался.

Он показал Адаму толстый, красный язык.

— Сам, небось, знаешь, как они говорят: мол, «длинный да тонкий вползает, как червяк, а короткий да толстый — разогреть мастак».

На какое-то мгновение я отвела от карлика взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы он успел скрыться из виду. Я стала растерянно оглядываться, пытаясь понять, куда он подевался, и внезапно почувствовала, как что-то ползет вверх по моей ноге. Пошарив пальцами под столом, я наткнулась на середине своего бедра на чью-то руку. Я издала возмущенный вопль и откинулась назад, к общему веселью, опрокинувшись на пол. Под раскаты громового гогота я вскочила на ноги и, увидев поднявшуюся над столом довольную физиономию карлика, изо всей силы ударила по ней кулаком.

Тут в дело вмешалась Флорри, которая подбежала к нашему столу, нежно обняла меня за плечи и, отведя за стойку, налила мне стаканчик бренди.

— Вот, малышка, выпей-ка это. С этим чертовым лилипутом никогда не знаешь, что он через минуту вытворит.

К моему отвращению, Адам и Том Биггс тряслись от хохота. Когда они увидели, с какой ненавистью я смотрю на карлика, они заржали еще громче. Усиливая всеобщее веселье, маленький мерзавец взобрался на стол и принялся дразнить меня, быстро втыкая большой палец одной руки в кулак другой. Празднуя свою победу и радуясь моему замешательству, он выплясывал на столе своими жирными кривыми ножками бешеную ирландскую джигу под аккомпанемент хлопков Адама и Тома.

Ко мне подошел угрюмый хозяин таверны и, уставившись на меня, жестом приказал мне вернуться на свое место. Я уже хотела подчиниться, но Флорри взяла меня за руку.

— Не обращай на него внимания, — негромко сказала она, — стой спокойно.

Свиное Рыло, как его метко окрестила Флорри, был здоровенный детина с багровой от пьянства физиономией. Чахлая поросль его волос была кое-как зализана на макушку в тщетном усилии скрыть блестящее пятно потной лысины.

Видя, что его приказ оставлен без внимания, он отвернулся и грубо прикрикнул на Сопливку — беспризорную девчонку, за харчи помогавшую по хозяйству, — сказав ей, чтобы она немедленно принесла чистые кружки. Сопливка, очевидно, вполне заслужила свое неблагозвучное прозвище, потому что непрестанно шмыгала мокрым носом.

Чтобы поддержать разговор, я обратилась к своей спасительнице:

— Флорри, а вы с Сопливкой прямо здесь в таверне и живете?

— Да, у нас с ней одна комната наверху. Так я могу за ней присмотреть и уберечь от Свиного Рыла. Бедняжке не слишком-то повезло в жизни. Родилась в приюте для бедных, прожила в нем до двенадцати лет, а там вышвырнули ее на улицу, и отправилась она зарабатывать себе на хлеб, как умеет. Она ведь ничего о жизни не знала, тыкалась, как щенок слепой, а когда я ее подобрала, так она уже полумертвая была с голодухи. Лежала себе у крыльца, свернувшись… Привела я ее в дом, супом горячим отпоила. А нам как раз нужна была помощница. Вот я и уговорила Свиное Рыло, чтобы он ей позволил остаться… Скоро уж год, как она у нас живет. — Она быстро взглянула на своего хозяина и заговорила шепотом: — На его брюхо посмотреть, так в жизни не поверишь, что он — самый настоящий кобелина. Так и клеится к девке, так и липнет. А она ведь не пожалуется никогда — боится, что он ее снова на улицу выкинет. Уж я его сколько раз застукивала, когда он ее в чулан тащил. Вчера поднимаюсь по лестнице, смотрю — перегнул он ее через перила и давай месить, прямо как кобель сучку. — Она тяжело вздохнула. — Я ведь делаю все, что могу, да разве же за ним уследишь… У меня ведь не сто глаз, правда?

— А как же ты? — спросила я. — К тебе он не пытается приставать?

Флорри насмешливо фыркнула.

— Пусть только попробует… Получит, как в прошлый раз.

— А что было в прошлый раз? — со смехом спросила я.

— Ну, в общем — так. Я родилась и выросла в Челмсфорде…

— Так вот почему вы говорите не как кокни! — воскликнула я.

— Я бы и не смогла, милочка, даже если бы очень старалась. Мой доктор научил меня говорить правильно, я уж так привыкла.

— Какой доктор?

— Послушай, я бы уже давно все тебе рассказала, если бы ты не перебивала меня на каждом слове. Так вот, когда мне было лет двенадцать, я устроилась прислугой в дом к одному доктору — мистеру Хаддлу. Он хоть и был женат, однако в первую же ночь забрался ко мне в постель. Помню, он еще сказал: «Сейчас доктор будет делать ай-болит». Вечно он придумывал всякие смешные словечки. Всегда подпустит такую вот шпильку, да все с таким серьезным видом — просто умора.

— Ну так, — снова перебила я Флорри, — что там было дальше?

— Честно говоря, я тогда жутко перепугалась. Я ведь была девственницей, что называется «в первом цвету юности»… а внизу спит его жена — а он тут у меня. В общем, я совершенно растерялась. Я было затеяла сопротивляться, но куда там… Он все равно сделал все, что хотел. Поначалу было немного больно, но не так чтобы очень, а потом — ничего.

Она ненадолго прервала свой рассказ, чтобы обслужить нескольких посетителей, которые подошли к стойке, а потом снова повернулась ко мне.

— Так на чем я остановилась? А, да! Он был весьма симпатичный мужчина — в расцвете средних лет — и очень чистоплотный… ты понимаешь, что я имею в виду. А я была довольно развитой для своего возраста. В общем, мне еще не исполнилось и четырнадцати лет, когда я стала получать от наших встреч такое же удовольствие, как и он.

Поскольку она, казалось, не знала, как ей продолжить, я спросила:

— И как долго это продолжалось?

— Э-э… дай-ка подумать. Мне уж было двадцать три года, когда он однажды зашел на кухню и вдруг как-то скорчился, да и упал на пол. Я думаю, у него отказало сердце… Так что, я бы сказала — одиннадцать лет. Уже на следующий день после похорон его вдова затеяла со мной скандал и вышвырнула меня со всеми пожитками на улицу. Понимаешь, она, оказывается, все это время знала о том, что у нас с ним было, но, пока ее муж был жив, не показывала виду. Он мне каждый раз после всего давал по шиллингу, и, поскольку я эти деньги никогда не тратила, то, когда я осталась без работы, у меня оказалась изрядная сумма.

— И что же вы сделали, когда она вас выгнала? Подались в Лондон?

— Да, так я и поступила. Я ведь до этого нигде, кроме Челмсфорда, не бывала, а Лондон мне давно хотелось посмотреть. Тут-то я и повстречалась с Фредом. Он был настоящий красавчик, мой Фред… В постели — настоящее чудо, а с иглой для наколок в руке становился просто волшебником. Тогда-то на мне и появились все эти татуировки. Я тебе их когда-нибудь покажу. Ты будешь поражена. Я просто ходячее произведение искусства. Это, пожалуй, было бы не слишком прилично, — она прыснула смехом, — но мне порой хочется всюду расхаживать в чем мать родила, чтобы каждый мог полюбоваться на работу Фреда.

Вдруг она резко осеклась — мимо нас прошмыгнул Свиное Рыло, не преминув на ходу ущипнуть меня пониже талии.

— Вот так он всегда, кобель старый, — фыркнула Флорри. — Раньше Фред каждый вечер сидел в этой таверне… И когда он умер, я устроилась сюда работать. Тогда жена Свиного Рыла еще была жива, но это не помешало ему попытаться запустить свои паршивые лапы ко мне под юбку. Правда, успел он немного — я ему для начала ткнула пальцами в глаза, а потом уж как следует врезала коленкой между ног. Вот с тех пор он и не пробует ко мне приставать.

На следующее утро я проснулась раньше Адама и обнаружила, что лежу, прижавшись к нему и положив руку на его член. Не знаю, долго ли это уже продолжалось, но только он был совсем твердый и гордо торчал кверху. Я стала тихонько поглаживать его пальцами, и он отозвался на ласку мерным подрагиванием. От этих толчков у меня помутилось в глазах, мое влагалище увлажнилось и стало судорожно сжиматься, а все тело задрожало от мучительного томления. Когда я осторожно подлезла под Адама и направила его копье к себе между ног, его глаза еще были сомкнуты дремотой. Он сонно и неподвижно навалился на меня всем своим весом, но этого-то мне и было нужно. После всех этих месяцев, когда мне не приходилось ощущать на себе тяжести мужского тела, мне доставляло огромное удовольствие просто почувствовать, как на меня давит его твердый, мускулистый живот и покрытая курчавыми волосками грудь. Я обхватила его ноги своими и, закинув на него бедра, на всю глубину приняла в себя его твердый, горячий член. Сладостное, острое наслаждение пронзило мое тело, я крепко прижалась к нему и принялась тереться об его бедра, ощущая, как скользит во мне орудие его страсти. Меня охватило лихорадочное возбуждение, ритм моих движений все возрастал и, наконец, я застонала от того, что что-то во мне взорвалось, и горячие волны плотского счастья накрыли меня с головой.

К этому времени Адам уже совершенно проснулся и, склонившись, как обычно, надо мной, с силой вонзал в меня свой член. Я откинулась на спину, раскинула ослабевшие в блаженной истоме руки и ноги и блаженно покорилась мощным толчкам, которыми он сотрясал мое еще дрожащее тело. Затем приподнялась снова, только чтобы разделить с ним бурю последнего ликования, которая оставила нас лежать в блаженном изнеможении, крепко прижавшись друг к другу.

Стиснув его в объятиях, я открыла затуманенные счастливыми слезами глаза и увидела, что он мне ласково и весело улыбается. И — в первый раз за все время нашего знакомства — он осторожно поцеловал меня в губы. Этот поцелуй словно распахнул во мне какие-то шлюзы долго сдерживаемой нежности, слеза скатилась по моей щеке, но стоило мне протянуть к нему руку, чтобы погладить его губы, как он отпрянул назад и, скатившись с постели, стал нетерпеливо и деловито натягивать брюки, словно испугавшись, что я увижу нежную и мягкую сторону его существа.

Я откинулась на спину, раскинула ослабевшие в блаженной истоме руки и ноги.

Такое случалось не так уж часто, но всякий раз, когда я просыпалась раньше Адама, мои настойчивые ласки быстро возбуждали его, и он бывал готов снова любить меня. Пока его голова была отуманена сном, я старалась воспользоваться всеми возможностями, которые давала мне его ленивая расслабленность, и делала с ним все, что хотела. Закинув на него ноги и крепко прижавшись к нему, я глубоко вбирала в себя его вздрагивающий член и терлась об него, пока по моему телу не пробегали последние содрогания и я бессильно не откидывалась назад, истощив свою страсть.

Только в такие вот утренние часы нам и удавалось кончить вместе, как это и положено любовникам, — давая волю мощному стремлению плоти к слиянию с существом другого пола и достигая полноты блаженства. Это может показаться странным, но после того, как я, радостная и счастливая, удовлетворяла свои желания и достигала вершины чувственного наслаждения, я с радостью отдавалась жестокому напору его страсти. Пресыщенная и обессиленная, я с готовностью покорялась насильнику, который живет в каждом мужчине и которого я сама пробуждала своими ласками, и старалась пошире распахнуть дрожащие колени, чтобы дать дорогу его бешеному натиску. Когда он наконец изливал в меня горячую струю своего семени, я преданно прижималась к нему в нежном объятии и принимала благодарный поцелуй — награду за ласку и за пробуждение его плоти.

Как раз в то время я выяснила, кто обитал в чулане на нашей лестничной площадке. Я думаю, когда-то этот дом знавал лучшие времена и здесь жила одна семья с прислугой, а этот чулан использовался, вероятно, для хранения постельных принадлежностей. Он вдавался в нашу комнату фута на три.

Адама в тот вечер не было дома — он пропадал где-то вместе с Томом Биггсом я была предоставлена самой себе. Я сидела на кровати и штопала маленькую дырочку на своей юбке, как вдруг мое внимание отвлекли какие-то странные звуки, как будто кто-то скребся и царапал с другой стороны стену кладовки. По ночам я частенько слышала, как под полом бегают крысы, но на этот раз звуки были совсем другими. Я вышла на лестничную площадку и с опаской приоткрыла дверь чулана. В крошечном помещении сидел одетый в лохмотья мальчик лет восьми, весь покрытый сажей и копотью, который при свете сальной свечки очищал от грязи кусочек меди. Он сидел на корточках на соломенном матрасе, покрывавшем весь пол чулана. Всю его одежду составляла какая-то изодранная ветошь, а между его голых ног стояла корзина, наполненная всякой дрянью: костями, медными гвоздиками, кусками угля и другим никчемным мусором. Я уже открыла рот, чтобы спросить его, что он тут делает, как вдруг мимо меня в чулан протиснулась чумазая девчонка лет десяти-одиннадцати, которая тут же уселась на пол рядом с мальчиком, приходившимся ей, очевидно, братом.

— Чего тебе надо? — резко спросила она.

— Ничего. Я просто услышала, что кто-то здесь скребется, и захотела узнать, откуда доносятся эти звуки, — объяснила я. — А вы что, давно живете в этом чулане?

— А тебе-то что с того? — сказала она и захлопнула дверь перед моим носом.

Я вернулась к своей штопке, удивляясь про себя, что у нас с Адамом, оказывается, есть соседи, которые живут практически в нашей комнате. Скорее из озорства, чем из вредности, я трижды постучала в стенку, отделявшую комнату от чулана. Не прошло и минуты, как кто-то яростно забарабанил в нашу дверь.

— Войдите! — крикнула я.

Дверь распахнулась — на пороге, ощетинившись от негодования, стояла моя маленькая соседка.

— Чего тебе еще от нас надо? — спросила она, готовясь дать мне бой.

Когда я взяла из корзины два яблока и протянула их ей, она была совершенно обезоружена. Пристально глядя на плоды голодными, жадными глазами, она медленно двинулась ко мне. Подойдя на расстояние вытянутой руки, она выхватила у меня яблоки, быстро отступила на шаг назад и впилась зубами в одно из них. Откусив от него огромный кусок, она принялась с трудом пережевывать его, подозрительно поглядывая на меня.

— Как тебя звать? — наконец выговорила она.

— Дара. А тебя?

— Полли Барнс.

— А твоего брата?

— Питер. Ты, когда на него так вот наткнулась, перепугала его до смерти. Ты, видать, из тех, которые везде суют свой нос, да?

Я рассмеялась.

— Позови его сюда, я ему тоже дам яблоко.

Она постучала в стенку.

— Питер, зайди сюда!

Когда он появился в дверях, я угостила его яблоком и спросила, что он делал со всем этим мусором, который лежал перед ним в корзине.

— Сортировал, — пробормотал он, пережевывая яблоко.

— Искал, нет ли там подходящего барахла, — добавила в пояснение Полли.

— Какого такого «подходящего барахла»? — переспросила я.

— Ну и ну… Ты что, с Луны свалилась? Чего тут непонятного?

Я покачала головой.

— Ничего не понимаю. Вы уж мне объясните, как это барахло может быть «подходящим».

— Ладно. Мы каждый день копаемся в грязи на берегу реки. Собираем там медь, гвозди, всякие старые железяки, кости, куски угля — короче, все, на чем можно выручить пару пенсов. Вот на прошлой неделе Питер нашел шиллинг, а я выудила детскую шаль — оказалась подходящая, — я ее постирала, и мы за нее четыре пенса тогда получили.

За несколько недель мы успели очень подружиться с моими маленькими беспризорниками. В те вечера, когда Адама не бывало дома, я частенько сидела у них в чулане, помогая им разбирать и очищать от налипшего ила кусочки меди и железа. Каждое утро они спускались на берег реки и бродили там по колено в грязи и нечистотах в поисках того, что оставлял для них отлив.

Раньше они занимали со своей матерью и ее мужем ту комнату, в которой теперь жили мы с Адамом. Потом их мать умерла, а этот мужчина просто взял и бросил их. Денег, чтобы платить за жилье, у них, конечно, не было, и с тех пор они влачили полуголодное сиротское существование в этом чулане, который стал для них домом. Я взяла их под свое крыло, подкидывала им, что могла из овощей и фруктов, а время от времени покупала по пирожку с мясом. Однако, как я ни старалась их подкормить, они оставались такими же голодными и тощими.

Полли каждый день ходила по дому, пытаясь продать жильцам всякие мелочи, которые удавалось откопать в грязи. Поэтому она знала всех, кто жил в нашем доме, и с грубой откровенностью отзывалась о всяких чудаках, которые гнездились в этом человеческом муравейнике. Первым делом она предостерегла меня насчет одного мужчины, который обитал в мансарде прямо над нашей комнатой.

— Этот ублюдок так и тащит все подряд. Если он поблизости крутится — держи ухо востро. Этот и пятаки у жмурика с Глазьев попрет, только подпусти. Тут уж не сумневайся.

В комнате прямо под нами жил «золотарь» с женой и шестью ребятишками. Работа у него была — опаснее некуда. Когда «золотари» со своими длинными шестами бродили по впадающим в Темзу канализационным трубам, на них нередко набрасывались целые стаи крыс, которые вырывали куски мяса из лица и шеи и норовили вцепиться в глаза. Случалось, что кто-то из «золотарей» задыхался в ядовитых, гнилостных испарениях, которые поднимались над отвратительными нечистотами. Они каждый день рисковали оказаться заживо погребенными под обрушившимся сводом трубы или утонуть в зловещих омутах, которые возникали там, где испражнения заполняли проломы в полу. Немало ходило историй о том, как канализация выбрасывала в Темзу добела обглоданные крысами скелеты погибших «золотарей».

Выше по лестнице обитала супружеская чета. Обоим не было еще и пятнадцати лет, и, по словам Полли, они переехали сюда совсем недавно. В то время в Ист-Энде действовала одна пользовавшаяся сомнительной славой церковь, где готовы были без лишних расспросов обвенчать любую пару всего за семь пенсов. Единственным условием было, чтобы обоим уже исполнилось четырнадцать лет.

Полли рассказала мне, что подвал дома целиком снимает один пьянчуга-ирландец, собиравший по два пенса с нищих, бездомных и проституток за то, что разрешает им провести ночь на сыром каменном полу этого подвала.

В большинстве остальных помещений жили большие семьи — люди набивались по десять и больше человек в одну комнату. Среди всего этого сброда самым неприятным был один грязный старик-попрошайка, всегда одетый в задрипанные лохмотья, который спал прямо на ступенях лестницы и вообще везде, где находилось место, чтобы улечься. Его лицо, сплошь изрытое следами оспы, навевало тоску. Даже утолки глаз были изъедены ужасной болезнью. У него вечно бывали неприятности из-за того, что он постоянно лапал в темноте маленьких девочек, которыми кишел дом. Он забивался в темный угол лестницы и лежал там в засаде, выжидая, пока появится ребенок, а потом неожиданно прыгал на девочку и, прежде, чем та успевала позвать на помощь, запускал свои лапы ей между ног. Как только на детский крик сбегались взрослые, он скатывался по лестнице и смешивался с уличной толпой прежде, чем его успевали поймать.

Как раз тогда, когда Адам стал частенько пропадать по вечерам с Томом Биггсом, я стала замечать, что он начал очень легко относиться к деньгам. Он много тратил на развлечения и одежду. Купив себе очередную обновку, он всякий раз ужасно важничал и расхаживал по дому, надувшись, как индюк.

Я не понимала, откуда он берет эти деньги, поэтому постоянно его об этом расспрашивала, но он отмалчивался; только когда мои расспросы начинали уж очень действовать ему на нервы, отвечал мне, чтобы я не лезла не в свое дело. Жить мне, конечно, стало намного легче. Работали мы с Адамом теперь только по субботам и воскресеньям, когда отправлялись на рынок на Март-стрит. В остальные дни мы распоряжались временем по своему усмотрению. Когда мы неторопливо прогуливались по шумным улицам, поминутно останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с торговцами, приятелями Адама, он давал мне немного денег, которые я могла потратить, как мне вздумается.

Это были чудесные дни и чудесные ночи. Мы стали почти каждый вечер посещать театры — конечно, только те, где ставили представления для низших классов. Адам часто водил меня на такие увеселения, как петушиные бои, яростные сражения терьеров с целыми стаями крыс, которые устраивались в специальных комнатах на задах харчевен, или драки на кулаках между здоровенными бабищами, которые должны были держать в каждой руке по шиллингу — иначе они вцепились бы друг другу в физиономии длинными ногтями — и та из них, которая роняла монету на пол, считалась нарушившей правила и проигравшей.

Чаще всего мы с Адамом ходили в театр Квинс на Тоттенхем-стрит. Этот театр пользовался самой дурной славой во всем Лондоне, другое его название было «Пыльная дыра». В Квинсе публику развлекали мелодрамами, комическими куплетами, акробатическими и жонглерскими номерами: кроме того, там был кордебалет, состоявший из полуобнаженных девушек, танцевавших и певших похабные песенки.

