Роберт Ричардсон

Призраки зла

Примечание автора

Для тех, кто интересуется подобными курьезами.

Надгробный памятник дейм Мери Пейдж со странной надписью находится на кладбище Банхил Филдз на Сити Роуд, в Лондоне рядом с редакцией газеты «Индепендент», прототипа «Кроникл». Однако в отличие от дейм Мери, все журналисты в этом романе — вымышленные персонажи, или, по крайней мере, вымышленными являются их имена.

Пролог

Июнь 1968.

Плавно, как при замедленной съемке, Барри Кершоу летел сквозь влажный ночной воздух Майда Вейл с балкона своей квартиры, расположенной в верхнем этаже многоэтажного дома, пока по прихоти закона гравитации не наткнулся лбом на бетонную кладку двора и его череп не раскололся. Кошка, замершая в позе охотника в кустах, освещенных лунным светом, взвизгнув, отпрыгнула испугавшись эха от удара. Потом снова наступила тишина. На балконе, на фоне освещенного окна, из которого в темноту плыл бобдилановский «Человек-тамбурин», появился силуэт девушки. Она посмотрела вниз на тело, подождала, не выйдет ли кто на шум, но никто не появился, и вернулась в дом, закрыв за собой французскую полукруглую дверь. Оставляя каблуками черных кожаных сапожек до колена вмятины в персидском ковре, она прошла через комнату к одному из столов, на котором в беспорядке находились бутылки и остатки еды, налила себе «бакарди» с колой, села на тахту, мини-юбка открывала ее ноги до бедер. Она смотрела на постер с автографом «Герман энд Гермитс», висящий напротив нее на стене. Пластинка кончилась, и проигрыватель, издав серию сигналов, автоматически поставил другую. Звуки «Бич Бойз» наполняли комнату, девушка задумчиво закурила. Она перебирала в мыслях имена знакомых, побывавших в квартире в течение вечера, насчитала девятнадцать человек плюс еще с десяток посторонних. Это была не вечеринка, народ просто заходил по пути в театр в Вест Энд или в какой-нибудь ночной клуб в Сохо. Барри достаточно было сделать несколько телефонных звонков, сообщить, что он нуждается в компании, и гости послушно собрались. Ему было все равно, что гости долго не задерживались, у него имелись свои планы на конец вечера, но он был доволен, что они покорно пришли. Внезапный переход в профессиональное небытие тех, кто игнорировал подобные приглашения в прошлом, был грозным предупреждением другим. Ничего чрезвычайного не происходило. Гости разыгрывали традиционную процедуру свидетельствования надлежащей степени восхищения и зависти по поводу того, что они видели и раньше — личных посланий поп-звезд на собственных фотографиях в рамках под стеклом, гитары с автографами всех четырех Битлс и их менеджера Брайана Эпстайна, что создавало у Барри впечатление собственного благополучия. Презрение, ненависть и страх были спрятаны далеко в глубине души. Барри Кершоу почти наверняка чувствовал это лицемерие, но оно его не задевало. Ребенок с Ист Энда — законнорожденный по документам, ублюдок по сути, он стал властителем стольких судеб и карьер в Лондоне шестидесятых — и теперь собирал дань. Сейчас он лежит во дворе, его хищное и алчное лицо разбито и залито кровью. Девушка не могла себе представить никого, кто огорчился бы, узнав, что он мертв. Скорее, многие устроили бы пир, чтобы обмыть эту радостную весть. Телефон на столике рядом с ней зазвонил, и звонок нарушил размышления. Поколебавшись, она сняла трубку. — Алло? — Барри дома? Говорит Джон Найт из «Дейли Скетч». — Нет, он отошел, — девушка нашла выражение, передающее произошедшее с гротесково-буквальной точностью. — Когда он будет? — Думаю, что не скоро. — Она еще раз мрачно улыбнулась. — Пусть он мне позвонит, как зайдет, хорошо? Скажите ему, что это срочно. О’кей? Номер у него есть. — Я ему передам. Вы сказали Джон Найт? — Да, он знает, по какому поводу. — Хорошо. До свидания. — Минутку. Кто это? Разве я вас не знаю? — Думаю, что нет. — Я должен передать Барри сообщение. Чао. — Она положила трубку прежде, чем он успел что-либо еще добавить. Затем вернулась реальность, мрачный юмор ее ответов улетучился, она снова подошла к балконному окну и посмотрела на улицу, ведущую к Марбл Арк. Вдруг в ее памяти без всякой логической связи возник фрагмент из детства и, глядя в окно, она стала вспоминать родительский дом, желтое кукурузное поле за домом, отпечатавшиеся в ее мозгу с почти фотографической точностью. Воспоминание, сохранившееся в памяти, как мушка в янтаре, открыло путь потоку других случайных воспоминаний: ее отец, сажающий розовый куст по соседству с кормушкой для птиц, мать вне себя от радости из-за нового вечернего платья, сестра неуверенно крутящая педали своего первого в жизни трехколесного велосипеда по тропе в саду. Почему запомнилось так много событий, случившихся в летний день? Может быть, память неохотно вбирала в себя зиму? От сознания утраченной с тех пор чистоты девушка зарыдала. Успокоившись, она села и задумалась. Последние гости ушли чуть позже половины двенадцатого — сейчас была половина первого. Знали ли они, что она все еще здесь? Пожалуй, нет. Когда все расходились, она была в туалете, к тому же они были достаточно пьяные. Никто не знал, что она дала Барри понять, что готова провести с ним ночь после того, как дипломатично долго отказывала ему. Когда придет полиция, обнаружатся отпечатки пальцев и другие следы ее присутствия, но то же будет и с другими. Звонок журналиста обнаружит, что кто-то был в квартире после того, как вечеринка кончилась, но едва ли он действительно узнал ее голос — выкурив слишком много сигарет, она несколько охрипла. Если бы этот Найт ее правда узнал, он сразу бы обратился к ней по имени. Она убедила себя, что никто никогда не догадается, что она была единственной свидетельницей того момента, когда разорвалась паутина империи Барри. Множество жуликоватых агентов и пресмыкающихся адвокатов, продажных журналистов и обыкновенных мошенников потеряли своего главного паука. Она горько улыбнулась, намеренно роняя сигарету на ковер и растирая ее носком сапога. Потом она ушла.

Утренний воздух был наполнен птичьим пением, когда молочник нашел тело. Сначала ему показалось, что это пьяный, отключившийся по пути через двор домой, но, заметив ржавое пятно крови в форме звезды вокруг разбитой головы, он бегом вернулся на дорогу и кинулся к телефонной будке; в тишине бутылки гремели у него в металлическом контейнере. Новость распространилась так стремительно, что первые пробки радостно взлетели, когда неостывшее тело не достигло еще морга. Три недели спустя дознание, на котором люди так много лгали, подошло к концу. Барри Кершоу кремировали. Спустя годы, когда историю шестидесятых стали писать, как легенду, на его долю не досталось даже сноски. Но его не забыли те, кого он тиранил, использовал и погубил, а также то единственное существо, которому он был дорог.

I

— Как называется монашеский орден, в котором дают обет молчания? — лениво спросила Тэсс Дэви. — Я забыла.

— Трапписты, — ответил Аугустус Малтрэверс, не отрываясь от «Гардиан».

— Кстати, существует легенда, что перед смертью они очень красиво поют.

Он отложил газету и посмотрел на Тэсс. Этот образ был доступен по утрам только ему. Длинные бронзовые волосы горели темным пламенем в майском солнце, наполняющем кухню, колдовски-зеленые глаза, бледная кожа без грима, стройная фигура, обернутая, как фантиком, бесформенным полосатым домашним одеянием. Это была та реальность, которая скрывалась за знакомым публике имиджем блистательной актрисы, способной передать любое человеческое чувство. Из-за тщеславия, свойственного ее профессии, Тэсс позволяла видеть себя без обманчивой маски косметики только любимому ею мужчине.

— Почему ты спрашиваешь? — добавил он. Она чиркала на полях «Дейли Мейл».

— Это викторина. Мы можем выиграть бесплатный уик-энд в загородном отеле в Костуолдз.

— Звучит заманчиво. А при чем здесь монахи?

— Заимствовано из какого-то справочника ответов для «Тривиал песьют», все очень эклектично. Как настоящее имя Дорис Дэй? Какая столица Лихтенштейна? Кто был отцом короля Артура? Я бы тоже хотела это знать.

— Дорис Каппелхоф, Вадуз и Утер Пендрагон. — Когда «Тривиал песьют» была на пике моды, благодаря своей редкой памяти, аккумулировавшей, в результате обширного чтения в юности и многолетней работы в журналистике массу никчемной информации, Малтрэверс сделался непобедимым игроком. — Что-нибудь еще?

— Нет, остальное я знаю.

Тэсс уронила «Мейл» на пол и взялась за «Дейли экспресс». Она просматривала все утренние газеты; сплетни, хотя она в них и не верила, развлекали ее, и она все время была начеку, выискивая что-нибудь, что могло ей пригодиться в ее профессии и позволяло поддерживать контакт с публикой. Листая страницы, Тэсс задержалась на одной из них, вглядываясь в фотографию.

— Она сильно изменилась.

— Кто? — спросил Малтрэверс, вновь поглощенный ходом матча Суррей — Йоркшир.

— Дженни Хилтон.

Его реакция удивила ее. Резко отложив свою газету, он протянул через стол руку.

— Дай-ка посмотреть.

Несколько секунд он рассматривал снимок, хмурясь, стараясь что-то вспомнить.

— Стала лучше, чем прежде. Еще красивее.

— Еще красивее?

Тэсс разглядывала его с интересом.

— В твоем прошлом есть что-то, о чем ты мне не говорил?

— Да нет.

Он ностальгически улыбнулся.

— Когда-то я был в нее безумно влюблен, вот и все.

— Правда? А ты мне об этом не говорил. — Тэсс вновь взяла газету и стала изучать фотографию более критично. — А я и не знала, что у меня есть такие предшественницы.

— Не знала. Но эта страсть была безнадежна. Она была невероятно знаменитой, а я подростком с фантазиями.

— Фантазиями? — повторила Тэсс ехидно. — И что, они были очень грязными?

— Ступайте тихо, потому что вы ступаете по моим мечтам, — предостерег ее Малтрэверс. — Это все было очень наивно, но ведь и ты пережила в юности крушения мечтаний. Ты же была влюблена в чьего-то старшего брата. Как его звали? Джейсон?

Тэсс подернула плечами.

— Рэч… Я до сих пор волнуюсь, когда вижу кого-нибудь на нортоновском мопеде. Из-за него я проглатывала пиво полпинтами. А у него были веснушки.

— Так что не попрекай меня Дженни Хилтон. В те дни не я один был увлечен ею. — Он с недоверием покачал головой. — Боже, это было больше двадцати лет назад.

— Мы были ужасно молодыми, милый, — голос Тэсс опустился на две октавы ниже, и она театральным жестом через стол протянула руку и обхватила его запястье.

— Теперь мы старые и мудрые и нашли настоящую любовь.

— Но нас до сих пор волнует мопед или газетная фотография. Давай почитаем, что здесь написано.

Тэсс протянула ему газету и стала убирать со стола, пока он изучал раздел хроники.

«Среди присутствовавших на вчерашней премьере новой пьесы Тома Конти я заметил Дженни Хилтон, которую едва ли кто-нибудь видел с 1968 года, когда она ушла из кино и исчезла. Тем, кто ее забыл, напоминаю, что ей принадлежит одно из блистательнейших имен шестидесятых годов, четыре верхние позиции в хитах, а затем, когда она переключилась на актерскую деятельность, — Оскар за за лучшую женскую роль — в „Марии Стюарт“. Я попытался заговорить с ней, когда она покидала Альбери, но мадам Хилтон была так же уклончива, как раньше. Однако насколько я понял, она вернулась и живет в Лондоне. Она была одна, и я не заметил никаких признаков тех торжественных эскортов, которые сопровождали ее в былые дни. Жаль! Как видите, эта леди все еще очень мила».

— Ты помнишь ее? — спросил Малтрэверс, закончив чтение.

— Едва. — Тэсс помыла посуду — две чашки и пару тарелок для тостов — завтрак всегда был минимальным, и вытирала руки. — Я смотрела фильмы с ней по телевизору — она была очень хороша, но тогда она была очень большой, а я — очень маленькой. Сколько ей лет?

— На четыре года три месяца и шесть дней старше, чем я, — ответил Малтрэверс. — Я это разузнал. Когда тебе семнадцать, это большая разница в возрасте.

— А когда тебе было семнадцать лет, мне было шесть, — добавила Тэсс. — Я увлекалась сказками и стишками, а не поп-звездами.

— Не знаю, почему ты живешь со стариком.

— Из-за денег.

— У меня нет никаких денег. Я голодный автор.

— Но со страховым полисом и двухкомнатной квартирой в Хайбери.

— Хайбери и Айлинггон, — поправил Малтрэверс.

— Если ты собрался ее продавать, не упоминай Айлинггон. А я свою буду продавать, — проходя мимо, Тэсс взъерошила ему волосы. — А пока что я буду работать. Мне нужно быть на студии в одиннадцать.

— Ах, да, это то озвучивание, где ты играешь мыльный пузырь. Прекрасная роль для классной актрисы.

— Мне платят сто фунтов в час, и будет большая рекламная кампания по телевидению, — отозвалась Тэсс из другой комнаты. — Гонорар за повторное прокручивание будет сказочный. Если Джуди Денч не стесняется таких ролей, почему я от них должна отказываться?

— Она не играет мыльные пузыри, — прокричал ей Малтрэверс. — Я не дейм[1] и не играю Клеопатру в Национальном театре. Теперь оторвись-ка от своих занятий и займись делом.

Малтрэверс просмотрел почту — три счета, проспект «Ридерз дайджест» и чек на гонорар, который не мог внести принципиальных изменений в его бюджет, — и взял все это с собой в переднюю комнату, где в эркере, выходящем на Копперсмит Стрит, стоял его стол. Он купил эту квартиру в семидесятые годы, когда начиналась его карьера на Флит Стрит, и был поражен ценой, баснословной по сравнению с ценами на недвижимость в его родном Чешире и в Центральных графствах, где он работал до переезда в Лондон. Но если она обошлась ему в свое время в пятнадцать тысяч, сейчас эта сумма благополучно выросла в шестизначную. Он был в положении, характерном для многих лондонцев, — обладая недвижимостью, стоящей целое состояние, и постоянно испытывая финансовые затруднения. С тех пор, как он оставил каждодневное занятие журналистикой ради прихотливой карьеры романиста и драматурга и, время от времени, автора литературных страниц в газетах, его доход и стоимость жизни шли голова в голову — так тесно, как на скачках, исход которых нельзя определить без фотофиниша. Но заработки Тэсс позволяли им сохранять определенное благополучие. «На радость и на горе» они теперь жили вместе, но она не продавала свою квартиру в Мусуэл Хилл и сдавала ее на краткое время другим актерам, которым было необходимо остановиться в городе, что приносило дополнительный доход. Если бы они поженились, то могли бы продать обе этих квартиры и позволить себе… но брак ушел куда-то на второй план. Чувствуя, что у Малтрэверса не прошло еще похмелье после первой женитьбы, Тэсс мудро избегала даже шуток на тему брака. В результате один из их друзей охарактеризовал их как самую супружескую несупружескую пару, которую он знал. Малтрэверс загрузил систему и закурил сигарету, пока компьютер, шурша что-то про себя, собирался выдать на дисплее меню. Он вызвал третью главу новой книги, которую закончил накануне, исправил опечатки и стер абзац, пораженный его хроническим заболеванием — неумеренным употреблением эпитетов. Он быстро напечатал еще три абзаца и сразу же их стер. Курсор мигал ему, взволнованный зеленый спринтер, ожидающий команды, чтобы понестись через поле экрана, оставляя за собой бессмертную прозу. На улице остановилась машина с молоком, постояла минуту и загудела, отъезжая. Малтрэверс провожал ее взглядом, пока она не скрылась из вида. Разглядывая алые цветы пиона, растущего у ворот, он подумал, что так и не собрался спилить засохшее дерево, помахал рукой проходящему мимо соседу, вытянул шею, чтобы посмотреть, не подняли ли шторы в семнадцатой квартире, где они были закрыты уже три недели, что начало интриговать их с Тэсс и, наконец, взяв с полки над столом свой первый роман, открыл его наугад, чтобы убедиться, что он сможет вновь сделать то, что уже получалось раньше. Обнаружив несколько мест, которые стоило бы переделать, он почувствовал какой-то импульс, уронил книгу на пол и, подперев руками подбородок, уткнулся в экран, как будто ожидая от него вдохновения. Но единственно, что мог сделать экран, это — ждать. Через несколько секунд его мысль разогналась, и он стал писать, не давая анализу остановить поток слов. От текста, выходящего у него из-под пальцев, могло сохраниться не более десяти процентов, но дожидаться стопроцентно удачного варианта не приходилось. В комнате вновь появилась Тэсс, элегантная в желтой шелковой блузке и костюме из бургунди. В это время Малтрэверс был поглощен работой, и лишь пробормотал что-то неопределенное, когда она перед уходом поцеловала его в голову. Через час, когда, выдохшись, он пошел сварить себе чашку кофе, у него было готово более тысячи слов. Когда он вернулся на место, зазвонил телефон.

— Гус? Это Майк Фрейзер. Рад, что тебя застал. Можешь сделать для нас интервью?

— Сколько?

— Не будь таким меркантильным. Сотрудничество в «Кроникл» должно рассматриваться как привилегия.

— Привилегии на хлеб не намажешь, а у меня обед без масла стынет. А знаешь ли ты, что прерываешь великий процесс творчества? Создается бессмертная проза.

— Тогда ты должен ожидать нашего обзора, так что будь уж другом.

Малтрэверс шутил, и Фрейзер, редактор отдела культуры, знал это. За три года, прошедшие с момента основания, газета снискала себе репутацию издания, публикующего качественные материалы, и Малтрэверсу льстило, что его имя появляется в одних колонках с именами Элана Беннета и Энтони Берджеса.

— Ну хорошо, ты меня уговорил, — сказал он. — Что там у тебя?

— Интервью с Дженни Хилтон. Помнишь ее?

— Я не только ее помню, мы с Тэсс говорили о ней сегодня утром. Ты читал заметку в «Экспресс»?

— Видел, — ответил Фрейзер равнодушно. — Случайный снимок у входа в театр и история, которые соединили в редакции. У нас заготовлено нечто получше этой стряпни. Ты свободен?

Это был смешной вопрос. У Малтрэверса в жизни был период, когда за возможность всего лишь находиться поблизости от Дженни Хилтон он сражался бы с драконами. И сейчас, когда эта идиотская страсть отпустила его, перспектива встретиться с ней все еще волновала. Он бы написал этот материал и бесплатно, но не собирался признаваться в этом Майку Фрейзеру.

— Когда это надо сделать? — спросил он.

— Как можно скорее. Она тебя ждет.

— Именно меня?

— Именно тебя.

— Но я никогда не встречал этой женщины.

— Да, но она… подожди минутку, — Малтрэверс услышал, как Фрейзер разговаривает с кем-то другим. — Гус, меня вызывает шеф. Приходи в редакцию во время ланча, и мы обсудим детали за кружкой пива. О’кей?

— Хорошо. Около половины первого?

— Жду тебя с нетерпением. Привет.

Фрейзер повесил трубку, и Малтрэверс задумчиво положил на рычаг свою. То, что Дженни Хилтон вновь возникла в его жизни дважды в течение дня, было совпадением, но то, что ему предложили сделать с ней интервью — и что, по-видимому, она хотела разговаривать именно с ним, было куда интереснее. Они ни разу не встречались, даже мимолетно, на каком-нибудь артистическом приеме с Тэсс, это исключено — он бы никогда такого не забыл. Откуда же она знала о нем? Может быть, она видела какую-нибудь его пьесу или читала один из его романов? Могло ли случиться, что она стала его поклонницей? Он попытался вернуться к работе, но забавное предвкушение встречи отвлекало его, чувства, которые он отбросил, как свойственные юности, возникли в нем с совершенно неожиданной силой. И наконец он сдался, откинулся на стуле и задумался. Дженни Хилтон была идолом шестидесятых. Тоненькая, как газель, казавшаяся еще выше из-за длинных стройных ног в мини-юбке, ореховые волосы, спускались водопадом до самой талии. На другом лице широкие губы были бы катастрофой, но в ее красоте они являлись своеобразной доминантой. Глаза, очерченные контуром, кажется, никогда не мигающие, карие озера с золотыми искорками. Она начинала как поп-певица, хрипловатый голос придавал особую глубину ее балладам, а затем возникла как экзотическая фигура на параде дарований с продолжительностью жизни на публике в месяц. Ум и своеобразие Дженни Хилтон поставили ее в этом потоке особняком. Она впервые привлекла внимание Малтрэверса, когда ему случилось увидеть по телевизору ее беседу с известным философом. Его музыкальные пристрастия были отданы в то время Эм Джей Кью, Дейву Брубеку и Брамсу; Топ Тен едва ли интересовали его, так что он едва знал о существовании Дженни Хилтон по пластинкам, которые слушали его друзья. И вдруг эта девушка возникла, прекрасная, выше каких-либо описаний, говорящая о Вольтере и Джоне Стюарте Милле.[2] Поскольку это появление пришлось на период, когда Малтрэверс начинал сознавать, что женщины это не только мама с ее выговорами из-за беспорядка в комнате и сестра, без конца хлопающая дверями, он был очень раним и попал в плен ее обаяния. На стене в его комнате плакат с изображением игрока в крикет сменился большим цветным постером Дженни Хилтон, — и он стал мечтать.

И так уже вне пределов досягаемости для него, она вознеслась еще выше, просияв на телевидении в роли Виолы из «Двенадцатой ночи» и в фильме о жизни Марии Тюдор. Затем были еще фильмы, включая неудачную коммерческую поделку по «Мадам Бовари», после которой, однако, она запомнилась многим зрителям как трагический флоберовский образ, обнажающий глубины человеческой души. Думая об этом, Малтрэверс вновь во всех деталях вспомнил потрясающую сцену агонии и смерти, крики боли, и сквозь агонию — сцены из прошлого, восторженные любовники. И после этого… ничего. В разгаре съемок какого-то фильма под названием «Тигровая лилия» Дженни Хилтон пропала. Взволнованные продюсеры угрожали взыскать с нее неустойку по суду, если бы смогли ее найти, близкие друзья отвечали уклончиво, менее близкие — сами были озадачены. Флит Стрит почувствовала сенсацию. По следу были пущены лучшие газетные ищейки, возвращавшиеся с историями, рассчитанными на то, чтобы превзойти соперников в изобретательности. Она сошла с ума («Дейли мейл»); заразилась проказой («Дейли скетч»); ушла в монастырь («Пипл»), ее тело извлечено из Темзы («Ивнинг стэндард»); найдена в петле, на квартире у своей любовницы («Ньюз ов зе уорлд»); похищена (по каким-то непонятным причинам написала «Санди Таймз»). Она представала на нерезких фотографиях в Стокгольме, индейском селении в Бразилии, даже, — следствие пропаганды времен холодной войны, — рядом с Фиделем Кастро на Кубе. К тому времени, как она появилась вновь — живая, здоровая, в здравом уме, не связанная с террористами, проживающая в Калифорнии, прошло уже десять лет, и она была почти забыта. Ее вежливые, но твердые отказы интервьюерам погасили искорки интереса, возникшие при ее появлении, и Дженни Хилтон, может быть, не такая последовательная отшельница, как Гарбо, определенно стала просто частным лицом. И вот она снова в Лондоне, и готова поговорить с представителем крупной газеты. Точнее, готова поговорить с Аугустусом Малтрэверсом.

— Но от чего вы убежали? — вслух пробормотал он. Если только репортерский инстинкт унюхать добычу и преследовать ее открылся, он уже не пропадает. Он снова взялся за телефон, позвонил в библиотеку «Кроникл», где хранились вырезки из других периодических изданий, объяснил, что ему поручено, и договорился, что нужную информацию ему выдадут до встречи с Майком Фрейзером. Было что-то, связанное с исчезновением Дженни Хилтон, что ему не удавалось вспомнить, он хотел знать, что.

II

От трех до четырех миллионов читателей увидели заметку о Дженни Хилтон. Многие вовсе пропустили ее, некоторые бегло просмотрели, у других она по разным причинам нашла отклик. У поколения людей теперь уже среднего возраста она вызвала воспоминания о волосах, зачесанных назад, о юношеских скандалах с родителями, о первом самостоятельном жилье вдали от родного дома, первых опытах в сексе, простирающихся выше кромки чулок. К ним на мгновение вернулось то чувство свободы и искушенности, которое они испытывали, встречаясь в барах, наполненных запахом кофе и блеском машины Эспрессо, где они просиживали целую вечность за ромом с колой, разрешая все проблемы в мире, кроме собственных. Померкшие звезды шоу-бизнеса, которые когда-то ее немного знали, ощутили прилив своего былого великолепия, в их памяти замаячили блеск юпитеров, восторг фэнов, свет и хаос, царящие на телестудиях, куда их не приглашали уже целую вечность. Около тридцати мужчин, успевших за минувшие годы жениться и развестись полсотни раз, вспомнили, что были с ней близки, другие, сбившись со счета своих подруг, спрашивали себя, была ли Дженни в их числе. Женщины по большей части негодовали, что время отнеслось к ней с меньшей беспощадностью, выделив ее из круга подобных. Одна дама живо вспомнила, как в номере отеля выкрикивала в адрес своего тогдашнего мужа грязные ругательства, обнаружив, что он провел там ночь не один; сейчас это казалось уже совершенно не важным.

Одну женщину сообщение просто поразило, она перечитывала его, пока не выучила наизусть, слово в слово, и пристально вглядывалась в иллюстрацию. Природную элегантность Дженни запечатлела даже эта неважная фотография, на которой Дженни Хилтон, по-прежнему грациозная, была изображена в фазе зрелого очарования, сменившей ее сияющую юность. Она не могла быть менее, чем прелестной. И ненависть, никогда не затухавшая в душе этой женщины, разгорелась с новой силой.

Лондон, оказывается, не такой большой город, как это может показаться на первый взгляд, несмотря на многочисленные пригороды, бывшие деревни, впитанные им за его многовековую историю, и растянувшиеся вокруг поясом шириной в несколько миль. Дженни Хилтон не могла жить в этих районах. Место ее возможного обитания ограничивалось Ноттинг Хиллом на западе, Оуклэндом на востоке, простиралось от Хэмпстеда на севере до, возможно, Докландз на юге. Впрочем нет, там в ее годы были трущобы, она не могла жить южнее Темзы. Итак, ее ареал ограничен. Но сколько он таит террас, дворов, площадей, тенистых улиц, удаленных от основных магистралей и известных только проживающим по соседству, какое множество студий, квартир в цокольных этажах, роскошных апартаментов, отелей, секретных особняков, скрывающихся за высокими оградами. Но уж она ее найдет! Если однажды Дженни Хилтон вышла в театр, она появится на публике снова, и это не пройдет незамеченным. Как бы ей ни хотелось защитить свою личную жизнь от посторонних взглядов, вновь появятся газетные заметки. Это только вопрос времени, — она будет ждать.