В пятницу вечером мы пренебрегали всеми прочими развлечениями и отправлялись в таверну «Щербатая луна». И все было бы замечательно, если бы не проклятый карлик, который постоянно подстерегал момент, когда я была увлечена разговором, и заставал меня врасплох своими мерзкими выходками. Мне приходилось быть настороже, это портило все удовольствие. Но в ту новогоднюю ночь, когда мы провожали 1860 и встречали 1861 год, карлика нигде не было видно, и я вздохнула с облегчением, решив, что хоть на этот раз он не испортит нашей пирушки и я смогу спокойно повеселиться.

Когда он бывал поблизости, никогда нельзя было предугадать, что он предпримет в следующую минуту. В такие вечера я была вынуждена сидеть, крепко стиснув колени в судорожном ожидании того, что этот маленький, похотливый уродец вот-вот снова исхитрится забраться ко мне под юбку.

Я никак не могла понять, почему Адам так благодушно воспринимает все его выходки. Ведь каждый раз, когда этот карлик смотрел на меня, я видела жгучую ненависть и грубую похоть, которых не могла скрыть застывшая на его лице улыбка.

Так вот, в тот вечер я сидела, свободно откинувшись на спинку стула и вытянув под столом ноги, и весело смеялась какой-то шутке Адама, как вдруг почувствовала, что в мое влагалище скользнул чей-то палец. Несколько мгновений я просто не могла поверить, что мои ощущения не обманывают меня, и не могла даже пошевелиться от растерянности. Очевидно, карлику каким-то образом удалось незамеченным войти в таверну и забраться под наш стол. Потрясение, которое я испытала, трудно передать словами. Не в силах вымолвить ни слова от негодования я вскочила из-за стола, подбежала к стойке и спряталась за Флорри.

Когда карлик вылез из-под стола, торжествующе помахивая перед собой вытянутым пальцем, Адам и его приятели, поняв причину моего поспешного отступления, разразились громким смехом. А когда он поднес влажный палец к носу и, понюхав его, скорчил противную гримасу, они просто взревели от смеха. Мое положение было донельзя унизительным, и во мне родилась холодная, жестокая ненависть к этому отвратительному созданию, которое так неотступно преследовало меня, что превратилось для меня в постоянный кошмар.

Даже рассудительный, нежный голос утешавшей меня Флорри не помог мне успокоиться. Вечер был испорчен. Загнанная за стойку, я бессильно наблюдала, как карлик, опершись на руку Тома Биггса, взобрался на стол. Глядя на меня с похабной ухмылочкой, он просунул руку себе между ног и принялся снова дразнить меня непристойными жестами.

— Ну а теперь, мелкий ты засранец, спой-ка ты нам песенку! — смеясь, крикнул ему Адам.

Карлик подбоченился и запел густым, как патока, басом, похабную частушку, которая была встречена общим смехом и громкими аплодисментами, ободрившими лилипута, и он запел что-то еще, но мое внимание было привлечено другим зрелищем, так что слов я не расслышала.

Возле входа, перед столиком, сплошь уставленным маленькими стаканчиками с джином, сидела прилично одетая женщина лет сорока. Я и раньше не раз видела ее в «Щербатой луне», но меня заинтриговало то, что она прямо в таверне вынула из-под платья свои груди и нежно прижимала к ним какой-то предмет, завернутый в детское покрывальце.

Любопытство пересилило во мне страх. Я вышла из-за стойки и подошла почти к самой двери, чтобы разглядеть все поближе. В покрывальце была завернута тряпичная кукла, одетая в белый кружевной чепчик. На лице куклы были пришиты два ярко-голубых глаза, нарисованных на кусочках мягкой кожи, а чуть ниже виднелись алые кожаные губы, растянутые в улыбке.

Женщина заметила мое приближение и улыбнулась, глядя на меня снизу вверх.

— Хочешь посмотреть на моего ребеночка? — спокойно спросила она.

После недавней стычки с карликом я потеряла спокойствие и ото всех ожидала какого-то подвоха, ловушки, какого-то очередного унижения. Все же я молча кивнула головой, краем глаза продолжая следить за своим врагом, который в этот момент принялся отплясывать на столе джигу.

Она откинула покрывальце, чтобы я могла полюбоваться кружевной сорочкой, в которую была наряжена кукла.

— Это мой первенец.

Ее лицо просияло материнской гордостью.

— Правда, он красивый? — спросила она.

Крепко ухватившись за одну грудь, она вставила коричневый шершавый сосок между красных кукольных губ и тихонько затянула колыбельную.

Я огляделась вокруг, пытаясь понять, не наблюдает ли кто-нибудь за нами, и увидела, как Флорри знаками подзывает меня обратно за стойку.

— Кто это такая? — тревожно спросила я Флорри. — Я встречала ее здесь и раньше, но мне и в голову не приходило, что она тронутая.

— Скоро уж две недели, как это у нее началось. Я так думаю, она сдвинулась из-за смерти матери. Понимаешь, если не считать того недолгого времени, пока она была замужем, Мэгги так всю жизнь и прожила вдвоем с матерью. Ее муж лет двадцать назад полез на крышу чинить черепицу, сорвался и разбился насмерть. А она через три недели после этого родила от него ребеночка, который прожил от силы несколько часов…

— Какой кошмар! — воскликнула я.

— Я так понимаю, — сказала Флорри, покачивая головой, — Мэгги просто не может находиться одна в своем большом и пустом доме, вот она и сделала себе нового ребеночка, чтобы было с кем коротать долгие зимние дни и ночи. Когда она в первый раз на людях расстегнула свою блузку и вытащила наружу грудь, тут, конечно, сразу отыскались охотники позубоскалить, но я этому сразу конец положила. В конце концов, она дурного никому не делает. Так и пусть живет себе, как ей нравится, так я им и сказала.

Думаю, что наступил уже конец февраля, а то и начало марта, когда на площади перед тюрьмой Ньюгэйт повесили мисс Люси Флауэрс. Мы с Адамом тоже отправились посмотреть на казнь. Мы вышли из «Щербатой луны» сразу после полуночи и влились в поток людей, устремившихся на площадь, где была установлена виселица. Когда мы пришли к тюрьме, Адам взял меня за руку и стал локтями прокладывать дорогу сквозь бурлящую толпу, собравшуюся у эшафота. По мере приближения часа, на который была назначена казнь, народу становилось все больше и больше, толпа начинала давить так, что я могла только удивляться, как остались целы мои ребра.

По тому, как вели себя все эти люди, трудно было предположить, что они собрались здесь, чтобы увидеть, как человек примет смерть. Грубые уличные головорезы, успевшие набраться пива и виски, выкрикивали похабные шуточки и лупили друг друга пивными бутылками; какие-то подвыпившие шлюхи, взявшись за руки, распевали непристойные песенки; молодые денди, распутные сынки аристократов, опасные в своем высокомерии, по малейшему поводу пускали в ход свои тяжелые трости, а осторожные воришки тем временем, бесшумно скользя в толпе, обшаривали чужие карманы.

Когда на платформе виселицы появилась Люси Флауэрс, толпа встретила ее оглушительным ревом. Это была тучная женщина лет сорока пяти, приговоренная к смертной казни за то, что отравила ради денег свою родственницу. Она совершила гнусное преступление, но теперь, когда палач затянул на ее шее веревочную петлю, а она дрожала от ужаса, съежившись под градом грубых насмешек и оскорблений, которыми осыпала ее толпа, я не могла удержаться от того, чтобы не пожалеть ее. На нее было страшно смотреть, и я, не выдержав, закрыла глаза — прежде чем из-под нее выбили опору и она провалилась под настил. Адам потом сказал мне, что она была такая толстая и тяжелая, что «рухнула просто а-атлично» и сразу померла.

На следующий день после казни мы снова сидели в «Щербатой луне». Я как раз начала болтать с Флорри, когда к нам подошел Адам и предупредил меня, что у них с Томом Биггсом есть кое-какие дела и они ненадолго отлучатся из таверны. Он сказал, что вернется самое позднее через час. Ему и раньше случалось так уходить, и возвращался он обычно веселый и довольный. Так что причин для беспокойства у меня вроде бы не было. Однако когда условленный час миновал, а его все еще не было, я начала волноваться.

Я долго стояла на крыльце таверны, тревожно вглядываясь в ночную тьму, но толку в этом было мало, и через какое-то время я вернулась за свой стол и взяла себе еще кружку пива. Не успела я сесть, как в зал ворвался Том Биггс, весь потный и задыхающийся от возбуждения. Он опорожнил мою кружку, отдышался, принял безучастный вид и, оглядевшись вокруг, наклонился к моему уху.

— Они его сцапали, — одним уголком рта прошептал Том.

— Адама? — со страхом спросила я.

— Угу. Полиция схватила его со всей добычей. Мне еще крупно повезло, что меня они не заметили. Я, понимаешь, притормозил, чтобы завязать шнурок, а они как раз и нагрянули.

— Вы что, воровать ходили? — в изумлении спросила я.

— А будто ты не знала, чем мы занимаемся!

Я покачала головой.

— Я был уверен, что ты в курсе… А как ты думала, откуда берутся все эти деньги?

Он удивленно фыркнул.

— Адам дрался, как дюжина разъяренных чертей! — с восхищением сказал он. — И ногами их колотил, и кулаками по мордасам, и головой бодался настоящий бой им устроил. Правда, они его все равно вырубили своими паршивыми дубинками. Только тогда и смогли на него нацепить наручники.

Я была совершенно потрясена этой новостью и сидела молча, пытаясь осознать, что он говорил мне. Наконец я подумала об Адаме.

— Его можно навестить?

— He-а. Придется тебе обождать до суда, — угрюмо ответил Том. — А если ты меня спросишь, так я тебе скажу, что загремит он не меньше, чем на год. Это в лучшем случае. Жалко парня, тюрьма его доконает, сама увидишь.

Когда суд наконец состоялся и Адама приговорили к двум годам каторжных работ, я попыталась добиться свидания с ним, но офицер, стоявший у ворот тюрьмы, бесцеремонно прогнал меня прочь. Все же спустя две недели мне удалось ненадолго повидаться с ним — соверен, украдкой сунутый в руку надзирателя, отворил передо мной двери темницы. Позвякивая висевшей на боку тяжелой связкой ключей, он долго вел меня по длинным коридорам тюрьмы, пока мы не пришли в специальную комнату для свиданий, разделенную на две половины стальной решеткой.

Адам посмотрел на меня сквозь прутья.

— Не нужно было тебе приходить, — произнес он тихим, бескровным голосом. — Я же сказал им, что не желаю видеть никаких посетителей. А они все равно заставили меня прийти сюда и встретиться с тобой.

Передо мной сидела бледная тень прежнего Адама — пустая оболочка, из которой выбили всю плоть. Я почувствовала, что сейчас расплачусь, но взяла себя в руки и, сдерживая слезы, постаралась весело улыбнуться.

Он опустил голову.

— Я здесь оставаться не собираюсь, — чуть слышно прошептал он. — Вот увидишь. Я все равно вырвусь отсюда.

Наступило долгое молчание — ни один из нас не знал, о чем говорить. Он отодвинулся от стальных прутьев и безучастно посмотрел на меня.

— Уходи. Я не хочу, чтобы ты меня таким видела. И ради Бога, больше не надо сюда приходить.

Мое сердце сжалось от сострадания, по щекам потекли слезы. Он медленно поднялся со стула и, шаркая ногами, вслед за охранником вышел в массивную дубовую дверь в задней стене комнаты. Вышел, чтобы навсегда исчезнуть из моей жизни.

Теперь, когда я должна была заботиться о себе сама, я постоянно думала, как бы заработать денег. Я попыталась заняться торговлей овощами и фруктами. Продав кое-что из одежды и личных вещей, я выручила достаточно денег, чтобы взять напрокат тележку и закупить необходимое количество товара. Однако все оказалось не так просто, как я предполагала. У меня ушло столько сил на то, чтобы дотолкать груженую тележку до Март-стрит, что, когда я наконец добралась до места, я уже была не в состоянии улыбаться, шутить и зазывать покупателей. Остальные торговцы на рынке были намного опытнее меня. Каждую минуту они старались перекричать друг друга, чтобы заполучить покупателя. Торговля не ладилась, время тянулось бесконечно долго, и постепенно я начала понимать, что по неопытности сильно переплатила за свой товар и что если я не хочу возвращаться с полной тележкой домой, мне придется торговать себе в убыток. Когда на улице стемнело, я засобиралась обратно и подсчитала выручку. Денег стало даже меньше, чем было утром.

На ту сумму, что я выручила за свои личные вещи, приходилось кормить троих, потому что у моих беспризорников наступили тяжелые времена — им не везло, и они никак не могли отыскать ничего «подходящего» во время своих ежедневных походов на берег Темзы. Если бы я не помогала им, они бы просто умерли от голода. В общем, положение становилось удручающим. Когда деньги в очередной раз закончились и я встала перед необходимостью продать последние вещи, которые еще чего-то стоили, я решила пойти в «Щербатую луну» и посоветоваться с Флорри в надежде, что она подаст мне какую-нибудь идею, как мне выйти из этого тупика.

Я уже поднялась на крыльцо таверны, но остановилась, услышав какой-то голос, доносившийся из темноты за дверью.

— Дара, у меня к тебе поручение. От Адама. Он хочет тебя повидать. Он прячется у меня.

Это был карлик. Сперва я подумала, что он опять хочет подстроить мне какую-то каверзу, но потом мне на память пришли слова Адама: «Я здесь оставаться не собираюсь. Вот увидишь. Я все равно вырвусь отсюда…» Я начала сомневаться: неужели ему в самом деле удалось бежать?

Карлик тем временем продолжал нетерпеливо дергать меня за юбку.

— Нечего здесь торчать у всех на виду. Нас могут выследить.

Я все еще не была уверена в том, что его словам можно доверять. Но если Адам нуждался в помощи, я обязана немедленно идти к нему. Я припомнила, что, когда мы с Адамом как-то раз говорили об этом маленьком похотливце, он сказал мне, что карлик живет в какой-то отдельно стоящей хибаре на задворках пустующих пакгаузов. Если нужно спрятаться после побега — место самое подходящее.

Карлик отступил на шаг назад, и в его голосе зазвучали раздражение и нетерпение:

— Ты собираешься идти или нет? Может, хоть теперь Адам мне поверит… Сколько раз я ему говорил, что надо быть полным придурком, чтобы довериться такой паршивой задаваке, такой сучке, как ты, да еще надеяться на твою помощь. Только в беде узнаешь, кто тебе настоящий друг, а кто — предатель.

Я больше не колебалась.

— Заткнись, — сердито сказала я, — веди меня к Адаму.

Чтобы нас никто не заметил, он вел меня темными, грязными задворками, время от времени останавливаясь и напряженно прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь за нами. Я уже окончательно поверила, что он сказал правду и что Адам действительно ждет меня, беспокоясь, почему нас до сих пор нет. Поэтому я все время подгоняла карлика, стремясь как можно скорее добраться до места и увидеться со своим Адамом.

Наконец мы поднялись по какой-то деревянной лестнице и оказались на деревянном пирсе, глубоко врезавшемся в бурные воды реки. Осторожно продвигаясь по шатким доскам, мы подошли к маленькому строению, располагавшемуся на самом конце пирса. Карлик открыл замок и, толкнув дверь, пропустил меня вперед. Внутри было совершенно темно, я не могла разглядеть, есть ли кто-нибудь в хижине.

— Быстрее, быстрее, — прошептал карлик, — я хочу закрыть дверь прежде, чем зажгу свечу.

Осторожно ступая и вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь в этой темноте, я медленно вошла в хижину.

— Адам, ты где? — шепотом спросила я.

Не успели эти слова сорваться с моих губ, как я уже лежала на полу, придавленная весом карлика, который сначала ударил меня под колени, а потом прыгнул мне на шею. Он прижал меня лицом к грязным доскам, и я почувствовала, как его жирные пальцы смыкаются у меня на горле.

— Не двигайся, — сказал он хриплым, угрожающим голосом. — У меня в руке нож, и стоит тебе только пошевелиться без моего разрешения, как я отрежу твою долбаную головку ко всем чертям.

Он и в самом деле приложил к моей шее острое лезвие ножа. По звуку его голоса я поняла, что он не шутит и готов выполнить свою угрозу. У меня мгновенно пересохло в горле. Я со страхом ожидала, что же будет дальше. Мне пришло в голову, что этому полоумному, извращенному чудовищу теперь, когда он заманил меня в это безлюдное и глухое место, вполне может взбрести в голову тут меня и прикончить. Эта мысль совершенно парализовала меня, и я покорно замерла без движения.

Он заставил меня ползком добраться до невысокой железной кровати и забраться на грубый соломенный матрац. Потом он приказал мне повернуться на спину.

— Я буду держать нож в зубах и смогу его выхватить в любую секунду, так что, если не хочешь, чтобы я перерезал тебе горло, веди себя спокойно.

Я закрыла глаза. Кровь бешено стучала у меня в висках, на лбу выступил холодный пот. Словно во сне, я почувствовала, как он обернул мое запястье веревкой, а затем крепко привязал его к углу кровати. Затем он проделал то же самое с другой рукой. Потом он стянул с моих ходивших ходуном от страха ног юбку и привязал мои лодыжки к нижним углам кровати. Теперь я не смогла бы пошевелиться, даже если бы осмелилась на это, — я была почти распята на постели, руки и ноги были широко раздвинуты и притянуты к железным прутьям, я могла их сдвинуть не больше, чем на пару дюймов.

Он вскарабкался на меня и, прижав к нежной коже на моем горле острый, как игла, кончик ножа, принялся расстегивать на мне блузку. Из глубины моего существа словно попытался вырваться вопль ужаса, но слышны были только сдавленные всхлипывания. Снова и снова я обливалась противным холодным потом и открывала рот, пытаясь закричать, но, как в кошмарном сне, только глотала воздух, задыхаясь от дрожи, в которой колотилось все мое тело.

Он снял с себя шейный платок, просунул его между моих зубов и туго завязал у меня на затылке. Казалось, что ему темнота никак не мешает и не стесняет его действий.

Когда он разорвал на мне сорочку и обхватил мокрыми толстыми губами мои соски, я могла только приглушенно стонать от страха и унижения. Он набросился на мои груди так, будто собирался сожрать их нежную плоть, — он грыз их зубами, всасывал в свою слюнявую пасть и отвратительно шмыгал носом.

Вдруг он спрыгнул с кровати и впился зубами в мой лобок. Я задохнулась от боли и испустила глухой стон, почти теряя сознание.

— Тебе отсюда никогда уже не выбраться, — хихикнул он, стягивая с себя одежду. — К тому времени, когда я тебя прикончу, ты пожалеешь, что родилась на свет. Никто ведь не знает, что ты здесь. И искать тебя некому. Так что после того, как ты мне надоешь, ты отправишься рыбам на подкормку.

Он снова — забрался на меня и набросился на мои груди. Пока он зубами и языком терзал мои соски, его штуковина постепенно затвердела и уперлась в мой живот. Тогда он сполз пониже и, оказавшись между моих бедер, на дюйм-другой вставил в меня свой член. Потом он взвизгнул и грубо вцепился пальцами в мои груди. Держась за них руками, он резко подтянулся, полностью загнав в меня свой член. Боль, которую он причинил мне, повиснув всей своей тяжестью на моей груди, была нестерпимой, и из глаз у меня брызнули слезы. Никакими словами нельзя передать ту муку, которую я испытывала, когда он впивался скрюченными пальцами в нежную мякоть моих грудей, всаживая в меня свое короткое, толстое орудие. Мои ноздри заполняла омерзительная вонь его потного и немытого тела, а когда он распалился при виде моих страданий и его зловонное дыхание стало хриплым и учащенным, изо рта у него прямо на мою грудь закапала слюна.

Я начала задыхаться, от отвращения и беспомощности перед этим грязным и унизительным надругательством к горлу подступил комок — я почувствовала, что меня сейчас вырвет.

Вдруг он начал по-свинячьи хрюкать, хрип, вырывавшийся из его глотки, стал прерываться каким-то повизгиваньем, он весь затрясся и кончил.

Часы проходили за часами в кромешной темноте этой грязной лачуги, и раз за разом это мерзкое животное бесчестило мое тело своей похотью. Я уже не могла плакать и распластанная на этом ложе страдания лежала в какой-то прострации, совершенно подавленная горем и унижением, которое жгло меня изнутри, — унижением, которое на долгие годы оставило в моей душе свой страшный след.

Ближе к утру наконец оставив меня в покое, он захрапел. Но первые же лучи солнца, пробившиеся сквозь дубовую обшивку стен, прервали его сон. Не говоря мне ни слова, он встал, оделся и вышел, заперев за собой дверь.