Помещение отдела культуры в «Кроникл» было обставлено офисной мебелью в красных тонах. Пластиковые пластины, соединяющие столы, были усеяны обрывками бумаги с неразборчивыми записями; книги, присланные на рецензию оптимистами издателями, валялись в ожидании, когда кто-нибудь их либо выбросит, либо заберет домой; подносы для бумаг были до отказа заполнены пресс-релизами. Компьютеры пестрили желтыми клейкими полосками с записками, ожидающими прихода адресатов. Обычные справочные издания — оксфордский словарь писателей и «Кто есть кто» лежали вместе с парой специальных словарей и тезаурусом Роже.

Стены украшали выцветшие постеры бюро путешествий, Кларкенвеллова географическая карта семнадцатого века и плакат года так шестидесятого, на котором Элвис Пресли рекламировал ботинки. Официальных сообщений собралось на шкафах столько, что они начинали представлять серьезную пожароопасность. Сверху на специальных стальных ручках был укреплен телевизор, показывающий программу Би-Би-Си, но звук был выключен. Все — от заляпанного пятнами покрытия до потолка, на котором светильники через один перегорели — несло отпечаток неопрятности. Дисциплина и порядок, царящие при подаче новостей публике, скрывают за собой вечный умеренный хаос, переходящий в хаос беспредельный, когда газетная рутина взрывается сенсацией. Это — норма. И если вы от этого теряете голову, то просто не разбираетесь в ситуации.

В двадцать минут первого, когда Малтрэверс вошел в редакцию, там не чувствовалось никакой паники. Мягкий звук клавиатур персональных компьютеров, за которыми помощники редакторов кромсали и вылизывали материалы, сообщал атмосфере редакционной комнаты умиротворенность, как на старинном кладбище, раскинувшемся под окнами. Телефоны, только что пронзительными звонками требовавшие немедленного ответа, перешли теперь на конфиденциальный булькающий тон сопранового диапазона, который гораздо легче игнорировать, если ты занят. Майк Фрейзер, погруженный в изучение текста на дисплее, мелкими глотками потягивал горячий шоколад из белой пластиковой чашки, когда к нему сзади подошел Малтрэверс и заглянул ему через плечо.

— Должно быть, хороший материал, — прокомментировал он.

Фрейзер повернулся с гримасой отвращения.

— Написал некто, кому мы платим кучу денег за колонку юмора. Мне смешнее было читать надписи на обертках рождественских крекеров, но он — друг чьей-то жены. — Майк поднялся и протянул руку. — Рад тебя видеть, Гус. Как это тебе удается так чертовски молодо выглядеть?

— Здоровый образ жизни.

Разница между ними была чуть больше двух месяцев, но, как сказал как-то Малтрэверс, Майк Фрейзер уже родился тридцатилетним. Его лицо, прошитое морщинами, выглядело, как помещение, в котором жил какой-нибудь неряха, гармония между отдельными чертами лица отсутствовала. Сломанный нос, достояние форварда в регби, придавал лицу суровость, а темные стриженые ежиком волосы напоминали коврик-щетку для вытирания ног перед дверью. Майк Фрейзер уже пятнадцать лет был женат на нежной, необыкновенно хорошенькой японке, обе его дочери унаследовали красоту матери и душевную теплоту отца. Всего несколько человек, в том числе и Малтрэверс, знали, что если Майк Фрейзер выглядит усталым, это скорее всего означает, что он провел ночь, сочувственно выслушивая телефонную исповедь какого-нибудь бедняги, находящегося на грани самоубийства, от которого ему обычно удавалось отговорить своего собеседника.

— Ну что, ты нашел в библиотеке что хотел? — спросил он, надевая пиджак.

— Безусловно, кое-какие пробелы заполнились. Я, например, не знал, что она пару лет жила в Уэлсе. Это сообщила «Гардиан», где говорилось о каком-то скандале из-за атомной электростанции. Сколько она живет в Лондоне с тех пор, как вернулась?

— Точно не знаю, всего несколько месяцев.

— А как «Кроникл» удалось к ней подобраться?

— Редактор встретил ее на обеде. Она сказала, что ей нравится наша газета, и он уговорил ее дать интервью.

— А почему мне?

— Помнишь тот материал, который ты для нас сделал о Ричарде Томлинсоне? Драматурге? Он — давний друг Дженни Хилтон, и то, что у тебя получилось, произвело на нее благоприятное впечатление. — Фрейзер цинично скривился. — Сказала, что ты добрый.

Малтрэверс небрежно спросил:

— Она сказала, что будет разговаривать только со мной?

— Вовсе нет, — твердо возразил Малтрэверс. — Не пытайся использовать эту уловку, чтобы увеличить свой гонорар. Она вполне готова разговаривать с кем-нибудь другим, если ты…

— Уверен, мы что-нибудь придумаем, — перебил его Малтрэверс. — За выпивкой. Если ты предложишь мне хорошую цену, я даже за нее заплачу. Куда пойдем?

— К «Волонтирам», — ответил Фрейзер, отрываясь от своего дисплея. — По дороге я должен представить тебя дейм Мери.

— Кто такая дейм Мери? — спросил Малтрэверс.

— Увидишь. Это забавно.

Они вышли из редакции и направились по Сити Роуд к кладбищенским воротам. Тропа с указателями проходила между березами, кленами и буками. Прямо напротив ворот Фрейзер повернул направо к надгробию кубической формы с надписью, гласящей, что под ним покоится дейм Мери Пейдж, вдова сэра Грегори Пейджа, чье имя было выгравировано на противоположной стороне.

— Посмотри, — сказал Фрейзер. — Вот одна из прелестей неизвестного нам Лондона.

Малтрэверс приблизился к другой стенке памятника и прочитал легенду в немом изумлении.

«За 67 месяцев у нее 66 раз откачивали жидкость. Таким образом, она сбросила 240 галлонов воды, причем никогда не жаловалась на свою болезнь и не боялась операции.

Мученица водянки дейм Мери провела последние пять лет жизни, как бы утопая изнутри, и переносила муки с христианской стойкостью и английской невозмутимостью.»

— Правда, здорово, — заметил Фрейзер.

— Нечто классическое, — согласился Малтрэверс. — А ты никогда не задавал себе вопроса, где хоронили обыкновенных людей? Даю гарантию, что каждый, кто лежит на этом кладбище, был либо прекрасной супругой и матерью, либо честным и преданным мужем, либо ребенком, лишь на время ниспосланным ангелами в этот грешный мир.

— Смерть прощает все долги.

— Может быть. Но мне хотелось бы найти памятник с надгробной надписью вроде «Она постоянно причиняла беспокойство семье, пила, как сапожник, колотила слуг, превратила жизнь мужа в ад, семья благодарит Господа за то, что он наконец прибрал ее».

— Вот чего ты хочешь?

— Меня кремируют, но если бы должны были похоронить, я распорядился бы написать на надгробии что-то вроде, — Малтрэверс на момент замолчал. — «Он был не хуже других, и по крайней мере некоторые его любили».

— Звучит очень философски. Пойдем за это выпьем.

Зажатые между современными домами «Волонтиры» сохраняли викторианское великолепие. Центральная стойка из полированного красного дерева, деревянные простенки с цветными витражами, огромные зеркала в резных рамах с золотыми монограммами старинных пивоварен, потемневшими от времени. Обои цвета темного вина с виноградными гроздьями поднимались на двадцать футов к потолку, украшенному массивной лепниной, но уже без тяжелой люстры с множеством свечей посередине. Паб был полон, стоял гул разговоров «детей Сити», молодых бизнесменов, которые могли за день заработать столько, сколько другим посетителям не снилось и за всю жизнь. Пока Фрейзер сидел за стойкой, ожидая, когда его обслужат, Малтрэверс пересек зал, протиснувшись мимо мужчины, который по радиотелефону уверял жену, что кое-что подвернулось и он вынужден задержаться, и, может быть, даже придется заночевать в городе. Разговаривая, он не переставал улыбаться своей молодой спутнице. Малтрэверс заметил ее стройное тело и чувственные губы и милостиво заключил, что она, наверное, доводится говорящему племянницей. Фрейзер вынырнул из сутолоки с кружками пива в обеих руках, и они нашли себе место, которое сходило здесь за тихий уголок.

— Давай считать, что ты давал двести пятьдесят, а я запросил пятьсот, и мы сошлись на трехстах пятидесяти, — дружелюбно предложил Малтрэверс. — Твое здоровье.

Фрейзер фыркнул.

— Повыкручивай мне руки — и будет четыре сотни. Материал идет на первую страницу субботнего номера, так что нам нужно две тысячи слов. Мы украсим его ее новым фото и, может быть, сделаем монтаж из снимков шестидесятых годов.

— Благослови тебя бог. У тебя счастливое лицо, тело несчастливое, а лицо счастливое, — зачастил Малтрэверс словами всех лондонских гадалок. — Ты хочешь, чтобы я направил интервью в какое-нибудь определенное русло?

— Нет, просто глубокий материал, чем глубже, тем лучше. Хотя, думаю, ты наткнешься на многие тупиковые области… Кстати, ты должен будешь представить ей материал для ознакомления прежде, чем мы его напечатаем.

— Ты шутишь! От меня такого требовали только в бытность мою репортером в еженедельной газете. Какой шут такое придумал?

— Это было единственное средство заставить ее согласиться. Но не волнуйся, — продолжал Фрейзер. — Она может исправлять только фактические ошибки. Как ты это подашь, решать тебе.

— Я сам проверяю факты, прежде чем сдать материал.

— Так же, как для своих рукописей? — невинно осведомился Фрейзер. — Герой твоего первого романа разъезжает на «бентли» с объемом двигателя три и семь десятых литра. Такой модели нет.

Малтрэверс достал блокнот и стал перелистывать страницы.

— Ладно, Гус, — примирительно сказал Фрейзер, — каждый может сделать ошибку при записи слов. Она ничего не сможет изменить, если не докажет, что ты не прав. Разумеется, если не можешь на это пойти, мы всегда…

— Как-нибудь переживу, — заключил Малтрэверс. — Только не меняй ничего без моего ведома.

— Нет проблем, — согласился Фрейзер. — Так когда ты к ней собираешься? Она пробудет в городе еще две недели, а потом на несколько дней уедет.

— Когда я должен сдать материал?

— Как можно скорее.

— Что ж, я могу начать прямо сейчас, — резюмировал Малтрэверс. — Мне нужен только ее адрес.

— Уэйн Стрит, дом 12. Знаешь, где это?

— Да, я знаю этот район. Это Ройал Боро в Кенсингтоне и Челси, тонкая полоска Лондона между Гайд парком и Темзой. Очень престижное место. А телефон?

— Есть в редакции. Библиотека выдала что-нибудь полезное?

— Да, есть один интересный момент. За месяц до того, как исчезнуть, Дженни Хилтон выступала в качестве свидетельницы по делу о смерти какого-то типа по имени Барри Кершоу. Он был связан с поп-музыкой, менеджер или администратор, или что-то в этом роде. Бросился с верхнего этажа. Самоубийство. Припоминаешь?

— Что-то я такое помню, но детали забылись.

— На дознании звучало несколько громких имен, он ведь знал много известных людей.

— А ты что думаешь? О Дженни Хилтон…

Малтрэверс пожал плечами, убирая блокнот.

— Ничего особенного. Его смерть и ее исчезновение близки по времени. Я чую дичь. Но прежде, чем встретиться с Дженни Хилтон, я хотел бы собрать о ней еще некоторые данные.

— Относящиеся к тем давним временам? Многие, кто знал ее в те дни, уже умерли или выжили из ума от старости. Разве… Как его звали? Редактор отдела новостей из «Дейли Скетч». Его каждый знал. Том Уилки.

— Том Уилки? — Малтрэверс не поверил своим ушам. — Да ему должно быть лет сто восемь. Где же он сейчас?

— В доме для престарелых Фонда поддержки журналистов в Доркинге. На прошлой неделе я разговаривал с кем-то, кто его там навещал. По-прежнему начинает день с кукурузных хлопьев и виски, а ум у него все такой же твердый, как стальной трап. Он дал главу о деле Профьюмо[3] и рассказывал о том, как всех обскакал с каким-то эксклюзивным материалом о великом ограблении поезда. Если захочешь узнать что-либо, о чем говорили с конца войны до восьмидесятого года, обращайся к нему. Ты ведь его помнишь?

— Кто ж его забудет? Он как-то попытался выжить меня из «Дейли Мейл». И мог бы давать уроки выпивки самому Бахусу. Черт возьми, отличный был работник.

— Значит он тебе и нужен. Если Кершоу когда-то был новостью номер один, Том может рассказать тебе о нем все, включая даже номер его обуви. Попытайся ему позвонить, когда мы вернемся.

Их разговор прервало появление еще двух сотрудников «Кроникл»; Малтрэверс ни одного из них прежде не встречал, но всего за несколько минут у них обнаружились общие знакомые по тому тесному журналистскому миру, к которому все они принадлежали. В течение последующего часа Малтрэверс дал втянуть себя в обсуждение легендарных случаев, незабываемых, иногда непростительных поступков коллег, досадных опечаток и смешных курьезов, вроде публикации в Йоркширской еженедельной газете в 1912 году: «Огромное несчастье! Никто из жителей Чеклтона не утонул!» В конце концов, все журналисты — мастера рассказывать истории и умеют, когда нужно для рассказа, очень ловко приглаживать и подполировывать факты. Это делает их отличными собеседниками.

Когда они вернулись в редакцию, работа там шла живее, так как в это время суток уже начинала напрашиваться мысль, что ее осталось больше, чем времени до выпуска. Фрейзер, нагруженный четырьмя пинтами пива, вернулся к своему несмешному юмористу, а Малтрэверс позвонил в Фонд поддержки журналистов, основанном еще самим Чарльзом Диккенсом для помощи журналистам, не приготовившимся к тому дню, когда им неоткуда будет получать ежемесячную заработную плату. Причем большинству не хватало дальновидности даже на то, чтобы вовремя вступить в эту организацию. Жизнь, вынужденно разбитая графиком ежедневных либо еженедельных выпусков, не способствует долгосрочному планированию. Скорее всего, Том Уилки подписал вступительное заявление как-нибудь вечером, будучи уже здорово под мухой, и начисто об этом забыл, оттого и не забрал его назад, протрезвев. Так что теперь он по чистой случайности оказался среди бывших коллег, там, где его кормили и о нем заботились. Малтрэверс получил телефон доркингского заведения и позвонил туда.

— Да, мистер Уилки здесь, подождите минутку…

— Уилки, — сказали на тон ниже; на той стороне провода кто-то старался говорить на чисто английском языке, но все равно и по телефону можно было безошибочно угадать отставного служаку из Блэк Уоч — черной гвардии.

— Алло, Том. Говорит Гус Малтрэверс.

Последовала краткая пауза.

— «Дейли мейл», 1975 год. Высокий, темные волосы, голубые глаза, тонкое лицо. Всегда писал длинными словами, но разделать новость умел. Отказался от моего предложения перейти в «Скетч». Женился на Фионе Вест из «Санди Миррор». Правильно?

— А как девичья фамилия моей матери?

— Отстань, — отмахнулся Уилки. — Как работа?

— Да все так же. Никаких новых историй, они случаются у других. И вообще я почти вышел из игры. Бросил работу, чтобы стать писателем.

— Ну уж это лучше, чем под конец очутиться в штате «Гардиан», как ты собирался.

— Циник. Слушай, Том. Мне нужна помощь в деле, которым я сейчас занимаюсь. Ты помнишь некоего Барри Кершоу?

— Вилла в Эстоне, тот, что оказался педиком? — Уилки всегда считал слово «гей» никчемным эвфемизмом. — Это была сенсация.

— Нет, другого. Он в шестидесятые годы работал в шоу-бизнесе. Покончил с собой.

— Кершоу-Убийца? — перебил Уилки. — Что это он снова всплыл на поверхность?

Малтрэверс нацарапал «убийца» и подчеркнул это слово несколько раз.

— Да так, возможно пригодится для одного материала. А почему убийца?

— Имел привычку разбивать карьеру людям, которые ему не угодили. Могу сказать тебе фразу, которая никогда не была напечатана: «Барри Кершоу вызывает рвоту даже у запаха роз».

— Кто это сказал?

— Дженни Хилтон. Помнишь ее?

— О ней есть пара абзацев в сегодняшнем «Экспрессе», насчет…

— Слушай, а ты на что-то напал? — бессмертный инстинкт редактора отдела новостей снова дал себя знать.

— Возможно, ни на что, — ответил Малтрэверс. — Просто проверяю некоторые свои догадки. А почему она это сказала?

— Потому что он был подонком, — резко оборвал Уилки. — Все говорили о нем одно и то же, но ее характеристика — лучшая. Мы как-то пытались сделать по нему журналистское расследование, но он сразу же напустил своих адвокатов с фальшивками, а там и умер.

— Покончил с собой, — уточнил Малтрэверс.

— Вердикт коронера не подлежит обсуждению.[4]

— И как я должен это понимать?

— История — твоя, а я всего лишь жалкий старик. Никто уже не помнит Кершоу, кроме таких развалин, как я. Но могу дать тебе наводку. Люэлла Синклер. Она знает не меньше других.

— А где ее можно найти?

— В магазине «Силлабаб» на Кингз Роуд. Номер дома не помню, но это со стороны Слоун Сквер. По данным на полгода назад он там все еще стоит, меня мимо него провозили.

— А что ты делал в городе?

— Они выкатили меня на чертово отпевание в Сент Брайдз.

Малтрэверс заметил в голосе Уилки легкий оттенок шотландской меланхолии, которого раньше не слышал.

— Мне приходится каждое утро проглядывать в «Таймс» колонку некрологов, чтобы убедиться, что я еще жив. Все мое поколение ушло. И мне, наверное, пора.

— Ты будешь жить вечно, Том, — заверил Малтрэверс. — Теперь я знаю, где ты, и как-нибудь загляну. Обещаю. И захвачу бутылочку. Гленморанджи двадцатилетней выдержки устроит?

— Когда я сюда приехал, доктор предупреждал меня, что алкоголь меня убьет.

— И когда это было?

— Десять лет назад. — Уилки плутовски хмыкнул. — Обрати внимание, доктор-то помер. Вот на его похороны я бы не прочь сходить.

III

Дженни Хилтон сознавала, что интервью с Малтрэверсом — это первый мостик, который она должна перейти. Когда Рассел вырос, ей все труднее стало постоянно пропускать мимо ушей постоянные упреки друзей, что она не использует свой талант. Теперь он в университете, и она свободна. Уединение, в котором она прожила годы, тщательно его оберегая, было ей необходимо, но идея вернуться донимала ее все настойчивее. Карьера много для нее значила. Работа накладывала определенные обязательства, подстегивала, позволяла бы чувствовать свою уникальность, вновь стать самостоятельной личностью, перестать быть придатком к сыну. Какие-то стороны ее «я» оставались невостребованными, не то, что ей не хватало славы, и она ничего не значила. Просто Дженни чувствовала смутное недовольство собой, свою ненужность. За пятилетний период успеха ей много удалось сделать. До сих пор шли гонорары за прокат и тиражирование ее фильмов и альбомов, и ей удалось удачно разместить капиталы. После смерти отца, преуспевающего дипломата, Дженни с сестрой осталось полумиллионное наследство. Деньги тоже не имели значения. Они были всегда, ей не хватало творчества, которое заполняло бы ее жизнь в том мире, откуда она бежала. И ей захотелось все это вернуть.

Она посвятила много времени планированию своего возвращения. Частью цены, которую предстояло за него заплатить, было паблисити, утрата спокойной анонимности частного лица. Согласие на интервью в «Кроникл», издании, далеко не склонном к истеричному тону бульварных газетенок, преследовавших ее подобно голодным волкам, было первым шагом. Жаль, что ей вновь придется встречаться с журналистом, увертываться от внешне невинных, но содержащих подтекст вопросов, выражаться осторожно, на случай, если фраза будет вырвана из контекста, отчего ее значение исказится. В шестидесятые годы она быстро освоила правила этой игры, но сейчас отвыкла, постоянно находясь в окружении надежных людей, не расставляющих ловушек на ее неосторожный язык.

Звонок Малтрэверса из редакции несколько рассеял ее опасения. Хотя его единственной целью было договориться о встрече, они проговорили с полчаса. Иронизируя над собой, он сразу же признался, что был увлечен ею в юности, и сделал тонкие замечания о ее фильмах. Он обнаружил осведомленность в вопросах актерского мастерства, и выяснилось, что он пишет пьесы, а его подруга — актриса.

— Вы говорите не так, как принято у журналистов, — заметила она. — По крайней мере, у тех, с которыми мне доводилось встречаться.

— В зоопарке тоже бывают прирученные звери, — возразил он. — Одна из причин, почему я оставил это занятие, это то, что я не был готов кусать людей достаточно больно.

Договорившись встретиться с ним через пару дней, она испытала некоторое облегчение. Телефонный разговор с Ричардом Томлинсоном, драматургом, у которого Малтрэверс также брал интервью для «Кроникл», разубедил ее еще больше. Томлинсон рассказал Дженни о репутации Малтрэверса, который не был автором бестселлеров, но имел достаточно много почитателей. Кроме того, заслуживала уважения его способность сохранить конфиденциальность некоторых известных ему сведений. Дженни согласилась, что, может быть, он представляет собой тот не существующий в природе тип журналиста, контакты с которым не таят в себе угрозы. На самом деле такой тип — скорее редкость, чем уникум, но в своей жизни она сталкивалась только с тем, что журналисты никогда не давали фактам выстроиться в хорошую историю.

Малтрэверса, открывшего дверь в квартире на Копперсмит Роуд, приветствовал высокий пронзительный голос, доносящийся из гостиной.

— Хелло. Меня зовут Бабблз. Посмотрите, что я могу сделать с этой противной грязной посудой. Только посмотрите на это!

Он пересек холл и остановился в дверях. Тэсс держала стакан с очень большой порцией шотландского виски (было еще четыре часа), и ее глаза горели сумасшедшим блеском.

— Видите? — взвизгнула она. — Как они блестят, в них можно смотреться, как в зеркало!

— Слушай, ты переигрываешь.

Тэсс покачала головой.

— Здесь невозможно переиграть. Когда я прочитала роль, мне захотелось отказаться. Но контракт уже подписан, и я связана. Я записала эту чепуху пятью разными голосами и только Бога молю, чтобы они не выбрали вариант, где я говорю своим собственным голосом.

— Подумай о деньгах.

— Подумай о позоре. — Она выпила полстакана. — Больше ничего такого не подпишу, пока не прочитаю сценарий. Мне случайно попались твои записи. «Кроникл» заказала тебе интервью?

— Да, но не такое, как прежде, — ответил Малтрэверс. — Сама Дженни Хилтон!

— Дженни Хилтон? — в голосе Тэсс послышалась заинтересованность. — Любовь всей твоей жизни?

— Моя любовь — ты… Бабблз, — ответил он. — И оставь эту гадость, а то я всем расскажу, что ты — алкоголик.

Тэсс ухмыльнулась и поцеловала его.

— Это не гадость, это чудо. Как все произошло?

Она вытянулась на диванчике, и он рассказал ей все о сегодняшнем дне, включая то, что касалось Барри Кершоу и что он о нем собирался разузнать, и свой разговор с Томом Уилки.

— Ты собираешься встретиться с Люэллой? — в голосе Тэсс зазвучала радость. — Я пойду с тобой.

— Ты ее знаешь?

— Тысячу лет с ней не виделась, но я оставила в «Силлабаб» целое состояние. Пока ты разговариваешь, могу потратить еще одно.

— Что она собой представляет?

— Она… — Тэсс задумалась, глядя в потолок. — Невероятная. Если ты сделаешь ее героиней романа, то тебе не поверят. Когда вы встречаетесь?

— Я как раз собирался ей позвонить и договориться на завтрашнее утро.

— Скажи ей, что мы знакомы и придем вместе. — Тэсс поднялась. — Пойду, приму душ… без всяких дурацких мыльных пузырей.

Спустя десять минут Малтрэверс отложил телефон и пошел в ванную.

— Мы встречаемся завтра в половине одиннадцатого, — сказал он, обращаясь к силуэту Тэсс, вырисовывающемуся за пластиковой шторой. — Странный, однако, разговор.

— Чем? — голос Тэсс перекрывал шум воды.

— Не могу это объяснить. Она как будто чего-то испугалась, услышав о Кершоу. Откровенно говоря, думаю, если бы я не сослался на тебя, она бы отказалась. Кстати, она передает тебе привет.

Тэсс выключила воду и отодвинула штору.

— Ее, наверное, просто удивил вопрос о человеке, умершем так давно. Передай мне полотенце.

— Нет, было еще что-то, — Малтрэверс снял полотенце с деревянной вешалки и протянул его Тэсс. — Она явно боялась.

— Никому не напугать Люэллу Синклер, — твердо сказала Тэсс. — Она сама кого хочешь напугает. Сам увидишь.

— С этим платьем я вас просто не выпущу из магазина, мадам. Цвет — не ваш, о покрое при вашем шестидесятидюймовом объеме бедер и говорить не приходится, и вообще нам уже не восемнадцать лет, не так ли? Мне кажется, мы прожили этот возраст дважды, но второй раз как-то вылетел у нас из памяти. Если здесь нечего выбрать, я укажу вам местечко дальше по улице, там продают не платья, а сокровища. Цветовая гамма несколько ограниченна, но размеры самые просторные.

Тэсс радостно улыбнулась, а Малтрэверс недоверчиво уставился на нее. Покупательница, воюющая с весом и возрастом, казалась ничуть не обиженной, ее только огорчала перспектива покинуть «Силлабаб» с пустыми руками. Едкие замечания хозяйки, по-видимому, входили в стоимость обслуживания, которая обозначалась в «Силлабаб» не менее, чем трехзначными цифрами. Малтрэверс присматривался к Люэлле Синклер, ожидая, когда она освободится. Высокие каблуки, серая юбка прилегающего силуэта, белоснежная блузка, брошь с камеей — у воротника. Волосы горчичного цвета, густо обрамляющие квадратное решительное лицо, могли быть и париком, но утверждать это нельзя. Она уверенно чувствовала себя в приглушенном свете зала, среди акварелей по стенам с дорогой обивкой. В своей работе она исходила из того, что клиент всегда не прав, и ему все время надо об этом напоминать. Мало кому прощается такой подход. Женщина послушно перешла к той секции, где у нее еще оставались шансы что-либо купить от «Силлабаб». Двум другим покупательницам было решительно отказано по причине их явной непригодности к товарам этого магазина и Люэлла освободилась и была готова к разговору.

— Извините, что заставила вас ждать, но одна из моих постоянных продавщиц в отпуске, а девушки в зале просто не умеют обращаться с некоторыми из покупательниц. — В ее голосе прозвучали мужские нотки. — Они всем все продадут, только покажи им чековую книжку. Тэсс, ты выглядишь великолепно!

Она поцеловала Тэсс, потом отступила на шаг назад, держа ее за обе руки, профессиональным взглядом оценивая сочетание юбки от Жака Вера с блузкой.

— Не совсем хорошо при твоем цвете волос, но намного лучше тех ужасов, которые мне иногда приходится наблюдать.

Тэсс кивнула головой в знак признательности, а Люэлла перевела пронизывающий взгляд своих голубых глаз на Малтрэверса.

— А это, наверное, тот человек, который хочет поговорить со мной о Барри Кершоу? Ему можно доверять?

— Да, Люэлла, — заверила Тэсс, — полностью.

Люэлла протянула руку, и Малтрэверс ощутил крепкое пожатие сильных пальцев, венчающихся ногтями цвета бычьей крови.

— Поговорим наедине.

Она провела их через магазин в маленькую заднюю комнатку. Такие скрытые от глаз помещения обычно бывают лишены каких-либо признаков дизайна или декора, но эта комната была обставлена со вкусом современной мебелью в стиле эпохи короля Георга, на столе дымился кофе, на стенах висела пара хороших литографий.

— Садитесь, пожалуйста. — Она поставила серебряный поднос. — Кубинский, но на удивление хорош. Попробуйте это.

Они послушно взяли по пирожному от «Фортнум энд Мейсон» и принялись за кофе.

— Прежде, чем я что-нибудь скажу, я хочу знать, почему вновь возник Барри Кершоу?

— Случайно, — ответил Малтрэверс. — Его имя проклюнулось, когда я готовил материал о Дженни Хилтон.

— А почему вы этим занимались?

— «Кроникл» заказала мне интервью. Вы ее знали?

— На премьере «Марии Стюарт» она одолжила у меня в женской уборной блеск для губ. Это был кульминационный момент нашего знакомства, хотя мы часто сталкивались то там, то здесь. Но мне казалось, что уже сто лет, как она дала обет молчания.

— Она собирается его нарушить. И она вернулась в Лондон.

— Я об этом слышала, — Люэлла откинулась в кресле, обитом гобеленом.

Минуту она прихлебывала свой кофе в молчании.

— Вы должны обещать мне с самого начала, — предупредила она, — я хочу, чтобы вы не делали никаких записей и дали мне слово, что не прячете в кармане магнитофон.

— Клянусь, — согласился Малтрэверс. — Тэсс подтвердит, что я не обманываю.

— Если бы вы не сказали, что знаете Тэсс, я бы вовсе не согласилась на эту встречу, — сказала она. — Кстати, как вы на меня напали?

— Некий Том Уилки сказал, что вы знали Барри Кершоу. Вы, может быть, его не знаете, но он был редактором новостей на Флит Стрит и помнит вас.

— Что-то не припоминаю такого. В те времена было так много журналистов и всякого иного люда… Боже, как это было давно! Ну что ж, начнем. Сначала я немного расскажу о себе.

Люэлла бережно отодвинула белый кофейник и чашки из рифленого фарфора, стряхнула с юбки воображаемые крошки от пирожного и, опершись на подлокотник, начала:

— В начале шестидесятых годов я училась в Королевском колледже искусств. В обществе был большой интерес к искусству модельеров. Мода манила меня. Я не мечтала стать в этой области звездой, но то, что выдавал любой модельер, могла довести до совершенства. У меня появились собственные заказы, а это чудесно, когда живешь на мизерную стипендию. Потом мне подвернулась выгодная работа, и я бросила колледж, не закончив курса. Моей шефиней была Хилли Джейнз, которую сейчас все уже забыли, но она действительно была из великих, в те дни практически все шоу-звезды были одеты в ее эксклюзивные наряды. Я тоже влилась в это дело — и так познакомилась с Барри Кершоу.

Произнеся это имя вслух, она как бы открыла клапан, сдерживавший поток воспоминаний, которые вызвали у нее гримасу отвращения. Она продолжала.

— Это был интересный тип в своем роде. Он вырос из ничего. Его отец был докером из Уоппинга, бывшего в то время еще трущобным районом, а не частью оазиса благополучия, как теперь. Но Барри отличали бешеная работоспособность и уникальное чутье — он всегда заранее знал, что и когда станет сенсацией в следующем сезоне. И еще он был редкостный мерзавец. Он в совершенстве умел манипулировать людьми, угадывать их слабые места и безжалостно их эксплуатировать.

— Что вы имеете в виду, называя его мерзавцем? — спросил Малтрэверс.

— Он… — Люэлла потерла ладони, как будто хотела что-нибудь стряхнуть. — Во-первых — садист, в буквальном смысле слова. Я не являюсь первоисточником в рассказах о его сексуальной жизни, но слышала от некоторых девушек тошнотворные истории. И это его качество простиралось очень далеко. Унижая людей, он получал заряд жизненной энергии. Я никогда не встречала никого, кто был бы в такой степени лишен простых человеческих чувств. У него не было ни унции доброты. Я думаю, он не понимал этого слова.

— Но он добился успеха, — констатировал Малтрэверс.

— Очень большого, — подтвердила Люэлла. — В те дни Лондон был полон певцов и групп, желающих пробиться. Барри ходил по самым дрянным клубам и выискивал таланты. Если он находил кого-то перспективным, то представлялся мистером Который-Может-Устроить-Все, и, надо отдать ему должное, он таким и был. И они были ему так благодарны, что не глядя подписывали контракты, неумолимые, как смертные приговоры. Он выдаивал из них все за те полчаса славы, которые были им отпущены, и выбрасывал вон. А если они добивались настоящего успеха и могли позволить себе адвокатов, чтобы оспорить контракты, он делал так, чтобы судебный процесс встал им в целое состояние, и, таким образом, разорял их. Помните популярную в шестидесятые годы группу «Джекс Спрэтс»?

— Очень смутно. Я тогда больше интересовался современным джазом.

— Они были хороши. Джек Бакстон был блестящим бас-гитаристом и талантливым композитором. Их до сих пор передают в «Мелодиях прошлых лет» на Радио-2. Два их хита подряд заняли в чартах верхние позиции, и они должны были по-настоящему прославиться. До Джека дошло, что по контракту девяносто процентов гонорара он должен будет до конца своих дней отдавать Барри. И ему удалось разорвать контракт через суд. Барри досталась некоторая компенсация, но распространилось известие, что от него можно вырваться, если как следует напрячься. — Люэлла помолчала. — Через несколько дней трое мужчин похитили Джека от дверей его квартиры, затолкали в машину, завезли в какой-то дом и так отделали, что… Знаете, из скольких костей состоит ваша рука?

— Не знаю, но их, кажется, много, да? — Малтрэверс ощутил тревогу, предчувствуя, к какому финалу движется рассказ.

— Около двадцати пяти в каждой руке. — Она посмотрела на Малтрэверса в упор. — Они их все размозжили молотком. На правой руке. И на левой. От боли Джек потерял сознание и очнулся на тротуаре напротив Гайз Хоспитал. В этом была своя мудрость. Джек больше никогда уже не брался за гитару.

— Люэлла, это ужасно! — воскликнула Тэсс. — Ты хочешь сказать, что за этим стоял Барри Кершоу?

Она едко рассмеялась в ответ.

— Ах, дорогая, за неделю до этого он отправился отдыхать на Багамы. Он прислал Джеку огромный букет цветов и письмо, в котором писал, что он узнал о несчастье из газет и потрясен до глубины души.

— Но подозрения пали на него? — спросил Малтрэверс.

— Ну конечно. Его даже допрашивали в полиции. Но он просто все отрицал, и они ни черта не смогли доказать. Это сделали нанятые подонки, которые, возможно, даже не знали, на кого они работают.

— И вы думаете, за этим стоял Барри?

— Я знаю, что это он. Мы все это знали. Но если он мог так расправиться с такой крупной фигурой, как Джек, как же он расправился бы с любым из нас!

Малтрэверс достал пачку сигарет и вопросительно взглянул на Люэллу. Кивком она разрешила ему закурить и пододвинула к нему пепельницу из дымчато-голубого хрусталя, но сама отказалась от сигареты.

— Кому еще Кершоу причинил зло?

— Многим, но они возникали и пропадали так быстро, что я их теперь не припомню. «Джекс Спрэтс» была самая яркая из его групп. Был еще певец Тони Морокко, на самом деле, его звали Тони Рамсботтом, но имя пришлось сменить. Он внешне немного напоминал Тома Джонса, а по тембру — Марио Ланца не в голосе. Он сделал пару хитов, а потом исчез без следа — как и многие другие. Как только кто-нибудь переставал приносить прибыль, Барри тут же забывал о нем.

— А Дженни Хилтон?

— Нет. Дженни открыл Стифэн Дилэни, продюсер дисков из «Декки». Впоследствии он стал ее менеджером. Приятный человек. Умер от спида с год тому назад.

— Так что же связывало ее с Кершоу?

— Если занимаешься шоу-бизнесом, на какие-то вещи приходится идти, — пояснила она. — Адам Фейт, или, нет, Майк Сарн сказал, что многие певцы были гомосексуалистами — как по склонностям, так и по соображениям карьеры. Ваш менеджер говорит вам, что хорошо бы посетить такую-то и такую вечеринку и оказать благосклонность такому-то и такому. И вы соглашаетесь. Сети Барри простирались очень широко, и многие попадали в их ячейки хотя бы на время.

— А поконкретнее, что между ними было? — спросил Малтрэверс. — Вы можете вспомнить?

— Почему это вас интересует?

— Дженни Хилтон выступала на дознании по поводу его смерти в качестве свидетельницы и исчезла спустя несколько недель после этого.

— Так вы говорите, здесь есть какая-то связь?

— Нет, это могло быть простым совпадением, но стоит разобраться.

— Тогда, боюсь, ничем не могу вам помочь. Насколько мне известно, Дженни Хилтон и Барри Кершоу объединяла только принадлежность к миру поп-музыки.

— Но она присутствовала на вечеринке в тот вечер, когда он погиб, — возразил Малтрэверс.

— Как и многие другие, в том числе и я.

Малтрэверс заметил, что при этих словах Люэлла отвела глаза, и почувствовал, что коснулся деликатного места. Он отставил кофе.

— Что случилось в ту ночь? Вам запомнилось что-нибудь особенное?

— Ничего такого, — ответила Люэлла. — Барри мельком сказал, что он хочет собрать компанию и не принимает отказов. Мы пили и слушали какую-то музыку. Подлизывались к нему. Я ушла с другом около десяти. На следующее утро кто-то позвонил мне и сказал, что Барри нашли мертвым.

— Я читал отчет дознания, — заметил Малтрэверс. — Он накачался ЛСД и спрыгнул с балкона. Должно быть, ему пришло в голову полетать.

Люэлла едко сказала «да», и это простое слово приобрело какой-то циничный смысл.

— Что «да»? — резко спросил Малтрэверс.

— Да, он был накачан ЛСД, — просто пояснила Люэлла.

— И что из этого следует, либо, наоборот, не следует?

— Барри никогда не принимал ни ЛСД, ни иных наркотиков.

Малтрэверс нахмурился.

— Но на дознании все в один голос говорили…

— Говорили… — передразнила его Люэлла. — И я бы сказала то же самое, если бы меня спросили. Они лгали. До начала дознания кто-то услышал, что вскрытие обнаружило ЛСД, и все поняли, что кто-то обманом заставил Барри его принять.

— И никто не сказал об этом полиции?

— Конечно, нет. Если бы полиция узнала, мы все увязли бы в этом деле. В любом случае, кто бы это ни сделал, мы скорее наградили бы его медалью, чем выдали полиции. Чтобы получился добротный несчастный случай, понадобилось лишь единодушно показать, что Барри время от времени принимал наркотики.

— А кого вы прикрывали?

— Я не знаю, и думаю, что этого не знает никто. В ту ночь, когда Барри погиб, через его квартиру прошло человек сорок-пятьдесят. Вечеринка никак не была организована, и совершенно невозможно было сказать, кто там был, кого не было, и кто когда ушел. Но кто-то оставался с Барри, когда остальные разошлись — один-два человека. Он был достаточно пьян, и ЛСД можно было дать ему без труда. Тогда оставалось только подвести его к балкону и сказать: — Вперед, Барри, лети!

— И вы предполагаете, что все так и произошло?

— Не могу придумать никакого другого объяснения.

— У кого было ЛСД?

Она изумленно подняла глаза:

— Да почти у всех. В нашем кругу оно было не большей редкостью, чем табак.

— И у вас?

— Конечно. Я тоже его один раз попробовала. Но я не давала его Барри. Мне бы не хватило ума такое придумать.

— А кому бы хватило, как вы думаете?

Люэлла пожала плечами.

— Десятку людей. Но сейчас уже ничего не выяснишь.

Малтрэверс наклонился над столом, гася окурок.

— Итак, все сомкнули ряды, свидетели ложно показали, что он был наркоманом… и никто не рассказал то, что вы рассказываете мне сейчас? Разве у него не было друзей, которые поняли, что случилось, и пошли бы в полицию?

— Во-первых, у Барри не было никаких друзей, — сказала Люэлла. — Его многие знали, многие ненавидели, многие боялись, но никто не любил, кроме, может быть, его семьи.

— А семья?

— Его мать приходила на дознание, — ответила Люэлла. — Жуткая женщина, которая все время перебивала свидетелей. Коронер чуть ее не вышвырнул. Она утверждала, что Барри никогда не принимал наркотики. Она, конечно, была права, но вынуждена была признать, что они общались очень мало, и ее показаниям не придали значения. Откровенно говоря, мне кажется, что коронер сам хотел поверить, что Барри принимал ЛСД. Он сделал несколько стандартных ядовитых замечаний на тему о падении нравственности. Нам это не понравилось, но его слова согласовывались с нашей версией.

— Но вы же говорили, что это была ложь?

— Не совсем. У Барри были наркотики, и он предлагал их другим. Они также были инструментом воздействия на человеческие слабости. Наркотики — для придурков, — говорил Барри. А уж кем-кем, но придурком он не был.

— Значит, — Малтрэверс колебался, — вы хотите сказать, что это было убийство?

— Либо убийство, либо шутка с плохим концом.

Малтрэверс откинулся на своем стуле, задумчиво глядя на Люэллу. По виду она не была впечатлительной фантазеркой или лгуньей. Она просто рассказывала возможную версию убийства так хладнокровно, как если бы зачитывала вслух кулинарный рецепт.

— Давайте вернемся немного назад. Вы говорите, перед дознанием стало известно, что в крови Барри обнаружили ЛСД. От кого? Полиция бы не стала разглашать подобные сведения.

— Уже точно не помню, от кого я это услышала, — заметила Люэлла. — Все вокруг обсуждали его смерть, и это откуда-то всплыло.

— Но тогда об ЛСД знал только тот, кто дал его Кершоу, — возразил Малтрэверс. — И распространял эти сведения. Становится похоже на заговор.

— Возможно, но я так не думаю, если вы подразумеваете, что убийство Барри и сокрытие истины были спланированы группой людей. Я уверена, что в противном случае что-нибудь бы об этом услышала.

— Но как только возникла версия об ЛСД, все ее поддержали и стали распространять — либо давая ложные показания, либо замалчивая правду, — возразил он. — Это и есть заговор.

— Можно это и так назвать, — признала Люэлла. — Но он был стихийным. Это было соглашение по умолчанию.

— Свидетели, не сговариваясь, лгали на дознании? Рискуя быть привлеченными за дачу ложных показаний, если правда выйдет наружу? — спросил Малтрэверс скептично. — Ну, Люэлла, это уж чересчур.

— А я до сих пор уверена, что все было именно так, и многие бы со мной согласились, — сказала Люэлла значительно. — И вы бы поверили в это, если бы знали Барри. Его не просто не любили, он вызывал отвращение. Сейчас я объясню. Когда он объявил о вечеринке, все явились, но никто из знакомых не пришел на его похороны. На церемонии в Голдергринском крематории присутствовала только его семья. В тот день я была на вечеринке в Бейзуотер, и гости веселились там, как на Новый год. Мы хором вслух отсчитывали секунды до начала кремации. Потом мы чокались, хохотали и напились, как никогда.

Малтрэверс и Тэсс молча осмысливали услышанное. Вызвать такую ненависть — гадкое и редкостное достижение.

— А на вечеринке у Барри кто-нибудь принимал наркотики? — спросил Малтрэверс.

— Пара-тройка гостей курили марихуану, но это не считается. Это была не та вечеринка. Она шла по принципу: приходи, когда хочешь, уходи, когда хочешь, но обязательно покажись Барри, иначе, если он заметит, что тебя не было, это его оскорбит. А оскорблять Барри было не принято.

— А в тот день Дженни Хилтон была в Бейзуотер?

Люэлла отрицательно покачала головой.

— Нет, я в этом уверена, потому что на следующий день я ее встретила и рассказывала, что там было. Думаю, она была за городом на съемках. — Она вопросительно подняла тщательно выщипанную бровь. — Вы ведь не думаете, что она причастна к убийству?

— Вы же сами сказали, что любой мог дать ему ЛСД, — напомнил Малтрэверс. — Включая Дженни Хилтон.

— Дженни никогда бы этого не сделала, — настаивала Люэлла. — Я же говорю вам, они не были связаны, насколько мне известно. Они друг друга едва знали.

— В таком случае, если она была совершенно посторонней, почему ее привлекли в качестве свидетельницы на дознании? И почему она солгала?

Люэлла сомкнула губы и взглянула на Тэсс.

— Ничего не упустит, а?

— Да, — согласилась Тэсс. — И что ты на это ответишь, Люэлла?

— Не знаю. Вы правы, там было много людей, знавших Барри гораздо ближе. Я никогда не могла понять, почему ее заслушивали.

— А может быть, она знала, кто это сделал и сама вызвалась, чтобы отвести от кого-нибудь подозрения? — предположил Малтрэверс.

— Эта теория не хуже других, — согласилась Люэлла. — Вы собираетесь ее об этом спросить?

Не отвечая, Малтрэверс разглядывал литографию на стене. Когда он выяснил, что Дженни исчезла вскоре после дознания, его профессиональная антенна настроилась на определенный угол приема, но ему пришло в голову только то, что она была огорчена смертью друга. Теперь это оказалось очевидной неправдой. Когда Флит Стрит бросилась на ее розыски, по крайней мере, в двух репортажах упоминался Кершоу, но они не содержали никакой существенной информации. В одной из заметок говорилось, что Дженни Хилтон попала на вечеринку случайно. Но сейчас ему было рассказано о заговоре молчания при дознании — в защиту не только убийцы, но и свидетелей, которые лгали в знак ненависти к этому негодяю.

— Мне надо все обдумать, — сказал он. — Вопрос, не причастен ли ваш собеседник к убийству — не традиционный для интервью. Его просто так невзначай не задашь. А мне сказано, что она поставила ряд условий, например, не касаться вопросов ее личной жизни. Любопытно…

— А это действительно имеет значение? — вступила в разговор Тэсс. — Если Люэлла права и Барри действительно убили, похоже, что он это заслужил. Даже если Дженни Хилтон была каким-то образом причастна к преступлению, этой темы никто не касался уже двадцать лет. Какое тебе до этого дело?

— Никакого, — признался Малтрэверс, — но это безумно любопытно.

IV

По станции Тотнэм Корт Роуд разносилась мелодия «Боди энд Соул», которую кто-то наигрывал на тенор-саксофоне. На платформе Центральной линии, ведущей на запад Лондона, она была еле слышна. На стене напротив платформы висел красочный плакат, с которого с вызовом улыбалась публике минимально одетая брюнетка в позе, выражающей неистощимую сексуальную энергию, перманентную доступность и фантастический энтузиазм. Подпись гласила: Что носить зимой. Практически каждый мужчина разглядывал этот плакат и читал эти слова в ожидании поезда, но никто не задумывался, какой товар рекламируется. Световое табло над въездом в туннель показывало «Илинг Бродуэй — 2 мин.» и «Вест Рислип — 5 мин.» Туристы с беспокойством изучали схемы метро, чтобы удостовериться, что правильно определили направление и поезд не унесет их в какой-нибудь не известный им Онгар или Эппинг вместо нужных Бонд Стрит или Ланкастер Гейт. Для большинства же проезд по этому маршруту был привычным атрибутом рабочего дня. Одни читали газеты, другие разговаривали, и голоса возносились под своды крыши сплошным гулом. Большинство просто пребывало в ожидании.

Издали, из темной глубины туннеля послышалось приглушенное громыхание, и отклеившийся уголок плаката с брюнеткой заколебался в такт толчкам воздушного потока от приближающегося поезда. На индикаторе замигало «Очередной поезд». И громыхание, и сквозняк усилились. Оброненный кем-то дешевый журнальчик стремительно понесло между рельсами. Громыхание переросло в рев, в черной глотке туннеля показались огни, затем бетонная полость заполнилась сокрушающим железным грохотом, и его чрево стало, вагон за вагоном, изрыгать поезд.

Вдруг через этот шум прорезался отчаянный вопль, и какой-то мужчина, залитый человеческой кровью, отпрыгнул в сторону. У женщины, стоявшей рядом, началась рвота. В центре платформы возникла паника, пассажиры, находящиеся поодаль, вытягивали шеи в том направлении, откуда доносились крики ужаса, вырывающиеся у тех, кто стоял ближе и видел, как стальные колеса перерезают человеческое тело. В замешательстве люди беспомощно оглядывались. Работник скорой помощи, возвращающийся с дежурства, пытался привести в чувство женщину, упавшую в обморок. Кто-то бросился в службу метрополитена. Машинист вылез из кабины и с криком стал протискиваться через толпу. Некоторые обладатели сезонок сразу же покинули место происшествия, невозмутимо обдумывая по дороге альтернативные маршруты наземного транспорта.

Через две минуты на центральном эскалаторе показались двое полицейских, которые, расталкивая пассажиров, спускались, провожаемые любопытными взглядами. Одна женщина в толпе взглянула на них совершенно равнодушно и потерялась в сутолоке у выхода верхнего вестибюля. Она прошла через турникеты и далее по коридору, выложенному зеленым кафелем, вышла на Оксфорд Стрит, на момент остановилась у газетного киоска напротив «Макдональдса». Проигнорировав рекламные листки курсов английского языка, которые раздавала девушка на углу, она направилась к Марбл Арк, а затем свернула на Сохо Сквер, в центре которой одиноко ютилась псевдотюдоровская беседка. Срезав путь на Дин Стрит, мимо рекламных агентств, кинокомпаний, Китайского агентства новостей, она дошла до Гроучо-клуба. Девушка-администратор, разговаривающая по телефону, с улыбкой кивнула ей, как старой знакомой, когда она, войдя через вращающиеся двери, расписывалась в книге посетителей. В баре ее поприветствовало несколько человек. Один мужчина спросил, что она будет пить, она хотела водку с лайм-джюс, в «Гроучо» это автоматически означало двойную порцию.

Когда она села на коричневый кожаный диванчик у стены, кто-то указал ей на коричневое пятнышко на юбке. Взглянув на него, она передвинула складки так, чтобы его не было видно, и пояснила, что ела спагетти с соусом в «Веккиа», а официанты там всегда — ненормальные.

— Отстирается, — равнодушно сказала она. И никто не заметил, что грязь еще не засохла.

Чейн-уок, выходящий на прямой, как стрела, отрезок Темзы между мостами Челси Бридж и Бэттерси Бридж — приятный район. В домах времен королевы Анны квартиры с видом на Бэттерси Парк стоят дорого. На Чейн Роу, Плесе, Мьюз и Гарденз живут те, кому эта роскошь недоступна, а Чейн Стрит, где недвижимость оценивается в сумму около миллиона, среди этих престижных улиц — просто бедная родственница. Две ее стороны образуют террасы, каждая из двенадцати домов эпохи короля Эдуарда, скорее функциональных, чем элегантных. Дома — очень похожие, каждый с тремя ступеньками перед входом, над которым висит декоративный фонарь из стекла, и перилами в форме копьев. Малтрэверс приехал сюда автобусом; для тех, кто живет в этом районе, такой вид транспорта не существует, он и сам им воспользовался только потому, что не имел на примете ни одной подходящей парковки в радиусе нескольких миль от нужного ему места. Обнаружив, что пришел слишком рано, он спустился к реке и прошелся по набережной, прежде, чем свернуть на Флад Стрит, считающуюся третьестепенной лондонской достопримечательностью из-за того, что здесь когда-то жила Маргарет Тэтчер.

Предвкушая встречу с Дженни Хилтон, он все еще чувствовал забавное волнение, к которому теперь примешивались новые обстоятельства. Таинственная затворница могла быть причастна к убийству как лжесвидетельница… или более того? Эта мысль, вовсе не такая абсурдная, чтобы ее можно было просто отбросить, вновь возникла в его голове. Он специально замедлил шаг, обдумывая, как подступиться к этой загадке. Вначале это будет запланированное интервью, в ходе которого ему, может быть, удастся создать непринужденную атмосферу, чтобы перевести его в приватный разговор. Может быть, она согласится позавтракать с ним. Журналисты встречаются с множеством людей в разных обстоятельствах и рано овладевают искусством повести игру в том направлении, которое вызовет доверие собеседника. В данном случае в распоряжении Малтрэверса имелись две темы для наведения мостов — карьера Тэсс и его писательское творчество, и он приготовился их использовать. Может быть, это не совсем честно, но честность — не самая необходимая добродетель при расследовании запутанных обстоятельств уникальной сенсации.

Выйдя на Чейн Стрит, он поймал себя на том, что мысленно проверяет, хорошо ли выглядит, и это проявление юношеского тщеславия вызвало у него раздражение. Но когда он оказался у входа в дом, волнение молодости окончательно возобладало в нем над здравым смыслом. Он напомнил себе, что во взрослом возрасте имел длительную связь с фотомоделью, владевшей фантазией многих мужчин, а сейчас связан с Тэсс, не менее блистательной фигурой шоу-бизнеса. Слава и красота заслоняли в них обыкновенных женщин, подобных миллионам других. Их невозможно было представить себе без грима по утрам, невозможно… Невозможно все свести к внешней привлекательности, к сексу. Для него важнее — тепло, взаимопонимание… Но, господи! Как же она была очаровательна… Когда дверь распахнулась и перед ним предстала улыбающаяся Дженни Хилтон, логика на время покинула его.

— Гус Малтрэверс? Хелло. Входите.

На ней были просторные черные брюки, туфли без каблука, белая свободная блузка с логограммой дизайнера на нагрудном кармане; крупные драгоценные серьги имели форму парусов, длинные волосы были собраны в конский хвост; грим был так тонок, что едва угадывался, ногти блистали серебром.

— Разбиты чудесной болезнью, болезнью жемчугов, — произнес он, здороваясь за руку. — Какую чушь я несу, — сказал он себе.

— Что, простите? — не поняла она и рассмеялась. — А, ногти. Никто так поэтично о них не отзывался. Не подсказывайте… Честертон?[5] «Лепанто»?

Малтрэверс почувствовал себя как человек, который, оказавшись перед Тадж-Махалом, осознает, что он действительно такой невероятный, каким выглядит на картинках. Дженни говорила на его языке.

— Лет сто назад, — продолжал Малтрэверс, — у меня была девушка, которая красила ногти таким же лаком, и я всегда цитировал ей эти строки.

— Боже, какой он, наверное, уже старомодный! — снова улыбнулась она. — Кофе ждет нас в гостиной. Вы очень пунктуальны.

— После двадцатилетнего ожидания этой встречи могу я прийти вовремя!

— Не льстите, — остерегла она, когда вела его через просторный холл в гостиную. — Я давно перестала поддаваться на журналистские трюки.