Как только он ушел, меня охватил припадок ярости. Я принялась биться в своих путах, тщетно стараясь разорвать прочные веревки. Когда я ухватилась руками за стальные прутья кровати, чтобы покрепче рвануть на себя связанную лодыжку, я порезала палец о какой-то острый металлический выступ. Боль немного отрезвила меня, я стала напряженно искать пути к спасению. Скосив глаза, чтобы посмотреть на небольшую ранку на порезанной руке, я увидела, что поранивший меня заусенец довольно велик и что если бы мне удалось завести веревку, которая удерживает мое правое запястье, за эту острую кромку, то через некоторое время я смогла бы перетереть свои путы и высвободить руку.

Надежда на освобождение придала мне новые силы. Преодолевая мучительную боль в левой щиколотке, я, насколько было возможно, сместила тело на правую сторону кровати — это дало мне возможность немного ослабить веревку и закинуть провисший участок за металлический выступ.

Придерживая веревку кончиками пальцев, я стала двигать ее взад-вперед, прижимая к острому краю заусенца. Прошло не меньше часа, прежде чем я почувствовала, что она стала понемногу поддаваться. Но мои пальцы быстро ослабли, и мне пришлось передохнуть перед тем, как продолжить свою работу.

Еще через несколько часов я почти полностью перетерла волокна веревки и изо всех сил потянула ее на себя, чтобы освободить руку. Но оставшиеся волокна еще крепко держали меня в плену. Мои пальцы уже свело судорогой, я даже не смогла ухватиться за конец веревки. Злость и страх, что все мои усилия могли пропасть даром, вывели меня из себя, я с какой-то отчаянной силой рванулась в сторону и неожиданно перекатилась на левый бок — веревка не выдержала этого рывка и лопнула с глухим треском. Изможденная и счастливая, я, не теряя времени, развязала узлы, которые удерживали вторую руку и ноги.

Стоило мне встать с постели, как мои ноги подкосились от усталости и я чуть не упала на пол. Немного отдышавшись, я снова встала на ноги, но, когда я наклонилась и попыталась натянуть юбку, то снова потеряла равновесие. Я медленно прошлась по комнате, помахивая в воздухе руками, постепенно кровь начала возвращаться в затекшие конечности. Я была по-настоящему счастлива просто оттого, что могла стоять на ногах. Однако когда я попыталась открыть массивную дубовую дверь, мое веселье мгновенно испарилось. Дверь была заперта снаружи и не поддавалась ни на дюйм.

Поняв, что все надежды на избавление рухнули, я дала выход своему гневу и принялась пинать тяжелую дверь ногами, пока не отбила себе все ступни. В приступе безумной ярости я швырнула об стену небольшой стол, а стулом колотила об дощатый пол, пока он не разлетелся в щепки. Тогда я подняла с пола отлетевшую от стола деревянную ножку и стала методично ударять ею в равнодушную дверь. Наконец припадок прошел, силы оставили меня, я бессильно сползла на пол.

Задыхаясь от усталости, я опустила голову на руки и бездумно смотрела сквозь слезы, застилавшие мне глаза, на ножку стола, которую я продолжала держать в руках. Я вспомнила о карлике, который вот-вот вернется, чтобы продолжить свои истязания, и еще крепче сжала свою дубинку, решив, что лучше умру, защищая себя, чем позволю ему снова надругаться над моим телом.

Я отползла поближе к стене и прислонилась к ней спиной. Как я ни старалась не закрывать глаз, усталость одолела меня — я задремала. Когда я проснулась, на улице уже совсем стемнело и в хижине не было видно ни зги. При мысли, что мой мучитель мог застать меня спящей, меня пробрал ледяной озноб. Я поднялась на ноги и, спрятавшись за дверью, стала ждать его возвращения, держа в руках ножку от стола. Уже глубокой ночью я услышала, как заскрипели ступени деревянной лестницы под его шагами. Сердце начало рваться у меня из груди, колени стучали. Когда он вставил в замок ключ и начал его поворачивать, я подняла свою тяжелую палицу высоко над головой и, затаив дыхание, замерла в тревожном ожидании.

Наконец он толкнул дверь и, прежде чем прикрыть ее за собой, откашлялся, чтобы прочистить горло. Именно его кашель помог мне определить в кромешной темноте, где находится его голова. Собрав все силы, я выдохнула и со свистом опустила дубинку — с такой мощью, что она должна была расколоть его череп, как орех. Страх, ненависть и жажда мщения, которые копились во мне так долго, вдруг захлестнули меня и затмили мой рассудок. Я снова и снова обрушивала на неподвижного карлика удар за ударом, пока силы не оставили меня и я не рухнула, глотая воздух, на изуродованное распростертое тело своего врага.

Через какое-то время я медленно, с усилием поднялась на ноги. Все вокруг казалось нереальным, словно я находилась в каком-то забытьи или спала наяву. Окружающие предметы потускнели, их очертания расплывались у меня в глазах, не находя никакого отклика в моем сознании. Я вышла из хижины, заперла дверь на замок и бросила ключ в волны, мерно плескавшиеся о сваи пирса. Я лишь смутно помню, как, крадучись, шла по темным задворкам, как вышла на освещенную яркими фонарями Стрэнд-стрит, как, с трудом переставляя ноги, поднялась по лестнице в свою комнату.

Я была вся покрыта потом и грязью и чувствовала себя ужасно растерзанной и истасканной. Стянув с себя всю одежду, я бросила ее лежать там, куда она упала. Мылом и водой я отскребла свою кожу от гнусного запаха, который оставил на ней насильник, вытерлась, рухнула на кровать и, едва успев натянуть себе на голову одеяло, провалилась в омут беспокойного сна, прерывавшегося кошмарными видениями, от которых я была не в состоянии пробудиться из-за страшной усталости, смыкавшей мои веки.

Проснулась я уже днем. Жар волнами прокатывался по моему измученному телу, меня тряс озноб, простыня вся промокла от пота — это была лихорадка. Я утолила жажду двумя стаканами воды и вернулась в постель, чтобы снова глубоко заснуть — на этот раз до позднего вечера следующего дня. Первое, что я почувствовала, проснувшись, были муки голода. Пошатываясь, я встала с кровати, оделась и умылась. Это немного привело меня в чувство, и я вышла на улицу, намереваясь найти торговца пирожками с мясом, который обычно стоял со своей тележкой поблизости. Заметив его издалека, я порылась в кармане юбки и обнаружила, что денег у меня хватит только на два пирожка.

Первый пирожок оказался совершенно восхитителен на вкус, я проглотила его мгновенно — как волк воробья. Держа второй пирожок в руке, я повернула обратно к дому. Уличные торговцы уже зажигали масляные лампадки над своими тележками, чтобы разогнать тени спускавшихся сумерек. Я взглянула на второй пирожок, который решила отдать двум своим маленьким бродяжкам. Искушение было так велико, что я не выдержала и, прежде чем войти в дом, жадно откусила от него добрую половину.

Когда я открыла дверь чулана, мне в глаза бросилось то, что заплаканное лицо Питера, испуганно смотревшего на меня сверху вниз, исхудало еще больше. Увидев его ввалившиеся щеки, его торчащие под лохмотьями ребра, я покраснела от жгучего стыда за свою жадность, за то, что я принесла ему только такие крохи. Он набросился на еду, как оголодавший звереныш, мигом затолкнув половинку пирожка себе в рот. Мальчишка проглотил пищу, даже не найдя в себе сил ее прожевать.

— У тебя есть еще что-нибудь? — с надеждой спросил мальчик. — Мы уже больше трех дней ничего не ели.

— Где Полли?

Он насупился и промолчал. Мне пришлось потрясти его за плечи.

— Где Полли, Питер?

— Она отправилась добыть немного денег, чтобы купить еды.

— Где? — спросила я.

— В борделе на Уиндмилл-стрит.

Я уставилась на него, не веря своим ушам и остолбенев от изумления.

— Я тебе не верю, как можно говорить о своей сестре такие ужасные вещи! Зачем ты все это выдумал?

— Я не вру. Как сказал, так и есть. Чего мне врать. Я сам слышал, как она спрашивала у одной девушки, где находится этот бордель. А теперь вот она туда и отправилась. Сказала, что придет поздно и принесет мне поесть.

Он, по всей видимости, действительно не обманывал меня, но звучало все это полнейшей бессмыслицей. «Какую работу может выполнять девочка одиннадцати лет в борделе?» — спрашивала я себя. Да и какой бы ни была эта работа, бордель в любом случае не место для девочки ее возраста, и я решила немедленно забрать ее оттуда, пока с ней ничего не случилось.

Я знала, что Уиндмилл-стрит находится неподалеку от театра Квинс, поэтому улицу я нашла довольно быстро. Однако ни одно из зданий на ней ничем не походило на публичный дом. Мне никогда раньше не доводилось бывать в заведениях подобного рода, и я с трудом представляла себе, как я стану стучать в каждую дверь и спрашивать людей: «Скажите, пожалуйста, здесь у вас случайно не бордель?». Я остановилась в минутном замешательстве, но почти сразу вспомнила, что совсем рядом, на Тоттенхем-стрит, находится полицейский участок. Уж там-то они должны знать, где расположен публичный дом.

Когда дежурный офицер выяснил, что я разыскиваю девочку одиннадцати лет, которая, по моим предположениям, находится в борделе, на его лице явно обозначилась сосредоточенность и тревога. Он попросил меня подождать и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся в сопровождении инспектора — моложавого, коренастого мужчины весьма серьезного вида, который с ходу уточнил, действительно ли Полли еще не исполнилось двенадцати лет.

— О да! — ответила я. — Недели три назад, не больше, Полли мне как раз говорила, что ей в тот день исполнилось одиннадцать лет. А, впрочем, не все ли это равно, одиннадцать ей лет или двенадцать. Какая разница?

Инспектор поднялся с места.

— Разница огромная, дорогуша. По английским законам, мужчина не имеет права вступать в половую связь с девушкой, не достигшей двенадцати лет.

— Вы хотите сказать, что если какой-нибудь кобель переспит с двенадцатилетней, то все в порядке? И закон на его стороне?

— Мне странно, что вы так удивляетесь, леди. В вашем выговоре слышится американский акцент. Если я не ошибаюсь, вам довелось какое-то время пожить в этой стране?

— Да, — ответила я. — Но при чем здесь это?

— Понимаете… в некоторых американских штатах мужчина — по обоюдному согласию — имеет право вступать в половые отношения с девочкой после достижения ею семилетнего возраста.

— Семилетнего! — воскликнула я. — Не могу поверить в такой ужас. Но скажите, мы можем чем-нибудь помочь Полли?

— Хм… Если ей в самом деле еще нет двенадцати, то Нед Доукинс будет сегодня ночевать в тюрьме, уж можете мне поверить. Он мне давно уже как кость в горле. Три раза я приходил к нему с проверкой, но все без толку. Он всех своих девочек заставляет говорить, что им уже исполнилось двенадцать. Вот и получается, что законов он не нарушает и мне до него никак не добраться.

— А кто такой этот Нед Доукинс? — спросила я.

— Нед — хозяин крупного борделя на Уиндмилл-стрит, того самого, который вы искали. Его шестерки бегают по всему Лондону — суют джентльменам свои мерзкие карточки: «Все девочки не старше пятнадцати! Чистые, свежие и здоровые!» Этот грязный подонок только посмеивается у меня за спиной, когда я опрашиваю бедных девчонок. Мне бы очень хотелось засадить его за решетку и, надеюсь, что сегодня вечером я это сделаю… если только ваша Полли признается, что ей еще нет двенадцати. Вам придется пойти со мной, чтобы показать, которая там будет Полли.

Он повернулся к сержанту.

— Мне понадобится ваша помощь. Вы тоже пойдете со мной и присмотрите за Недом, пока я буду осматривать комнаты.

Двери борделя были не заперты, так что инспектор просто распахнул их ударом ноги и, едва войдя внутрь, наткнулся на Неда Доукинса. Он, не поворачивая головы и не останавливаясь, отрывисто приказал сержанту: «Взять его». Не дожидаясь, пока его команда будет исполнена, инспектор взял меня за руку и, взбежав по лестнице, ворвался в первую же дверь, выходившую на лестничную клетку.

Какой-то пожилой джентльмен, пыхтя и булькая, как выкипающий чайник, «беседовал» на постели с одной из девочек. Бедняжка была так мала, что ее даже не было видно — она была целиком накрыта тучным, дряблым телом голого старика. Инспектор быстро подошел к постели и резким движением перекатил мужчину на спину. Испуганная, застигнутая врасплох белокурая девчушка растерянно смотрела на него снизу вверх своими невинными синими глазищами. На ее свежей детской коже не было заметно никаких следов пробудившейся женственности.

— Скажи, пожалуйста, как тебя зовут? — мягко спросил инспектор.

— Энн Мэнди, — тихо ответила она.

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать, сэр.

— На вид тебе никак не больше десяти. Ты говоришь правду?

— Да, сэр.

Во все время этого разговора толстый старик, которого сняли с девчушки, просто лежал на кровати, крепко зажмурив глаза. Инспектор не стал терять времени на разговоры и отправился в следующую комнату.

На спинке стула висела аккуратно сложенная форма армейского офицера, а в постели лежал мускулистый мужчина лет тридцати с красивым, стройным телом. Перед ним на коленях стояли две голенькие девочки, которые, склонившись над ним, держали в руках его толстый, напряженный член. Только когда они повернулись в нашу сторону, я поняла, что одна из девочек — Полли. Ее еще неразвитые девичьи грудки — каждая не больше грецкого ореха — жалко торчали поверх обтянутых кожей, выпирающих от недоедания ребер.

— Полли! — крикнула я. — Сейчас же одевайся! Ты немедленно отправишься на Экзетер-стрит. Тут не место для маленькой девочки. Я просто не понимаю, что на тебя нашло.

— Так, значит, это и есть Полли! — торжествующе воскликнул инспектор. — Похоже, мы на верном пути. Сколько тебе лет, Полли?

— Двенадцать, — ответила она с хитрым выражением на лице.

— Но, Полли, — горячо воспротивилась я, — ведь три недели назад тебе исполнилось одиннадцать! Ты же сама мне сказала.

— He-а. Тебе, может, чего послышалось, так надо уши чистить получше. Я, кажется, ясно сказала — двенадцать.

— Двенадцать или одиннадцать — один черт! Немедленно одевайся и пойдем домой.

— Я не ела уже три дня. А этот джентльмен дал мне шесть шиллингов. А у тебя есть деньги? Есть у тебя шесть шиллингов?

Девочка постарше, которая стояла на коленях по другую сторону от лежащего мужчины и продолжала держаться за его член, взглянула на меня с презрительной ухмылкой.

— Да, ради Бога, дай ты Полли шесть шиллингов. Она их вернет джентльмену — и забирай ее на все четыре стороны.

Я задохнулась от растерянности и осталась стоять, глядя на девочек, которые, не обращая внимания на мое присутствие, вернулись к оставленному на время члену своего клиента.

Я развернулась и быстро пошла вниз по лестнице, задыхаясь от злости и собственного бессилия. Я клялась себе, что никогда больше не допущу того, чтобы оказаться без гроша. Ведь эти жалкие шесть шиллингов могли удержать Полли и она осталась бы нормальным ребенком и не стала бы проституткой! В мире нет справедливости, думала я, особенно для тех, кто беден и голоден.

Твердо решив найти себе заработок, на следующее утро я вышла на улицу и направилась по направлению к театру Квинс. Пока я шла по грязным, замызганным улочкам этого бедного района, я размышляла о том, что сценический опыт, который я приобрела в Америке, возможно, сослужит мне службу и здесь, в Лондоне, и я смогу найти работу. Когда я подошла к театру и увидела афиши, вывешенные на его фасаде, мои надежды на удачный исход этой затеи еще больше укрепились. На афишах большими, броскими буквами объявлялось, что театр готовится к постановке мелодрамы мистера Чарльза Сэлсби «Мраморное сердце», в которой живые девушки будут изображать греческие статуи. Новый владелец театра — компания «Венера Продакшн» — извещали почтенную публику, что в следующую субботу премьерой этого спектакля открывается новый сезон.

Я поднялась по лестнице и уже хотела постучаться в одну из огромных дверей театрального фасада, когда ко мне подошел высокий человек в униформе и осторожно тронул меня за плечо.

— Чем могу быть полезен, леди? — вежливо спросил он.

Я коротко объяснила, что я актриса и ищу работу в театре.

— Ну, если дело в этом, то вам нужно повидаться с мистером Джорджем Гайаттом — новым владельцем театра и продюсером этой постановки.

Он махнул рукой в сторону афиш.

— Он, должно быть, еще в постели. Спит в какой-нибудь гримерной…

Мне пришлось прождать добрых полчаса, прежде чем я смогла увидеть мистера Гайатта, который был занят тем, что поджаривал себе на завтрак лосося. Это был огромный, тучный человек с густыми бровями, похожими на тараканьи усы, и абсолютно лысой головой. Медленно пережевывая большой кусок лососины, он внимательно разглядывал меня с головы до ног. Наконец он проглотил рыбу, вытер рот рукавом и, поджав губы, заговорил со мной глубоким, густым басом:

— Если ты скромница, недотрога или ханжа, лучше признайся сразу.

Я немного подумала, потом спокойно улыбнулась.

— Нет, вовсе нет.

— Тогда у меня найдется для тебя работенка. Плачу я хорошо. Восемь фунтов в неделю, а все, что тебе нужно будет делать, — это стоять, не шевелясь, на сцене во время первого и третьего актов.

Восемь фунтов! Много больше, чем я рассчитывала получить. Я решила, что мне наконец-то улыбается удача — ведь самому умелому ремесленнику нередко приходится работать по десять-двенадцать часов в сутки за два фунта в неделю, а то и меньше.

Тем временем мистер Гайатт проглотил еще один кусок лосося и принялся пересказывать содержание пьесы.

— Это мелодрама о молодом скульпторе по имени Рафаэль Дюшале, полюбившем недостойную женщину и бросившем свою мать и нежную возлюбленную. Большая часть действия происходит в его студии в Афинах. В студии стоят несколько античных статуй, изображающих обнаженных по пояс прекрасных гречанок. Как ты отнесешься к тому, что твои сиськи загримируют в белый цвет и сделают их похожими на мрамор? В этом состоит весь эффект — мы хотим добиться того, чтобы живые женщины выглядели как античные скульптуры.

Прежде чем дать ответ, я снова задумалась. К мысли о том, что я должна буду выставлять напоказ свои груди, нужно было еще привыкнуть… С другой стороны, я была отчаянно голодна и, безусловно, нуждалась в заработке, ведь за душой у меня не оставалось ни пенни. Как говорится в пословице: «Нищие не выбирают», — и я дала свое согласие на эту работу.

Однако до того времени, когда я получу деньги за первую неделю, нужно было еще дожить и не умереть с голоду. Мне нужна была помощь друга, который мог бы одолжить мне немного денег, чтобы я могла дотянуть до конца следующей недели. Единственный человек, на чью поддержку я могла надеяться, была Флорри — барменша из «Щербатой луны».

Когда я пришла в таверну, чтобы попросить у нее взаймы, Флорри, добрая и милая, как обычно, ни о чем не спрашивая и ни минуты не раздумывая, положила на стойку пять соверенов и спросила, хватит ли мне этих денег. Ее благородная щедрость поразила меня до глубины души. Только сейчас я почувствовала, как устала за все эти дни. Я бессильно опустилась на стул и разрыдалась слезами благодарности. Незаметно в моей руке оказался стакан бренди — обычное лекарство Флорри в таких случаях. Она погладила меня по голове.

— Ну, ну, что ты, детка… вот выпей это — тебе сразу станет легче.

Слезы сами собой текли из моих глаз; мне ужасно захотелось открыть ей сердце и рассказать обо всем, что со мной произошло за последние дни: о том, как надругался надо мной карлик, и о том, как я оставила его изуродованный труп гнить в запертой хижине, нависающей над водами Темзы. Однако я вовремя прикусила язык. Эту тайну я не смела поведать никому — даже самому близкому другу.

На все репетиции перед субботней премьерой у нас оставалось только три дня. Собственно говоря, делать мне ничего было не нужно — я, как и говорил мистер Гайатт, должна была просто стоять на сцене и не шевелиться, что, впрочем, оказалось не так уж легко исполнить. Все же большую часть работы приходилось выполнять до выхода на сцену. Мы покрывали все тело — от бедер и до корней волос — двумя сортами притираний. Мне приходилось приходить раньше всех, чтобы нанести белила на кровоподтеки, которые оставил на моей груди карлик. Поверх белил тонким слоем наносилась специальная краска коричневатого цвета, придававшая телу оттенок старого мрамора. Когда подсыхала и она, все покрывалось слоем глицерина, который делал цвет «мраморной» кожи ровным и блестящим.

Нужно сказать, что, после того как мы наклеивали на веки кусочки белой ткани и надевали на головы «мраморные» шлемы из папье-маше, нас действительно можно было спутать с античными скульптурами. Под конец наносился последний штрих — мы оборачивались в белые полотнища, ниспадавшие от бедер до пола.