Гостиная мало изменилась с тех пор, как был построен этот дом. Деревянная рейка для навески картин вдоль стен, черный мраморный камин с псевдоклассическими колоннами… Вместо того, чтобы избавиться от этих старомодных элементов, Дженни Хилтон использовала их как обрамление к тщательно подобранным современным вещам: крашеному бюро от Монпелье, столовому гарнитуру Мебль Франсез, дивану от Уильяма Маклина. Шторы из ткани от Мюриэл Шорт с живым орнаментом из алых цветов и бледно-кремовые обои в полоску в стиле эпохи Регентства. Эта комната принадлежала женщине, обладающей вкусом и деньгами, позволяющими его проявить. Малтрэверс все это отметил в уме (описание штор обычно придает интервью глубину) и, твердо наступив на свои чувства и, переключившись на тон профессиональной отстраненности, стал наблюдать, как Дженни Хилтон наливает кофе из прозаического кофейника с ситечком.

— Я хотела достать парадный сервиз, но он чересчур элегантный, — сказала она, наполняя простую белую чашку. В ее голосе послышалась насмешка.

— И слишком хорош для докучливых журналистов? — осведомился он.

— Ох, — она как будто удивилась, — мы оскорблены? Репортеры обычно народ толстокожий. Сахару? Или вам хватит собственного меда?

— Две ложечки, пожалуйста, — ответил Малтрэверс. — И сливки. — Он смотрел, как Дженни размешивает сахар в его чашке. Он ожидал, что она будет начеку, но не знал, как она будет обороняться; очевидно, ее антагонизм будет выражаться в множественных иголочных уколах, и ему придется как-то с этим справляться.

— Мне сказали, что вы обозначили основные правила для интервью, — начал он, принимая из ее рук чашку. — Позвольте мне открыть карты. Существует много журналистов, действующих на меня не менее тошнотворно, чем на вас. Но я поступаю иначе. Вы сказали, что будете говорить со мной, и вот я здесь. Вы оцените мою прямоту, когда прочитаете интервью в газете, сейчас же я предлагаю вам выйти из-за баррикад и тем самым облегчить мне жизнь.

Она скривила губы.

— Подготовленная речь?

— Нет, инстинктивный ответ на пару выпадов. Я не обидчивый, но сейчас чувствую себя как в бою.

— Да, вероятно, и я об этом сожалею. Сегодня утром я очень нервничала. Извинения приняты?

— Конечно, это вполне понятно.

— Хотите выйти из дома и войти снова?

Малтрэверс ухмыльнулся.

— Не стоит заходить столь далеко. Простите, вы ведь Дженни Хилтон, не правда ли? Можно с вами поговорить?

Она засветилась широкой улыбкой.

— Хотите получить автограф?

— Пожалуйста, напишите «С любовью к Гусу».

— Я никогда не пишу «с любовью», но могу написать «с наилучшими пожеланиями».

— А поцелуй? Я и правда хочу, чтобы вы меня поцеловали.

— Не торопите события. — Она протянула руку в знак примирения. — Ну ладно, я не нервничала, я до смерти боялась. Я так давно ничем таким не занимаюсь.

— Вы не пропадете.

Малтрэверс достал карманный магнитофон и поместил его в центре стола, разделяющего их.

— Давайте договоримся. Если какой-нибудь из моих вопросов покажется вам неудобным, скажите мне, чтобы я выключил магнитофон, и мы поговорим просто так, не для протокола.

Она недоверчиво покачала головой.

— Вы не шутите? Как это вам удавалось сохранить место на Флит Стрит?

— Вы, видимо, сталкивались только с худшими из моих коллег. Не все прошибают лбами двери и разносят ложь.

Дженни устроилась на кресле поудобнее.

— Докажите!

Получив преимущество в дебюте, Малтрэверс перешел к собственно интервью, начав его с вопросов, на которые и сам знал ответы, но они заставили Дженни Хилтон разговориться, и он почувствовал, как сходит ее напряженность. Она объективно и критично отозвалась о своей работе и проявила тонкость в оценке шестидесятых годов и знаменитостей тех лет. Он получил больше ценного материала, чем поместилось бы в интервью. Некоторые могут говорить часами, а потом, прослушивая их, едва отыщешь пару строк, которые можно воспроизвести дословно. Другие словно созданы для того, чтобы их слова записывались.

То циничная, то трогательная, очень ясная речь Дженни делала ее лучшей представительницей последних. Только когда вопрос коснулся ее внезапного исчезновения, она стала уклончивой. Малтрэверс осторожно подступал к этой теме, но она в конце концов покачала головой.

— Выключите его. Это не имеет значения.

— Извините, — он нажал на стоп. — Я нисколько не отступаю от своего обещания, но, согласитесь, это же интересно. Немногие просто так отказываются от карьеры.

— Может быть, вы и правы, но мотивы — сугубо личные. О’кей? Я готова говорить о некоторых последующих событиях моей жизни, и вы можете спросить меня о торговле мехами или о загрязнении Северного моря. Но пусть конец моей карьеры останется за скобками.

— Хорошо. — Очевидно разочарованный, он вновь включил магнитофон. Инстинктивно он почувствовал, что на этой стадии упоминать Барри Кершоу не стоит. — Я обнаружил ваш след в Калифорнии и Уэлсе. Чем вы там занимались?

Ответ не обнаружил интересных деталей. Имея сбережения, Дженни Хилтон замкнуто жила, воспитывая своего сына, — о том, кто отец ребенка, она распространяться не собиралась, — и немножко писала, но так ничего и не опубликовала. Когда мальчику пришло время идти в школу, она переехала в Великобританию. Сейчас ее сын учится в Эксетерском университете на первом курсе медицинского факультета, а она вернулась в Лондон.

— А как насчет возвращения на сцену? — спросил он. — Для этого пришла пора.

— Это… звучит привлекательно. — Она давно собиралась использовать интервью, чтобы напомнить о себе и посмотреть, каким будет резонанс. О пении речь, конечно, не идет. — Но я не отказалась бы от работы в театре, если бы предложили интересную роль.

— Надо мне попробовать написать ее специально для вас, — сказал Малтрэверс. — Ну что ж, это все, что мне нужно. Если обнаружу, что чего-то не хватает, я вам позвоню.

Он улыбнулся ей, выключая магнитофон и убрал его в карман.

— Спасибо, получилось неплохо, не правда ли?

— Да, бывало и хуже. Нет, не то, это я снова на вас нападаю. Сформулируем так: удаление нескольких зубов прошло совершенно безболезненно.

— Я рад, — заключил он. — Теперь настало время для личной просьбы. Я действительно был вашим фэном, я это сказал не для того, чтобы завоевать ваше расположение, и я бы с удовольствием пригласил вас на завтрак, чтобы мы могли просто поговорить. Без подвоха. Все, что говорится с этого момента, никуда не пойдет.

— Что ж, я могла бы притвориться, что я занята, но…

— Но вы ведь не заняты?

— «Какая женщина не поверит гладкой истории ловкого мошенника?» — процитировала она, с вызовом поднимая брови.

— Если бы здесь была Тэсс, она бы подтвердила, что в этой игре я силен. Вебстер, «Герцогиня Мальфи».[6] Так куда же вы хотели бы пойти? Эта часть города вдалеке от моих охотничьих угодий.

— Прямо на набережной есть неплохой бар, где подают приличное вино. Дайте мне пять минут.

Она вышла, и Малтрэверс услышал, как она поднимается наверх. Он отметил, что реальная Дженни Хилтон обладает более живой и тонкой привлекательностью, чем недосягаемая звезда, о которой он грезил в юности. Ее общество приносило наслаждение. Но в одной из запретных зон ее жизни лежала смерть Кершоу. У него не было четкого плана вылазки в эту зону, но, преодолев первоначальную враждебность и заложив основу доверия, он был намерен мельком проронить его имя и посмотреть, что последует. Может быть, это окажется просто ударом по пустой стене, а, может, удастся попасть в вену. Двадцать лет назад он чувствовал бы себя с Дженни Хилтон неловким и скованным. Но не сейчас.

V

— Алло. Это квартира Гуса Малтрэверса и Тэсс Дэви. В настоящий момент нас нет дома. Но если вы грабители, и выясняете обстановку, предупреждаем, что у нас нечего украсть, кроме пары ротвейлеров. Если кто-нибудь еще, то оставьте сообщение после гудка, а мы вам потом перезвоним. Не забудьте, пожалуйста, назвать ваши имя и телефон, чтобы мы зря не гадали. Спасибо, что позвонили и хэв э найс дэй, если вы из Америки. А впрочем, если вы гражданин Великобритании, то все равно всего вам хорошего.

— Гус. Это Люэлла Синклер. Извините, но случилось такое, что… В ночном «Стэндард» написано, что в метро убита женщина. На второй странице. Она была моей хорошей подругой… знаете, я буду в магазине до шести, а потом поеду домой, мой телефон 228-01-42. Позвоните мне, как только сможете.

Положив трубку, Люэлла Синклер снова перевела взгляд на газету, лежащую на столике рядом с телефоном. Это был ночной выпуск, где помещают информацию о новостях, которые случились слишком поздно, чтобы попасть в предыдущий вечерний. Она купила следующий номер, чтобы посмотреть, не будет ли там новых подробностей, но в нем повторялись те же три абзаца под заголовком «В ПОИСКАХ СВИДЕТЕЛЕЙ СМЕРТИ В МЕТРО».

Полицией установлена личность женщины, погибшей под поездом центральной линии метро на станции Тотнэм Корт Роуд. Ею оказалась Кэролин Оуэн, издательница, проживавшая на Шеппард Гарденз, Холланд Парк.

Миссис Оуэн, пятидесяти лет, руководившая издательством «Скимитер Пресс», расположенным на Кинг Стрит в Ковентгардене, была замужем за Тедом Оуэном, президентом рекламного агентства «Оуэн Грэхэм Меткалф» — ОГМ. Однако, по слухам, супруги разошлись.

Ее смерть пока квалифицируется как несчастный случай, но представитель полиции заявил:

— Инцидент произошел в час пик, и я уверен, что некоторые покинули место происшествия до появления полиции. Просим отозваться всех очевидцев происшествия.

На самом деле информации было собрано больше. Соседи Кэролин Оуэн показали, что она жила одна, с тех пор, как разошлась с мужем. О ее личной жизни известно было мало. «Скимитер Пресс» специализировалась на детской литературе, брошюрах по садоводству без применения минеральных удобрений и кулинарии. Не для печати полицейский сказал, что, должно быть, кто-то ее столкнул под поезд, а потом запаниковал, осознав содеянное. Безусловно, ничто не говорило о самоубийстве. Новый репортер, которому хотелось произвести на шефа благоприятное впечатление эксклюзивным сенсационным материалом, выходящим за рамки полицейских отчетов, не сумел обнаружить ничего особенного. Он старался, как мог, распушить свой материал, но помощник редактора, которому надо было втиснуть сообщение и заголовок крупным шрифтом на шесть сантиметров, вырезал все, кроме основных моментов. Один малозначительный факт не вошел: в 1968 году Кэролин Оуэн была на последней вечеринке Барри Кершоу.

Потрясенная смертью подруги, Люэлла Синклер пыталась проанализировать свои подсознательные иррациональные ощущения. С точки зрения логики недавний разговор о Барри Кершоу и смерть Кэролин Оуэн были простым совпадением. Разговор заставил ее задуматься, начать вспоминать людей, которые были причастны к смерти Барри, и вновь задаться вопросом, что же тогда в действительности произошло.

Здравый смысл подсказывал, что ей и раньше приходилось читать о смерти людей в метро. Одни случайно падали под поезд, другие сознательно выбирали этот кровавый и отчаянно-надежный способ покончить с жизнью. Но кого-то могли и столкнуть. Это такой простой метод убийства. Среди десятков свидетелей, которые, однако, все сосредоточены на поезде, беспокоясь, окажутся ли двери напротив них, когда он остановится. Люди начинают маневрировать, чтобы встать поудачнее, при этом возникает легкая толкотня, но в такие моменты никто ни на кого не обращает внимания. Достаточно упереться твердой рукой в спину тому, кто и сам подался вперед, затем начинается паника, люди стараются отпрянуть назад, возникает всеобщее замешательство, раздаются крики. При этом может ускользнуть масса людей, и среди непричастных остается незамеченным и преступник. Если только полиция не обнаружит мотивов, получается совершенное убийство, благополучно квалифицируемое как несчастный случай.

— Думай, Люэлла, — сказала она себе. — Самоубийство исключается. Кэролин приходила на обед всего две недели назад, восторгалась одним своим новым автором, собиралась выбрать в конце года время для отпуска, шутила о своей новой прическе: «Дорогая, правда я не буду выглядеть смешной? Я ведь еще не такая старая, а?» Она была просто счастлива. Так что это не самоубийство, а ужасный несчастный случай, и полиция права. Глупо вообразить, что…

Дверь служебного помещения приоткрылась.

— Мисс Люэлла, пришла леди Пенелопа.

— Спасибо, Эмма. Иду.

Люэлла Синклер сделала глубокий вдох, заставила себя улыбнуться перед зеркалом на стене. К дочери герцога, пришедшей подобрать себе весенний гардероб, необходимо отнестись со всем вниманием, но в последующие три часа, за которые ей удалось распродать одежды на три тысячи фунтов, мысль о Кэролин Оуэн и Барри Кершоу ни на минуту не покидала ее.

— Вы помните Люэллу Синклер? — небрежно спросил Малтрэверс, наливая в бокал Дженни Хилтон последнюю порцию «шабли». Завтрак удался, она расслабилась за разговорами о театре, музыке и фильмах шестидесятых годов, насмеявшись с Малтрэверсом над поведением и манерами шестидесятников. В те времена их поведение служило образцом раскованности, а сейчас казалось смешным и претенциозным, каким в шестидесятые они находили манеры двадцатых годов, и те и другие стали уже достоянием истории.

— Люэллу Синклер? Кажется, нет. А должна? — наморщила лоб Дженни Хилтон.

— Необязательно, — ответил он. — Она была одной из той многочисленной тусовки. Работала у Джилли Хейнз.

— А, я помню Джилли Хейнз. Она мне сделала совершенно потрясающее платье для церемонии вручения Оскаров в Голливуде. Оно у меня еще где-то лежит. Носить его, наверное, уже нельзя, но выбросить абсолютно невозможно. А эту Люэллу я все равно не помню. А почему вы спрашиваете?

— Я недавно ее встретил. У нее магазин на Кингз Роуд — всего в нескольких минутах ходьбы отсюда, и Тэсс — одна из ее покупательниц. Она взяла меня туда с собой из-за моей кредитной карточки. Я мимоходом сказал, что собираюсь к вам, и она заметила, что когда-то вас знала. — Ложь содержала достаточно правдивых деталей, чтобы казаться безукоризненным объяснением. Дженни Хилтон пожала плечами.

— В лицо я, может быть, ее и узнала бы, но имя мне ничего не говорит.

— Она назвала и еще кое-какие имена, — продолжал Малтрэверс, доставая сигареты. Он предложил Дженни сигарету и наклонился через стол, чтобы ее поджечь. — Был еще какой-то Ларри, нет… — Зажигалкой пришлось щелкнуть пару раз, прежде, чем показалось пламя, — Барри… Барри Кершоу.

Он не упустил ее реакции только потому, что сидел очень близко и был готов к наблюдению. Сигарета, устремленная кончиком к пламени, на момент задрожала, тревога в глазах вспыхнула и потухла. Малтрэверс опустил глаза, зажигая свою сигарету, внешне невозмутимый.

— Барри Кершоу? — Дженни затянулась, и, выдыхая дым, сразу же закашлялась. — Извините, я курю послабее. Нет, я его не помню. А кто еще?

Малтрэверс отвернулся и, поймав на себе взгляд официанта, сделал движение, как будто что-то пишет у себя на ладони, давая таким образом понять, что просит счет.

— Других имен не помню. Еще Дон Кэрри, кажется. И… Линда Шарп?

Он лихорадочно раздумывал, наугад называя имена знакомых журналистов. Дженни Хилтон могла не помнить Люэллу Синклер, но исключено, чтобы она могла забыть Кершоу, она же была свидетельницей на дознании. Значит, она лжет. Он переменил тему, как будто вопрос был несущественный.

— Во всяком случае, Люэлла передавала привет, — сказал он. — Завтрак был прекрасный, но я не хочу злоупотреблять вашей любезностью. Благодарю вас за интервью. Насколько я понимаю, с вами договаривались, что покажут его вам перед публикацией. Откровенно говоря, меня это не особенно радует, но я смирился, потому что очень хотел с вами познакомиться. Если вас что-нибудь не устроит, позвоните прямо мне, чтобы мы могли договориться.

— В редакцию?

— Нет. Не забывайте, я независимый журналист. Я дам вам свой домашний телефон. — Он вытащил из бумажника старую квитанцию за бензин и нацарапал номер на обратной стороне. — Вот пожалуйста. Я никак не соберусь заказать себе визитные карточки.

— Не думаю, что могут возникнуть какие-нибудь проблемы. — Она положила бумажку в сумочку. — Интересно, как вы его напишете.

— Можно проводить вас домой?

— Спасибо, не нужно. Я должна еще кое-что купить… — Она сделала паузу, пока Малтрэверс, расплачиваясь, положил на поднос тридцать фунтов, знаком показав официанту, что разницу между этой суммой и указанной в счете он может взять себе. — Я тоже хочу поблагодарить вас. Вы сделали процедуру менее мучительной, чем я ожидала. Теперь мне остается поволноваться только из-за завтрашней фотографии.

— Это не проблема, — заверил он, поднимаясь из-за стола. — Фотографы «Кроникл» получают призы по всему городу. Расслабьтесь и предоставьте им делать свое дело.

Они расстались напротив бара, и Дженни Хилтон пошла по направлению к Кингз Роуд, а Малтрэверс вернулся на набережную. Он мог бы пройти часть пути вместе с ней, но хотел собраться с мыслями. Она солгала о Кершоу так гладко, что, по-видимому, ожидала подобного вопроса и была к нему подготовлена. Что бы она сказала, если бы он выдал ей все, что ему было известно, и почему он этого не сделал? Потому что после разговора с Люэллой Синклер он почувствовал, что недостаточно ориентируется в ситуации, и решил действовать осторожно. Пока у него было достаточно информации для его материала, и если он понравится Дженни Хилтон, то можно надеяться, что она вновь согласится с ним встретиться. Можно было бы устроить обед с Тэсс, когда он сможет… Он наблюдал прогулочный катер, двигающийся вверх по реке по направлению к Гэмптон Корт, откуда сквозь городской шум доносились комментарии экскурсовода.

— …Слева от нас — Бэттерси парк. В 1671 году здесь прятался полковник Блад, когда он готовился застрелить короля Карла II, а в 1824 г. здесь дрались на дуэли герцог Веллингтон с лордом Винчелси. Оба вели себя очень благородно и умышленно стреляли мимо. Перед вами Альберт Бридж, построенный ЭЙ ЭМ Ордишем в 1871–1873 годах. Примечательно, что он одновременно и консольный, и висячий. За мостом вы видите…

Фрагменты прихотливой истории Лондона затихли, и волны от катера докатились до парапета набережной в том месте, где остановился Малтрэверс. Почему она солгала? Не знаю, надо подумать. Она должна была понимать, что он приготовил домашнее задание. В ходе интервью и во время завтрака многое обнаруживало его осведомленность о ее прошлом. Поэтому она должна была догадаться, что он раскопал историю о Барри Кершоу и его связях. Так что лгать было глупо, а глупость — ей не свойственна. Ей следовало признать, что она знала Кершоу, и сочинить какую-нибудь версию, но версию чего? Малтрэверс обогнул территорию Ройал Хоспитал, все еще пытаясь разобраться в Дженни Хилтон. Движимый инстинктивным знанием города в той части Лондона, которая лежала к северу от Темзы (на географической карте, существующей в его сознании, вся местность к югу от реки обозначалась как «неисследованные дебри, населенные драконами»), он прошел Пимлико, миновал Виктория Стейшн и очнулся от раздумий только на Гросвенор Плейс. За несколько секунд оценив альтернативные возможности, он дошел до Гайд Парк Корнер, чтобы через подземный переход выйти на Пиккадилли, а по ней пройти до Грин Парка и оттуда поехать на метро по линии Виктория Лайн. Он увидел на стенде газету с заголовком «ИЗВЕСТНО ИМЯ ЖЕНЩИНЫ, ПОГИБШЕЙ В МЕТРО», но не обратил внимания. К тому времени, как он добрался до Хайбери энд Айлингтон, у него сложилось одно убеждение: Дженни Хилтон должна сознавать, что солгала глупо и подозрительно. Что же она предпримет? Что предпринимать ему?

Ничего не предпринимать. То, что кто-то случайно упомянул Барри, могло быть правдой. Он не настаивал. Ни один журналист не упустил бы так легко такую добычу. С другой стороны, он не похож на журналистов, которых она знает. Они были хитрые, но неуклюжие, он — умный и обезоруживает обаянием. У тех легко было проследить грязный ход их мыслей, но он несравнимо тоньше… тоньше, фальшивее, изощреннее? Окидывая пустым взглядом полки вегетарианских товаров в супермаркете, она почувствовала, что ее обвели вокруг пальца, купили на пару цитат. Он ловко подвел ее к Барри Кершоу — и отступил. Почему? Не знал, что делает? Может быть, и так, но на это нельзя полагаться… Кто была та женщина, которую он ей называл? Люэлла Синклер, и у нее где-то поблизости магазин. Если она работала с Хилли Джейнз, то это почти наверняка — престижный магазин одежды, но который — их множество на Кингз Роуд. А если она его найдет? Знал ли Малтрэверс что-то сверх того, что сказал? Чем он может грозить? Из-за него возвращение показалось опасным.

— Это ты?

— Нет, это вор, который вытащил у меня ключи из кармана.

Малтрэверс прошел на кухню, где Тэсс чистила над раковиной молодую картошку.

— Ты кого-нибудь ждешь?

Тэсс обернулась и кивком указала на вчерашнюю «Ивнинг Стэндард», лежащую на столе.

— Посмотри на второй странице внизу. Люэлла оставила сообщение. Она в панике.

Малтрэверс пробежал заметку за считанные секунды.

— Боже, Кэролин Оуэн!

— Ты ее знаешь?

— Это была моя редакторша. Она работала у моих издателей, когда я написал свой первый роман, но ушла от них через несколько месяцев после того, как его напечатали. Я был у нее на презентации «Скимитер Пресс».

— Милый, мне жаль. — Тэсс, огорченная, отвернулась от раковины. — Я и не знала, что вы были дружны. Я ее когда-нибудь видела?

— Не думаю, я сам Бог знает сколько ее не встречал, но она очень мне помогла, когда я начинал, и нам очень хорошо работалось. Иногда мы вместе выходили на ланч. А что сказала Люэлла?

— Только просила тебя позвонить.

— И она волновалась? — перечитывая на ходу заметку, Малтрэверс направился к двери.

— Определенно, но не сказала, из-за чего.

Девушка, снявшая трубку в «Силлабаб», сначала сказала, что Люэлла занята с клиенткой, но когда Малтрэверс назвал себя, сразу же попросила его подождать — и к телефону подошла Люэлла.

— Гус? Спасибо, что позвонили. Вы видели газету? О Кэролин?

— Кстати, я тоже ее знал. Приятная дама. А вы, оказывается, тоже были с ней знакомы?

— Мы познакомились в шестидесятые годы и очень сблизились. Она была мне почти как сестра. — Люэлла всхлипнула. — Боже, мне нельзя плакать. У меня покупательницы.

— Уверен, они бы вас поняли… А почему вы сообщили о ее смерти мне? Кэролин когда-нибудь говорила вам, что мы знакомы?

— Нет, дело не в этом, — Люэлла шмыгнула носом. — Дело в том, что Кэролин была среди гостей на последней вечеринке у Барри.

— Не может быть! — воскликнул Малтрэверс. — Что вы хотите сказать? Думаете, это как-то связано?

— Не уверена, но… Я не устаю повторять, что это глупо, но правда ли, что это несчастный случай?

— Кажется, полиция считает так, — ответил Малтрэверс. — Почему бы нет?

— Не знаю. С тех пор, как мы встретились, Барри не выходит у меня из головы и… Господи, я начинаю говорить, как неврастеничка. Просто мне это не нравится. Это… беспокоит меня. Вы меня понимаете?

— Честно говоря, не очень, — сказал Малтрэверс. — Но может быть, вы придете поужинать и мы поговорим?

— Вы думаете, здесь есть о чем поговорить?

— Я думаю, что вы так думаете. Этого достаточно.

Люэлла с благодарностью вздохнула.

— Если я… выговорюсь с кем-нибудь, может быть, мне станет легче. Вы правда не возражаете?

— Конечно, нет, — заверил он. — Мы живем на Копперсмит, четырнадцать, рядом с Ливерпуль Роуд. Ждем вас в семь. Если поедете на машине, в это время запаркуете ее без проблем.

— Спасибо, тогда до встречи.

Она повесила трубку, а Малтрэверс вернулся на кухню, где Тэсс управилась с картофелем и готовила уолдорфский салат.

— Сделай побольше. Я пригласил на ужин Люэллу.

— А в чем дело?

— Точно не знаю. Кажется, Кэролин была на пресловутой вечеринке Барри Кершоу, и это выбило Люэллу из колеи.

Тэсс пристально взглянула на него.

— Что она предполагает?

— Она ничего не уточняла, но, должно быть, думает, что это как-то связано со смертью Кэролин.

— Через двадцать один год. Брось. Это просто совпадение.

— Возможно, ей требуется, чтобы ее кто-то в этом убедил. Ты ведь знаешь ее довольно давно. Она относится к типу людей с гипертрофированным воображением? Мне так не показалось.

— Ты прав, — признала Тэсс. — Истерики совершенно не свойственны ей… Кстати, ты не спрашивал о Барри Кершоу Дженни Хилтон?

— Я мимоходом назвал его имя, но она залегла на дно. — Малтрэверс отщипнул листочек сельдерея с разделочной доски. — Я так и не полюбил грецкие орехи. Поделите мою порцию по-братски с Люэллой. Точнее, она мне солгала, сказала, что не помнит его, это просто смешно. Я не возражал, но это меня заинтриговало.

Тэсс добавила в миску нарезанное кубиком яблоко и продолжала смешивать салат.

— И что ты собираешься делать?

— Точно не знаю, — сказал он. — Возможно, поиграю в репортера отдела криминальной хроники и посмотрю, что из этого выйдет. Что бы ни было у Люэллы на уме по поводу Кэролин, она явно уверена, что Кершоу убит и… — Его речь прервал телефонный звонок. — Я возьму трубку. Может, это Майк хочет справиться, как прошло интервью.

Это был не Майк, а сержант полиции, который хотел поговорить о смерти Кэролин Оуэн.

— Как вы на меня вышли? — спросил Малтрэверс.

— Мы вызываем всех, кто значился в записной книжке покойной, и спрашиваем, что они могут нам рассказать.

— Например, что?

— Не была ли она в последнее время чем-нибудь взволнована или удручена?

— Вы имеете в виду суицидальные намерения? Ничем не могу вам помочь. Я ее не видел уже… постойте, около года. Насколько мне известно, бизнес у нее шел нормально, а о ее личной жизни я ничего не знаю.

— Вы знакомы с ее мужем?

— Я знал, что она замужем, но о нем — только то, что писали в «Стэндард». Я писатель. Она работала у моих издателей. Это все. Извините.

— Пожалуйста, мистер Малтрэверс. Нам приходится все проверять.

— Конечно, — Малтрэверс колебался. — В «Стэндард» написано, что вы считаете ее смерть случайной. Это правда?

— Пока да. А вам известно что-нибудь, что заставило бы нас думать иначе?

— Нет, я же сказал, что я ее долго не видел.

— Пожалуйста, если что-нибудь станет вам известно, позвоните мне. — Сержант назвал свое имя и телефон участка. — Простите за беспокойство. Благодарю за помощь.

Малтрэверс повесил трубку и стал обдумывать свое впечатление от телефонного звонка. По размышлении показалось логичным, что полиция обзванивает всех, кто знал Кэролин Оуэн. Возможно, что она совершила самоубийство, и они должны расспрашивать ее знакомых. Если они звонят в алфавитном порядке, то скоро должны дойти до Люэллы Синклер. Интересно, что она им скажет. Она убеждена, что Барри Кершоу убит. Думает ли она теперь так же о Кэролин Оуэн?

VI

Маурин Кершоу перестала горевать и возненавидела тот момент, когда бархатные шторы крематория сомкнулись над гробом ее сына. Питаемая маниакальной страстью, эта ненависть сначала извращенно утешала ее, а затем стала пробным камнем, к которому она всегда могла вернуться. Годы проходили, казалось, с ними должно прийти забвение. Но она все так же, сидя в одиночестве за чашкой чая и сигаретой, обдумывала свою цель — отмщение, аккумулируя энергию зла.

Она родилась и жила в Доклэнд, районе, примыкающем к порту и смыкающемся с настоящими трущобами. Она впитала его приоритеты и символизировала собой стиль жизни, принятый здесь в предвоенные годы. Дешевая мебель, мелочная экономия, жирный блеск яичного флипа за стойкой в пабе на углу. Барри удалось вырваться и проникнуть в чуждый мир Вест Энда, с его неоном, невообразимо роскошными квартирами, людьми, одетыми в костюмы в будни, людьми, у которых есть костюмы, с его элегантными барами и блеском шоу-бизнеса. Но она все равно оставалась его мамулей, и испытывала яростную гордость, когда он подкатывал на белом «ягуаре» и по всей Этрурия Стрит завистливо шевелились грязные занавески. Пропащий пацан, с десяти лет имевший неприятности с полицией, ее сын, теперь снисходительно протягивал для пожатия два пальца соседям, которые раньше предрекали ему конец в Борстэлской тюрьме или что-нибудь еще худшее.

И как бы он ни разбогател, сколько бы звезд ни встречал, он оставался ее Барри. Цветы, подарки, деньги, любовь… Он все хотел купить ей бунгало в Эссексе, отправить в кругосветный круиз, послать младшего, Тэрри, в школу, где учатся мажоры, но принимал ее уверения, что она довольна той жизнью, к которой привыкла. Только раз удалось убедить ее войти в этот его мир. Черный скользкий лимузин доставил ее в какой-то театр, название давно забылось, где она нервозно ступила в атмосферу ярких огней и нарядных людей. Барри сопровождал ее по лестнице вверх, а потом перепоручил одной из девушек, и все вокруг закружилось, ей стало дурно от собственной беспомощности. Девушка сказала, что новое шоу великолепно, и непрестанно показывала ей каких-то знаменитых красивых людей, но никто с ней больше не заговорил. Она понимала, что ее платье, наспех выбранное по каталогу в агонии неуверенности и горячо одобренное соседками, казалось здесь стекляшкой среди бриллиантов. Задолго до того, как она снова спряталась в сверкающий лимузин, Маурин почувствовала, что не принадлежит к этому миру. И поклялась себе никогда не пытаться проникнуть в него.

И тогда все снова стало хорошо. Барри продолжал время от времени заезжать, молча оставлял в конверте деньги, — всегда не слишком много, — в таком месте, где они должны были попасться ей на глаза после его отъезда. Он гонял в мяч с Тэрри и мальчишками с улицы, сбрасывая с себя покров таинственности, свойственной людям из того, другого мира, шутил с соседкой миссис Уилсон, как если бы никогда отсюда не выбирался. В таких условиях успех Барри согревал Маурин Кершоу, но не сжигал.

Когда Барри умер, она почувствовала себя самкой, опоздавшей добывать свое счастье, но еще способной цепляться когтями и плеваться, защищая своего мертвого детеныша. А полиция многозначительно ухмылялась в адрес погибшего, и какой-то коронер не прислушался к ее протестам, внимая этой чисто одетой мрази, которая все лгала и лгала. Он поверил, будто бы деньги сделали из ее мальчика такого же подонка и наркомана, как эта свора. И ей никто не верил, они считали, что она знает своего ребенка меньше других. Долго она билась с ними, долго плакала, а потом заползла в темную нору, вцепилась в своего младшего сына, утешая его своей ненавистью и подпитывая своим гневом. Потому что Маурин Кершоу знала, кто убил Барри. Настанет день, и ее Тэрри убьет эту гадину, сколько бы ни пришлось ждать.

А теперь Тэрри стал благополучным, пробился сам, так же, как раньше Барри. Они вместе покинули Этрурия Стрит и связанные с ней невыносимые воспоминания, сначала перебрались на лучший конец Ромфорда, а потом и в Брентвуд, в собственный дом. Когда Тэрри женился, они со Стэфани купили дом в Хайгейт, по соседству с ее родителями. Но теперь этот дом стал слишком мал, их близнецам уже исполнилось по двенадцати лет, и им с ней стало слишком тесно… А Стэфани могла бы… Ладно, неважно. Тэрри навещал ее каждую неделю, даже иногда оставался ночевать. Иногда к нему приходили старые друзья с Ист Энда, которые тоже выучились и выбились в люди. В остальное время Маурин Кершоу находилась в полном одиночестве. И смысл ее жизни составляла надежда на отмщение. Оно оставалось мечтой, пока эта женщина, которую они с Тэрри ненавидели всеми печенками, была далеко. Сейчас она вернулась, и Тэрри претворит мечту в жизнь. Ради Барри.

— У меня было время, чтобы подумать, и я, возможно, схожу с ума, — виновато сказала Люэлла, обращаясь к Тэсс. — Но мне все это не нравится.

— Разумеется, — Малтрэверс протянул гостье бокал вина. — Я тоже знал Кэролин, и мне не нравится, что она умерла. Но вам это не нравится еще больше. Почему?

— Потому что… — Люэлла раздраженно передернулась. — Потому что это случилось в плохой момент. Как раз после того, как вы спрашивали меня о Барри.

— И вы не допускаете мысли о совпадении? — спросила Тэсс.

— Я знаю, это подсказывает здравый смысл. Но с того момента, как я прочитала заметку в «Стэндард», я не могу избавиться от тревожного чувства.

— Которое основывается только на том, что она была на вечеринке в каком-то девятьсот мохнатом году, — отметил Малтрэверс. — Довод зыбкий.

Люэлла посмотрела на него в упор.

— Ну скажите мне, что я истеричка, и я заткнусь.

— Не истеричка, — поправил Малтрэверс, — но вы расстроены и не можете мыслить так стройно, как всегда. Давайте обсудим. Во-первых, какие отношения были у Кэролин с Кершоу? Насколько они друг друга знали? Она никогда не рассказывала мне о своем прошлом.

— В те времена Кэролин работала секретаршей у издателя пластинок, — пояснила Люэлла. — Там записывались некоторые клиенты Барри, в том числе «Джекс Спрэтс» и Тони Морокко. Она была очень хорошенькой и любила развлечься. В те времена женщина могла вести себя с мужчинами достаточно свободно, и никто не назвал бы ее шлюхой. Кэролин так и поступала. Многие из нас прошли через это, пока респектабельность и возраст не взяли свое.

— Так что связаны они были звукозаписью, — сказал Малтрэверс. — А чем еще?

— Насколько я знаю, ничем, а секретов друг от друга у нас почти не было. Кэролин с ним точно никогда не спала.

— А она давала показания на дознании?

— Да, вот это-то меня и мучает. Она не знала, принимал ли Барри наркотики, но не собиралась опровергать эту версию.

— Кого она защищала? — резко спросил Малтрэверс.

— Она сама не знала, и ей было все равно, — уверенно ответила Люэлла. — Она радовалась, что этот ублюдок мертв, а потом мы просто перестали о нем вспоминать. Это было, как бывает в юности. Ты делаешь что-то необычное, а позднее об этом уже не думаешь.

— Очень верно, — заметил Малтрэверс, — но она ведь была не одна. Мы уже это обсуждали. Давайте подведем итог. Кэролин мертва, и полиция, по-видимому, считает ее смерть несчастным случаем. По-вашему, это было нечто худшее… Значит вы думаете, что она убита, и история тянется от Барри Кершоу. Правильно?

— Это то, что я думаю, — признала Люэлла. — Но имеет ли это смысл?

— Маловероятно, и вы знаете это. Даже если кто-нибудь знает, что Кэролин была замешана в убийстве Барри Кершоу, почему понадобилось так долго ждать, прежде чем что-нибудь предпринять? — Малтрэверс недоверчиво покачал головой. — Здесь что-то не так. Какие могут еще быть варианты? Мне сегодня звонили из полиции — они работают по записной книжке Кэролин, — и спрашивали, не была ли она склонна к самоубийству. Я ничем не мог им помочь. А вам они еще не звонили?

— Может быть, они звонили мне домой, но я из магазина пошла прямо сюда, — ответила Люэлла. — Но они могут сразу же выбросить это из головы. Я разговаривала с Кэролин две недели назад, и она была склонна к самоубийству не больше, чем мы с вами. Это и другие могут подтвердить.

— Давайте поищем другой вариант. Мог кто-нибудь еще хотеть ее убить? Полиция спрашивала меня насчет ее мужа, но я о нем ничего не знаю, кроме того, что они разъехались. Когда это произошло?

— Тед и Кэролин разошлись… когда же это было? — года два назад. Они были женаты лет пятнадцать.

— Расходились со скандалом?

— Нет, вполне цивилизованно. Детей у них не было, — Тед не мог иметь ребенка, — и брак просто иссяк. Кэролин запустила «Скимитер Пресс», а Тед был по уши занят в ОГМ, «Оуэн Грэхэм Меткалф». Работа расстроила их взаимоотношения. Так случается.

— Кстати, свой рекламный телеролик я делала как раз в ОГМ, — сказала Тэсс. — И я встречала Теда Оуэна. За пятьдесят, очень высокий, с маленьким конским хвостом. Немного похож на Пола Ньюмэна.

— Я не знала о хвосте, но это в его стиле. Всегда старается идти в ногу с модой. А вы видели его девушку?

— Кажется, нет.

— Дафна, фамилию не помню… Дафна Джилли. Вдвое его моложе, и по словам Кэролин, — настоящая маленькая поганка.

— Так это она разбила их брак? — спросил Малтрэверс.

Люэлла покачала головой.

— Нет, ее винить нельзя. Она поступила в ОГМ позже. Кэролин подозревала, что когда он принимает на работу сотрудниц, за него решает не голова, а другое место, — что отнюдь не редкость, — но Дафна появилась позднее. Сейчас они живут вместе.

— А Тед Оуэн во времена Кершоу уже принадлежал к тусовке?

— Насколько мне известно, нет. В шестидесятые годы он учился в Кембридже, а с Кэролин познакомился незадолго до того, как они поженились. Я знала его очень поверхностно. Когда Кэролин вышла замуж, мы продолжали с ней встречаться так же, как и раньше, наша дружба составляла ту половину ее жизни, к которой Тед не имел отношения.

— Значит, они расстались друзьями, а потом появилась новая подруга? — резюмировал Малтрэверс. — Так часто бывает.

— Было одно но. Тед хотел жениться на Дафне, а Кэролин уперлась и не давала развода.

— Почему?

— Она была католичка. Тед предложил быстрый вариант развода на основании того, что супруги в течение двух лет живут отдельно. Кэролин отказалась. Она возражала, что после пяти лет фактического развода брак может быть расторгнут и без ее согласия. Кэролин смирилась с тем, что их брак закончился и когда-то им придется развестись. Но это должно было произойти при условии, что она не будет активным действующим лицом в разводе.

— И Тед принял это? — поинтересовался Малтрэверс.

— В конце концов, но он очень настаивал на своем. Как-то Кэролин пришла ко мне после того, как они из-за этого поссорились. Она сказала, что Тед не понимает, что она не очень-то волнуется из-за того, женится он на Дафне или нет.

— Он так и не перестал настаивать на разводе?

— Не знаю, по-моему, перестал, — ответила Люэлла. — У него не было выбора. Кроме того вечера, Кэролин никогда не затрагивала этой темы. Даже не знаю, почему он сначала так уперся.

Малтрэверс задумался, отчего лицо у него вытянулось.

— Может быть, он хочет сделать из Дафны честную женщину, что в наше время может рассматриваться как новация. Ее отец вряд ли страдает пережитками викторианской эпохи, и перспектива быть изгнанной из дома и лишенной наследства, за то, что она живет во грехе, ей не грозит, не так ли?

— Ее родители умерли, — сказала Люэлла. — Кэролин слышала об этом от Теда. Они погибли в автомобильной катастрофе, когда Дафне было четырнадцать лет. Подробностей я не помню, но она, кажется, жила с родственниками в Дорсете, окончила университет, а потом переехала в Лондон.

— Тогда я не вижу никакой срочности в том, чтобы она стала следующей миссис Оуэн, — заключил Малтрэверс. — Жаль. Иначе у Теда была бы причина ее убить.

Люэлла тонко улыбнулась.

— Прежде, чем что-нибудь сделать, Тед задает себе два вопроса: каков фактор риска и что я с этого буду иметь? Если ответ обнадеживающий, он может рискнуть. Но убить Кэролин? Только потому, что она не дает развод? Ни в коем случае.

— Это было не серьезное предположение, — признал Малтрэверс. — Но раз уж мы ведем мозговую атаку, какие можно еще выдвинуть версии?… Может быть, обиженный любовник… или ревнивая жена?

— Ничего такого не было, — заверила Люэлла. — Кэролин в свое время поваляла дурака достаточно и была слишком умна, чтобы приняться за то же снова. У нее было издательство, она немного занималась благотворительной деятельностью — при церкви, у нее были друзья. Она была в той стадии, когда охотнее ложишься в постель с хорошей книжкой.

— Тогда взглянем правде в глаза, Люэлла, — сказал Малтрэверс. — Вы не можете представить себе кого-нибудь, заинтересованного в смерти Кэролин. А если бы я случайно не узнал о вас и мы бы не поговорили о Барри Кершоу как раз перед ее смертью, вам бы пришло в голову то же самое?

Люэлла вздохнула, соглашаясь с ним.

— Пожалуй, нет. Спасибо, что побеседовали со мной. Просто я так долго знала Кэролин, и она была так мне дорога… — Она заморгала и отвернулась, при этом голос ее задрожал. Тэсс поднялась и обняла ее за плечи.

— Это совсем на вас не похоже. Где та леди, которая до смерти пугает каждого, кто войдет в «Силлабаб»?

— Вы тоже купились на этот трюк? — изумилась Люэлла. — Это профессиональный прием, который привлекает покупателей. — Она подняла на Тэсс покрасневшие глаза. — Я совсем другая — пла́чу из-за каждого дурацкого пустяка.

— Никогда бы не подумала, — сказала Тэсс. — Не берите в голову. Вам надо выплакаться. У меня все готово. Можно садиться ужинать, как только захотите.

Малтрэверс вышел в гостиную — во-первых, чтобы на минуту оставить дам одних, во-вторых, потому, что чувствовал сильное беспокойство, сознавая, в какой степени на него подействовало настроение Люэллы. Он почувствовал, что был привязан к Кэролин больше, чем ожидал. Может быть, Люэлла была права, предполагая, что ее убили. У нее не было никаких разумных доводов, ничего, на чем можно бы построить подозрения. Незадолго до этого они разговаривали о Барри Кершоу, но, безусловно, это было совпадение, и… На столе у него лежал магнитофон, с записью его интервью с Дженни Хилтон. Она солгала, что не знала Барри Кершоу, по неизвестным причинам. Какие тайны двадцатилетней давности заслоняла ее ложь? В какой степени Кэролин была замешана в эту историю? Она наверняка не покончила с собой, следовательно… Это действительно был несчастный случай? Потому что если нет, то…

— Я стал из-за вас думать… — начал он, когда они садились за стол. — Когда сегодня утром я спросил Дженни Хилтон о Барри Кершоу, она немедленно сказала, что не помнит его. Что вы на это скажете?

— Не помнит? Это… смешно. Это просто глупо. С тем же успехом она может забыть, как ее зовут. Вы пытались прижать ее к стенке?

— Нет, именно потому, что она поступила глупо. Я хотел все обдумать.

— И к какому выводу вы пришли?

— Пока ни к какому. Единственно, в чем я убежден, она почти наверняка поняла, что я знаю, что она лжет. Не знаю, насколько это важно, но теперь, когда Кэролин нет в живых… — Он в недоумении пожал плечами.

— Вы упрекнули меня в потере здравого смысла, — напомнила ему Люэлла.

— Это, должно быть, заразно. Давайте скажем себе, что не помешает попытаться разобраться в происшедшем. Я должен сдать материал о Дженни Хилтон через несколько дней. Я разыщу репортера отдела криминальной хроники и попытаюсь вытянуть из него дополнительную информацию о мнении полиции по этому делу.

— Значит, вы тоже думаете, что тут что-то может быть не так?

— Понятия не имею. Но если что-нибудь обнаружится, мы встретимся с вами снова. Мы с Кэролин не были друзьями, но нам всегда было приятно встречаться с ней. Мне не нравится, что кто-то мог ее убить. Это почти невероятно. Но Дженни Хилтон солгала мне о Барри Кершоу, и пока я не узнаю, почему, вопрос для меня остается открытым.

— Спасибо, — улыбнулась ему Люэлла. — Приятно, когда от тебя не отмахиваются, как от сумасшедшей. Кстати, как себя чувствует Дженни? Если не считать ее памяти?

— Очень хорошо, и поговорить с ней — одно удовольствие.

— Расскажи Люэлле историю своей юности, — ехидно предложила Тэсс. — Она знала Дженни Хилтон, когда ты довольствовался только фантазиями.

Малтрэверс засмеялся над недоумением Люэллы.

— Это достаточно трудно, но хорошо… Когда мне было лет семнадцать…

Когда Рассел позвонил из Эксетера, она уже выпила свое первое за этот день виски и настроение у нее стало получше, она даже пошутила, что пытается почувствовать тот вкус к алкоголю, который испытывала в шестидесятые годы. Он снял квартиру с тремя другими студентами, он познакомился с девушкой по имени Ванесса. (Она тебе понравится! Я ее привезу на летние каникулы.) Да, отец прислал письмо, у него все хорошо и ему ничего не нужно. Ради бога, не суетись. Заметка в «Кроникл»? Когда? Нет, конечно, это не будет ему неприятно. Извини, дорогая, но почти никто из моих друзей никогда о тебе не слышал. Да, я занимаюсь. Мама, ты становишься занудой, домохозяйкой средних лет, придерживающейся всех условностей. Скоро ты будешь показывать гостям свои фотографии на отдыхе. Ладно, мне пора. Ванесса ведет меня в один паб с хорошим джазом. Что — что? Я всегда берегу себя. Пока.

Она налила себе четвертую порцию, это было ошибкой, так как алкоголь подействовал на нее удручающе, запутал ее мысли. Разговор с Расселом кончился, и она осталась наедине со своими опасениями. Возвращение в Лондон не помогло. Она вернулась в совсем другой город. Старые друзья обрадовались ей, но они могут предложить ей только фрагменты ностальгических воспоминаний. Она не могла представить себя поющей с «Пет шоп бойз»; неопределенное предложение сыграть миссис Дарлинг в новой версии «Питера Пэна» заставило ее впервые почувствовать себя древней старухой. Надежда вернуться была безумием. Ей следовало бы возвратиться в Сан-Франциско, к Вернону, до сих пор пишущему ей письма, полные надежды… Нет, не то. Ее сверлила мысль о Барри Кершоу и Малтрэверсе. Что ему известно? Если он упомянет о Барри в своем материале, как убедить его изъять этот кусок, чтобы не вызвать у него дополнительных подозрений? Потому что она знала, что он ее подозревает, как бы ловко он ни притворялся, что этот вопрос мало его интересует. Это был идиотизм. Из всего, что случалось в ее жизни, из всего этого крутящегося калейдоскопа славы, блеска, волнений Барри Кершоу и его смерть были самым пронзительным воспоминанием. Забыть Барри? Это было бы чудесно.

VII

То, что все умирают, это факт. Но полиция немедленно начинает подозревать худшее и заводит дело на каждый труп только в детективах. В Великобритании убийство — весьма редкое преступление. И расследование начинают только, если налицо какие-нибудь необычные факторы. В лондонском метро по естественным причинам, в результате самоубийств и несчастных случаев, ежегодно погибает от девяноста до ста человек, и одной из несчастных была Кэролин Оуэн. Когда на мертвом теле — ножевые ранения, это безусловно — предмет дознания. В противном случае предполагают нечто некриминальное.

Естественные причины, под которыми подразумевают обширный инфаркт миокарда, фатальный для жертвы еще до того, как она оказалась под поездом, — исключались. По данным патологоанатомического отчета, у нее было отличное состояние здоровья. В ее организме не обнаружили наркотиков, на теле — необычных ран или еще чего-нибудь подозрительного. Даже до того, как друзья Кэролин дружно запротестовали против версии самоубийства, полиция и сама признала его возможность сомнительной. Тот, кто хочет лишить себя жизни при помощи поезда лондонского метро, предпочитает дневное время, когда в метро свободно, и ждет поезда перед входом в туннель, чтобы использовать преимущество максимальной скорости. Середина платформы в час пик — не тот вариант.

Таким образом, налицо был несчастный случай, если бы… Если бы не одна маленькая деталь, замеченная инспектором. По словам Теда Оуэна, у них с бывшей женой не было серьезных разногласий из-за ее отказа участвовать в процедуре развода. Но некоторые друзья Кэролин утверждали, что она была очень обеспокоена этой проблемой, хотя и не вдавалась в детали; у них создалось впечатление, что имела место крупная ссора. Инспектор принялся проверять материалы, относящиеся к происшествию.

Изучив содержимое сумочки Кэролин, полицейские вначале направились в контору «Скимитер Пресс», но она была закрыта. Потом они наведались в ее квартиру в Холланд Парк, поговорили с соседями, и вошли внутрь, воспользовавшись ее ключом. По ее записной книжке они вышли на «Оуэн Грэхам Меткалф», где сотрудник, засидевшийся допоздна, ответил, что Тед Оуэн ушел с работы около семи и собирался встретиться со своей девушкой в «Гроучо». Персонал клуба подтвердил, что он обедал там с Дафной Джилли, а куда они пошли потом, неизвестно. Из списка постоянных членов клуба они узнали домашний адрес Теда Оуэна и, наконец, оказались перед особняком эпохи короля Георга, который стоил не менее семисот пятидесяти тысяч фунтов стерлингов. Там они стали ждать его возвращения.

Инспектор быстро пробежал глазами показания Оуэна. Расстались друзьями… Не виделись с женой шесть недель… До сих пор в хороших отношениях. Не было финансовых претензий или споров из-за дома, в котором они жили вместе. Назвал имена друзей, которые встречались с ней позднее… вот он. Обсуждали развод месяца три назад. На основании раздельного проживания продолжительностью два года, но для этого требовалось согласие Кэролин. Она отказалась, и он смирился. На более конкретный вопрос показал, что отказ Кэролин не составлял для него серьезной проблемы. Указал, что через три года он смог бы развестись и без согласия жены. Они с Джилли были готовы подождать еще три года, а потом пожениться. Почему бы нет?

Но… инспектор просмотрел два других заявления. Одно — Люэллы Синклер, второе — другой женщины. Обе утверждали, что она была очень рассержена его настойчивостью. Не так уж много, но есть смысл за это зацепиться. Безусловно, не помешает выяснить, где находились Тед Оуэн и Дафна Джилли в момент смерти Кэролин на Центральной линии.

В вестибюле «Оуэн Грэхэм Меткалф», куда вели массивные двери темного стекла, царила атмосфера хорошего вкуса, солидности и богатства. Успешные рекламные кампании, заставлявшие публику покупать различные товары — от замороженных полуфабрикатов до шикарных автомобилей, от шоколадных конфет до одноразовых полотенец, от страховых полисов до косметических кремов, ни один из ингредиентов которых не был добыт из организма бедных животных, принесли сюда благородный серо-розовый декор, роскошные алые кожаные кресла, скрытые светильники и стойку администратора при входе. Сержант Джон Дойл, который как по службе, так и в частной жизни был только потребителем продукции, создаваемой обладателями авторских прав, сценаристами, директорами, художниками и режиссерами рекламных роликов, отметил про себя, что броские плакаты и завлекательные тексты приносят доход побольше, чем он мог предположить. Бесконечный ковер цвета промытой клубники, в котором утопали его башмаки, стоил зарплаты сотрудника полиции за год.

Его встретили приветливой улыбкой. Судя по тому, как улыбалась ему девушка за столом, он был самой важной особой в ее жизни. Встреча с мистером Оуэном? Ваше имя, пожалуйста. Из какой вы компании? А, сержант Дойл. Я понимаю. Пожалуйста, присядьте, я доложу, что вы пришли. Присев в приемной, сержант живо представил себе, что высокопоставленным клиентам Оуэна он показался бы назойливым полицейским, из тех, что стреноживают колеса «поршам», запаркованным перед барами. Его пригласили через несколько минут (время ожидания было тщательно рассчитано), барышня, чьим идеалом, судя по виду, была Мадонна, провела его в кабинет Теда Оуэна. Кабинет был обставлен в стиле Квин Элизабет и наполнен предметами, которые всегда должны быть под рукой у бизнесмена: на столе из матированного черного дерева — белый телефон, по которому можно говорить не поднимая трубки, большой бювар с фирменной логограммой на золотом фоне обложки с девственно-зеленой промокательной бумагой и без единого листка писчей. На серебристых стенах дипломы конкурсов рекламы и подписанные фотографии звезд шоу-бизнеса, сотрудничавших с ОГМ. С первого взгляда на Теда Оуэна Дойл заметил элегантный черный галстук от Пьера Кардена на шее и доброжелательную обеспокоенность и желание помочь — на лице.

— Доброе утро, сержант, — указывая на стул, представляющий собой комбинацию стальных трубок и кожи, Оуэн улыбнулся, но не встал. — Садитесь, пожалуйста. Не знаю, в чем может заключаться моя помощь сверх того заявления, которое я уже сделал, но все, что могу… — Эта фраза осталась незаконченной.

— Вы понимаете, что мы должны проверить все, сэр, — заметил Дойл и получил в ответ благодарный взгляд. — Это касается вашего развода. Вы сказали, что отказ Кэролин не испортил ваших отношений.

— Совершенно верно, — голос Оуэна был таким же невозмутимым, как и его лицо.

— А другие утверждают, что ваша настойчивость в этом вопросе очень ее расстроила.