В вечер премьеры театр был переполнен до отказа. Когда отыграла музыка и занавес поднялся, публика замолкла и затаила дыхание — такими реалистичными оказались наши живые скульптуры. Наконец зал очнулся и выразил свое восхищение бурной овацией. Сквозь крошечное отверстие, оставленное в ткани, закрывавшей мои глаза, я почти не видела зрителей, но гром аплодисментов ободрил меня, и я с большим интересом стала следить за тем, как развивается действие пьесы, прислушиваясь к разговорам и монологам, которые произносили артисты.

В тот же вечер, болтая в гримерной с другими девушками, я удивилась, как мог цензор ее величества лорд Чемберлен разрешить к постановке эту пьесу. Ведь, насколько я знала, до этого ни в одном английском театре еще не появлялись на сцене обнаженные женщины. Одна из девушек постарше хихикнула:

— Долго это не продлится. Месяц-другой от силы, пока все это не запретят. Смотритель театров не прикрыл эту пьесу сразу же только потому, что ему никто и не думал представлять ее на одобрение. Вот и вся хитрость.

— Но, если это так, — воскликнула я в тревоге, вспомнив о деньгах, которые я одолжила у Флорри, — то театр могут закрыть в любую минуту, и нам ничего не заплатят!

— Успокойся, — ответила девушка, — второсортные театры на задворках Лондона, вроде нашего, не особенно на виду у смотрителя театров. Успеет пройти не одна неделя, прежде чем до него дойдет слух о нашем спектакле и он удосужится заглянуть в такое подозрительное место, как Тоттенхем-стрит.

Ежевечернее зрелище обнаженных до бедер молодых и красивых актрис произвело настоящую сенсацию, и в театр устремились толпы народу. На спектаклях стали появляться и некоторые представители знати, которых, как обычно, притягивало все необычное и исключительное. Как следствие, старая «Пыльная дыра» стала не такой уж пыльной и переживала период настоящего процветания. Я была уверена, что эти благодатные времена не протянутся дольше нескольких недель, но пока что каждый вечер перед театром выстраивались ряды шикарных карет с гербами на резных дверцах и других дорогих экипажей. Больше двух недель в Квинсе продолжался полный аншлаг. Я понимала, что теперь уж точно весть о нашей скандальной постановке должна неминуемо дойти до слуха смотрителя театров ее величества.

Но жизнь рассудила так, что беспокоилась я напрасно. Мне была уготована другая участь. Однажды вечером, когда я уже собиралась пойти в гримерную готовиться к очередному спектаклю, ко мне подошел швейцар, который обычно встречал публику у входа в театр. Он вежливо спросил меня, не могу ли я уделить ему несколько минут, добавив, что у него ко мне важное поручение. Его таинственный тон заинтриговал меня, и я отправилась следом за ним в одно кафе на Гудзон-стрит, где он познакомил меня с неким джентльменом, который представился как доктор Джон Кирсли.

Пожав мне руку, тот протянул швейцару полную горсть соверенов. Служитель стал бурно его благодарить, но он только спокойно махнул ему рукой, внимательно глядя на меня. Приказав согнувшемуся в подобострастном поклоне официанту принести кофе и пирожные, доктор Кирсли вновь обратил все внимание на меня. Гнусавым, надменным голосом он выговорил:

— Я посетил театр Квинс по рекомендации одного своего приятеля, с единственной целью — удостовериться, что вы в самом деле та женщина, которую я ищу. Мне нужна живая приманка, своего рода аттракцион для моего Дворца здоровья и красоты в Пэлл Мэлле.

В этот момент к столику подошел официант. Доктор Кирсли замолчал, ожидая, пока тот поставит перед нами кофейник и блюдо с пирожными. Судя по высокомерному выражению его худощавого лица, изяществу движений и элегантной, дорогой одежде, он принадлежал к высшему обществу; должна признаться, пронзительный взгляд его черных глаз, укрытых под просторным лбом, сразу внушил мне уважение и некоторый страх.

Как только официант закончил свое дело и удалился, доктор недовольно осмотрел пирожные.

— Здесь маленький выбор, — брезгливо сказал он. — Возможно, вы предпочли бы что-то еще?

На блюде лежала так называемая «смесь»: тоненькие, хрустящие вафли «Ковентри» с начинкой из патоки и джема и треугольные слоеные пирожки, наполненные разнообразной сладкой начинкой.

— Мне это нравится, — весело сказала я, откусывая хрустящие, тающие во рту пластинки, оставлявшие на языке чудесный вкус джема. — «Ковентри» — мои любимые пирожные.

Пододвинув мне дымящуюся чашку ароматного кофе, он перешел к делу:

— Так вот, о главном. Я буду платить вам тридцать фунтов в неделю за ту работу, которую вы сейчас выполняете за восемь.

Его слова так поразили меня, что я даже забыла проглотить пирожное и уставилась на него с полным ртом джема, который только что выдавила губами из пышного слоеного теста. Я не могла поверить, что кто-то готов платить тридцать фунтов в неделю только за то, что я буду показывать свои груди. Я решила, что где-то здесь обязательно должен скрываться подвох.

— И я должна буду только обнажать грудь? — спросила я.

— Ну, не вполне. Я хочу сказать, что ваша работа будет похожа на ту, что вы выполняете сейчас. Вы будете появляться перед моими пациентами совершенно обнаженной, если не считать небольшого кусочка шелка, который прикроет вашу вагину. При этом ваша кожа будет полностью покрыта золотой краской. Неокрашенным останется только небольшой участок на спине, прикрытый роскошным коротким плащом из алого бархата, окаймленного белым горностаем.

Я не спеша потягивала кофе, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. Сама по себе мысль появиться на публике безо всякой одежды меня не слишком смущала. Кроме того, я ведь не буду совершенно голой — промежность будет прикрыта кусочком шелка…

— А как отнесется лорд Чемберлен к тому, что перед публикой будет выступать женщина безо всякой одежды? — с сомнением спросила я.

— Ни он, ни его лакей — смотритель театров — не имеют никакой власти над медицинскими учреждениями. С этой стороны нам ничего не может угрожать. Дворец красоты и здоровья не идет ни в какое сравнение с каким-нибудь театриком, — с негодованием фыркнул он. — Мою клинику посещают только сливки общества.

По его раздраженному тону я заключила, что сделала ложный шаг и что в будущем мне нужно будет быть внимательнее.

— Судя по названию, Дворец красоты и здоровья, должно быть, чудесное место, — почтительно сказала я. — А когда я смогу на него посмотреть?

Несколько смягченный переменой моего тона, он быстро ответил:

— Никогда не нужно откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Я немедленно вас туда отвезу и вы все увидите сами.

— О, не сейчас, я должна готовиться к вечернему спектаклю в театре!

— Девушка, не говорите чепухи. У них больше нет на вас никаких прав. С этой минуты вы работаете только на меня. Что касается денег, то я их вам компенсирую. Пойдемте же, у нас не так много времени.

Пока мы ехали в великолепном наемном экипаже, запряженном парой гнедых красавцев-коней, доктор рассказал мне, что нововведение мистера Гайатта, использовавшего в постановке обнаженные живые статуи, привлекло огромный интерес публики, и это плохо отразилось на посещаемости его традиционных лекций о красоте и здоровье. Многие клиенты сочли то, что предлагал им театр Квинс, более привлекательным. Один из его близких друзей, сэр Чарльз Чейни, видел меня на сцене и, вернувшись в Хэббен-хаус, с воодушевлением поведал доктору о моем телесном совершенстве. Они засиделись за беседой до первых лучей солнца и в конце концов у них созрела идея Позолоченной Девы. В тот же день они обсудили все детали того, как представить публике из высшего общества свой сюрприз.

Когда ливрейный кучер направил свой экипаж в арку с колоннадой, которая служила входом в парк Хэбберн-хауса, я смогла сквозь свежую листву старых деревьев и густых кустарников разглядеть великолепный фасад изящного особняка, в котором располагался Дворец красоты и здоровья. По обе стороны проезда, ведущего из переднего сада к зеленым лужайкам перед домом, стояли роскошные экипажи гостей. На крыльце дежурили два высоких, мускулистых швейцара, одетых в пестрые ливреи с золотыми галунами и расшитые шляпы.

В приемной сидели и стояли несколько леди и джентльменов; наряженные по самой последней моде, они вели светскую беседу в ожидании доктора. Внутреннее убранство дворца поражало роскошью — комнаты обставлены с обдуманной расточительностью, мебель — великолепна. На драпированных бархатом стенах повсюду висели огромные венецианские зеркала в богато изукрашенных рамах и полотна старых мастеров с изображениями обнаженных фигур людей и богов, томно и словно бы устало демонстрирующих обнаженные тела, сплетенные в самых соблазнительных позах.

Для своих лекций доктор использовал помещение, где прежде располагался банкетный зал. Теперь здесь стояло около пятидесяти резных стульев из красного дерева с красными бархатными сиденьями, обращенных к небольшой сцене, размещенной в дальней части этого уютного зала. По краям сцены стояли две игривые статуи греческих богинь — Дафны и Психеи.

Показав мне место моих будущих выступлений, доктор отвел меня наверх в роскошно убранные покои, где перед пылавшим в камине огнем сидели в креслах две женщины, которые при появлении доктора встали и приветствовали нас. Одну из них, красивую даму лет сорока, доктор представил мне как свою экономку и управляющую. Перебросившись несколькими словами с сэром Кирсли, она извинилась, что так быстро нас покидает, и удалилась. Как я позже узнала, она делила с доктором ложе и была им уполномочена подбирать всю прислугу по своему усмотрению.

Вторая женщина, по имени Бетти, была раза в два моложе и вообще представляла собой человека совершенно другого типа. Пышнотелая блондинка с вульгарным лицом и простонародной манерой говорить, разражавшаяся, как я узнала потом, пронзительным довольным смехом, стоило поблизости появиться сколько-нибудь «приятному» мужчине. Доктор сообщил, что Бетти будет прислуживать лично мне в часы, свободные от работ внизу.

Всю следующую неделю надо мной колдовали гримеры, пробовавшие на моей коже разные сорта краски, пытаясь выяснить, какая из них будет ярче блестеть после высыхания. Первым испытанием, выпавшим на мою долю, было приклеивание на промежность кусочка шелка. Боль, которую я испытала, когда стала его отдирать, оказалась совершенно невыносимой. Отдирать его мне пришлось потому, что доктор остался недоволен тем, что поверх ткани были видны курчавые волоски. Он отказался продолжать наши опыты до тех пор, пока я не удалю все волосы под мышками и на лобке.

На то, чтобы маленькими металлическими щипчиками выдернуть все волоски в этих нежных местах, у нас с Бетти ушел целый день. И еще два дня прошло, прежде чем я смогла снова согласиться на то, чтобы наклеить себе шелковый пластырь — так горела и саднила после этого истязания моя кожа.

Однако эстетические чувства доктора все еще не были удовлетворены. Он взял кусок шелка, прикрывавшего промежность, вырезал из него маленький овал и только после этого наклеил оставшийся лоскуток на самое отверстие моего влагалища, причем сделал так, чтобы посередине этого лоскутка образовалась продольная складка, уходящая между ног. Затем на мое тело нанесли золотую краску; он отошел назад, любуясь мной, как художник, закончивший прекрасную картину. Доктор заявил, что теперь все готово к моему появлению на сцене и что завтра же всем представителям высшего лондонского света будут разосланы приглашения на первое появление Позолоченной Девы и ее рабов.

— Каких рабов? — спросила я.

— Двух огромных, черных, как уголь, негров, на которых будут надеты только коротенькие набедренные повязки, — торопливо пояснил он, выходя из гримерной.

По утрам, до того как к доктору приезжали первые посетители, мне дозволялось гулять по дому и парку, любуясь окрестностями в компании всегда шумной и полной энтузиазма Бетти. Хэбберн-хаус был настоящим раем чувственности, где все служило удовлетворению любых сексуальных причуд и капризов знатных «пациентов». Предполагалось, что он создан ради красоты и здоровья, но ни то, ни другое здесь никого особенно не занимало. Повсюду были расположены уединенные комнаты для «лечения». Те целебные сеансы, которые происходили за их надежно запертыми дверями, вероятно, заставили бы покраснеть самого Сатану.

Весь персонал был подобран старательно. Все, кто здесь работал, должны были быть сговорчивыми, красивыми, здоровыми, приветливыми, обладать горячим темпераментом и, главное, готовыми выполнить любую просьбу клиента. Одевались здесь в полупрозрачные туники из белого шифона, перехваченные у пояса позолоченными цепочками. Под этими туниками были надеты только короткие набедренные повязки у мужчин и юношей и украшенные галунами кружевные панталоны у девушек. Об этих панталонах и в самом деле уместно говорить во множественном числе, потому что они состояли из двух раздельных частей — по одной на каждую ногу — и прикреплялись к талии шелковым пояском.

Для скучавших леди, опасавшихся беременности, существовала особая комната, где крупные негры или по заказу пациентки, красивые белые самцы удовлетворяли их желания при помощи массажа и искусственных членов.

В другой комнате, специально оборудованной для этих целей, пациентов ублажали обученные искусству массажа молодые красивые девушки.

Впрочем, о лечебных процедурах здесь тоже не совсем забывали. Например, воспаления суставов и опухоли доктор Кирсли лечил ваннами из горячего песка, перемешанного с благовониями и лекарственными травами. Методика Гермиппия, рекомендовавшего для обретения новых сил и омоложения организма втягивать в себя дыхание молодой и здоровой девушки, также пользовалась большой популярностью, особенно среди пожилых джентльменов, которые любили во время сеанса лечения запустить руки в соблазнительный просвет в кружевах панталончиков своего врача.

Пока мы бродили по дому, Бетти с видимым удовольствием расписывала деятельность всех «отделений» клиники, вдаваясь при этом в такие подробности, что я иногда вздрагивала. Несмотря на все ее недостатки, мне была симпатична эта девушка, но весь остальной «персонал» доктора Кирсли был о ней весьма невысокого мнения из-за того, что Бетти была всегда готова удовлетворить желание любого мужчины, обратившего на нее благосклонное внимание, и никогда не заговаривала об оплате своих услуг. И сами мужчины воспринимали ее, как кресло, — когда тебе нужно, ты просто забираешься на него и отдыхаешь, сколько влезет. Но что мне определенно нравилось в этой девушке — это то, что она не испытывала никакого почтения к титулам и званиям. Ей было все равно — лорд, граф, швейцар или конюх — никакой дискриминации. Для нее все они были просто мужчинами, у которых между ног имелся, как она говорила, «необходимый наполнитель», которым они могли доставить ей удовольствие.

Наконец на меня нанесли золотую краску, а выгоревшие на солнце светло-каштановые волосы гладко зачесали назад — так, что они сами стали отсвечивать, как золото. После того как Бетти аккуратным бантом повязала у меня на шее ленты пурпурного плащика, прикрывавшего мне спину, она подвела меня к высокому зеркалу, чтобы я могла оглядеть себя целиком. Превращение было настолько полным, что, если бы не живые волосы, я, наверное, и не подумала бы, что стою перед зеркалом. Передо мной стояла прекрасная золотая статуя, очень похожая на живую девушку. Доктор попросил меня выпрямиться и расправить плечи. От этого моя грудь стала еще выше, кожа на ней натянулась, заблестев еще ярче, а осанка стала горделивой, придав моему обнаженному телу еще большее сходство со статуей греческой богини. Карие глаза моего зеркального двойника лучились гордостью и восхищением своей божественной красотой.

Два маслянисто-черных негра уже приготовились поднять меня на плечи, но доктор приказал им повременить. Он быстро вышел из комнаты и почти сразу вернулся, держа в руках крупное, искусно ограненное стекло, сверкавшее на свету, подобно огромному бриллианту. Он подошел ко мне и при помощи какого-то чрезвычайно клейкого вещества закрепил это украшение на моем пупке.

Затем негры посадили меня к себе на плечи и двинулись следом за доктором, который неспешными, размеренными шагами направился в лекционный зал.

В зале уже сидели около ста зрителей. Все они с видимым нетерпением и интересом ожидали моего первого появления на сцене. Человек пятьдесят разместились в роскошных резных креслах, а остальные стояли вдоль стен зала. Когда негры внесли меня на сцену и опустили на покрытый алым бархатом подиум, заранее приготовленный для этой цели, сверху раздались звуки фанфар.

Увидев мою ничем не прикрытую позлащенную наготу, публика сначала смолкла, открыв рты, — у некоторых был такой вид, что я боялась, как бы глаза у них вот-вот не выскочили из орбит от изумления. Немного придя в себя, мужчины, задыхаясь, стали пристально обшаривать каждый дюйм моего тела своими похотливыми взглядами. Леди тоже нашли себе занятие — они восхищенно разглядывали стройные, мускулистые тела негров, стоявших по обе стороны платформы. Несколько мгновений в зале стояла тишина, потом публика словно опомнилась и выразила свое восхищение одобрительными криками и аплодисментами.

Как только возбуждение немного улеглось, доктор Кирсли начал свою лекцию. Мне она показалась очень интересной, но публика не проявляла особенного внимания к его словам. Темой его лекции была женская плодовитость и мужская сила. Указывая своей тросточкой на моем теле расположение различных органов в женском организме, он ринулся в атаку на «замшелые предрассудки некоторых людей», говоря о благотворном влиянии шпанской мушки на женскую привлекательность и плодовитость. Он сказал, что более естественные способы пробуждения сексуальности могут принести не меньше радости и удовлетворения.

Затем он стал рассказывать о своем «ложе блаженства», которое вместе с моим появлением на сцене в качестве Позолоченной Девы было гвоздем программы.

— Это ложе плодородия — единственное в своем роде во всем мире. Это мое изобретение, которое призвано воодушевить любого мужчину на выполнение его супружеского долга, помочь ему и его даме получить максимум удовольствия и при желании способствовать их плодовитости. Эта кровать имеет двенадцать футов длины и восемь — ширины, она опирается на сорок прекрасно ограненных столбиков, изготовленных наиболее искусными мастерами из великолепных сортов цветного стекла. Вокруг постели установлено восемь венецианских зеркал, в которых можно одновременно увидеть каждое движение, которое вы совершаете, со всех сторон. Эти многократно повторенные отражения вливают в жилы мужчины необыкновенную силу и наполняют томлением тело женщины, делая его восприимчивым к ласке и готовым принять семя. Все мы знаем, какой неудержимой страстью пылает жеребец, когда он подходит к кобыле — зрелище, которое не может не восхитить и от которого многие женщины не могут оторвать глаз. Чтобы воодушевить джентльмена на такие же подвиги, матрас нашей необыкновенной кровати набит отборным волосом из конского хвоста, само присутствие которого и замечательная упругость, которую он придает постели, усиливают в мужчине инстинкт размножения. Для того чтобы еще больше вдохновить обе стороны, принимающие участие в соитии, в матрас вшито множество шелковых мешочков, наполненных благовонными травами и специями, которые выделяют свой аромат при каждом толчке, что создает неповторимую атмосферу любви. — Во время этой речи его лицо было необыкновенно серьезным и торжественным, а голос оставался искренним и честным: — Некоторые примитивные племена, обитающие в жарких тропиках, используют такой метод контрацепции: после коитуса женщина начинает высоко подпрыгивать и приземляться на прямые ноги. Моя кровать служит прямо противоположным целям: в ней есть специальный механизм, который сразу после соития приподнимает бедра женщины, что способствует возникновению беременности. Если женщина хочет зачать ребенка, она должна лежать в таком положении не менее получаса после того, как семя попало в ее вагину, чтобы сперматозоиды могли проникнуть в матку. — Захваченный потоком собственного красноречия, он распростер руки, словно хотел одарить благословением свою аудиторию. — Ни с чем не сравнимый любовный экстаз, который дает совокупляющейся паре наше «ложе блаженства», способен принести любящим наивысшее удовлетворение, а как доказано наукой, вероятность зачатия многократно возрастает, когда соитие полностью захватывает мужчину и женщину и когда они получают наибольшее удовольствие от телесной любви. Каждый джентльмен, желающий провести вечер на «ложе блаженства» со своей женой, может испытать бесчисленные преимущества, которые оно предоставляет на собственном опыте и всего за пятьдесят фунтов стерлингов.

Вечер за вечером, неделю за неделей я слушала эти лекции, пока мужчины из публики пристально разглядывали похотливыми глазами каждый дюйм моего тела, а дамы тихонько вздыхали, глядя на мужские достоинства огромных негров, которые поигрывали мускулами, стоя за моей спиной. И все же это был не самый трудный способ зарабатывать тридцать фунтов в неделю. Тратить же заработанное у меня не было ни особенной необходимости, ни возможности, потому что мне разрешалось покидать Хэбберн-хаус только дважды в неделю по утрам. Доктор всячески старался не допустить, чтобы я общалась с кем-нибудь из его клиентов.

Вокруг того, кто я такая и откуда взялась, ходило много разговоров, и доктор Кирсли, зная о том, что все таинственное — особенно привлекательно, старательно охранял тайну Позолоченной Девы, распуская слухи, что я — незаконная дочь одного европейского наследного принца. Многие в это поверили, а в то, что я девственница, верили практически все. Многие из наиболее состоятельных лордов предлагали доктору весьма значительные суммы за право быть моим первым мужчиной. Ему приходилось отвергать все эти просьбы под тем предлогом, что он обещал моим родителям сохранить мою девственность. Ведь если бы только стало известно, что я уже не девственна, я потеряла бы большую долю своей загадочности и привлекательности.