— Я не отвечаю за то, что кто-то утверждает, — возразил Оуэн. — Люди повторяют то, что сказала им моя жена. Мы обсуждали этот вопрос два, максимум три раза и пришли к заключению, что отнесемся к нашим разногласиям абсолютно цивилизованно. Вот и все. Я это уже сказал в своем заявлении.

— Да, сэр, — Дойл помедлил. — Где вы находились в момент смерти вашей жены?

— А почему вы спрашиваете? — в атмосфере разговора возникла легкая, но ощутимая прохлада.

— Просто мне хотелось бы знать, сэр.

— Вы хотите сказать, что я ее убил?

— Я ничего не хочу сказать. Я всего-навсего спрашиваю, где вы находились.

— Хорошо, — сказал Оуэн голосом человека, приготовившегося быть откровенным с налоговым инспектором. — Я понимаю, что вы на службе, и, честно говоря, предполагал, что такой вопрос может всплыть. С пяти часов и до нескольких минут восьмого я был в конференц-зале вместе с парой моих коллег и тремя представителями крупного банка. Мы пели, извините, это жаргон, мы показывали им наработки в надежде получить заказ на рекламную компанию. Чтобы избавить вас от неприятных вопросов, сержант… Никто из нас не покидал это помещение. — Он продолжал: — Тот факт, что наша контора находится в нескольких минутах ходьбы от Тотнэм Корт Роуд, очевиден. Я был здесь. Я могу дать вам имена людей, которые были со мной, на случай, если вы захотите это перепроверить. Я, разумеется, не убивал свою жену… И, как оказалось, могу это доказать.

Дойл хотел задать еще вопрос, но Оуэн опередил его.

— А теперь вы, конечно, хотите спросить о мисс Джилли. Я сейчас живу вместе с этой дамой. Сейчас я ее позову. — Он поднял трубку и быстро нажал три кнопки. — Дафна? Пришел сержант полиции. Он сейчас у меня. Зайди, пожалуйста.

Оуэн положил трубку и сомкнул руки под подбородком. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом он снова заговорил.

— Мы с Джилли понимали, как вы будете рассуждать и обсудили все заранее. Однако, к сожалению, ее алиби мы не можем представить столь же безукоризненно… А вот и она. Она скажет все сама.

Дойл обернулся, когда дверь открылась и вошла брюнетка, выглядящая моложе, чем он ожидал. Она была одета в дымчато-черный облегающий костюм, черные колготки, туфли на высоких каблуках. На шее — массивное золотое ожерелье из цепочек и подвесков. Улыбка сделала бы ее лицо хорошеньким, но сейчас она была очень серьезна, со строгостью во взгляде серо-зеленых глаз. Ярко-алые губы сжаты в тонкую полоску.

— Сержант Оуэн интересуется, где ты была, когда умерла Кэролин, — сказал Оуэн. — Это мог объяснить и я, но лучше, чтобы ты это сделала сама.

Дафна Джилли, усевшаяся рядом с Дойлом, не показала никаких признаков беспокойства. Он спросил себя, репетировала ли она разговор с ним, перед его приходом, или готовилась заблаговременно — до происшествия в метро…

— Насколько я понимаю, критичное время — приблизительно без двадцати шесть. — Она смотрела на него в упор. — Я с удовольствием бы точно сказала, где я была, но не могу. Я ушла отсюда минут пятнадцать шестого, походила по Оксфорд Стрит, рассматривая витрины магазинов, а потом пошла в «Гроучо», куда Тед должен был прийти после окончания переговоров.

— Во сколько вы прибыли в клуб? — спросил Дойл.

— Если бы знать. — Дафна произнесла эти слова с легким нажимом. — Может быть, это запомнил кто-нибудь из посетителей или одна из девушек-администраторов. Я же могу сказать, только что было около шести.

— Что указывает на то, что ее не могло быть на Тотнэм Корт Роуд без двадцати шесть, — вставил Оуэн. — Давайте заканчивать сержант, мы занятые люди. Подведем итог. Дафна не убивала мою жену, но не может это доказать. Мы дадим вам ее фотографию, может быть, кто-нибудь из продавцов вспомнит, что видел ее, и сможет указать во сколько это было. Возможно, поможет кто-нибудь в «Гроучо». Не уверен. Но я знаю две вещи. — Он наклонился к столу и стал загибать пальцы. — Во-первых, если бы мы с Дафной собирались убить мою жену, мы бы постарались обеспечить себе абсолютное алиби. У меня оно оказалось, но совершенно случайно. У Дафны его нет. Следовательно, мы либо весьма глупы, либо невиновны. Во-вторых, зачем бы нам убивать Кэролин? Между нами не было враждебности, и если я так скоро вновь приступил к работе, это отнюдь не значит, что я не расстроен. Мы, конечно, разошлись, но в течение нескольких лет наш брак был счастливым. Я сожалею о ее смерти, и у меня не было причин желать. И я ее не убивал. И Дафна тоже…

— Я бы хотела добавить, — вмешалась Дафна. — Пока Тед не затронул этого вопроса, мне и в голову не приходило, что нас могут подозревать, но когда он убедил меня в такой возможности, я стала придумывать, как можно доказать мою невиновность. Но я не принимала предосторожностей и не обеспечивала себе свидетелей, которые запоминали бы мои перемещения на случай, если полиция меня об этом потом спросит. Люди так не поступают.

— Вы были знакомы с миссис Оуэн? — спросил Дойл.

— Мы никогда не встречались, хотя как-то раз на Сент Мартин Лейн Тед мне ее издали показал. Не думаю, чтобы она нас заметила. Она была не одна.

Дойл поколебался. Инспектор, который его посылал сюда, сказал, что это ход наудачу и настаивать не надо. Оуэн открыл ящик письменного стола.

— Фотография Дафны. — Он протянул ее вместе с листком из ОГМ-овского блокнота. — Может быть, удастся найти кого-нибудь, кто ее запомнил. Вот список магазинов, в которые она заходила.

— Спасибо, — Дойл убрал фотографию. — Вы предусмотрели абсолютно все, сэр.

Оуэн пожал плечами.

— Просто здравый смысл, сержант. Ничего подозрительного. Просчитывать возможности — моя работа, — даже при их малой вероятности. Что-нибудь еще?

Больше Дойлу спросить было нечего, и его проводили в приемную. Оуэн и Дафна Джилли наблюдали из окна. Перед выходом сержант просмотрел список магазинов, а потом двинулся в направлении Оксфорд Стрит.

— Вышел на тропу — по твоим следам. Хорошо бы ему кого-нибудь найти, — заметил он.

— На это нельзя рассчитывать, — сказала она. — С тем же успехом поиски могут натолкнуть его на какую-нибудь новую версию.

Дойл прибыл в участок через два часа. Одному из продавцов лицо показалось знакомым, но он сомневался, была ли Джилли в магазине именно в тот вечер, когда погибла Кэролин Оуэн. Девушки в «Гроучо» вспомнили, что Джилли пришла в клуб… без нескольких минут шесть? Посетители при входе расписываются в книге у администратора, но не проставляют время. Когда пришел Фрэнк Мьюр? Нет, это было раньше. Или, наоборот, позднее? Может быть, в шесть? …извините, сэр.

Инспектор подошел к вопросу философски.

— Если бы у обоих было железное алиби, это выглядело бы подозрительней, — заметил он. — Оуэн не из тех людей, которые решаются на убийство без очень веских причин. И это единственное, что я могу сказать определенно. Пусть коронер разбирается.

Что коронер и сделал. Он выслушал сообщение о том, что у Кэролин не было суицидальных намерений и что полиция не обнаружила ничего подозрительного. Все признаки несчастного случая были налицо, но никто не пришел с признанием, что очень сильно напирал в толпе на платформе, стараясь втиснуться в вагон. Дело закрыли. Убийство? Забудьте. Такие предположения — для детективов.

Винсент Малчерн, один из талантливейших писателей, когда-либо сотрудничавших в «Дейли мейл», сказал, что единственный акт, в котором оргазм наступает с самого начала, — это работа журналиста над материалом. Малтрэверс перекраивал вступление к интервью не менее получаса. В результате крючок, на который должен быть подцеплен читатель, получился такой:

До смешного молодые Битлс широко улыбаются с фотографии в серебряной рамке с надписью «Мы любим тебя, Дженни, йе-йе-йе-йе!» рукой Джона Леннона над подписями всех четырех. Больше ничего в комнате не напоминает о том, что сорокачетырехлетняя Дженни Хилтон, сын которой учится в Эксетерском университете, в прошлом — актриса, поп-исполнительница и звезда шоу-бизнеса. Я рассматриваю фотографию, а Дженни Хилтон грустно улыбается:

— Она говорит мне, какая я стала старая. Боже мой, Ринго уже дедушка!

Дальше все пошло, как по маслу, и инстинкт, выработавшийся за годы работы в журналистике, остановил его в пределах пятидесяти слов до отведенных на интервью двух тысяч.

Почему она исчезла, отказавшись от такой карьеры? Как бы деликатно ни был сформулирован мой вопрос, его встречает мгновенно возведенная баррикада, надежно защищающая ее частную жизнь. Часть Дженни Хилтон никогда не была и не станет достоянием общественности. Она возвращается осторожно, не принимая чужих условий.

Последний абзац переписывался столько же, сколько и первый, прежде чем он удовлетворил Малтрэверса. Он предельно близко передавал впечатления Малтрэверса, но в целом в интервью отразились и моменты, где инициатива оказывалась за Дженни, а намерения Малтрэверса отходили на второй план, так что информация подавалась так, как хотела она. Они, не сговариваясь, повели игру, отмечая свои маленькие победы и поражения. Но за завтраком, когда она опустила забрала, и он неожиданно спросил ее о Барри Кершоу, вопрос застал ее врасплох и она так неловко солгала. Сейчас он постарался спрятать в текст наживку — мимолетное упоминание Кершоу, ничего определенного, только неоспоримые факты, касающиеся его смерти и ее присутствия на дознании. Майк Фрейзер заверил его, что она сможет изменить текст только при условии, что информация в нем не соответствует фактам. Малтрэверс предчувствовал, что она будет противиться любому упоминанию о Кершоу. Если она захочет его изъять, ей придется объяснить причины, но едва ли что-нибудь откроет. Это очевидно. Любой ее вопрос будет означать, что это происшествие двадцатилетней давности по-прежнему важно для нее. И что она о нем помнит.

VIII

Благодаря причуде генетики, Тэрри Кершоу оказался наделенным уровнем интеллекта, недосягаемым для его родственников. Барри был уличный плут, под стать своей хитрой и проницательной матери. Отец мог заранее высчитать любую комбинацию в дартс быстрее всякого компьютера, но это была его единственная способность, он едва умел написать без ошибок собственное имя. Как кукушонок в ласточкином гнезде, Тэрри обнаружил свою чужеродность в этой семейке, замеченную и развитую его учителем, который, почувствовав в нем скрытые возможности, привил ему понятия, не свойственные его домашним. Когда Барри умер, ему исполнилось пятнадцать лет, и мать стала стараться подавить его, поначалу внушая ему свое отчаяние, а потом убеждая его, что он обязан отомстить за Барри. Приблизительно в то же время учитель ушел из школы, и пагубное влияние Маурин Кершоу на сына оказалось без морального противовеса. У нее оставался только он. Она никогда ему не мешала, и надеялась, что он будет не менее удачливым, чем Барри, но от нее постоянно исходил эмоциональный шантаж, сбивающий его с толку и загоняющий в угол.

За те десять лет, которые они прожили вместе, горечь матери переросла в общее злобное отношение к миру, ставшее доминантой всего ее существования. Тэрри сознавал, что не очень любил своего старшего брата, и чувствовал уколы вины в том, что своим деформированным сознанием он воспринимал как предательство по отношению к матери. Дома в обществе с Маурин Тэрри был обыкновенным истэндским сыном, послушным и заботливым; в городе у него была торговля автомобилями, он вел иную жизнь, становясь тоньше и искушеннее, и она стала для него убежищем. По вечерам он посещал лекции по риторике, которые представлял матери как бизнес-курс. Он стремился обрести речь, которой говорили в другом мире. Из-за постоянного обмана в его душе образовался надлом; он сознавал, что не может одновременно полностью принадлежать и к тому, и к другому миру, и ему надо выбрать один из них для реальной жизни, а другой для притворства. Когда он определился, Маурин Кершоу стала доставаться имитация, которую он выдавал за реальность.

Он познакомился со Стэфани, когда компания, принадлежащая ее отцу, приобрела у него три прибыльных демонстрационных зала. Первоначальные переговоры проходили у Бернарда Дриффилда в доме. Тэрри Кершоу почувствовал себя здесь, на Бишопс Авеню в фешенебельном Хэмпстеде свободнее, чем на родной Этрурия Стрит, и это как бы промерило расстояние, которое он преодолел по пути из одного мира в другой. После его ухода Дриффилд сказал жене и дочке, что этот молодой человек двадцати с небольшим лет на редкость успешно развивает бизнес и он, вместе с его залами, будет явно выгодным приобретением для «Инсигниа Моторз». Позднее Тэрри Кершоу вошел в правление как директор по национальным продажам. Стэфани Дриффилд, заинтригованная человеком, которому удалось достигнуть ее положения с нулевого стартового уровня, стала втягивать Тэрри в свою светскую жизнь и хладнокровно решила выйти за него замуж. Положение дочери председателя правления полностью удовлетворяло ее снобизм; став женой человека, который почти наверняка будет преемником отца, она обретала гарантии на будущее. Тэрри льстил ее интерес и привлекала ее чувственная красота; ему не удалось распознать мотивы ее внимания. А когда он осознал, что она дрянь, было слишком поздно. И он стал разрываться между двумя властными женщинами.

Стэфани и Маурин раскусили друг друга с первой встречи. Взаимное презрение, приглушенное с одной стороны и яростное с другой, клокотало за внешней терпимостью в их отношениях. Несколько лет Тэрри постоянно и безуспешно пытался выступать в их баталиях в роли миротворца и наконец сдался в битве при Хайгейтском доме. Его предположение, что дом достаточно велик, чтобы его мать жила вместе с ними, вызвало сражение, в котором Стэфани решительно использовала все виды оружия из своего чрезвычайно разнообразного арсенала. Перемирие, достигнутое не сразу и с трудом, было основано на очевидном отступлении Маурин, которая однако не прекращала своей линии во взаимоотношениях с сыном, как потерпевший поражение генерал, ведущий повстанческое движение в горах. Каждую неделю он навещал ее, игнорируя едкие замечания Стэфани — «Опять навещаем нашу мамочку?» — и Маурин продолжала капельные инъекции ненависти к предполагаемому убийце Барри, — во-первых, из-за того, что все еще хотела отомстить, но еще и потому, что ненависть была в ее глазах связующим звеном между ней и сыном. Он никогда ей не противоречил, не возражал, слушая бессмысленные проповеди ненависти, сознавая, что эта страсть — единственное, что у нее осталось в жизни. И вообще это было неважно, не подлежало реализации. Вдруг как-то утром Маурин позвонила ему в контору.

— Тэрри! — прокричала она в волнении. — Она вернулась в Лондон!

— Кто, мамуля?

— Дженни Хилтон, кто же еще?

Он на момент опешил, а потом почувствовал отвращение. Ему вспомнился день кремации Барри, когда мать напугала его сначала яростным холодом своего горя, а потом всепроникающим жаром злобы. Не в силах ее остановить, он почувствовал, что ее животная злость переливается в нем через край. Сколько бы лет ни прошло, как бы он ни старался отогнать все это от себя, он не мог полностью залечить раны, оставшиеся от той ночи, и почувствовал, что они снова начинают кровоточить.

— Дженни Хилтон? — переспросил Тэрри, захваченный потоком эмоций. — Откуда ты знаешь?

— Написали в «Дейли Экспресс». Вчера вечером она была в театре. — В трубке послышался вздох удовлетворения. — Наконец-то.

— Слушай, я не один, — поспешно солгал он. — Я к тебе сегодня заеду. — Он на секунду опустил трубку на стол, потом снова приблизил ее и сказал: — Оставайся дома, ничего не предпринимай!

Он повесил трубку и стал разглядывать сомнительный счет у себя на столе, — цифры были не разборчивее иероглифов, — достал из ящика стола таблетки, прописанные ему от стресса, и выпил сразу две. Затем он вышел в приемную, где лежали газеты для посетителей. Вернувшись в кабинет, он прочел коротенькую заметку в «Экспресс» и стал рассматривать Дженни, как если бы она была какой-нибудь сказочной злодейкой, в существование которой он никогда не верил. Когда шок от звонка Маурин стал проходить, он оценил всю неразумность ее поведения. Помимо того, что отмщение за смерть Барри через двадцать лет было патологией, не было никаких доказательств виновности Дженни Хилтон. Заключения Майрин Кершоу зиждились только на факте ее загадочного внезапного бегства, необъяснимого ни для кого, кроме нее самой.

— Она сбежала, чтобы ее не нашли, — шипела Маурин, читая сообщения в газетах. — Наверняка в квартире у Барри в ту ночь была она, и она разговаривала по телефону, когда позвонил репортер.

Все его осторожные возражения с негодованием отвергались. Как можно отказаться от славы, обожания, а тем более, денег, не имея на то особых причин? Она врала на дознании больше всех, а потом испугалась, что кто-нибудь придет и расскажет правду, слиняла и спряталась. Неделями Маурин читала газеты от корки до корки, и противоречивость предположений о местонахождении Дженни приводила ее в отчаяние. И сейчас он оценил силу маниакальной одержимости матери, которую он раньше старался не замечать — до сих пор она набрасывалась на утренние газеты по той же причине. Из-за сына, который умер в 1968 году.

Тэрри Кершоу отложил газету и повернулся на своем директорском стуле, переводя взгляд с плоского козырька демонстрационного зала у себя под окном на Норд Секьюла Роуд, запруженную транспортом. У кого-нибудь из водителей этих машин есть жена, которая его едва терпит, и сумасшедшая мать?

Закончив читать материал, присланный Малтрэверсом, Дженни Хилтон сняла свои очки для чтения — из тщеславия, над которым она сама же смеялась, она скрывала их необходимость. Так многое в тексте ей понравилось, его блестящее владение словами, точные емкие определения, острые наблюдения. Но был один абзац, который показался бы невинным обычному читателю, но таил в себе опасность. Ей не верилось, что он включил эту информацию в материал просто потому, что где-то наткнулся на нее. Мимолетные слова, брошенные за завтраком, показали ей, в каком направлении идут его мысли. Как убедить его удалить эти строки, чтобы не усилить его подозрений? Она повнимательнее перечитала текст, отпечатанный на компьютере, сделала несколько замечаний на полях, потом нашла бумажку с телефоном Малтрэверса.

— Гус Малтрэверс? Это Дженни Хилтон. Как поживаете?

— Прекрасно. Рад вас слышать, — он взял ручку и написал в блокноте ее имя. Он хотел записать этот разговор. — Вы получили материал от «Кроникл»?

— Да, по этому поводу я и звоню.

— Какие-нибудь проблемы? — мягко спросил он.

— Всего пара второстепенных деталей… — Последовала пауза, — она снова надела очки, — я выросла не в Париже. Я там только родилась, потому что мой отец работал в посольстве Великобритании, но мы через год вернулись в Англию. Я провела детство в Хертфордшире.

— Я записал. Что-нибудь еще?

— Я забыла про то, что у моего сына завтра — день рождения, следовательно, ему девятнадцать лет, а не восемнадцать. Лучше исправьте.

— Конечно. — Малтрэверс ждал, какие еще будут мелкие поправки, прежде чем она скажет то, что, как он был уверен, являлось подлинным мотивом этого звонка. Он сделал стенографический значок «изменение тона», когда услышал ее следующую фразу.

— А почему вы включили абзац о Барри Кершоу?

«Я не собираюсь вам это объяснять», — подумал он, парируя ее вопрос.

— Что-нибудь не так? Я уверен, что мы говорили о нем.

— Да, но это было позднее, за завтраком. Во время интервью мы этого не касались.

— Я перепутал, — солгал Малтрэверс. — Я наткнулся на него, когда готовился.

— Вы сказали другое, — резко возразила она. — Вы сказали, что его упомянула некая Люэлла… фамилию я забыла.

— Люэлла Синклер. Теперь, когда вы это напомнили, я понял, что ошибся, я и раньше о нем знал. — Она пыталась что-то добавить, но он намеренно не давал ей вставить ни слова. — Так что же здесь неправильно? Подождите, я возьму свой экземпляр. Где-то в конце… а, вот. «Дженни Хилтон исчезла через несколько недель после того, как дала свидетельские показания на дознании по поводу смерти менеджера шоу-бизнеса Барри Кершоу. Предпринимались попытки соединить эти два события, но не нашлось ничего, что указывало бы на связь между ними. Попытки газет превратить совпадение в скандал основаны скорее на фантазии, чем на реальности». Все верно, не так ли?

— Но, по-моему, это здесь совсем ни при чем. Совершенно не к месту. Я хотела бы, чтобы вы это изъяли.

Она настроилась на спор. Она согласилась с «Кроникл», что вправе будет исправить только фактические ошибки, а не информацию и не комментарии Малтрэверса. Но лучше, настаивая на изъятии абзаца, вызвать подозрения у Малтрэверса, чем воспоминания у публики, если он будет напечатан. Она хотела, чтобы инцидент с Барри был похоронен навсегда.

— Нет проблем, — неожиданно согласился он. — Я скажу, чтобы его убрали.

— А они согласятся? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Почему бы нет? Данные о происшедшем двадцать лет назад не имеют особого значения. Никто не смог доказать связи Кершоу с вашим исчезновением, и ничего не указывает на то, что она существует. Я наткнулся на эти сведения, готовя материал, но если бы знал, что это вас огорчит, не стал бы включать его в готовый текст. Не волнуйтесь.

Она осторожно переспросила.

— И я могу на вас положиться?

— Абсолютно, — заверил он. — Они планируют пустить интервью в субботу, и этого абзаца не будет. Не сомневайтесь!.. Кстати, вы читали про Кэролин Оуэн?

— Что? — вопрос застал ее врасплох. — А, да. Она погибла в метро, правда? Но откуда вам известно, что мы были знакомы?

— Опять от Люэллы. Я ее тоже знал. Вы были близкие подруги?

— Достаточно, но мы потеряли друг друга из виду много лет назад. Это был несчастный случай, правда?

— Так думает полиция… Ну хорошо, извините меня за Кершоу, но мы это решили. Мои приглашения на обед остаются в силе. Тэсс хотела бы с вами познакомиться.

— Хорошо. Только в субботу я поеду в Эксетер к Расселу. Я вернусь в следующую среду.

— Я вам тогда позвоню. Сейчас я свяжусь с редакцией, чтобы выбросили абзац о Кершоу, это моя проблема. Всего хорошего.

Тэсс вошла в комнату, когда Малтрэверс повесил трубку.

— Кто это звонил?

— Прекрасная Хилтон, — ответил он, не поднимая глаз от своих заметок… — Я слегка солгал ей. Но она наговорила мне массу лжи.

— О чем?

— О покойном незабвенном Кершоу. Она лгала удачнее, чем когда я задал ей вопрос за завтраком, но если этот абзац, — он указал на экземпляр интервью, — просто ни при чем, зачем так хлопотать, чтобы он не попал в печать?

Тэсс подошла и прочитала через его плечо.

— А его напечатают?

— Нет, потому что я ей пообещал. Но я знаю, что он был, и что это беспокоило ее.

— Он правда не к месту?

— Должно быть. Я не могу найти никакой связи Дженни Хилтон ни с Кершоу, ни со смертью Кэролин. Но мне бы хотелось получить побольше информации.

— От кого?

— От Люэллы. Сколько времени? Я позвоню ей и приглашу в какой-нибудь паб на ланч. — Он снова взялся за телефон. — Но сначала я позвоню в «Кроникл»… И не только для того, чтобы похоронить призрак Кершоу.

Он позвонил Майку Фрейзеру по прямому телефону, и урегулировал вопрос с Кершоу, просто объяснив, что Дженни Хилтон расстраивается. А потом спросил фамилию их репортера отдела криминальной хроники.

— Мэт Хофман, — ответил Фрейзер. — А тебе зачем?

— Хочу у него попросить кое-какие сведения, не попавшие в печать. Если из этого возникнет какая-нибудь сенсация, я ему ее отдам. Можешь меня с ним соединить?

— Конечно. Кстати, хороший парень. Пишет так, что любой помощник редактора может легко исправить его материал. Надеюсь, ты доверишь нам свою бесценную прозу?

— В отличие от многих других писателей, я очень уважаю труд помощников редакторов, — ответил Малтрэверс. — По крайней мере тех, кто знает, что секрет кромсания материала в том, чтобы не оставалось кровоточащих ран. Такие хорошо воспитывают пишущий народ.

— Я отдам твой текст внештатнику, который сейчас с нами сотрудничает, — сказал Фрейзер. — Он — артист. Подожди, я соединю тебя с Мэтом.

Секундный перерыв — и голос, в котором угадывался американский акцент, объявил:

— Национальные новости.

— Мэт Хофман? Привет. Меня зовут Гус Малтрэверс. Мне дал ваш телефон Майк Фрейзер из отдела культуры. Меня интересует женщина по имени Кэролин Оуэн, погибшая на станции Тотнэм Корт Роуд два дня назад. У вас что-нибудь по ней есть?

— Да, мы, кажется, что-то печатали. Несчастный случай. Ничего интересного.

— Кое-что, может быть, и есть. Если вы мне расскажете то, что знаете, я за это возьмусь и пойду дальше. Все, что я найду, можете получить как эксклюзивный материал. Я ушел из репортерского бизнеса.

— Что вас интересует? — Хофман заинтересовался.

— Не знаю… Но думаю, что-то здесь не так. Вы мне поможете?

— Попытаюсь, — согласился Хофман. — Сейчас у меня нет особой работы. Как с вами связаться? — Малтрэверс продиктовал свой телефон. — О'кей, но мы договорились, что результаты будут мои.

— Глава в прозе и стихотворение, — пообещал Малтрэверс. — Спасибо.

Пока он говорил по телефону, Тэсс читала интервью.

— Ты убедил Люэллу, что смерть Кэролин — несчастный случай и никак не связана с Кершоу, — сказала она, когда Малтрэверс повесил трубку. — Ты правда так думал?

— Тогда да, но когда Дженни Хилтон заглотила наживку, это меня заинтриговало. — Минуту он смотрел в окно, вспоминая все, что знал. — Люэлла уверена, что Кершоу убили и подозревает, что Кэролин также убита. Дженни Хилтон намеренно солгала, что не знала Кершоу, когда я впервые упомянул его имя, и беспокоится, чтобы ничего, касающееся его, не попало в печать. Какая здесь связь?

— Не знаю.

— Я попытаюсь ответить на этот вопрос.

Дафна ледяным взглядом окинула бухгалтера лет на двадцать старше нее, сидящего напротив.

— ОГМ не нужны пассажиры, и я никого не держу, — холодно сказала она. — Вы уволены. Пойдите и найдите фирму, где вас будут держать. Мы пришлем вам причитающиеся деньги. — Открыв папку, она погрузилась в изучение примерной сметы расходов на новую рекламную кампанию, время от времени делая какие-то пометки серебряным карандашиком. Бухгалтер, покрасневший от гнева, перестал для нее существовать.

— Я хочу поговорить с Тедом.

— Он занят. У меня все.

Дафна вернулась к работе, а он стал вспоминать, какой она поступила к ним в агентство. Она сразу же начала игру, которую ни он, ни другие сотрудники вовремя не распознали. Она так старалась угодить и стремилась научиться, постоянно задавала вопросы, мгновенно впитывая их опыт. С ней случались вспышки гнева, но они всегда были направлены против кого-нибудь из равных ей, старшим же по должности она ловко льстила, искушая этих мужчин средних лет — если возникнет необходимость — перспективой своего очень личного внимания. К тому времени, как ее связь с Тедом Оуэном перешла из фазы конфиденциальной детали личной жизни в фазу общепризнанного союза, она прочно утвердилась в агентстве и позволила себе проявить свою истинную сущность — стальную твердость, бешеное честолюбие и безжалостность. Она стала приветливой только с руководителями крупнейших международных компаний с Вест Энда и Мэдисон Авеню, так как люди, помогавшие ей в свое время, были ей уже не нужны, она вовсе не собиралась помогать им.

Случайный луч солнца, пробившись между громадных бетонных коробок соседних зданий, заиграл в бриллианте, обрамленном рубинами, на ее левой руке.

— Так не терпелось? — только секундная остановка карандаша показала, что она заметила его слова. — Тело Кэролин еще не остыло, а ты уже нацепила кольцо.

Он не был слабым человеком — слабаки не удерживаются в рекламном бизнесе, но ее ответ его уничтожил. Вместо взрыва ярости, который порадовал бы его напоследок, — ему вспомнилась принятая у кошек форма боя — безмолвное противостояние, — Джилли ответила с ледяным спокойствием профессионального убийцы, систематически отстреливающего невинных жертв. Не прерывая своего занятия, она нанесла сокрушающий удар.

— Странно, никогда не считала вас глупым. Сейчас вы ушли не просто из ОГМ, а вообще из рекламы. Я лично займусь тем, чтобы ни одно хоть чуть-чуть приличное агентство не приняло вас на работу. У меня есть связи, и я могу это сделать. А сейчас, если вы отсюда не удалитесь в течение шестидесяти секунд, я вызову секьюрити и вас просто вышвырнут. Ваши личные вещи разберет ваша секретарша, и мы их перешлем.

Она произнесла это тоном судьи, выносящего смертный приговор, не оставляющий никаких надежд на милосердие. Он был так потрясен, что на прощанье даже не хлопнул дверью. Дафна Джилли невозмутимо продолжала работу, а закончив, обратилась к Теду по рингу.

— Ушел, — сказала она резко.

— Кровь на стенах осталась?

— Только его. Когда мы встречаемся с его преемником?

— На ланче на Кенсингтон Плейс. Семьдесят пять тысяч и шикарный служебный БМВ сделают свое. Кстати, я устроил медовый месяц. Нью-Йорк, три недели на Барбадосе и «Конкордом» домой. Тебя устроит?

— Устроит, — мурлыкнула Дафна Джилли голосом, выражающим удовлетворение и чувственное предвкушение.

Почему он так легко согласился? Почему не спорил, не защищал то, что сам написал? Что он задумал? Дженни Хилтон металась между взаимоисключающими версиями — он действительно порядочный человек и журналист — и — он почуял сенсацию и, раздувая ноздри, несется по следу. Может быть он только пообещал, а абзац не изымут? Тогда она станет бессильна. Если она как-то сейчас проявит себя, то это ее выдаст, только подтвердив его подозрения… Но что он подозревает? И почему он упомянул Кэролин? Полиция сказала, что это был несчастный случай. Знает ли он, что… Она невидящим взглядом смотрела на поздравительную открытку, которую собиралась послать Расселу, и чувствовала, как в ней разрастается страх.

IX

То ли из-за испарений от многочисленных теплиц в округе, то ли из-за капризов Гольфстрима, делающего прогнозирование погоды в Англии занятием не менее азартным, чем игра на бегах, вдруг наступила удушающая жара. Асфальт в Лондоне раскалился, как наковальня под ударами молота-солнца. Город укутывало толстое озоновое одеяло, неподвижно висящее над улицами и площадями и вбирающее в себя городские пары и дымы. Через окна, открытые для проветривания, (кондиционер в английском доме — не меньшая редкость, чем центральное отопление в юрте) поступал знойный уличный воздух взамен застоявшегося горячего домашнего, и тот, и другой были совершенно не пригодны для дыхания. Глушители нескольких миллионов лондонских автомобилей, многие из которых маялись в городских пробках, источали ядовитые запахи выхлопных газов. Люди и животные задыхались. Некоторое облегчение давали туннели и подземные переходы, но за ним неизбежно следовало возвращение в жаровню. В Сити все еще ходили в темных костюмах и галстуках, — никто не решался бросить вызов традиции, — но одежда, моментально напитавшись потом, деревенела. Движение было, как плавание в горячем источнике, лежание на пляже сулило перспективу испечься заживо, в помещении люди чувствовали себя, как в лесу, когда со всех сторон подступает лесной пожар.

— Жарковато, однако, — заметил Малтрэверс, ставя три спритцера, количество льда в которых встревожило бы капитана «Титаника», на столик на террасе «Чизвик» — паба, где они с Тэсс встречались с Люэллой Синклер. Несмотря на то, что их место было наполовину в тени, деревянные стулья так нагрелись, что на них было страшно садиться; в нескольких ярдах от них воды Темзы парили, как нефть, готовая к самовозгоранию.

— Даже не шути на эту тему, — простонала Тэсс. Она не выносила экстремальных температур. — Я бы предпочла сыграть Жанну д’Арк с настоящим костром в конце.

У Люэллы, сидящей напротив Малтрэверса, от жары потек грим.

— Что случилось? — спросила она.

— Волноваться не из-за чего, — предупредил он, — но надо разобраться.

— Это касается Кэролин?

— Да, — осторожно протянул он, — но начать, по-моему, стоит с Барри Кершоу. Постулируя себе, как вы это делаете, что он убит, давайте попытаемся отгадать, кто это сделал… или устроил.

— Я же вам говорила, это мог быть кто угодно из… бог знает скольких людей, — возразила Люэлла. — Учтите, что его ненавидели все.

— Убийство отделяет от ненависти качественный скачок, — ответил он. — Если бы это было не так, многих редакторов давно бы уже ели черви. Чтобы действительно убить кого-нибудь, кого ненавидишь, нужен какой-то мощный импульс, одного желания чьей-то смерти недостаточно… И у меня есть предположение, у кого был такой импульс. Джек Бакстон.

Он замолчал и отпил из своего бокала, пока впечатление от сказанного улеглось.

— Безусловно, твердых доказательств того, что его искалечили по указке Кершоу, нет, но это чертовски вероятно. И Бакстону это было известно, как никому… Предпринял ли он что-нибудь?

— Но его же не было на вечеринке, — возразила Люэлла.

— Я думаю, ему было противно находиться с Барри на одной планете, не то что в одной комнате, — заметил Малтрэверс. — Но он мог что-то организовать.

— С кем?

— На дознании прозвучало, что поздно ночью в квартире Кершоу находилась неизвестная женщина. — Брови, поблескивающие капельками пота, слегка вздернулись. — Соучастница? Только не говорите мне, что это не приходило вам в голову.

— Долгое время нет, но… да, так говорили, — признала Люэлла. — Но никто не называл имен. Точно никто не знал.

— А неточно? — настаивал Малтрэверс. — Кто был на мушке?

— Откровенно говоря, очень многие. Джека так же любили, как Барри ненавидели.

— Как насчет Кэролин Оуэн и Дженни Хилтон?

— Они упоминались.

Малтрэверс раздраженно отмахнулся от какой-то мелкой твари, жужжащей у него перед лицом; так носиться в такую жару было просто неприлично.

— Давайте тогда сосредоточим внимание на них. В какой степени близки они были с Джеком Бакстоном?

Люэлла выловила из бокала кубик льда и пососала его.

— Джек был очень привлекателен. Многие девушки за ним бегали, но если ты с кем-то переспал, это ничего не значило… Честно говоря, даже не помню, было ли что-нибудь с ним у меня самой… Пожалуй, было. Мы все тогда так жили. Целомудрие определенно было не в моде. Так что надо определить понятие «близки». Кэролин или Дженни, возможно, спали с Джеком, но это мог быть очередной виток карусели, закружившей всех нас. — Она вдруг ухмыльнулась. — И откуда только силы брались?

— Лето, наверное, не было таким жарким, — заметил Малтрэверс. — Но если не говорить о постели, были ли Кэролин или Дженни близки с Джеком?

— Возможно. Джек был гораздо умнее других поп-звезд, и ему часто хотелось поговорить о политике и религии, о серьезных вещах. Кэролин и Дженни были такого же склада, и я тоже, так что наши связи с ним выходили за пределы отношений чисто гедонистского толка. Было ли что-то более глубокое, не знаю.

— Но могло и быть? — Малтрэверс взглянул в упор. — Если бы Джек попросил Кэролин, одну или с Дженни Хилтон, убить Барри, она бы это сделала?

Люэлла в задумчивости перебирала у шеи коротенькую золотую цепочку.

— Мне бы не хотелось так думать, — наконец вымолвила она. — Но я вынуждена признать такую возможность. Я уверена, что кто-то это сделал, и не могу выбирать, кто это мог быть, по собственному усмотрению.

— Это смелый вывод, Люэлла, — спокойно сказала Тэсс. — Извини, не могу пожать тебе руку, слишком жарко.

Люэлла улыбнулась ей, затем вновь обратилась к Малтрэверсу.

— Вы правда подозреваете, что Барри убила Кэролин?

— Это было бы слишком опрометчиво, — предостерег он. — Прежде, чем сделать такие выводы, мы должны побольше узнать о ней и Джеке Бакстоне. Что с ним было дальше?

— Он ушел из шоу-бизнеса и женился на… как ее звали?… Кейт Остин. Она была танцовщица. Некоторое время они оставались в Лондоне, а потом купили пансион в Порлоке, в Сомерсет. Несколько лет назад я у них останавливалась. Где-то у меня есть их рекламный листок.

— Откопайте его и дайте мне адрес. Я уговорю «Кроникл» продолжить серию интервью со звездами шестидесятых годов и поеду туда.

— Дорогой, он вряд ли расскажет как на духу, что организовал убийство Кершоу, — запротестовала Тэсс.

— А я применю более тонкий подход, не начну с порога «Доброе утро, вы убийца?» — Он продолжал тоном утрированной озабоченности: — У тебя мозг размягчился от жары? Надеюсь, нет, потому что я хочу, чтобы ты поехала со мной. Не волнуйся, в поезде будет прохладнее.

Маурин Кершоу, у которой кожа на лице была, как скомканная бумага от крафт-мешка, застыла от только что полученного шока. Она была ошеломлена предательством, как человек, которого подводят при осуществлении заветной мечты. Она сидела, опустив руки на колени, на оливково-зеленую юбку; пальцы, корявые, как корни, были сжаты до побеления. Из соседнего сада доносился, отдаваясь эхом в напряженной тишине комнаты, детский смех. Она в упор смотрела на сына, но тот уставился в пол, разглядывая богатый орнамент на голубом ковровом покрытии. Он не поднял головы, когда она вновь заговорила, горечь сквозила в ее хриплом голосе.

— Ты же обещал. Ты все время обещал. Я тебя больше никогда ни о чем не просила. А теперь отказываешься.

— Говорю тебе, я не могу. — Тэрри Кершоу заметил, что в последние полчаса его тон утратил годами выработанную рафинированность, и он говорил так, как будто никогда не покидал Ист Энда. Это было атрибутом их взаимоотношений, фальшь которых остро чувствовал Тэрри, но Маурин считала их чем-то особенным. — Ради бога, мамуля, я не убийца.

— Не ради какого-то проклятого Бога, — огрызнулась она. — Ради Барри. Ради меня. Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают.

С детства усвоенный рефлекс мгновенно заставил его подчиниться. Он видел перед собой постороннюю женщину, которая когда-то была его матерью, угадывал черты ее некогда веселого лица, сложившиеся в гримасу ядовитой змеи от живучей, разъедающей, подобно раку печени, изнутри, чудовищной злобы. До какой степени она помешана?

— Опять Стэфани, — не отставала она. — Эта стерва с елейным голоском. Снова тебя приручила, да?

— Боже милостивый! — Он измученно вздохнул. Неужели она может предположить, что он рассказывал Стэфани — или кому-нибудь еще — об этом? — Стэфани ничего не знает, кроме того, что Барри умер много лет назад. Мы о нем никогда не разговариваем. — Из какого-то заброшенного колодца в его душе вырвался возглас, вобравший все его искренние переживания: — Не могу больше в этом проклятом (он употребил выражение, которое матери запрещали произносить детям) доме.

— Вымой рот с мылом, — замечание было адресовано ребенку, которым она могла помыкать, а не мужчине, вырвавшемуся из-под ее власти. Она в отчаянии отвернулась; у них больше не существовало общего языка. Когда разорвалась последняя цепь, связывавшая их? Она коррозировала все эти годы, и окончательно проржавев, распалась.

— Во всяком случае дела обстоят именно так. — Он поднялся. — Извини, мамуля, но это не пойдет. Я навещу тебя, как обычно, на следующей неделе.

— Подожди, присядь, дай мне подумать.

Он готов был отказаться, но в ее блестящих, как бусины, глазах был приказ — и он подчинился. Маурин прерывисто вдыхала и выдыхала, и ноздри ее трепетали.

— Хорошо. Но ты не можешь отказать мне в одном. Выясни, где она живет.

— Зачем? — Эта просьба вновь моментально встревожила его.

— Хочу послать ей поздравление к рождеству, — саркастически пояснила она.

— Мамуля, я думаю…

— Ты слишком много думаешь, — гневно перебила она. — Не умно, но много. Только дай мне ее адрес и забудь об этом. Беги к своей Стэфани, пусть она тебя покормит манной кашкой и вытрет слезки.

— Я не знаю, где взять ее адрес, — сказал он уклончиво.

— Позвони в «Экспресс». Они должны знать.

— Они мне не скажут.

— Тогда попробуй найти его где-нибудь еще. Найми частного детектива, из тех, что разыскивают должников. Только найди ее. — Маурин Кершоу выпрямилась, готовая к отказу. — Только улицу и номер дома. Больше мне ничего не нужно. И не говори, что ты и этого для меня не сделаешь.

— А если мне удастся ее найти, что ты предпримешь?

— Не будешь любопытничать — и тебе не соврут. — Снова эхом прозвучало знакомое поучение из далекого детства. — Но я обещаю. Если ты дашь мне ее адрес, я никогда больше о ней не упомяну. А я всегда держу слово. Не забывай.

Он знал, что надо отказаться, что согласившись, он только подкармливает в ней опасное помешательство. Взрослый человек в нем хотел сказать нет, но ребенок, каким его вынуждали быть, боялся разорвать последние уродливые узлы, связывающие их. Наконец он подчинился, загнанный в угол этой алчной, извращенной, разрушающей любовью.

— Хорошо, я как-нибудь ее отыщу.

Маурин Кершоу чуть-чуть кивнула. Она почувствовала, что еще не вытеснена со всей территории в его душе. Конечно, ей не удержать позиций, но их важно сохранить до того главного момента. И тогда она останется наедине с Барри, и в смерти они станут ближе, чем в жизни, они сольются в их мести. Соседям по Брентвуду, которые, как им казалось, хорошо знали эту маленькую старушку, и в голову не могло прийти, что ее снедает ненависть, по масштабам уместная в античной трагедии, а не в местном супермаркете или на посиделках по четвергам, когда получают на почте пенсию по старости.

Когда Тэсс с Малтрэверсом вернулись на Копперсмит Стрит, их ждали на автоответчике два сообщения. Одно — от Люэллы Синклер, передававшей адрес и телефон Джека Бакстона, другое из «Оуэн Грэхэм Меткалф» с приглашением на презентацию по поводу начала рекламной кампании моющих средств, в которой должен был прозвучать голос Тэсс.

— С ума сошли, — возмутилась Тэсс. — Меня и так из-за этого последнее время трясет, а мне предлагают выступить на параде перед людьми, которые будут что-то об этом говорить. Не пойду.

— Напротив, — возразил Малтрэверс. — Ты говорила, что Тед Оуэн был там, когда ты записывалась, так что он почти наверняка придет и на презентацию. И, надо полагать, с очаровательной Дафной Джилли. Это блестящая возможность.

— Возможность для чего? — по тону чувствовалось, что в душе Тэсс уже сдалась, а спорит только по инерции.

— Ты прекрасно сама знаешь, — ответил Малтрэверс, который правильно интерпретировал ее тон, — море халявной выпивки. Нам нужно только оставаться трезвыми и внимать неосторожным речам, которые наверняка прозвучат.

— Каким речам?

— Не знаю… но если ничего не выплывет наружу, я буду очень разочарован. Строй глазки мужчинам, а женщин я беру на себя. — Он цинично усмехнулся. — Я побрызгаюсь лосьоном после бритья Ламбуржини афтешейв, ты же знаешь, он делает мужчину неотразимым.

— Не обольщайся на свой счет, — поставила его на место Тэсс. — Ты слишком стар для милого мальчика и слишком молод для доброго дедушки. Благодари бога, что хоть кому-то нужен.

— Я благодарю, но не разрушай моих иллюзий. И вообще перезвони в ОГМ и условься, что можешь прийти не одна. Когда поговоришь, я позвоню Майку Фрейзеру, и договорюсь, чтобы он заказал мне интервью с Джеком Бакстоном.

Тэсс ныла, но все же наконец взяла телефон и защелкала кнопками, набирая номер.

— Ладно уж, сделаю это для Люэллы… Насколько ты уверен, что Кэролин убита?

— Не совсем. Но это вполне возможно. Важно найти ту ниточку, которая позволит связать концы с концами. Кэролин и Дженни Хилтон обе знали и Джека Бакстона, и Барри Кершоу. Люэлла уверена, что в шестидесятые годы Оуэн учился в университете, но это же всего три года, к тому же Кэмбридж недалеко от Лондона. Могли быть какие-то точки соприкосновения, о которых Люэлле неизвестно. Может быть, в Лондоне жили родители Оуэна, и он приезжал к ним на каникулы. Есть много возможностей.

Он замолчал, когда в ОГМ взяли трубку и Тэсс попросила девушку записать сообщение. Малтрэверс был восхищен вспышкой активности у Тэсс, последовавшей за ее неохотным согласием посетить презентацию. К тому времени, как она повесила трубку, девушка наверняка сделала вывод, что прием был поворотным моментом в судьбе Тэсс, и поворот ожидался к лучшему.

— Твоя способность врать так убедительно начинает наводить меня на серьезные размышления, — заметил он, набирая номер «Кроникл». — Ты и со мной так поступаешь?

— Постоянно. У меня десятки тайных любовников, о которых ты в жизни не подозревал. Я пошла в душ.

— Тогда скажи им, пусть они покупают тебе цветы, — крикнул он вслед, — а то мне одно разорение… Хелло? Майка Фрейзера, отдел культуры, пожалуйста.

Когда Тэсс снова спустилась, Малтрэверс изучал атлас автомобильных дорог.

— Я поеду к Джеку Бакстону на машине. Мы встречаемся в субботу. Я договорился, что мы там и переночуем. Пока я готовлю интервью, ты поболтаешь с его женой, — как ее зовут, — с Кейт, — и выяснишь, не знает ли она чего интересного.

— Дьявол, — его лицо вытянулось. — Похоже это по М4 — «Разбил голову о бетонное ограждение». Будем надеяться на лучшее.

X

Стэфани Кершоу допускала мужа до своего тела подобно хозяину, который вдруг пожалеет собаку, только что побитую за непокорность. Она явно стала презирать его, но не пошла бы на развод, чреватый утратой привычного уровня и стиля жизни. Ее отец, который не только любил зятя, но и уважал его как бизнесмена, уже подумывал о том, чтобы уйти в исполнительные президенты, оставив ему пост председателя правления. Это его еще больше привяжет к конторе, оставляя ей широкий простор для личной жизни. Секс был сносен, только если она закрывала глаза и воображала, что находится в постели с одним из двух своих любовников.

Она не сознавала, что рана от уколов презрения, которые она постоянно наносила мужу, опасно кровоточит. Оставив удушающее общество своей матери, Тэрри Кершоу вновь стал упрекать себя и терзаться стыдом, что позволяет собой манипулировать. Он наотрез отказался выполнить то основное требование матери, которое, как он привык думать, не могло реализоваться никогда, но не смел разрушить все ее надежды и даже не найти для нее адреса Дженни Хилтон. Все говорило ему, что он должен отказаться и выдержать бурю, которая за этим последует. Но он был один, без союзников, даже в лице собственной жены.

— Мамочкин сыночек вернулся домой? — протянула Стэфани, когда он вошел в дом. Она, как кошка, свернулась на диване, грим у нее на лице был безукоризнен, как у продавщицы парфюмерного магазина, тщеславие подсказывало ей, что она всегда должна выглядеть совершенной. — Нет, это ведь не мамочка, это мамуля. Старая тетушка Кершоу, брентвудская стерва. — Каждый вечер, возвращаясь домой, он не знал, в каком настроении застанет свою жену. Обычно она была полна равнодушия, иногда же сознательно выводила его из равновесия приливом забытой теплоты. В этот вечер она была во всеоружии и изготовилась к схватке. Истекший день стал серией мелких огорчений: в магазине на Бонд Стрит попалась грубиянка-продавщица, специальный парикмахер не мог сразу обслужить ее собаку, приятель отменил встречу за ланчем. Она и так пребывала в унынии из-за охлаждения одного из своих любовников, явно начинающего ей врать и уклоняться от свиданий. Пригоршня незначительных неприятностей воспламенила ее ядовитый темперамент.

— Не называй ее так! — устало попросил он, направляясь через комнату к бару. Из-за бесконечных поражений злость его перешла в тупое бессилие, постоянную готовность уступать. — Что бы ты о ней ни думала, она все равно остается моей матерью. И тебя никто не просит вмешиваться.

— Конечно, нет. Я должна все время сидеть дома одна, — согласилась она, — дожидаться, когда ты придешь, чтобы подать горячий обед.

— Но это же всего раз в неделю, — рука, в которой он держал стакан, задрожала, и он налил больше виски, чем намеревался. Он решил напиться.

— Смываешь следы от нее? Неудивительно. Она наверняка моется не чаще раза в месяц.

Небрежное издевательское замечание ужалило его, как если бы ему налили кислоты на рану. Он все еще стоял, повернувшись к ней спиной, так что она не видела, как его лицо, захваченное спазмом боли, передернулось. Он чуть не закричал. Перед его глазами, яснее, чем стакан, который он держал в руке, возникла ванная в доме на Этрурия Стрит и его мать, склонившая голову над раковиной. У нее были длинные каштановые волосы, как у принцессы из лучшей книжки с картинками. Безоговорочная, полная доверия детская любовь захлестнула его, и он едва сдержался, чтобы не повернуться и не запустить стакан в лицо жены. Какой бы ни была его мать, она никогда не бывала грязной. Приступ гнева вновь сменился холодным равнодушием. Не сказав ни слова, он вышел, и Стэфани услышала, как он прошел через холл и открыл дверь своего кабинета. Она не чувствовала сожаления по поводу сказанного, только испытала садистское удовлетворение, обнаружив новое средство причинять ему страдания, которое запомнила и приберегла на будущее.

Закрыв за собой дверь, Тэрри конвульсивно всхлипнул, подавляя ярость. Несколько секунд он чувствовал дурноту, затем ему стало легче, он подошел к письменному столу, взял телефонный справочник и нашел номер частного сыскного агентства, обслуживающего свою компанию.

— Элан? Это Тэрри Кершоу, — он сам удивился, как естественно звучит его голос. — Мне нужно, чтобы ты выполнил работу лично для меня, а не для компании. Я хочу, чтобы ты кое-кого отыскал.

Через пять минут, договорившись, — его предупредили, что понадобится какое-то время, — он повесил трубку и откинулся на стуле. Дело сделано, и его надо обдумать. Если Элан найдет Дженни Хилтон, то он скажет матери. Ничего плохого здесь нет. Если она потом что-нибудь сделает без его ведома, он за это не отвечает. А вот как почувствует себя дорогая Стэфани, оказавшись в шкуре женщины, у которой свекровь… Оставим это. Подумаем о другой мести.

— Удалось что-нибудь выяснить? — спросил Малтрэверс, пододвигая стул и садясь рядом с Мэтом Хофманом. Репортер оторвался от заметки, которую он набирал на компьютере марки «Атекс», и потянулся за блокнотом.

— Полиция не для печати признает, что вначале они думали, что это могло быть преступлением, — начал он. — Но им не удалось это доказать. Они подозревали, что убийца — Тед Оуэн, но в тот вечер, когда погибла его жена, он находился в своем агентстве с клиентами. Он был на глазах у свидетелей два часа — с пяти.

— Все время? — перебил Малтрэверс. — Он не выходил, хотя бы на несколько минут? Отсюда до Тотнэм Корт Роуд пешком — меньше пяти минут.

— Если выходил, это значит, что три очень уважаемых представителя одного из пяти крупнейших в Великобритании банков лгут. С начала переговоров никто из них не покидал комнаты, не выходил даже в туалет. Он никак не мог это сделать.

— А Дафна Джилли?

— Некоторое время с ней дело было интереснее. Она вышла из ОГМ около пяти пятнадцати, как обычно, и пришла в «Гроучо» около шести. В промежутке ходила по магазинам на Оксфорд Стрит.

У Малтрэверса в глазах засветился интерес.

— Со стороны Тотнэм Корт?

— Да, — согласился Хофман. — В магазинах было много народу, она заходила и выходила, так ничего толком и не купила. Возможности у нее были, но не было мотива. Они с Оуэном договорились, что поженятся, но его жена заупрямилась насчет развода. С другой стороны, в конце концов он мог дождаться момента, когда их разведут и без ее согласия, и они с Дафной готовы были подождать. Мне подумалось, может, она беременна, но даже если так…

— Нет, — перебил Малтрэверс, — Оуэн не может иметь детей, поэтому у них с Кэролин их и не было. Я это знаю от ее подруги.

— Но это было только предположение.

— И сколько ни ломай над этим голову, никак не придумаешь мотива, из-за которого один из них хотел бы убить Кэролин Оуэн. В вопросе о разводе она проявила ослиное упрямство, но это не такая проблема.

— Не упрямство, — поправил Малтрэверс, — а тяжелый клинический случай римско-католического сознания.

— Что бы это ни было, — пожал плечами Хофман, — ее отказ ничего не значил. Он едва ли стоит одной ногой в могиле, а ей еще и тридцати нет. Не было никакой спешки. Полиция отступилась.

Малтрэверс секунду раздумывал. Информация о действиях полиции была интересной, но, к сожалению, — не продуктивной.

— А еще кто-нибудь? Какие-нибудь проблемы с ее издательством?

— Изначально театр одного актера в женском варианте — Кэролин и еще пара девушек — без партнеров, с которыми возникали бы разногласия; бухгалтерия в полном порядке.

— Один из авторов?

Это предположение заинтриговало Хофмана.

— А разве авторы убивают своих издателей?

— Обычно нет, — признал Малтрэверс. — Но безумие среди писателей — не редкость.