Жизнь, которую я вела, была легкой, беззаботной и опьяняющей, мне и в голову не приходило, что оплата моего труда не соответствует его ценности и популярности, которую благодаря мне снискал Хэбберн-хаус. Так продолжалось до середины июня, когда я узнала от Бетти, что доктор получает от каждого, кто приходит на его лекции, по две гинеи за час. Мне не составило труда подсчитать, что за то, что я показываю публике свое обнаженное тело, покрытое краской, он собирает с жаждущих посмотреть на Позолоченную Деву по четыреста фунтов в неделю.

В тот же вечер, за пять минут до своего выхода на сцену, я потребовала от доктора Кирсли повысить оплату моих услуг с тридцати до ста фунтов в неделю. Я была готова к тому, что натолкнусь на жесткую отповедь со стороны доктора, но грязная ругань, которой начала меня поливать его экономка и управляющая миссис Мердок, оказалась для меня неприятным сюрпризом.

Когда эта женщина находилась в обществе аристократов, она перенимала их манеры и была сама грация и обходительность, но стоило кому-нибудь из прислуги или персонала вызвать ее недовольство, как она обрушивалась на голову несчастного или несчастной с самыми отвратительными и непристойными ругательствами. За этой сладкой улыбкой и светским обхождением скрывалась самая настоящая злобная карга.

— Лучше заткни свою дерьмовую пасть, ты, грязная сука, вонючая подстилка, а не то я тебя вышвырну обратно в ту помойку, где тебе и место! — злобно выкрикивала она.

Я поняла, что она уже давно вынашивала в себе ревнивую ненависть ко мне и ей нужен был только повод, чтобы наброситься на меня. Доведя себя до исступления, она влепила мне такую пощечину, что я пошатнулась и с трудом устояла на ногах. Довольная эффектом, она завизжала еще громче:

— У тебя губа не дура, шалава подзаборная! А жопа у тебя не слипнется? Еще чего захотела — сто фунтов за то, что ты будешь выставлять свои паршивые сиськи да свою тощую задницу! Да за кого ты себя, черт подери, принимаешь? Может, ты и сама поверила, что ты — принцесса?

Я вся ощетинилась и, презрительно поджав губы, посмотрела на нее:

— Вы двуличная лицемерка и ханжа. Грубая, отвратительная баба и уж точно никакая не леди. Мне очень хотелось бы, чтобы эти люди, которые сейчас ждут моего появления в зале, услышали, как вы разговариваете. У вас изо рта так воняет гнилью, что меня наизнанку выворачивает, — брезгливо выдавила я.

Она оскалила зубы и, выставив вперед ногти, бросилась на меня, готовая разорвать меня на куски. Но прежде, чем мы успели сцепиться, между нами встал доктор. Удерживая нас на расстоянии вытянутой руки, он приказал Бетти отвести миссис Мердок в ее комнату.

Когда Бетти выволакивала ее из комнаты, по щекам миссис Мэрдок, размывая белила, текли слезы досады и она продолжала визгливо выкрикивать в мой адрес грязные ругательства.

Не обращая внимания на удаляющиеся крики, доктор пронзительно смотрел мне в глаза.

— Немедленно отправляйтесь в лекционный зал, — выдохнул он, сдерживая злость.

Я не сдвинулась с места и спокойно ответила:

— Не раньше, чем вы торжественно пообещаете мне, что с этого дня вы будете платить мне сто фунтов в неделю.

Он огляделся вокруг, словно пытаясь найти поддержку, достал из кармана часы, бросил на них тревожный взгляд, потом снова посмотрел на меня и, увидев мои упрямо сжатые губы, обреченно вздохнул:

— Ну хорошо, неблагодарная девчонка. Даю тебе слово чести, что отныне ты будешь стоить сто фунтов в неделю.

В тот вечер я не слышала ни слова из его лекции. Моя голова была занята подсчетами того, сколько я уже скопила денег и сколько еще смогу скопить. Семь недель по тридцать фунтов и два месяца при новой системе оплаты… Это уже получается больше тысячи фунтов, а это значит, что еще совсем немного, и после полной нищеты, в которой я пребывала со дня ареста Адама, я стану вполне обеспеченной женщиной. Я просто раздувалась от гордости при мысли, что у меня будет достаточно денег, чтобы прожить на них больше трех лет. Когда человек впадает в нищету, у него один выбор: или рыть себе подходящую могилу, или снова попытаться встать на ноги и добиться того, чтобы никогда больше не остаться без гроша в кармане. Можно не зависеть от окружающих людей, но не зависеть от денег, вернее, от их отсутствия, невозможно.

Что касается миссис Мердок, она не разговаривала со мной с того самого дня, но я знала, что втайне она строит планы того, как бы от меня избавиться. Не прошло и трех недель, как она привела в Хэбберн-хаус похожую на меня девушку, которая, как объяснила она доктору, могла бы подменить меня в роли Позолоченной Девы, в случае если я заболею или еще по какой-то причине не смогу занять свое место на подиуме во время лекции. Все ее хитрости были шиты белыми нитками. Она была уверена, что если я буду знать, что мне есть замена, я уже не смогу снова настаивать на повышении платы за свои услуги.

Протеже миссис Мердок, Вирджиния Норман, имела весьма подходящее имя для той роли, которую ей предстояло исполнять[1], но в остальном была к ней совершенно не готова. Она была неопытной, застенчивой, и помимо всего ей было шестнадцать лет и она в самом деле была девственницей. Я догадывалась, что она, конечно, не смогла бы стоять во время лекций так, как это делала я, — совершенно обнаженной под жадными взглядами десятков мужских глаз — и при этом сохранять непринужденную, горделивую осанку нетронутой девственницы, холодной, спокойной и уверенной в своем превосходстве.

Я очень привязалась к этой девочке. Да и трудно было удержаться и не полюбить Вирджинию — она была очень естественной и искренней, так горячо бралась помогать Бетти, когда та накладывала на мое тело золотую краску.

После того как я возвращалась из лекционного зала, они вдвоем снимали с моей кожи большую часть позолоты при помощи специального растворителя, изготовленного доктором Кирсли. Затем я ложилась в теплую ванну, и они мягкими морскими губками нежно оттирали последние остатки краски.

Вирджиния была примерно моего роста, и волосы у нее были такого же цвета, как у меня, но тело ее еще не развилось, и миссис Мердок вряд ли удалось бы одурачить посетителей лекций доктора, делая вид что перед ними та же женщина, которую они видели с самого начала. Поэтому Вирджинии было приказано пополнеть. Бедную девочку целыми днями пичкали самой жирной пищей, подкладывали ей за обедом самые большие куски, чтобы она, как говорила миссис Мердок, «нарастила мяса». Такая «диета» потихоньку начала приносить свои плоды, и я поняла, что мои дни в роли Позолоченной Девы сочтены. Но, по моим подсчетам, у меня в запасе еще оставалось не меньше месяца, прежде чем Вирджиния успеет набрать нужную форму.

Однажды вечером, примерно в конце июля, я как раз вышла из ванны и собиралась одеваться, когда в комнату широкими, нервными шагами вошел доктор. Он отослал Бетти и Вирджинию вниз, а сам сел в кресло и с досадливым выражением на лице стал ждать, пока я закончу одеваться.

Через некоторое время он прервал напряженное молчание:

— Дара, ты помнишь, я тебе рассказывал об одном джентльмене, который увидел тебя в театре Квинс и рекомендовал мне использовать твою красоту в трюке с позолотой? Его зовут сэр Чарльз Чейни.

— Да, помню, — ответила я, не понимая, к чему он клонит.

— У него какая-то навязчивая идея — он сгорает от желания увидеть тебя по-настоящему обнаженной, без всей этой краски на теле. Он уже несколько недель подряд изводит меня этой просьбой. Мне очень трудно ему отказывать, потому что ведь в конце концов он тебя нашел и все это придумал… Кроме того, он мой старый друг.

— Что ж, если это все, чего он хочет, — сказала я, — и если вы желаете сделать ему это одолжение, я вовсе не возражаю.

— Поверь мне, Дара, я сделал все, что мог, чтобы отговорить его, но он, словно одержимый… Вот теперь он пригрозил мне, что пойдет и расскажет всем, кто ты и где мы тебя нашли.

— И где же он сейчас? — с улыбкой спросила я. — Здесь?

— Да, он внизу — ожидает твоего ответа, — сказал доктор.

— В таком случае проследите, пожалуйста, чтобы Бетти и Вирджиния были чем-нибудь заняты, — попросила я, — и приведите его сюда. И чем скорее мы покончим с этим делом, тем лучше.

Доктор поблагодарил меня и вышел. Я попыталась немного прибраться в своей комнате, но почти ничего не успела сделать, потому что он почти сразу вернулся и представил мне сэра Чарльза Чейни. Тот низко поклонился и, деликатно взяв мои пальцы в свою твердую, теплую ладонь, поднес их к своим губам.

— Я в высшей степени очарован и чрезвычайно благодарен вам за то, что вы согласились оказать мне эту любезность.

Меня сразу подкупило его изящество и почтительное обращение. Меньше всего я ожидала встретить подобную вежливость и учтивость. Я предполагала, что мужчина, который так настаивает на том, чтобы наедине полюбоваться наготой девушки, и договаривается об этом со своим другом, вероятнее всего, какой-нибудь старый развратник с масляными глазками и мозгами в виде одной извилины. Такому человеку я без всякого смущения позволила бы осмотреть свою наготу при том условии, что он не станет ко мне притрагиваться. Но сэр Чарльз оказался джентльменом совершенно иного рода.

Он был примерно одного со мной возраста, высокий и стройный. У него было красивое, открытое лицо и умные, внимательные глаза. Когда он заговорил, меня приятно поразил его густой и мелодичный голос. Он был так симпатичен, что меня неожиданно охватило смущение. При мысли о том, что я для него — только обладательница красивого тела, на физическое совершенство которого он пришел полюбоваться, мне стало очень тяжело на душе. Не при таких обстоятельствах хотела бы я вызвать его восхищение и добиться его уважения…

Должно быть, он увидел, что мои чувства находятся в некотором смятении, потому что, как только доктор Кирсли вышел и оставил нас наедине, он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Дара, я так мало о вас знаю, что добивался этого свидания главным образом для того, чтобы иметь возможность поближе с вами познакомиться. Вам вовсе не нужно раздеваться. Я множество раз наслаждался видом вашего прекрасного тела во время лекций доктора Кирсли, ведь я один из самых горячих ваших поклонников. Так что, прошу вас, располагайтесь, как вам удобно, и давайте просто спокойно поболтаем.

Я расслабилась и, усевшись в мягкое кресло, рассмотрела его повнимательнее. Без сомнения, он был самым красивым мужчиной из всех, кого мне доводилось встречать в жизни. Его вьющиеся черные волосы были коротко подстрижены и аккуратно причесаны, умные серо-голубые глаза насмешливо поглядывали на меня из-под открытого лба. Его лицо могло бы показаться суровым, если бы впечатление от упрямо выдвинутого вперед подбородка и заостренных скул не смягчали морщинки, весело разбегавшиеся от уголков рта и вокруг глаз — несомненный признак человека, который понимает хорошую шутку и часто улыбается.

— «Дара», это ваше настоящее имя? — немного неуверенно спросил он, пытаясь в то же время сдержать улыбку.

— Да, настоящее. Меня зовут Дара Кеннет, и я родом с острова Мэн, но последнее время жила в Америке и вернулась оттуда не так давно.

— Кеннет… Довольно необычное имя. Я знаю только одного Кеннета. Это мужчина примерно одного со мной возраста, с которым я в свое время был довольно близко знаком, когда мы вместе учились в Итоне. Такой впечатлительный парень — мы с ним несколько лет просидели за одной партой… — Он ненадолго задумался и воскликнул: — Но вот что замечательно: Джеймс Кеннет тоже был в Америке и тоже сравнительно недавно оттуда вернулся! Вы его там не встречали?

— Возможно, да, — несколько смущенно ответила я. — А где он теперь? Вы не знаете? Я очень хотела бы с ним встретиться.

Он бросил на меня долгий, пристальный взгляд.

— Вы ведь знаете этого человека, так? Неужели вы его родственница? — Не получив никакого ответа, он спросил меня: — Разве я выдал вашу тайну? К чему эта скрытность? Вы можете довериться мне. Я не желаю вам зла.

Конечно, он был прав. У меня не было никаких причин скрывать от него правду. Ведь вполне возможно, что тот человек, который в свое время был его одноклассником, и Джеймс Кеннет, за которым я была замужем, — одно и то же лицо.

— Сэр Чарльз… — торжественно начала я, но тут же была вынуждена прерваться, потому что он с улыбкой перебил меня:

— Прошу вас, забудьте о титулах. Называйте меня просто Чарльзом. Все эти формальности неуместны между друзьями.

— Отлично, — ответила я. — Суть дела, Чарльз, состоит в том, что этот Джеймс Кеннет, о котором вы говорили, вполне вероятно, является тем самым человеком, за которого я вышла замуж в Нью-Йорке и который покинул меня вскоре после нашего прибытия в Англию. Впрочем, наверняка я этого знать, конечно, не могу. Где и как я могу увидеть его? Он сейчас в Лондоне?

— Да, определенно. Но… насколько я его знаю, он, как бы это сказать… не вполне принадлежит к тому типу мужчин, которого вы могли бы выбрать в мужья. Я его видел не далее как вчера. Он прогуливался по Стрэнду под руку со своим любовником, Николасом Доуни. Нет, я уверен, что это не он.

Пока он рассказывал все это, я вспомнила, что у Джеймса есть примета, по которой его легко опознать, — родимое пятнышко на шее, похожее на красную божью коровку.

— Скажите, Чарльз, а у вашего Джеймса есть родимое пятно?

— Да-да, — быстро ответил он. — Я еще часто на него посматривал, когда мы сидели за одной партой. Такое небольшое пятнышко — напоминает какого-то красного жучка.

Все сходилось. Теперь у меня не оставалось никаких сомнений в том, что мы все это время говорили именно о моем муже. Я встала и взволнованно сказала, что должна немедленно отправиться к нему.

— Не раньше, чем вы удовлетворите мое любопытство и ответите мне на пару вопросов, которые меня чрезвычайно занимают, — спокойно возразил он. — По моему мнению, Джеймс совершенно не способен быть мужем ни для одной женщины, как бы привлекательна она ни была. Как же случилось, что он на вас женился?

Я честно рассказала ему о том, как мы познакомились, о нашей первой ночи и о долгих месяцах безбрачия в замужестве, которые последовали за нашим поспешным венчанием, о том, как неожиданно мы расстались.

Когда я закончила свой рассказ, он тяжело вздохнул:

— Каким ужасным испытанием для вас, должно быть, стало все происшедшее. Однако во всем есть свои хорошие стороны — ведь теперь вы замужем за одним из самых состоятельных людей во всей Англии. За человеком, который владеет тысячами и тысячами акров земли по всей стране, великолепным домом в Лондоне, дворцом в Беркшире и прекрасной усадьбой в графстве Кент. Ведь его отец погиб около двух месяцев тому назад. Он был на охоте, гнал лисицу, а лошадь, чего-то испугавшись, понесла, и он ударился головой об нависающий сук дерева. Теперь Джеймс как его единственный сын унаследовал все фамильное состояние и титул лорда.

— Что же мне теперь делать, Чарльз? Прошу вас, дайте мне совет.

— Сегодня уже слишком поздно, чтобы навестить Джеймса. Кроме того… представляете, в каком замешательстве окажутся все заинтересованные стороны, если вы застанете его в постели с любовником? Согласны ли вы вверить себя моим заботам и положиться на меня в этой ситуации, которая сама по себе довольно щекотлива и вполне может еще больше осложниться возможным сопротивлением вашего мужа? Все это нужно будет уладить уже завтра утром, потому что к вечеру я должен буду сесть на пароход, который отправляется в Австралию — мой дядя занимает там весьма ответственный пост и я буду работать там его секретарем и помощником.

— А что мне сказать доктору Кирсли? — спросила я, пытаясь прийти в себя от обрушившихся на меня новостей. Эти титулы, тысячи акров земли, мужчины-любовники — все это совершенно сбило меня с толку.

— Доктор Кирсли? Ах да, с этой стороны могут быть неприятности. Для вашего будущего положения в обществе будет лучше, если он вообще ничего обо всем этом не узнает. Сколько вам нужно времени, чтобы собрать все свои пожитки? Мы могли бы скрыться прямо сейчас, пока он не вернулся к вам в комнату.

Я бросила в кожаную сумку кое-какую одежду и последовала за Чарльзом вниз по черной лестнице, к двери, выходившей с тыльной стороны дома. Едва мы оказались на свежем воздухе, как припустили бегом через большую лужайку перед домом, к ожидавшему Чарльза экипажу.

— Поторопись, Болдуин, — крикнул он кучеру, — гони в Чейни-хаус.

Оказавшись в мягком полумраке уютной кареты, я откинулась на сиденье и попыталась перевести дыхание. Чарльз заботливо приобнял меня за плечи, и я благодарно прижалась к нему, чувствуя себя надежно защищенной в его уверенных объятиях. Он нежно поцеловал меня в губы, и я ответила на его поцелуй со всей страстью, которая так долго копилась во мне и не находила себе выхода. Своими прохладными пальцами он расстегнул пуговицы моей блузки и стал осторожно поглаживать твердеющие соски. К моему удовольствию, он обходился с моим телом нежно, умело и без всякого смущения. Казалось, его руки успевают быть одновременно везде. Когда его палец мягко, но настойчиво проник между моими бедрами и стал скользить вдоль обильно увлажнившихся губ моего входа, я широко развела колени и, закусив губу, выгнула спину, жадно впитывая его ласку.

Он нежно поцеловал меня в губы, и я ответила на его поцелуй со всей страстью, которая так долго копилась во мне…

Когда наконец кучер остановил лошадей на Кэтрин Плэйс, перед домом Чарльза, моя одежда была в изрядном беспорядке. К счастью, в такой поздний час на этой тихой улочке, возле Букингемского дворца, не было ни одного прохожего и никто не видел, как я вышла из кареты и прошла в дом. В холле Чарльз взял со столика специально оставленную для него зажженную свечу в фарфоровом подсвечнике и, освещая мне дорогу, проводил меня к себе в спальню.

Срывая с себя одежду и разбрасывая ее по комнате, мы бросились друг другу в объятия. Когда я почувствовала, что его член, освободившись от пут, вырвался наружу и уперся мне в грудь, у меня перехватило дыхание. Я взяла его в руки и восхищенно наблюдала, как он твердеет и крепнет в моих пальцах, как вздуваются на нем голубые жилы, и не могла оторвать глаз от этого зрелища. Я опустилась перед ним на колени и, держась за него руками, стала осторожно ласкать кончиком языка его побагровевшую, тяжелую головку. Чарльз на мгновение замер, потом его бедра рванулись вперед в порыве освобожденной страсти, и я едва не захлебнулась, когда он, закричав, протолкнул своего богатыря прямо ко мне в горло и из него горячей струей хлынуло семя.

Я не выпустила изо рта его бьющийся в агонии страсти член, продолжая крепко сжимать его губами. Едва я всосала в себя последние капли густой, горьковатой жидкости, как почувствовала, что его орудие стало еще тверже и крепче. Он поднял меня на руки и, бросив на кровать, накинулся на меня, как разъяренный буйвол, вторгаясь в мое нутро с какой-то яростной неутомимостью. Обхватив сильными руками мои ягодицы, он буквально насаживал меня на свое копье, вонзая его на всю глубину. Я высоко подняла ноги, закинула их к нему на плечи и с радостью покорилась его неистовству. Ритм и мощь его толчков все нарастали, хотя это и казалось уже невозможным, и так же росла буря чувств, которую пробудила во мне его страсть. Я перестала чувствовать свое тело, словно погрузившись в какой-то горячий водоворот. Мне казалось, что сейчас я сойду с ума, всем своим существом я жадно ждала этого блаженного безумия. Наконец острое наслаждение, пронзившее меня, как удар молнии, исторгло из моего горла торжествующий крик; проваливаясь в забытье, я почувствовала, как он затрепетал во мне, — в меня снова брызнуло его семя. Он медленно опустился на меня и крепко сжал в объятиях. Так мы лежали, прижавшись друг к другу разгоряченными, влажными телами, освобожденные от всех желаний, в блаженном прозрачном состоянии, которое французы, знающие в этом толк, называют «маленькой смертью».

Когда я пробудилась от долгого, спокойного сна, сквозь тяжелые занавеси высоких окон уже пробивались яркие солнечные лучи. Солнечные зайчики играли на темной, бархатистой поверхности дубовых панелей, покрывавших стены, и на ореховом паркете спальни, смягчая несколько угрюмое впечатление, которое могла бы произвести тяжелая, старинная мебель этой просторной комнаты. Разглядывая узоры, украшавшие расшитый полог, на четырех резных столбиках покоившийся над постелью, я потянулась и блаженно вздохнула. Видимо, мое движение пробудило Чарльза, потому что он, не открывая глаз, обнял меня и крепко прижал к себе.

— Доброе утро, леди Пэлроуз, — пробормотал он мне на ухо.

Так мы лежали, прижавшись друг к другу в блаженном прозрачном состоянии, которое французы называют «маленькой смертью».

— Так меня теперь зовут?

Он кивнул головой.

— Да. Твой Джеймс теперь стал седьмым обладателем титула лорд Пелроуз.

— И все, что ты рассказал мне вчера вечером, — правда?

— Что именно? — спросил он с улыбкой.

— О том, что Джеймс стал очень богатым, о его любовнике… этом Николасе Доуни.

— Конечно, правда. До самого последнего слова, — завершил Чарльз.

— Я не думаю, что нужно к нему идти. Что я ему скажу? Что стану делать? И… О Чарльз, куда я потом пойду? Ты же понимаешь, я не стану жить в одном доме с ними… Я просто не смогу.

— Ты можешь жить здесь. Я пробуду в Австралии не меньше двух лет. Во время моего отсутствия семейный поверенный будет платить слугам и заботиться о поддержании дома в порядке. Но для того чтобы прислуга, по своему обыкновению, не разленилась без хозяйского присмотра и ежедневных приказаний и не разучилась работать, было бы очень хорошо, если бы в это время в доме пожил на правах хозяина какой-нибудь надежный друг. Не согласилась бы ты сделать это для меня, пока я буду в отъезде?

— Чарльз, я не могу не удивляться твоей доброте и щедрости, но ведь у меня просто нет таких средств, чтобы давать слугам те приказания, к которым они привыкли у тебя.

— Чепуха, — заявил он. — Ты просто забываешь, что ты замужем за очень богатым человеком. Мы встретимся с ним сегодня утром и потребуем, чтобы он назначил тебе ежегодное содержание, которое дало бы тебе возможность вести образ жизни, соответствующий твоему положению в обществе.

Не тратя больше времени на разговоры, Чарльз откинул одеяло, раздвинул мне ноги своими коленями и стал покрывать поцелуями мои груди. Покраснев от возбуждения при виде того, как начинают алеть на белой коже мои соски, он перекатился на спину и, посадив к себе на живот, наклонил меня и стал посасывать их, как ребенок, подталкивая их языком и неотрывно наблюдая, как подрагивает их нежная плоть. Когда он приподнялся, чтобы поцеловать меня в губы, я привстала на коленях и направила его напряженный член в истекающую влагой щелочку. Сидя на нем верхом, я мерно двигалась вверх-вниз, как если бы ехала на идущем шагом коне, скользя на глубоко проникающем в меня стержне. Мне становилось все труднее сдерживать свои движения, бедра сами собой начали неистово тереться о его грудь, мерная рысь перешла в бешеный галоп, я впилась пальцами в его плечи и принялась насиловать его с такой же яростью, с какой он врывался в меня прошедшей ночью.

С него уже тоже слетели последние остатки блаженной дремоты, по мускулистому животу текли прозрачные капли пота, он сжимал в руках мой зад и, изгибаясь всем телом, вгонял в меня крепкий ствол своего орудия. Я уже не могла сдерживаться и начала визжать от блаженства и вожделения, жадно встречая каждый его толчок, до боли вжимаясь распластанной мякотью своей промежности в густые, курчавые волосы, из которых вздымался источник моего наслаждения. Я порывисто наклонилась к его губам и почувствовала во рту соленый вкус крови — он укусил меня. Продолжая держать в зубах мою губу, он изо всех сил толкнул назад мои бедра. Боль и наслаждение были так сильны, что я не смогла бы отличить одно от другого. Я протяжно закричала и чуть не потеряла сознание от полноты счастья. Упав на него, я бессильно раскинула руки и с благодарностью, словно во сне, приняла в себя жаркий сок его любви.

Придя в себя, Чарльз нежно поцеловал меня в губы, приподнял за плечи и, посадив по возможности вертикально, попросил меня слезть с него, чтобы он мог распорядиться насчет завтрака. Выбравшись из кровати, он два раза дернул за шнур звонка и снова прыгнул ко мне. Спустя пару минут в комнату вошел его дворецкий, неся на вытянутых руках большой деревянный поднос с едой: копченая рыба, колбаски, бекон, вареные яйца и тонко нарезанный хлеб. Поставив поднос на столик возле кровати, он спросил, что хозяин предпочитает — чай или кофе. Получив ответ, что сегодня на завтрак будет «кофе и только кофе», он с достоинством кивнул и удалился. Все то время, пока он находился в комнате, я внимательно его разглядывала, но он даже не бросил взгляда в мою сторону. Собственно говоря, на Чарльза он тоже не смотрел. Тем не менее не прошло и минуты, как он вернулся, держа в руках еще один поднос, на котором стояли кофейник и две маленькие чашки.

Пока мы торопливо поглощали завтрак, я сказала Чарльзу, что Биллингс, его дворецкий, не смотрел в нашу сторону, пока получал распоряжения.

— Хорошо вымуштрованный дворецкий, — ответил Чарльз, — никогда не смотрит на хозяина, когда разговаривает с ним. То же относится и к другим слугам. Если кто-нибудь из них в мое отсутствие позволит себе такую непочтительность, прошу тебя немедленно дать ему расчет. Я не потерплю слугу, который не знает своего места. Запомни, Дара, им платят за то, чтобы они были готовы выполнить любую твою прихоть в любое время дня и ночи. Поверь мне, они первыми перестанут тебя уважать, стоит тебе сделать что-нибудь самой. Даже собственные волосы не расчесывай сама. Для этого существует специальная служанка. А если тебе захочется пошевелить угли в камине, чтобы огонь горел ярче, — не нужно искать кочергу, просто протяни руку, позвони и слуга сделает свое дело.

— А они не будут болтать о том, что видели нас с тобой в одной постели?

— Только между собой. Ни с кем другим они об этом и не заикнутся, — ответил он. — И не тревожься о том, что они думают или говорят друг другу. Ты должна принимать их подчинение как должное. Пока им платят, они для тебя не многим отличаются от бессловесной твари, и относиться к ним нужно соответственно.

Когда перед нами раскрылась парадная дверь Эстрэл-хауса, Чарльз приказал дворецкому известить лорда Пэлроуза, что его ожидает сэр Чейни.

Дворецкий направился вверх по лестнице к комнате хозяина и уже собирался постучать в дверь, но Чарльз оттолкнул его в сторону и, взяв меня за руку, вошел без предуведомления. Джеймс и его друг отдыхали, сидя в просторных креслах перед мраморным камином. Услышав протестующий возглас дворецкого, возмущенного нашей бестактностью, Джеймс удивленно оглянулся и увидел меня. Лицо его мгновенно побледнело.

Быстро оправившись от потрясения, в которое повергло его мое неожиданное появление в его доме, он вскочил на ноги и подбежал ко мне.

— Дара! Неужели это действительно ты? — радостно прошептал он и порывисто обнял меня за плечи.

Я думала, он никогда не выпустит меня из своих объятий. Когда он все же отступил на шаг, я увидела, что глаза его увлажнились счастливыми слезами и что это неожиданное воссоединение явно наполнило радостью его душу, принеся ему огромное облегчение. Пока Джеймс вытирал слезы и мы оба пытались справиться со своими чувствами, я успела разглядеть его друга, Николаса Доуни. На его губах блуждала сардоническая усмешка, а взгляд выражал нескрываемое презрение к Джеймсу, ко мне и к нашей чувствительности.

— Если бы ты знала, какое это облегчение, что я снова вижу тебя, Дара! Что ты стоишь здесь, живая, невредимая и по-прежнему прекрасная, — воскликнул Джеймс, неотрывно и нежно глядя на меня. — Я пришел тогда в гостиницу буквально через несколько часов после того, как ты оттуда вышла… И с тех пор не прекращал тебя разыскивать. Куда ты подевалась? Сколько я ни расспрашивал, никто не мог мне сказать, где ты!

— Мне бы не хотелось говорить об этом, Джеймс.

Он снова обнял меня.

— Понимаю, Дара. Это все может подождать. Я так рад тебя видеть! Я прикажу слугам приготовить для тебя комнату. Теперь твой дом — здесь.

— Нет, Джеймс. Я не могу здесь остаться, — спокойно сказала я, многозначительно показав глазами на Николаса Доуни, который поглядывал на меня с высокомерной ухмылкой на губах.

Видимо, от неожиданности Джеймс просто забыл, что Доуни находится в комнате, и теперь, когда понял значение моих слов, залился краской смущения.

— Но у нас есть и другие дома, где ты сможешь жить, — после некоторого колебания сказал он. — Ты можешь взять себе замок Кеннет в Беркшире или другой дом — в Кенте… Я выделю в твое распоряжение такую часть своего дохода, чтобы ты могла ни в чем себе не отказывать. В конце концов Дара, ты моя жена и я хочу позаботиться о тебе и как-то загладить… Прошу тебя, позволь мне хоть чем-то вознаградить тебя за все, что тебе пришлось пережить в прошлом.

Мне стало стыдно за все те недобрые мысли и грязные подозрения, которые я вынашивала в отношении него с тех пор, как мы расстались в «Восьми колоколах».

Несмотря на то что муж был явно влюблен в этого Николаса Доуни, он по-прежнему сохранил нежную привязанность ко мне и беспокоился о моем благополучии. Его желание заботиться обо мне тронуло меня до глубины души, но я была твердо намерена сохранить свою свободу и не оказаться замешанной в их отношения с Николасом.

— Чарльз сегодня вечером отплывает в Австралию, он любезно предложил мне воспользоваться его гостеприимством и пожить у него в доме, пока он будет за границей, — сказала я.

Тут Чарльз поднялся на ноги, видимо, решив, что настал самый подходящий момент для того, чтобы обсудить вопрос о моем пенсионе.

— Ну, Джеймс, неужели ты совсем позабыл старого школьного друга? — спросил он.

— Конечно нет, — быстро ответил Джеймс. — Прости, ради Бога, я был настолько потрясен, что просто не замечал никого, кроме Дары. Прими мою самую горячую благодарность за то, что ты вернул ее мне. Я в огромном долгу перед тобой и никогда не забуду об этом. Прошу тебя, позволь мне нести все расходы по содержанию твоего дома на все то время, пока Дара будет твоей гостьей. Это самое меньшее, чем я могу отблагодарить тебя в сложившихся обстоятельствах, друг мой.

— Что ж, это очень благородно с твоей стороны, — улыбнулся Чарльз. — Я прикажу своему поверенному присылать тебе ежемесячные счета для оплаты. Так какое содержание ты собираешься назначить своей жене леди Пэлроуз?

Джеймс на мгновение задумался.

— Что ты скажешь насчет десяти тысяч фунтов в год? — неуверенно спросил он.

Чарльз молча уставился на переносицу Джеймса. Потом он говорил мне, что это был его излюбленный прием приводить людей в замешательство, когда он не хотел прибегнуть к оскорблению.

— Двадцать тысяч? — вопросительно пробормотал Джеймс.

Чарльз не отвечал. Он продолжал сосредоточенно смотреть на кончик носа своего собеседника.

— Скажи сам, какую сумму, как ты полагаешь, нужно назначить для содержания Дары? — покраснев от смущения, обратился тот к Чарльзу.

— Я полагаю, что тут нужно принять во внимание, что леди, принадлежащая к высшей аристократии, вынуждена идти на большие издержки, чтобы иметь возможность вращаться в свете и не чувствовать себя ущемленной, — веско сказал Чарльз. — Ты очень и очень состоятельный человек, Джеймс. Ты ведь не захочешь, чтобы твои приятели думали, что ты экономишь на собственной жене, правда?

— Как ты думаешь, тридцати тысяч будет достаточно? — с сомнением спросил Джеймс.

Чарльз поджал губы.

— Да, полагаю, это подходящая цифра.

Он повернулся ко мне.

— Вы сможете уложиться в тридцать тысяч, леди Пэлроуз?

От этих колоссальных сумм, которые они обсуждали так легко, словно речь шла о нескольких пенсах, у меня закружилась голова. Я только и смогла утвердительно кивнуть, стараясь сохранять невозмутимый вид и поражаясь про себя мастерству, с которым Чарльз вел этот разговор.

— Хорошо, — сказал Джеймс с явным облегчением от того, что этот неловкий эпизод позади и что наконец наши финансовые отношения улажены к общему удовлетворению. — Вы останетесь выпить с нами по чашечке кофе?

Чарльз вежливо отказался, сославшись на то, что он должен сделать множество важных приготовлений и распоряжений перед отъездом в Австралию.

Джеймс проводил нас до дверей, обнял меня на прощание и заручился моим твердым обещанием, что я загляну к нему в гости сразу же, как только обустроюсь в своем новом доме.

Когда вечером Чарльз отправился в Тилбэрские доки, откуда должно было отплыть его судно, и оставил меня одну, я загрустила. Хотя мы и были знакомы с ним так недолго, мое сердце разрывалось при мысли о том, что мы не увидимся, возможно, в течение нескольких лет. Когда он остановился в дверях, чтобы поцеловать меня на прощание, я горько расплакалась. За какие-то сутки этот человек сумел полностью переменить всю мою жизнь. Его щедрость и благородство покорили меня, и я знала, что буду, как сокровище, хранить в своем сердце нежную дружбу признательность к нему в надежде, что судьба будет к нам милосердна и мы еще увидимся.

В тот же вечер дворецкий Биллингс собрал всех слуг, включая Болдуина, кучера, который доставил меня в Чейни-хаус из дома доктора Кирсли. Я должна была устроить им «смотрины».

— Вот, госпожа, это — ваша кухарка, миссис Уокфорд, а это… — Он по очереди представил мне выстроившихся в ряд слуг и горничных. Всего прислуги было девять человек, и все они выказывали мне огромное почтение — по крайней мере, в моем присутствии. Я не знала, что им сказать, и просто кивнула головой, давая понять, что они свободны. Они молча спустились по лестнице и продолжили выполнение своих обязанностей.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПОЛУНОЧНЫЙ ЛЮБОВНИК

Несколько дней после отъезда Чарльза я была занята только тем, что наслаждалась отдыхом, привыкая к роскошному ощущению, что моя жизнь течет размеренно, комфортно и обо всем заботятся усердные слуги. За эти дни я истратила восемьсот фунтов на модные платья и шляпки. Еще большая сумма была потрачена на украшения. Я с радостным возбуждением встречала курьеров, которые каждый вечер доставляли ко мне домой сделанные в течение дня покупки. Затем я уединялась в своей комнате с собственной горничной по имени Тилли и примеряла новые наряды. Тилли носилась вокруг меня, разглаживая складки на платьях, а я восхищенно любовалась своим отражением в высоком венецианском зеркале.

Некоторые из купленных мной нарядов и в самом деле были прекрасны и мне очень шли, отлично подчеркивая достоинства фигуры и гармонично сочетаясь с моей внешностью. Больше всего я полюбила розовое платье с блестящим облегающим корсажем и короткими рукавами, из-под которых соблазнительно выглядывало пышное кружевное белье. Шуршащая, широкая в бедрах юбка этого наряда ниже колена была стянута белой шелковой тесьмой.

Как раз в этом платье я и была, когда, прогуливаясь в окрестностях Вестминстерского аббатства, повстречалась с Джоном Суитэпплом и пригласила его к себе в Чейни-хаус, чтобы выпить чашку кофе и поболтать.

Суитэппл был первым знакомым человеком, которого я встретила с тех пор, как Чарльз уехал в Австралию. Новизна моего нового положения довольно скоро перестала занимать мои мысли, удовольствие, которое я получала, покупая новые наряды и украшения, потеряло свою остроту; теперь я не всегда знала, чем занять свое время. Титул и деньги — это, конечно, хорошо, но обладание ими не обязательно делает человека счастливым. При моей открытой и общительной натуре такая жизнь быстро наскучила мне, я поняла, что нуждаюсь в хорошей компании.

Вот почему я так обрадовалась, увидев в толпе гуляющих худощавую фигуру и бледно-серые глаза Джона Суитэппла. Он явно не сразу меня узнал, потому что, когда я весело поздоровалась с ним, как со старым приятелем, на его испещренном морщинками, усталом лице выразились растерянность и недоумение. Мне пришлось напомнить ему о тех временах, когда, только приехав в Лондон, мы с Джеймсом частенько проводили вечера в его квартирке, беседуя о театре и слушая, как он читает отрывки из своих пьес.

Наконец он вспомнил меня, и его лицо прояснилось. Однако, к моему разочарованию, он не проявил особого желания продолжить наше знакомство и, откланявшись, хотел уже было двинуться дальше, Я посмотрела ему в глаза.

— С тех пор как мы в последний раз с вами виделись, в нашей жизни произошли большие перемены. Отец Джеймса скончался, и он унаследовал все фамильное состояние и титул лорда Пэлроуза.

У меня такое впечатление, что достаточно называться лордом, чтобы все тебя любили, потому что это известие тут же изменило отношение Суитэппла ко мне. Он на мгновение застыл, потом в его глазах вспыхнул живой интерес. Он с энтузиазмом пожал мне руку, высказал свое восхищение моим платьем и негромко почтительно произнес:

— А вы, конечно, теперь — леди Пэлроуз… Э-э… И как дела у э-э… Джеймса?

Не вдаваясь в подробности, я рассказала, что мы живем раздельно, но остались добрыми друзьями. Все это время он продолжал вести меня под руку в том направлении, в котором прогуливался в тот момент, когда я его повстречала.

Освободив руку, я махнула Болдуину, чтобы он подогнал экипаж поближе и, усевшись на мягкое сиденье, еще раз спросила Суитэппла, действительно ли он отказывается принять мое приглашение выпить у меня дома по чашке кофе. Бедняга был ужасно смущен. Рассыпаясь в извинениях, он стал поспешно забираться в коляску, споткнулся о ступеньку и чуть было не упал мне прямо на колени.

Оказавшись в уютной гостиной Чейни-хауса перед подносом со свежими пирожными и с чашкой кофе в руках, он постепенно пришел в себя, перестал суетиться и рассказал мне, чем он занимался с тех пор, как мы расстались.

Я узнала, что он бросил строчить свои скучные пьесы, стал антрепренером и собрал собственную странствующую труппу, которая гастролировала по провинциальным театрам. Но в последнее время гастролей не было, его актеры требовали, чтобы он устроил новое турне. По его словам, театры Манчестера, Ливерпуля и Дублина с радостью готовы были принять его труппу, но все упиралось в недостаток средств для осуществления постановок.

Я предполагала, что весь этот рассказ кончится тем, что он попросит у меня денег, и заранее знала, что я ему отвечу. У меня сохранились самые светлые воспоминания от тех времен, когда мы с Джеймсом гастролировали по Америке с труппой Джонатана Ида, и я поняла, что суматошная, веселая и творческая атмосфера странствующей труппы — это как раз то, что мне сейчас нужно, чтобы развеять скуку.

Наконец он перешел к делу.

— Леди Пэлроуз… э-э… Я хотел вас спросить… Не задумывались ли вы о том, чтобы э-э… стать… так сказать, покровительницей искусств?

— Нет, — резко сказала я, — никогда не имела такого намерения. Сколько вам нужно денег?

Прямой вопрос сбил его с толку, и он начал жевать губами и бормотать что-то невнятное. Наконец он выдавил:

— Э-э… сто фунтов.

Я улыбнулась, и это придало ему уверенности. Он нерешительно добавил:

— Столько будет стоить аренда театров.

Я сурово посмотрела на него.

— Джон Суитэппл, вы, кажется, обманываете меня. Так ведь? Впрочем, это не имеет значения. Я выделю на ваши постановки триста фунтов стерлингов. При одном условии: в программу гастролей будет включена драма Шекспира «Ромео и Джульетта» и роль Джульетты в ней буду исполнять я.

Не веря своим ушам, он испуганно посмотрел на меня, пытаясь понять, не разыгрываю ли я его. Когда он понял, что я в самом деле собираюсь пролить на него этот золотой дождь, и оправился от потрясения, мы приступили к обсуждению деталей. Поскольку «Ромео и Джульетта» уже была в репертуаре его труппы, мы решили, что можно будет ограничиться двумя-тремя репетициями перед премьерой в Дублине.

Это меня полностью устраивало. Я стану полноправным членом труппы и в течение двух недель буду находиться в компании артистов, не будучи обремененной никакими обязанностями, а под конец, на третьей неделе исполню свою давнюю мечту и сыграю самую дорогую для меня роль — роль Джульетты!

Прежде чем мы расстались в тот вечер, я предупредила его еще о двух обязательных условиях нашего соглашения.

— Никто, — сказала я ему, — не должен узнать, что я — знатная дама или о том, что я субсидировала это турне.

— Но под каким именем э-э… я должен буду представить вас остальным членам труппы?

— Это нужно обдумать. У вас есть какие-нибудь предложения?

Он один за другим придумывал сценические псевдонимы, но ни одно из этих имен мне не нравилось. Потеряв терпение, я спросила его, как звали горничную его матери, и твердо пообещала, что, даже если у нее была фамилия Толстопузая, это станет моим театральным псевдонимом.

— Ее звали э-э… Нелли Клифден, — ответил он, внимательно наблюдая за впечатлением, которое произвело на меня это имя.

— Что ж, это, конечно, не то имя, которое я бы сама себе выбрала, но делать нечего. Больше мы это обсуждать не будем. И потрудитесь запомнить, что в будущем вы должны, обращаясь ко мне, называть меня не леди Пэлроуз, а Нелли Клифден. Смотрите, не ошибитесь.

В этом новом качестве я и провела двухнедельные гастроли. «Нелли Клифден, известная актриса, недавно вернулась в Англию после длительного турне по Северо-Американским Штатам». Я получала огромное удовольствие от привычной, безалаберной и веселой театральной жизни, а на репетициях наслаждалась тем, что все, включая Джона Суитэппла, искренне восхищались моей игрой в роли Джульетты. К тому времени, как мы прибыли в Дублин, где в Королевском театре должна была состояться премьера шекспировской драмы, спектакль был полностью отрепетирован и я совершенно вжилась в свою роль. Первое представление прошло с грандиозным успехом — публика устроила настоящую овацию, летели цветы, нас три раза вызывали на сцену.

На следующее утро, прогуливаясь по набережной, я натолкнулась на рыбачью лодку с острова Мэн, которая была пришвартована в одном из доков. Команда была занята приготовлениями к отплытию обратно на остров, но для того, чтобы поболтать с землячкой, они, конечно, нашли время. Родной диалект звучал для моих ушей настоящей музыкой, и я воспользовалась этой возможностью, чтобы разузнать о своей семье, которая осталась в долине Болдуин. Рыбаки почти ничего не знали о моих родных, если не считать того, что мой брат Саймон эмигрировал в Новую Зеландию, чтобы завести там собственную ферму. Когда приветливым рыбакам все же пришла пора отправляться, я была огорчена и долго стояла на причале, глядя, как парус их лодки скрывается за горизонтом.

С Саймоном, старшим ребенком в нашей семье, мы были очень близки, ведь между нами был всего один год разницы в возрасте. Я не испытывала никакого сожаления по поводу того, что покинула родной остров, но то, что я потеряла связь с Саймоном, меня огорчало. Он был единственным человеком, который действительно беспокоился обо мне, когда я была маленькой. Вернувшись в гостиницу, я грустно размышляла о том, что теперь он живет на другом конце света и, скорее всего, мы уже никогда с ним не увидимся.

В тот вечер, после того как в последний раз опустили занавес и смолкли последние аплодисменты, я вернулась в свою гримерную и села перед зеркалом. Только я начала смывать со своего лица жирный грим, как в дверь кто-то постучал. Я ответила: «Войдите». В гримерную, к моему удивлению, зашел красивый молодой мужчина в полной парадной форме офицера британской армии.

— Лейтенант Стэнли, к вашим услугам, — объявил он, полушутливо и в то же время почтительно отдавая мне честь.

Несколько мгновений я внимательно рассматривала его с головы до ног. Молодые джентльмены нередко заглядывали в гримерные актрис и приглашали их поужинать, обычно рассчитывая на то, что будут вознаграждены за угощение в ту же ночь.

— Чем могу быть полезна, лейтенант? — небрежно бросила я, глядя в зеркало.

Он ничего не ответил. Я удивленно повернулась к нему.

— Дьявол меня побери, — сказал он. — Я просто не знаю, что и сказать. — Он стал смущенно оттирать со своего рукава воображаемое пятно. Наконец, он выпалил: — Дело в том, что сегодня ваш театр посетил принц Уэльский… Знаете, каждый раз, когда вы появлялись на сцене, его охватывало такое воодушевление… Вы чрезвычайно заинтересовали его. Господи, да он просто с ума сходит! После спектакля он ни о чем другом даже думать не может, все время только о вас и говорит. Черт знает что…

— Я очень тронута, — сказала я. — Если это все, что вам было поручено мне передать, спасибо. Вы можете идти и… Ах да, передайте принцу, что я благодарна ему за похвалу и проявленный ко мне интерес.

— Вы не поняли меня, — горячо запротестовал он. — Его королевское высочество просто сгорает от желания, он хочет видеть вас. Это похоже на лихорадку, он не знает, куда себя девать. Там внизу вас ожидает кэб, который готов отвезти вас в полевой лагерь гренадеров, где живет сейчас принц…

Его бесцеремонность возмутила меня.

— Как вы посмели обращаться ко мне со своим сводничеством! — крикнула я. — Если вы полагаете, что только потому, что я выступаю на сцене, моим телом может свободно располагать любой желающий, то глубоко заблуждаетесь!

Я широко распахнула дверь и презрительно посмотрела в его растерянное лицо.

— Соблаговолите покинуть мою комнату, — ледяным голосом сказала я.

Понурив голову, он вышел из гримерной. Я закончила переодеваться и уже взяла в руки накидку, когда в полуоткрытую дверь снова просунулась встрепанная голова лейтенанта.

— Прошу вас, мисс Нелли, позвольте только сказать, что мне чертовски неловко.

Он выглядел таким удрученным и пристыженным, что я сжалилась над ним и пригласила его сесть.

— А теперь расскажите мне, как это вас угораздило оказаться поставщиком девочек для принца Уэльского? — сурово спросила я.

— Ради Бога, вы чертовски дурно обо мне думаете! — с негодованием воскликнул он. — Я совсем не тот, за кого вы меня приняли. Прошу вас, мисс Нелли, будьте ко мне снисходительны. Я не слишком-то хорошо говорю, но все-таки попытаюсь объяснить вам, в чем дело. Мы с принцем дружим с раннего детства. Вся его жизнь протекала под непрерывным надзором, и у него совершенно не было возможности встречаться с девушками своего возраста. А я — один из немногих людей, в преданности и любви которых он уверен. Для завершения военного образования его отправили в учебный полевой лагерь гренадерской гвардии, где он находится под присмотром своего «гувернера» полковника Брюса, которому королева Виктория поручила оберегать сына от плотских соблазнов. В результате этих забот он сидит сейчас в лагере и сходит с ума. В этом году ему исполнится двадцать лет, а он все еще девственник. Вы для него не просто актриса. Вы разбудили в его высочестве глубокое чувство нежности и интереса. Прошу вас, сжальтесь над ним, мисс Нелли. Он в самом деле сходит с ума.

Его горячая просьба за своего друга тронула мое сердце. Чем больше я размышляла над этим, тем более привлекательным начинало казаться мне приглашение. Стать первой женщиной, которая откроет радость плотской любви будущему наследнику британской короны, — удержаться от такого соблазна было сложнее, чем отказаться сорвать спелое, сочное яблоко, которое само просится к тебе в руки, призывно покачиваясь на низко склоненной зеленой ветке.

Я вспомнила его открытое, румяное лицо, вьющиеся каштановые волосы и милую улыбку, которой он одарил меня, когда, увидя его на набережной Нью-Йорка, я закричала: «Боже, храни принца Уэльского!» Это воспоминание окончательно отогрело мое сердце; повинуясь мгновенному импульсу, я сказала:

— Что ж, лейтенант, везите меня в этот ваш кирасирский лагерь.

По дороге, сидя напротив меня в закрытом кэбе, лейтенант рассказал о бдительном надсмотрщике принца, полковнике Брюсе. Поскольку единственной слабостью этого человека были азартные игры, мой провожатый поручил нескольким знакомым офицерам постараться удержать его в другом конце лагеря за карточным столом до тех пор, пока его не начнет клонить в сон. Лейтенант сказал также, что все, что происходит, должно остаться в тайне. Если особе королевского дома и бывает нужно перебеситься, об этом ничего не должны знать его подданные.

Украдкой, стараясь не производить никакого шума, мы в полной темноте пробрались через ряды строений и вошли в апартаменты принца. Лейтенант зажег масляную лампу и вышел, чтобы известить его высочество о моем приходе. Оставшись одна, я сняла накидку и как раз приготовилась скинуть с себя туфли, когда дверь отворилась и тихо вошел принц.

Лейтенант проинструктировал меня, как следует обращаться к титулованной особе царствующего дома, но когда я увидела перед собой этого юношу, у меня язык не повернулся сказать ему «ваше королевское высочество». Он был так взбудоражен и взволнован, что не мог ничего сказать и только бормотал, восторженно глядя на меня:

— О Нелли! Нелли!

Видно было, что он действительно на грани нервного расстройства — вожделение слишком долго копилось в его молодом теле, не находя себе выхода, и теперь оно до такой степени овладело им, что у него дрожал голос и он, видимо, не вполне понимал, что происходит. В его растерянных глазах я увидела страдание и неуверенность. Я улыбнулась ему и, быстро скинув с себя одежду, открыла его взору свою наготу. Его юношеская наивность растрогала меня, и я сказала ему с почти материнской нежностью:

— Давай же, милый мальчик, иди ко мне. Все будет хорошо, очень хорошо…

Не двигаясь с места, он завороженно смотрел на меня. Тогда я сама подошла к нему и помогла ему раздеться.

Сняв с него последнюю одежду, я откинула покрывало на кровати и повернулась к нему. От моего прикосновения он весь затрепетал, и на его бледном лбу выступили капельки пота. Его глаза испуганно смотрели на меня, словно умоляя о помощи. Я обняла его за талию, легла на спину и притянула к себе. Принц до такой степени разволновался, что никак не мог попасть в меня. Я обхватила пальцами его член и направила его в себя. Не успела я это сделать, как почувствовала, что его орган начал сильно пульсировать у меня в руках, он сделал один сильный толчок и подарил мне первые капли своего семени. Его дыхание прервалось, весь дрожа, он опустился на спину рядом со мной.

От моего прикосновения он весь затрепетал…

Через какое-то время он отдышался и, глядя мне в глаза, нерешительно положил руку на мою грудь.

— О Нелли, — снова прошептал он и прижался ко мне.

— Меня зовут не Нелли, — чуть сердито сказала я. — Нелли — это только мой сценический псевдоним. Я взяла его на то время, пока играю Джульетту в этом театре. Под своим настоящим именем мне было бы не слишком удобно выступать на сцене. Меня зовут леди Пэлроуз. Пожалуй, это могло бы стать неплохой сенсацией для газетчиков.

Мои слова произвели на него впечатление. Он сел в постели и посмотрел на меня с изумлением и некоторым сомнением.

— Леди Пэлроуз? Жена Джеймса Кеннета? Но как это возможно? Ведь, насколько мне известно, он ни на ком не женат…

Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы объяснить, как мы с Джеймсом познакомились в Америке. Когда он убедился, что действительно лежит в постели с леди, на его лице выразилось такое явное удовольствие, что я не могла удержаться от мысли, что ему не чужд некоторый снобизм и что, если бы он думал, что рядом с ним женщина плебейского происхождения, его счастье было бы далеко не полным.

— А вашему мужу известно об этой экстравагантной эскападе — о том, что вы выступаете на сцене в странствующей труппе? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — И я надеюсь, что вы не расскажете об этом ни ему, никому другому.

— Я, безусловно, сохраню вашу тайну, — с достоинством ответил он. — Затем помолчал, обдумывая то, что я ему сообщила. — Но вот, чего я не могу понять, — наконец, сказал он, — как вы могли выйти за него замуж? Ведь он по всем признакам не из тех мужчин, которые склонны жениться. Насколько я знаю, женщины его не привлекают.

— Да, это правда, — вздохнула я, — но я узнала об этом уже после венчания. Я являюсь его женой лишь номинально. Мы даже живем раздельно — Мой дом сейчас в Чейни-хаус на Кэтрин Плэйс. Сэр Чарльз Чейни любезно предложил мне воспользоваться его особняком, пока он не вернется из Австралии.

Во время этого короткого разговора принц немного пришел в себя, и к нему вернулась обычная уверенность. Он положил руку на мою грудь и нежно поцеловал сосок. На этот раз он знал, что ему делать, чтобы осуществить те томительные, жгучие желания, которые снова овладели им при виде соблазнительных изгибов моего молодого тела. И он принялся за дело, да с таким пылом и силой, что всякие сомнения в его мужских способностях отпали сами собой и я, проваливаясь в омут наслаждения, только успела подумать, что завидую будущей королеве, — народ Британии может не опасаться, что его трон останется без наследников.

Наконец мой любовник истощил свою страсть и задремал в моих объятиях. Немного отдохнув, я поцеловала его на прощание и стала одеваться. Его преданный друг, Фредерик Стэнли, ожидал меня у выхода, чтобы проводить к кэбу, который должен был доставить меня обратно в дублинскую гостиницу. Когда я, опираясь на руку лейтенанта, вошла в экипаж, горизонт на востоке уже окрашивали первые лучи утренней зари. Прежде чем отпустить кучера, офицер на мгновение придержал дверь кэба.

— Вы удостоите нас еще одним визитом? Сегодня вечером?

— Да, — ответила я. — Если таково будет желание вашего господина.

До двадцатого сентября, когда принц должен был покинуть Ирландию и вернуться в Лондон, я еще дважды побывала в его ставке в полевом лагере. Он был приписан ко второму батальону гвардейского гренадерского полка под командованием полковника Пирси. Хотя относительная свобода, которую давала ему не слишком стесненная этикетом военная жизнь, была принцу по вкусу, ему не терпелось повидаться с Вики — своей старшей сестрой, наследной принцессой Пруссии.

Поскольку до отъезда в Берлин ему предстояло три-четыре дня пробыть в Лондоне, мы подробно договорились о том, как нам устроить еще одно тайное ночное свидание — одну из тех многочисленных встреч, на которые его высочество приходил в Чейни-хаус, расположенный в такой удобной близости от Букингемского дворца, что принц успевал дойти до меня пешком меньше чем за пять минут.

Когда я вернулась домой, меня уже ожидало письмо, подписанное моим царственным любовником.

«Моя дорогая,

Я непрестанно о тебе думаю. Я испытываю к тебе глубочайшую нежность и признательность — чувство, которое, я полагаю, будет жить в моей душе всегда и умрет только вместе со мной. Мое сердце полно радостью — твое положение в обществе и твой титул позволят нам часто встречаться на званых вечерах и во время торжественных приемов. С нетерпением жду наступления ночи, твой горячий поклонник, Берти».

Только теперь, читая это письмо, я начала понимать, до какой степени моя связь с наследным принцем изменит всю мою жизнь. Я подумала, что это как раз тот случай, когда я должна быть полностью уверена в преданности и скромности слуг, болтливость которых могла бы создать серьезные трудности.

Я вызвала к себе Биллингса, моего дворецкого и, не пытаясь подготовить его к восприятию этой новости, без тени смущения сообщила, что я близко подружилась с принцем Уэльским и что, вероятно, его королевское высочество теперь будет в этом доме частым гостем. Я заявила, что хочу, чтобы мой дом служил принцу надежным и укромным пристанищем, когда он придет сюда в поисках спокойствия и отдыха.

Как Биллингс ни пытался сохранить на лице подобающую ему бесстрастную мину, он не мог скрыть своего волнения и удовольствия при этом известии. По его виду я поняла, что он сделает все, что только в его силах, чтобы сохранить это в строжайшей тайне, и не допустит, чтобы даже намек на сплетню просочился за пределы дома.

Постепенно наши планы на осень стали обрисовываться. После своего возвращения из Берлина тринадцатого октября принц должен был уехать обратно в Кембридж, чтобы продолжить обучение в колледже Св. Троицы. Мне предстояло поселиться в какой-нибудь из многочисленных кембриджских гостиниц. Сам же принц собирался жить в Мэдингли-холл в сельской местности в четырех милях от города.

Кембридж совершенно покорил меня спокойствием своих почтенных древних университетских корпусов и тишиной зеленых монастырских двориков. Целыми днями я бродила по городку, разглядывая старинные здания, сложенные из грубого серого камня, увенчанные башенками и шпилями.

Мой круг общения существенно расширился за счет знакомства с приятелями принца из Любительского драматического клуба. Благодаря его царственному покровительству, я стала постоянно принимать участие в постановках университетского театра, располагавшегося в помещении гостиницы «Колесо» на улице Лжизус Лэйн, и близко сдружилась с Фрэнсисом Бернардом, основателем и руководителем этой труппы, в которой в основном были заняты старшекурсники. Вскоре после своего возвращения в стены университета принц стал постоянным посетителем наших спектаклей и восторженным почитателем комедий и фарсов, составлявших основу репертуара. Благодаря высочайшему вниманию, театр стал пользоваться существенно большей снисходительностью и благожелательностью со стороны академического начальства, чем когда бы то ни было.

Каждый раз, когда ему удавалось ускользнуть от бдительного ока своего надсмотрщика в Мэдингли-холле и прийти на спектакль, он после представления проходил за кулисы и, уединившись в моей гримерной, мы проводили чудесные часы, наслаждаясь беседой и обществом друг друга не меньше, чем телесной близостью. Потом мы поднимались в мою спальню, где к нашему ужину нередко присоединялись друзья Берти, с которыми он вместе учился в колледже Св. Троицы: герцог Олбани, Чарльз Бирсфорд и Натэниэль Ротшильд.

Однажды вечером мы все собрались в моей комнате, ожидая появления принца. Он сильно опаздывал и, когда наконец появился, выглядел бледным и встревоженным. Оказалось, что кто-то из дублинских извозчиков разболтал о том, что привозил в ставку принца Уэльского какую-то актрису. Эта сплетня дошла до Лондона и достигла слуха королевы Виктории. Глубоко потрясенная известием о том, что ее сын отпал от добродетели, королева Виктория послала в Кембридж своего мужа, чтобы тот наставил наследника на путь истинный.

Принц Альберт всегда внушал своему сыну почтение и самый настоящий страх. Поэтому под воздействием его сурового внушения Берти был вынужден признаться, что «поддался дьявольскому искушению», и заверить отца, что с Нелли Клифден у него давно все кончено, что в некотором роде было правдой — ведь я давно уже рассталась с этим именем. Его отец, видимо, почувствовал большое облегчение, узнав об этой новости, и сказал Берти:

— Как будущий монарх Британской империи ты ни при каких обстоятельствах не должен отступать от добродетели. Ты еще не понимаешь насколько ужасными последствиями грозит твоей родине и всему миру твоя безнравственность.

Тем временем в Виндзорском замке обсуждали, как поступить в сложившейся ситуации, и решали будущее наследника престола. Вернувшись в Лондон, его отец предложил отправить Берти в пятимесячное путешествие по странам Ближнего Востока. Согласившись с разумностью этой меры, королева предложила на его рассмотрение список шести европейских принцесс, из числа которых предстояло выбрать для сына супругу. Она полагала, что если уж человек не может справиться с соблазнами плоти, то, по крайней мере, он должен предаваться этим соблазнам в соответствии со Святым Писанием — на брачном ложе, освященном церковью. Но все эти планы были разрушены неожиданной катастрофой.

Во время пребывания принца Альберта в Кембридже погода была промозглая; когда он несколько раз пожаловался на жар и озноб, этому не придали особого значения, решив, что он просто немного простыл. Вернувшись в Виндзор, он так и не пошел на поправку и через две недели скончался от брюшного тифа. Не находя себе места от горя, королева обвинила Берти в смерти своего мужа — ведь тот заразился тифом, когда ездил вразумлять сына. В приступе отчаяния, охватившем ее после смерти мужа, она поклялась в верности его взглядам и объявила, что «приложит все усилия к воспитанию Берти, будущее которого было так тщательно спланировано моим любимым Альбертом».

Приняв это решение, королева постаралась заглушить свое горе бурными приготовлениями, которые предшествовали исполнению последней воли ее мужа — поездке Берти на Ближний Восток. Итогом этой активности стало то, что я на пять долгих месяцев была лишена его общества, пока он посещал Ливан, Египет, Палестину, Грецию и другие средиземноморские страны. Когда тринадцатого июня он вернулся из путешествия, то вечер напролет рассказывал мне о диковинных землях и о своих приключениях: о том, как он охотился на диких кабанов в Албании, как стрелял огромных аллигаторов на берегах Нила… Во время его странствий королева успела провести все переговоры по поводу его женитьбы на прекрасной принцессе Александре Датской.

Вскоре после возвращения Берти в Лондон я по его просьбе отвела его в городские трущобы и показала одну из тех лачуг, где мне когда-то довелось жить. Нищета и убожество обитавших здесь людей ужаснули его. Видя страдания бедняков, он расстроился до слез и стал раздавать золотые соверены бродягам и беспризорникам, которые тут же толпой собрались вокруг нас. Мне пришлось сдерживать его щедрость, потому что я боялась, как бы на нашей совести не оказалось беспорядков. Я взяла его за руку и повела сквозь требовавшую продолжения толпу в сторону ожидавшего нас кэба. Когда нищие поняли, что мы собираемся скрыться, их лица исказились алчностью и опасным азартом. Заметив это, я перешла на бег, и все же мы едва успели вскочить в экипаж и крикнуть кучеру «Пошел!», прежде чем толпа набросилась на нас.

Начиная с первого июля, когда пышно справлялась свадьба младшей сестры принца, Элис, с принцем Людовиком в Осборнском дворце, и до венчания самого Берти с принцессой Александрой мы находились в постоянной круговерти бесконечных балов и вечеринок, посещая которые, объездили чуть ли не всю Англию. Везде, где только появлялся принц, наверняка можно было увидеть и меня. Искушенные хозяева великосветских салонов быстро разобрались, поняв, что, если они хотят заполучить к себе принца Уэльского, нужно одновременно посылать приглашение леди Пэлроуз.

Мы ездили по стране, останавливаясь в гостеприимных дворянских усадьбах, где в честь приезда принца мгновенно созывали гостей и жизнь превращалась в сплошной праздник — танцы, флирт, фейерверки и катания верхом становились на это время основным занятием всей знатной молодежи графства. В тех домах, где мы останавливались, нам выделяли соседние спальни, обычно соединенные особой дверью. Целиком занятый мной, Берти почти не обращал внимания на местных кокеток, которые, впрочем, быстро находили себе утешение — едва в доме гасили свет, как по коридорам и проходам начинали разноситься приглушенные звуки быстрых и тихих шагов. Все старались не упустить своей доли счастья на этом празднике жизни: почти в каждой спальне раздавалось поскрипывание постелей и любовные стоны. Здесь не было скандалов, не было обманутых мужей и жен — все мы принадлежали к узкому кругу, который называется высшим светом — кругу людей очень богатых и очень знатных, кругу, где каждый старался получить от жизни как можно больше радостей и где могли простить практически любую вольность, при том условии, что все происходит за закрытыми дверями.

Берти от души веселился во время этих праздников, наслаждаясь весельем и непринужденным остроумием, царившим в среде молодых и беззаботных дворян. И все же даже в разгар веселья он ожидал от окружающих некоторого чувства дистанции, внимания к его предпочтениям и предубеждениям, а главное, уважения к его царственному предназначению. Он вовсе не настаивал на том, чтобы в его присутствии все были преисполнены благоговения и смотрели только на него, он мог даже посмеяться над собой, но всякую неуместную фамильярность встречал таким ледяным спокойствием, что насмешник мгновенно замолкал в смущении. Так мы переезжали из особняка в особняк, из замка в замок, встречая повсюду самый теплый прием и наслаждаясь любезным гостеприимством местных дворян.

Как и его мать, Берти обладал фантастическим аппетитом. Каждый прием пищи превращался в настоящую раблезиаду: он мог съесть на завтрак вареную треску, яичницу с беконом и жареного цыпленка, попить чаю и закусить куропаткой — все это, не считая десерта. Его гастрономическая неуемность в сочетании с пристрастием к кларету, который он предпочитал шампанскому или бренди, однажды чуть не стала причиной его гибели, когда он, после того как проглотил полноценный обед из двенадцати перемен, покраснев от возбуждения и выпитого вина, забрался на меня. Когда он кончил, румянец на его лице превратился в багровую синеву, он стал задыхаться, из его горла вырывались какие-то гортанные звуки, похожие на вороний крик, а глаза выкатились из орбит, как при апоплексическом ударе.

Я подумала, что он умирает, и в панике влила ему в рот универсальное лекарство — бренди. Впрочем, на этот раз оно не помогло — еще целый день после этого Берти чувствовал себя отвратительно.

Вернувшись в Лондон, мы продолжали вести полную радостей жизнь, проводя вечера у меня на Кэтрин Плэйс, где я на правах хозяйки дома устраивала великолепные ужины при свечах, стараясь как можно лучше угостить, развеселить и очаровать ближайших друзей Берти, обращаясь с ними с той фамильярностью, к которой и я и они давно привыкли, считая чем-то само собой разумеющимся. Из всех его приятелей мне больше всего нравился Натэниэль Ротшильд, которого в нашей компании все называли просто Нэтти. Это был довольно резкий человек с сильным и твердым характером, не выносивший глупости и глупцов. Несмотря на свою жесткость, он мог быть очень внимателен и добр к тому, кто обращался к нему за помощью или советом.

Однажды он рассказал мне историю, которая поразила меня и помогла мне понять многое в его характере. Это был рассказ о том, как его дед поссорился с Английским банком.

Натан Ротшильд, родной дед Натэниэля, был первым из Ротшильдов, поселившихся в Англии. Однажды Английский банк отказался оплатить чек, выписанный на имя Натана его родным братом Эмшелем, председателем правления Франкфуртского банка. Курьеру, которого Ротшильд отправил получить деньги, объявили, что Английский банк не может выдавать такие суммы по чекам, выписанным частными лицами.

— Я не просто частное лицо, — в негодовании воскликнул дед нашего Нэтти, — и они горько пожалеют о том, что сделали сегодня!

На следующий день он пришел в банк и, достав из сумки пятифунтовый банкнот, попросил клерка обменять его на золото. Получив пять золотых соверенов, он снова опустил руку в свою сумку и достал оттуда новую бумажку, повторив свою просьбу. Он продолжал это делать на протяжении семи часов и закончил день, имея в сумке двадцать одну тысячу фунтов стерлингов в золотых монетах. Но поскольку одновременно с ним в банк пришли еще девять его служащих с таким же запасом бумажных денег у каждого, то к концу дня потери золотого запаса банка составили двести десять тысяч фунтов стерлингов.

На следующий день Натан снова пришел в банк вместе со своими девятью клерками. Возмущенным клиентам, которые не могли найти ни одного свободного кассира, не занятого расчетами с людьми Ротшильда, он спокойно объяснял:

— Видите ли, эти господа не доверяют моим чекам. Что ж, я также не вижу никаких оснований полагаться на надежность их банковских билетов.

Он торжественно объявил встревоженным представителям банка, что располагает одиннадцатью миллионами фунтов в мелких билетах Английского банка и твердо намеревается обменять их на золото, даже если на это придется потратить два месяца труда его собственного и его служащих, — он не может себе позволить вкладывать капитал в ненадежные бумаги. Директоров банка охватила паника, и они согласились письменно принести ему свои извинения. С тех самых пор ни один чек торгового дома Ротшильда не остался неоплаченным.

Деловая сметка Ротшильдов хорошо известна во всей Европе, да и за ее пределами. Пользуясь советами Нэтти, я постепенно приумножила свое состояние, вкладывая деньги в те бумаги, которые он мне рекомендовал. Я знала, что расходы принца частенько превышали его доходы, и слышала, как злые языки говорили, что Нэтти и его брат Альфред не раз оплачивали его долги. Впрочем, насколько это соответствует истине, я не знаю.

На рождественские праздники Берти должен был быть со своими родными, и мы не имели возможности повидаться почти три недели — так много у него накопилось неотложных дел. Поэтому я с нетерпением дожидалась середины января, когда мы должны были отправиться с ним на празднество в Кинтберли, один из самых величественных замков Англии — родовое гнездо лорда Уокотта, знаменитого своим щедрым гостеприимством.

В дороге нам составил компанию Фредди Стэнли, тот самый, который в свое время был посланником страсти принца. Фредди по-прежнему служил в армии, и его денщик Джордж очень поддержал нас в пути, снабжая неисчерпаемыми запасами спиртного.

В первое утро нашего пребывания в Кинтберли Берти отправился на охоту — стрелять по кроликам, зайцам, куропаткам и вообще всему, что только двигалось на вересковых пустошах, а я допоздна нежилась в постели. Когда я наконец спустилась вниз, горничная испуганно сообщила мне, что его высочество повредил на охоте ногу и не может на нее ступить. Опираясь на плечи Фредди и его денщика, принц, не ступая на раненую ногу и морщась от боли, с трудом добрался до своей спальни.

Оказалось, целясь в куропатку, он провалился ногой в кроличью нору и довольно сильно растянул сухожилие на лодыжке. Мы разрезали его сапог и, сняв с него чулки, увидели, что щиколотка посинела и опухла. Кого-то из слуг сразу же послали за доктором, а я тем временем наложила на опухоль холодный компресс.

Повреждение оказалось очень болезненным, и Берти на весь остаток дня был прикован к постели. Обедали и ужинали мы прямо в его спальне и всеми силами старались облегчить ему неудобство. Около полуночи к нам заглянул доктор и дал Берти сильное успокоительное, заверив его, что это лекарство успокоит боль и даст возможность спокойно спать ночью. Я выпила за ужином полбутылки вина, и меня неудержимо клонило в сон. Простившись с Берти, покачиваясь, я перешла к себе в спальню, разделась и, уткнувшись лицом в мягкую подушку, легла в постель.

Уже погружаясь в блаженные сновидения, я почувствовала, как чья-то умелая рука ласкает мое тело, нежно исследуя влажные складки моей «киски», словно наигрывая какую-то восхитительную, томительно-сладкую мелодию. В полусне я доверчиво раздвинула бедра и приподняла ягодицы навстречу нежданному гостю. Рука на мгновение прекратила поглаживать мое распахнувшееся лоно, но тут же я с восторгом ощутила, как по его жарким извивам заскользил осторожный и быстрый язык. Я застонала от пронзившего меня ни на что не похожего наслаждения. Сгорая от нетерпения, я еще выше подняла ягодицы и порывисто обняла голову целовавшего меня мужчины, успев сквозь сон отметить, что его короткие, жесткие волосы совсем не похожи на шевелюру Берти. Он надавил языком на трепетный узелок, так ждавший его прикосновения, и я, задрожав всем телом, обмякла в его руках. Опускаясь на простыню, я с радостью ощутила, как обильно увлажнившиеся губы моего влагалища медленно растягиваются под напором мощного ствола его члена. В эту минуту мне было все равно, кто он — ангел, дьявол или земной мужчина — я была счастлива оттого, что его плоть вторгается в меня, чтобы подарить мне блаженство.

Когда тесные объятия моего входа сомкнулись на горячем орудии моего невидимого любовника, он просунул руку под мой живот и, приподняв меня над постелью, стал вонзать в меня крепкий, толстый член. От неистового напора его страсти я чуть не потеряла сознание, словно со стороны почувствовав, как мои бедра, радостно виляя, бросаются навстречу каждому новому толчку. Я до крови закусила свою руку, словно проверяя, здесь ли я еще, но боли не почувствовала, потому что в эту секунду меня захлестнула внезапно нахлынувшая волна наслаждения и я снова бессильно обвисла в сильных руках незнакомца. Когда я немного пришла в себя, все мое лицо было мокрым от счастливых слез.

Слезы продолжали струиться по моим щекам, а он, не останавливаясь и словно не замечая, что я снова кончила, все быстрее и глубже вгонял в меня огромный член. Не успели во мне затихнуть содрогания предыдущего оргазма, как я почувствовала, что в моих истекающих горячей влагой недрах рождается новая вспышка. Меня охватило полное беспамятство. Я прогнулась всем телом, вытянувшись в воздухе и опираясь только на пронзавший меня стержень и теплую руку, поддерживавшую мой живот, и, схватив себя руками за волосы, зашлась в пронзительном, торжествующем вопле.

Его мужская сила и выносливость были поразительны. Он прерывал свое дело только на несколько мгновений, когда изливал в меня обильные струи своего семени. В эти секунды он замолкал, по его телу пробегала крупная дрожь, и я чувствовала, как бьется во мне его пульсирующий член. Но проходило несколько секунд, и его орудие снова крепло и твердело в моей уже вывернутой наизнанку, раскаленной от страсти пещере, и все продолжалось с новой силой. Во мне словно разрушилась какая-то плотина, наслаждение затопило меня и оргазм следовал за оргазмом, перенося меня куда-то, на границу жизни и смерти.

Когда он исчез из моей спальни так же бесшумно, как вошел в нее, я осталась лежать на кровати, задыхаясь от счастья, чувствуя себя так, словно меня глубоко вспахали и засеяли. Но прошло какое-то время, и во мне заговорило любопытство. «Кто этот таинственный полночный гость?» — спрашивала я себя. Все же я была слишком измождена, чтобы долго задумываться об этом, поэтому я просто удовлетворенно вздохнула и, зарывшись головой в подушку, крепко заснула.

На следующий день я несколько раз испытующе осматривала гостей мужского пола. Я искала высокого, худощавого, мускулистого мужчину с короткими и жесткими кудрявыми волосами. Хотя двое или трое из присутствовавших мужчин соответствовали этому описанию, ни один из них не выглядел способным на такие подвиги, как мой полночный любовник. Тем временем Берти, все еще прикованный из-за своей больной лодыжки к постели, весь день был ворчливым и раздражительным. Я пыталась развлечь его чтением и карточной игрой, но, казалось, он твердо решил пребывать в дурном расположении духа, мое терпение и улыбка только еще больше выводили его из себя. Видя, что мне не удастся его развеселить, я принялась мечтать о том, что сегодня ночью мой таинственный незнакомец придет ко мне снова. Это приятное ожидание не дало мне упасть духом, и я довольно рано отправилась в постель.

Меня охватило полное беспамятство. Я прогнулась всем телом, вытянувшись в воздухе.

Когда высокие часы в холле стали громко отбивать полночь, мне показалось, что со стороны дверей ко мне чуть слышно двинулась какая-то фигура. Но в комнате было так темно, что я ничего не видела и вытянула перед собой руки, чтобы проверить, не почудилось ли мне. Нервы мои были натянуты как струна, сердце гулко стучало в груди, я боялась, оно сейчас разорвется, когда почувствовала, что под одеялом кто-то есть. Внезапно я ощутила, как он крепко прижался жадными губами к моему полуоткрытому рту.

Не тратя времени на подготовку, он сразу же овладел мной, мощными толчками подбрасывая мое покорное тело, как тряпичную куклу, пока из него не брызнул густой сок. Всей тяжестью своего тела он опустился на меня и на несколько секунд положил голову на мое плечо. Потом он приподнялся, запустил пальцы в мои волосы и, повернув к себе мое запрокинутое лицо, подарил долгий, страстный поцелуй — поцелуй настоящего мужчины, нежного и полновластного властелина распростертой под ним женской плоти. Его горячие, жадные губы блуждали по моему лицу и шее, сильный язык ласкал мне веки, проникал между нетерпеливо искавшими его губами, его крепкие бедра сжимали мои ноги, а мощный член заполнял меня без остатка. Он притянул меня к себе, проникая в такие глубины, до которых еще никто не добирался, вновь порождая во мне знакомую горячую волну наслаждения. Наконец он положил руки на мои бедра и медленно надавил вниз. Мой клитор упирался в твердое основание его орудия, давление становилось все сильнее, я затаила дыхание. Не в силах сдерживать свои чувства, я вцепилась зубами в его плечо и замотала головой, он еще сильнее толкнул меня вниз, и меня пронзило острое, мучительное блаженство — оргазм захлестнул меня с головой.

Когда я заметалась под ним в порыве торжествующей плоти, он поцеловал меня в шею и сказал:

— Ну и здорова ж ты, девонька, е…ся. Просто порох…

До возвращения в Лондон я успела провести с ним еще одну восхитительную ночь. Потом настала пора уезжать, и мы отправились на местный вокзал, где Фредди и его денщик Джордж на руках отнесли Берти в специальный вагон, выделенный для путешествия его высочества.

В Лондоне нас встречали с большой помпой и суетой. Все спрашивали о здоровье принца и порывались помочь ему добраться до кареты. Когда пришла моя очередь выходить из вагона, я споткнулась о какую-то сумку и определенно упала бы головой на платформу, если бы меня стремительно не подхватил на руки денщик Фредерика Стэнли.

— Осторожно, тут ступеньки… де-евонька, — чуть насмешливо и нежно проговорил он.

Несколько мгновений я не могла придти в себя и, не отрываясь, смотрела в его веселые карие глаза. Я не могла поверить, что он и есть мой загадочный полночный гость. Наконец я тихонько засмеялась своему забавному открытию. Он встретил мой смех ласковой улыбкой, горделиво и покровительственно глядя на мое благодарное лицо.

С этим своим смешным произношением обитателя северо-восточных графств он проговорил негромко, почти шепотом, потому что рядом с нами стоял Фредди Стэнли, который что-то приказывал носильщику.

— Охота мне было, чтоб ты знала, кто это тебя отутюжил. — И прежде чем вернуться к своему господину, он незаметно подмигнул мне и прошептал: — Прощевайте, леди Пэлроуз. И храни вас Господь…

В начале марта Лондон бурлил в предвкушении приближавшейся свадьбы его королевского высочества. По всей дороге от лондонского порта к Виндзорскому замку, по которой предстояло проехать карете принцессы Александры, были выстроены праздничные арки, украшенные цветами. Такое внимание к этой свадьбе было вполне объяснимо — не каждый день и даже не каждое десятилетие женится наследник английского престола. Принц Уэльский по справедливости считался одной из самых завидных партий во всем мире, а принцесса Александра была выбрана в жестком соревновании с шестью другими претендентками на сердце Берти.

Выбор королевской семьи, казалось, встретил всеобщее одобрение. Сама королева Виктория была в восторге от утонченных манер, непринужденности и аристократической красоты юной Александры. Премьер-министр лорд Палмерстон говорил, что она «прекрасна и обворожительна, но, что еще важнее, Александра — протестантка». Дизраэли, также получивший приглашение на венчание, которое должно было состояться десятого марта в часовне Св. Георгия в Виндзорском замке, также высказал свою сдержанную и изящную похвалу. Он сказал, что «ей нет нужды улыбаться, чтобы выглядеть грациозной», и что она «весьма красива и в особенности это касается профиля и линии губ».

«Какие же шансы на то, чтобы сохранить Берти, могут быть у меня, когда все так восхищены его будущей супругой?» — спрашивала я себя. Чем меньше оставалось времени до его свадьбы, тем реже становились его визиты на Кэтрин Плэйс. Я замечала, что мысли принца все чаще заняты его невестой, даже когда он находился со мной. И все же он не раз говорил мне, что свою последнюю ночь накануне венчания он проведет со мной.

Он должен был прийти в десять часов. К этому времени я приказала накрыть стол, помня о том, как он любит вкусно поесть. Мне хотелось, чтобы эта ночь стала ночью любви и наслаждения, самой чудесной в его жизни и чтобы мы оба запомнили ее навсегда.

Когда ровно в десять часов под окном послышался стук лошадиных копыт, я послала дворецкого отворить дверь и бегом помчалась на кухню, чтобы сделать там последние распоряжения. Исполнив мое поручение, Биллингс вернулся и сообщил мне, что это прибыл курьер из Виндзорского замка, доставивший запечатанный конверт. Я нетерпеливо сломала печать и достала исписанный торопливым почерком листок.

«Милая моя,

Только что я получил письмо от Ее Величества. Она просит меня утром присутствовать на встрече с премьер-министром, на которой будут обсуждаться последние приготовления к завтрашней церемонии.

Не могу передать, как я огорчен, что мы не сможем провести с тобой эту последнюю ночь. Королева настаивает, чтобы я оставался рядом с ней до тех пор, пока мы с Александрой не предстанем перед алтарем.

Я всегда буду помнить о тебе с нежностью и благодарностью.

Всегда твой,

Берти».

Натэниэлю Ротшильду.

22 сентября 1863 г.

«Дорогой Нэтти,

Мое неожиданное письмо вызвано некоторым беспокойством о судьбе нашего друга леди Пэлроуз. Мне стало известно, что уже довольно давно никто не видел ее и ничего о ней не слышал. Мои люди расспросили прислугу в ее доме на Кэтрин Плэйс, но там тоже никто ничего не знает.

Думаю, ты еще не забыл, каким веселым собеседником и преданным другом она всегда была… Сейчас моя дорогая супруга ожидает первенца и не выходит за пределы дворца Мальборо. Так что я нынче веду не слишком веселую жизнь. Прошу тебя, окажи мне услугу и разузнай, куда подевалась Дара.

Берти.

Принцу Уэльскому.

30 сентября 1863 г.

«Мой дорогой друг,

Я приложил все силы к тому, чтобы выяснить, где теперь находится леди Пэлроуз, но вынужден с сожалением сообщить, что узнал очень немного.

Использовав свои связи в финансовых кругах, я встретился с управляющим ее банком. Как ты, вероятно, знаешь, банки избегают разглашать какую бы то ни было информацию о своих клиентах. Все же он рассказал мне, что примерно в середине лета он получил от леди Пэлроуз письмо с новозеландской маркой, в котором она просила его перевести несколько тысяч фунтов на ее счет в Оклендском банке. Если мне удастся узнать обо всем этом что-то новое, можешь быть уверен, что я немедленно поставлю тебя в известность.

При сем остаюсь твоим вечно преданным другом,

Нэтти».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Вирджиния — девственница.

Content

Дара
Анонимный викторианский роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧИКАГО

ГЛАВА ВТОРАЯ ПРОЩАЙ, МОЯ ЛЮБОВЬ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ЕГИПЕТСКАЯ ПРИНЦЕССА

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ЗАМУЖЕМ, ДА НЕ ПОД МУЖЕМ

ГЛАВА ПЯТАЯ ПОЗОЛОЧЕННАЯ ДЕВА

ГЛАВА ШЕСТАЯ ПОЛУНОЧНЫЙ ЛЮБОВНИК

Примечания