— Ну, я особо не углублялся, но, насколько мне известно, она печатала детские книжки и руководства по выращиванию экологически чистой морковки. — Хофман осклабился. — Мне это нравится. Начинаешь раскапывать овощную грядку у такого огородника-эколога и обнаруживаешь, что она удобрена трупами людей, с которыми он поссорился. Сенсация для любой первой страницы.

— О'кей, это была просто идея, — сказал Малтрэверс. — Значит, насколько я понимаю, у Кэролин не было никаких врагов, но она внезапно погибла.

— Да, упав под поезд в метро.

— Но ее могли столкнуть.

— Да, могли, и как раз этим занималась полиция. И нашла только женщину, которая могла бы это сделать, будь у нее для этого основания. — Хофман захлопнул блокнот и пытливо взглянул на Малтрэверса. — А почему у тебя из-за этого голова болит?

— Она была приятной дамой, и мне не нравится, что она погибла, — уклонился от прямого ответа Малтрэверс. — Так что полиция умывает руки?

— Дознания еще не было, но, похоже, оно будет простой формальностью. Вердикт «несчастный случай» и частное определение в дирекцию метро по поводу правил безопасности, вряд ли что-нибудь еще.

— Но остается возможность самоубийства, — указал Малтрэверс.

— Если можешь, назови причину. Полиция ее явно не обнаружила. И ты же сам говорил, что она была ревностной католичкой. Разве самоубийство не смертный грех?

— Кажется, так. Во всяком случае, самоубийца должен быть вне себя от отчаяния, а она была счастлива, насколько женщина может быть счастливой.

— Итак, несчастный случай?

— Если только у Дафны Джилли не было мотива.

— Тогда найди его — и не забудь, как мы договаривались. Ты раскапываешь убийство, а я получаю эксклюзив. Пока.

— Счастливо… и спасибо. Благодарность — за мной.

Хофман вернулся к своему дисплею, а Малтрэверс потянулся к кофеварке. Пока наполнялась его пластиковая чашечка, он раздумывал, что бы еще предпринять до встречи с Джеком Бакстоном и презентации в ОГМ. Одна возможность пришла ему в голову, и он позвонил Люэлле Синклер.

— Что стало со «Скимитер Пресс»? — спросил он. — Ей кто-нибудь занимается?

— Да, Джейн Рут, карманная динамомашина Кэролин. А почему вы хотите знать?

— Может быть, ей что-то известно, но она это не сознает? Вы ее встречали?

— Несколько раз. Сошлитесь на меня и скажите, что я сказала о'кей. Подождите, сейчас дам вам номер.

Имя Люэллы сработало как пароль, избавив от лишних объяснений, но Джейн Рут все равно оставалась начеку.

— Вы хотите поговорить о смерти Кэролин? Мне это сейчас очень тяжело.

— Я и сам это понимаю, но, может быть, это важно, — сказал Малтрэверс. — Позвольте мне купить вам ланч, а если вы почувствуете, что разговор невыносим, я отступлюсь.

— Хорошо, — согласилась она. — По крайней мере, вы меня заинтриговали. Моя контора в Ковент Гарден, за углом как раз «Фрайдиз». Устроит?

— Встречаемся в вестибюле… А как я вас узнаю?

— Я маленькая и рыжая, выделяюсь из толпы, но не красотой. Хорошо. Через полчаса?

Когда Малтрэверс шел на встречу с Джейн, Ковент Гарден бурлил туристами и служащими контор. Более трех столетий он был фруктовым и овощным рынком, а сейчас на его открытых лотках и под стеклянной крышей продавали разнообразные сувениры, а цветочниц вытеснили уличные артисты. Студентка консерватории играла на флейте под аккомпанемент камерного оркестра, записанный на магнитофон, какая-то женщина исполняла старые песни, когда-то популярные в мюзик холле — вообще без аккомпанемента, перед собором святого Павла пара молодых людей, перешучиваясь между собой, нарочито небрежно жонглировала короткими клюшками. Малтрэверс обошел их и их зрителей и, миновав свое издательство, высокое пятиэтажное здание, втиснутое между соседними, как тонкий томик одной из публикуемых им серий, повернул за угол к Стрэнд. Джейн Рут ждала во «Фрайдиз», и он узнал ее моментально. Судя по лицу, ей было около тридцати, а по росту — двенадцати лет. Недостающие дюймы компенсировались пронзительно рыжими волосами и яркой индивидуальностью, которой хватило бы и на шесть футов роста. Она подняла глаза, не менее голубые, чем у самого Малтрэверса, проницательно разглядывая его при рукопожатии.

— Я звонила Люэлле. Она сказала, что вы ей очень помогли, и чтобы я рассказала вам все подробности. Со смертью Кэролин что-нибудь не так? Я хочу сказать, кроме того, что она случилась.

— Возможно. Сначала я так не думал, но… Давайте сядем, и я все вам расскажу.

«Фрайдиз» — полное название подразумевало «Спасибо Господу за то, что сегодня „фрайди“, то есть пятница», — один из тех немногих в Лондоне ресторанов, куда удалось просочиться предупредительности и дружелюбию, свойственным американцам.

Английское обслуживание, в глазах персонала едва ли отличающееся от несения службы, придает атмосфере ресторана шарм тюремной столовой. Нельзя сказать, что лондонцу совершенно неизвестны доброжелательное приветствие, сопровождение до стола, предложение охлажденной воды, искреннее сожаление по поводу отсутствия его любимого блюда и рекомендация попробовать другое (очень вкусно, если вы любите такие вещи), выражение радости при приеме заказа и пожелание приятного аппетита, но они такая же редкость, как в Нью-Йорке — вежливый полицейский. В течение последующих нескольких минут Малтрэверс и Джейн Рут сели за стол, сделали заказ, получили бутылку очень прилично охлажденного белого вина.

— Так о чем же вы хотите поговорить? — спросила она.

Малтрэверс посмотрел на нее, наполняя бокалы. В продолжение нескольких минут перед этим он чувствовал на себе оценивающий взгляд этой женщины с острым умом, которая бы возмутилась, пустись он в вежливые увертки.

— Я думаю, что Кэролин убили, — прямо сказал он.

— Почему? — вопрос был задан тоном, в котором отсутствовали какие-либо эмоции, ужас или инстинктивное отвращение, а слышалось простое желание узнать ответ.

— Почему я так думаю или почему убили?

— И то, и другое.

— Другое мне пока неизвестно, — Малтрэверс перестал наливать вино в ее стакан, когда она показала знаком, что ей довольно. — А первая часть ответа — это долгая история, и я вам сейчас ее расскажу как можно короче.

Джейн Рут слушала его рассказ, ни на минуту не спуская с Малтрэверса глаз, поводя пальцами вверх и вниз по ножке своего бокала. Когда он закончил, губы ее на несколько секунд сложились в раздумчивое «ммм».

— Первое исключено. Я не могу себе представить, что Кэролин убила этого самого Кершоу, но это — последняя строка рассказа, — заключила она. — Однако если вы с Люэллой думаете, что это возможно и она из-за этого погибла сама, давайте порассуждаем. Она часто рассказывала о тех людях, которых знала в шестидесятые годы, но никогда не называла этого имени, что, конечно, не имеет значения. Если вы правы, едва ли бы ей захотелось о нем говорить. Но, принимая во внимание то, что вы о нем рассказали, я бы запомнила, если бы она о нем упоминала. Извините, я бы рада вам помочь, но не могу.

— Хорошо, но я сам кое на что напал. Девушка Теда Оуэна была в районе Тотнэм Корт Роуд как раз в то время, когда погибла Кэролин… — и это мне кажется подозрительным.

— И не только вам.

— Вы хотите сказать, что вам тоже? — резко переспросил он, почувствовав, что его предположения встречают поддержку. Но она все разрушила, подтвердив слова Хофмана.

— Нет, полиции. Или они уже раздумали. Они спрашивали меня об этом романе. Я сказала, что Кэролин смирилась со своим положением и не чувствовала горечи или желания отомстить. Правда.

— Но она не давала развода.

— Потому что не могла, — возразила Джейн. — Поймите меня правильно. Кэролин была католичкой по убеждению, а не напоказ. Развод был в ее понимании зло. Но она знала, что впоследствии Тед сможет с ней развестись и пережила бы это. Это может показаться нелогичным, но развод принес бы ей облегчение, потому что… я не знаю… обозначил бы, что книга закрыта. Но завершить историю должен был Тед.

Принесли заказ, и их разговор на момент прервался. Вмешивая в свой салат майонез, Малтрэверс вернулся к разговору.

— Но Люэлла сказала, что, по словам Кэролин, Тед настаивал на немедленном разводе.

— Это было несколько раньше, — сказала Джейн. — Кэролин никогда мне ничего конкретно не говорила, но однажды, когда позвонил Тед, я их соединила, а когда вошла к ней в кабинет спустя целую вечность, они все еще разговаривали. Точнее спорили. Она говорила, что ей неважно, о каком количестве денег идет речь, развода не будет. Когда вошла я, она сказала ему, что ей надо работать и бросила трубку. Потом она сказала…

— Денег? — перебил Малтрэверс. — В «Скимитер Пресс» есть какой-то капитал, который подлежит разделу в случае, если…

— Нет, — оборвала Джейн. — Его «Скимитер» совершенно не касался. Кэролин сама основала издательство и управляла им.

— Но он говорил о деньгах и… минутку, — мысленно Малтрэверс просчитывал варианты, — что, если она умрет? Если он являлся ее единственным родственником, то…

— Нет. — Она моментально поймала ход его мысли. — Полиция проверяла. Они спрашивали, кто ее адвокат, у кого хранится завещание. Я им сказала, что они могут не тратить время на визит, я им все могу сказать сама. Кэролин мне говорила. Единственное достояние Кэролин — «Скимитер Пресс». Ей с Тедом принадлежал дом, в котором они вместе жили, пока не разъехались, потом они его продали, а деньги поделили. Свою долю она вложила в издательство, а жилье стала снимать. Она все собиралась купить квартиру, но не могла себе это позволить. По завещанию бизнесом должны распорядиться ее адвокаты. И, честно говоря, продажа издательства не принесет много денег.

— Но кому же они все-таки достанутся? — настаивал Малтрэверс.

Джейн таинственно улыбнулась ему.

— Сумма будет разделена на четыре части. Четверть пойдет местной церкви, четверть — Фонду спасения детей, еще одна Теду и последняя… мне. Я думаю, при большом везении ему достанется тысяч двадцать, но это очень оптимистичный прогноз. Основная доля пойдет на церковь и благотворительность, а Тед получит крошки. При его доходах он этого и не заметит.

Малтрэверс, ничего не сказав, вновь наполнил бокалы.

— Вы очень тактичны, — продолжала Джейн Рут. — Полиция была более любознательна. Для меня двадцать тысяч — большие деньги. Но я не глупа и не порочна. И никого не убью за сумму, слегка превышающую мою зарплату за год. Я не убила бы Кэролин и за все деньги, которые когда-либо были напечатаны. Я к ней была очень привязана, и очень горюю, что ее больше нет.

— Извините, — Малтрэверс сочувственно улыбнулся, видя, что говорит она искренне. — Я, разумеется, посторонний, но тоже переживал утраты и знаю, сколько боли они причиняют.

— Еще вопросы?

— Никаких, на которые вы могли бы ответить. Правда, я только что вас перебил. Вы говорили, что, положив трубку, Кэролин что-то сказала. Что это было?

Джейн пожала плечами.

— Это не имело никакого смысла, и я почти забыла… Она была очень рассержена. Слова точно не помню. Что-то вроде «Ну и целуйся с ее тетушкой».

— С какой тетушкой?

— Не знаю. Кэролин сразу же спросила, что мне нужно, — она, очевидно, не хотела об этом говорить.

— Бог знает, что это могло означать, — подвел итог расспросам Малтрэверс. — Может быть, у Дафны есть какая-нибудь родственница, которая готова расколоться на дорогой свадебный подарок. Едва ли это повод для убийства Кэролин.

— Насколько вы уверены, что ее убили? Хоть какие-то основания для этого есть?

— Нет, за исключением того, что, как я подозреваю, это может быть связано с той историей с Кершоу, но я не понимаю, чем.

— Если хотите, я могу назвать вам имена людей, которые знали Кэролин дольше, чем я, — предложила Джейн.

— Я уже говорил с Люэллой. Может быть, что-нибудь и выяснится.

— Что еще вы хотите предпринять? — спросила она.

— Я пока что блуждаю в темноте, но я должен скоро увидеть Теда Оуэна и его подругу — моя дама приглашена в ОГМ на презентацию, кроме того, я встречаюсь с неким Джеком Бакстоном. Он…

— Я знаю о Джеке Бакстоне, — перебила Джейн. — Кэрри смеялась до слез, вспоминая, как она за ним бегала. Он был певец, правда?

— Да. А что еще она говорила? Это может быть важно.

— Хм, — она с удивлением заметила, что Малтрэверс при этих словах оживился. — Подробностей не знаю, кроме того, что у них двадцать один год назад был роман. Не думаю, что это была большая любовь. Просто одно из милых воспоминаний, которыми Кэролин так дорожила. А почему это так важно? Кэролин была тогда достаточно лихой барышней. Она рассказывала и о нескольких других любовниках.

— Но их не калечили по приказу Барри Кершоу, — мрачно перебил Малтрэверс. — Это гадкая история. Хорошо, что мы кончили есть.

Когда его рассказ подошел к концу, Джейн с отвращением скривилась.

— Какой подлец! Теперь я понимаю, почему вы думаете, что Кэролин могла быть причастна к его убийству… Но все равно, это на нее не похоже.

— Люди меняются, — заметил Малтрэверс. — Иногда, оглядываясь в прошлое, мы не узнаем и себя. Однако в любом случае происшествие с Джеком Бакстоном и смерть Кершоу так близки по времени, что можно считать второе результатом первого. Тогда выходят на первый план те, кто были близки с Бакстоном, в том числе и Кэролин… а Кэролин мертва.

— Но должны быть и другие, — возразила Джейн. — Кэролин говорила, что их тогда была целая компания, и вы сами сказали, что на дознании лгали многие.

— Правильно — признал Малтрэверс. — Мы говорили только о Кэролин, потому что я знал ее лично. Смерть Кершоу меня не касается. Он умер много лет назад, и, я думаю, заслужил это. Но если из-за этого умерла Кэролин, мне хотелось бы узнать, кто ее убил.

— Мне не хочется об этом думать, — сказала Джейн с видимым спокойствием, но в ее в голосе слышалась злость. — Но если это действительно так, я надеюсь, вы найдете убийцу. Если мне станет что-нибудь известно, я вам сообщу.

— Спасибо. — Он дал ей свой номер телефона. — Я тоже буду вас держать в курсе. — Он заплатил по счету и пошел проводить ее в «Скимитер Пресс».

— Тед Оуэн не появлялся, я имею в виду, с тех пор, как умерла Кэролин? — спросил он.

— Нет. Зачем? — Они остановились около напоминающего эшафот временного заграждения, постоянного атрибута благоустройства в Лондоне. — К компании он не имел никакого отношения, и я не могу вообразить, чтобы он беспокоился о той сумме, которая ему причиталась. — Они подошли к незаметной двери, рядом с которой на стене висела пластиковая табличка «„Скимитер Пресс“ — шестой этаж». — Если хотите еще кофе, можете зайти, но мы находимся на самом верху, а лифта нет. Чувствуешь себя, как доктор на вызовах в старых домах.

— Сейчас я должен идти, может, как-нибудь в другой раз.

Встав на цыпочки, она поцеловала его на прощанье.

— Мне хотелось бы, чтобы это был несчастный случай. Это плохо, но не так ужасно, как убийство. Она слишком хорошо относилась к людям, чтобы кто-то оказался с ней таким жестоким.

XI

Очеловеченный образ мыльного пузырика Бабблз — детище ОГМ, главное действующее лицо в рекламной кампании, призванной убедить британских домохозяек по-иному взглянуть на мытье посуды, стал, благодаря шестимиллионному вливанию, вездесущим. На презентации его безумная улыбка светилась отовсюду — со значков на лацканах пиджаков, со скатертей на буфетных столах. К потолку был подвешен гигантский Бабблз из прозрачного полиэтилена, окруженный, как космическими спутниками, резиновыми надувными Бабблзами меньших размеров, начинающими раскачиваться и кривляться при малейшем дуновении воздуха. В зале толпились стильно одетые рекламщики, сотрудники компании «Перлман Ю Кей», пытающиеся подстроиться под вызывающую у них зависть столичную раскованность в поведении, люди, претендующие на некоторое тангенциальное отношение к кампании, а также неизбежные приятели, любовницы и любители примазаться к подобным сборищам ради дармового угощения. Когда режиссер рекламного ролика, обняв Тэсс, потащил ее знакомиться с исполнительным директором «Перлмана» — «Мистер Кэллоган, эта леди — голос нашего Бабблза» — Малтрэверс едва не пририсовал усы на физиономии этого назойливого типа у себя на значке. Оставалось только надеяться, что Тэсс поведет себя, как благородная дама, и не выцарапает режиссеру глаза.

Он протиснулся к столу с едой, положил себе на тарелку рулет из семги, феттучини с грибами и анчоусы на начинающем расплываться от жары фрисе из салата. Он как раз решил, что лучше выпить австралийского «шардоне», чем чилийского «каберне савиньон», когда кто-то окликнул его по имени.

Удивившись, что его здесь могут знать, он обернулся и увидел мужчину, лицо которого показалось ему знакомым, но имя этого человека совершенно забылось.

— Подскажите, — попросил он.

— «Уорчестер Ивнинг Экоу».

Малтрэверс на минуту задумался, перебирая в мыслях вереницу событий и связанных с ними знакомств, и его осенило.

— Саймон… минутку… Саймон Канклифф. Что ты здесь делаешь? Только не говори, что вышел из дела и занялся рекламой.

— Не совсем так, но я перешел в «Кампейн», что едва ли лучше. А ты почему здесь?

— Давай выберемся отсюда, я тебе все расскажу.

Держа тарелки и бокалы над головами, они лавировали среди жующей и болтающей толпы, пока не нашли свободное местечко у окна. Неудивительно, что Канклифф присутствовал на этом приеме. «Кампейн» для британской рекламы — все равно что еженедельная библия. Он публикует многочисленные, хотя и несколько однообразные новости рекламного бизнеса, оказывающего столь значительное влияние на подсознание и повседневную жизнь западного потребителя; движение многомиллионных сумм, вознесение и падение высокооплачиваемых талантов, создание новых рекламных агентств, которым каждый из учредителей хочет дать свое имя, разработка целых коммерческих стратегий.

Несколько минут они обменивались новостями о себе и сплетнями о коллегах, потом Малтрэверс огляделся — народу в зале набилось, кажется, еще больше.

— Так все-таки почему ты пришел сюда? — спросил он. — Приглашениям на такие междусобойчики цена полпенни за сотню.

— Я только что сделал материал о Теде Оуэне, и его секретарша пригласила меня лично, — ответил Канклифф. — Ты знаешь, как это бывает. Мы и так уже освещали начало кампании до тошноты. Не думаю, что из этой презентации можно извлечь какой-нибудь крупный материал. Но я все-таки кое-что наскреб для странички хроники.

— Что? — спросил Малтрэверс без особого интереса.

— У подруги Теда Оуэна на руке обручальное кольцо,[7] которому позавидовала бы Элизабет Тейлор. Вон она стоит около двери. В серебряном платье и…

Малтрэверс взглянул в направлении, указанном Канклиффом, и увидел Дафну Джилли. На несколько секунд он лишился слуха и перестал понимать слова своего собеседника. Кэролин Оуэн умерла всего несколько дней назад, а ее муж и его подруга уже демонстрируют, что они помолвлены? Это так бессердечно и омерзительно, что…

Он заметил, что Канклифф говорит о другом.

— Когда свадьба? — перебил Малтрэверс.

— Чья, Теда и Дафны? Они это держат в секрете, потому что не хотят широкой огласки, но очевидно, достаточно скоро.

— Что ты подразумеваешь под «достаточно»?

Канклифф пожал плечами.

— Некоторые полагают, что это вопрос нескольких недель. А тебе что до этого?

— Просто я знал жену Теда, и ее тело едва успело остыть. — Малтрэверс, отвернувшись, выглянул в окно, чтобы не показывать свое отвращение и скрыть от Канклиффа, что к его личным чувствам примешивается профессиональный интерес. Как раз в этот момент кто-то утащил Канклиффа, и тот удалился со стандартным обещанием увидеться позднее, так что Малтрэверс остался в одиночестве и смог беспрепятственно обдумать ситуацию. Пока Кэролин была жива, Тед Оуэн и Дафна говорили, что готовы ждать возможности пожениться сколько потребуется, теперь они торопятся, как на пожар. Почему? Ему пришло в голову только одно объяснение: жена не может давать показания против мужа и наоборот. У него пока не было логичной версии происшедшего, но вдруг возникла уверенность, что смерть Кэролин Оуэн не была случайной, и эта мысль потрясла его. Он снова повернулся лицом в зал и увидел Тэсс в обществе мужчины с конским хвостиком, очевидно, Теда Оуэна. Оставив этот разговор на нее, он решил поговорить с Дафной Джилли. Ему пришлось истратить полчаса на пустые разговоры с другими людьми, прежде чем удалось остаться один на один с Дафной, используя в качестве пароля имя Тэсс.

— Она — прекрасная актриса, — сказала Дафна. — Мы с трудом выбрали лучший вариант из тех пяти, который она записала разными голосами.

— Какой же голос вы выбрали в итоге, ее собственный? — он решил использовать эту возможность, чтобы извлечь информацию, которая, может быть, успокоила бы Тэсс.

— Нет, мы остановились на варианте, условно обозначенном как «второй пронзительный». Он идеально подошел для наших целей. Мы, наверное обратимся к ней с новым предложением.

— Она сейчас занята, — ответил Малтрэверс, заранее подготавливая Тэсс почву для отказа. — Вы давно в рекламе?

Тривиальный разговор позволял присмотреться к Дафне Джилли, и Малтрэверс не был очарован тем, что увидел. Судя по жестам и телодвижениям, она привыкла использовать свою внешность как приманку, даже зная, что он связан с другой женщиной, и едва ли пригодится ей при каких-либо обстоятельствах в будущем, она не отказывалась от своей игры. Он тщательно контролировал свою внешнюю реакцию, давая, между прочим, понять, что польщен ее вниманием. В разговоре он выбрал момент, после какой-то шутки, которая заставила ее рассмеяться, и взял ее за левую руку.

— Очень красивое кольцо, — он заставил ее повернуть руку, кольцо сияло. — Оно не из рождественского подарка. Кто же тот счастливец?

Она нежно, но твердо высвободила руку.

— Мы с Тедом только что обручились… но мы это не афишируем. К сожалению, в рекламном бизнесе ничего не скроешь.

— А когда свадьба?

— А вот это секрет. — Взглянув через плечо, она кому-то улыбнулась. — Извините, мне надо кое с кем переговорить. Выпейте чего-нибудь.

Такая концовка естественна для заботливой хозяйки, разрывающейся между множеством гостей. Тем не менее, Малтрэверсу показалось, что Дафна Джилли постаралась свернуть разговор как можно быстрее. Он увидел, что Тэсс зажал в углу какой-то молодец из «Перлмана», упершийся рукой в стену, чтобы не дать ей ускользнуть. Малтрэверс мягко освободил ее, игнорируя его протесты (от выпитого вина молодой человек перешел на родной северный говор, скрываемый в трезвом виде).

— Пошли отсюда, — пробормотал он. — Хватит с меня этого праздника.

Выйдя на улицу и оставшись вдвоем во влажном вечернем воздухе после духоты переполненного помещения, оба с облегчением вздохнули.

— Мне ничего не удалось узнать, — сказала Тэсс. — Я сказала, что знала подругу Кэролин и выразила сочувствие по поводу ее смерти, но ему, очевидно, не хотелось говорить на эту тему, а настаивать было неудобно. А у тебя есть какой-нибудь улов?

— Да, я кое-что разузнал, но не могу решить, что мне делать дальше. — Нахмурившись, Малтрэверс оглянулся направо и налево. — Где мы запарковались?.. А, вот она. Я тебе все расскажу в машине, потому что сейчас надо заехать к Люэлле, поговорить, если она дома. Кстати, этот Бабблз будет говорить чужим голосом.

— Знаю, это первое, о чем я спросила Теда Оуэна.

Дом Люэллы, стоящий на краю террасы эпохи короля Эдуарда, выходил окнами на Клэпхэм Коммон. Когда она его купила, такой адрес мог вызвать только сочувственное удивление, зато сейчас символизировал благополучие и престиж. Люэлла провела Малтрэверса и Тэсс в гостиную, такую элегантную, словно она сошла со страниц журнала «Дом и сад», по которому, кстати, и действительно была заказана. Люэлла выслушала новости с чувством тревоги, граничащей с отвращением.

— Я знала, что Тед может поступать по-свински, но не думала, что Джилли — такая дрянь. Если она осмелится появиться на похоронах Кэролин, я ее убью.

— Возникает вопрос, убили ли они Кэролин, — заметил Малтрэверс. — Я до сих пор не вижу оснований, чтобы так спешить со свадьбой.

— Им теперь ничего не помешает, вот и решили сразу же пожениться, — предположила Тэсс. Эта фраза прозвучала неуверенно.

Малтрэверс покачал головой.

— Если бы они подождали год, ну хотя бы шесть месяцев, все выглядело бы иначе. Но поскольку они держат дату бракосочетания в секрете, я думаю, что оно состоится гораздо раньше. И они сознают, что оскорбляют всех друзей Кэролин. Если они на это идут, то, наверное, имеют серьезные основания.

— Может быть, им просто наплевать, — предположила Люэлла. — Но они ведут себя так, как будто стараются шокировать людей.

— Но должен же быть какой-нибудь повод? — Малтрэверс взглянул на Люэллу. — По дороге сюда я раздумывал над этой загадкой, и каждый раз спотыкался на том, что эта история, по-видимому, берет начало на вечеринке у Кершоу. И Дженни, и Кэролин были там, и могли быть причастны к убийству. По вашим словам, Теда там не было, он не общался с Кершоу, но ведь вы можете не знать, что они когда-то встречались и были знакомы. В этом случае все действующие лица оказались бы между собой связаны.

— Хорошо, ну и что из этого? — перебила с раздражением Люэлла. — Это же было в 1968 году. Мы с Кэролин давно перестали говорить о Барри Кершоу, а Тед, безусловно, никогда его не упоминал. Единственное событие последнего времени — это просьба Дженни Хилтон убрать его имя из материала, который вы готовили о ней. Когда его напечатают?

— Завтра — и о Кершоу там не будет ни слова. Беда в том, что он умер, но дух его витает среди нас. Зло, которое порождают отдельные люди, может их пережить.

— Да, его зло не сгорело вместе с его костями, — едко заметила Люэлла. — Мне удалось разыскать пару старых знакомых, — прежняя тусовка рассеялась по всему городу. Они были заинтригованы, но не высказали никаких предположений. Я не пыталась связаться с Джеком Бакстоном, потому что вы сами к нему собираетесь.

— Да, мы едем к нему завтра.

Завершение презентации было заранее тщательно спланировано. Рядовых сотрудников «Перлмана», которые решили обследовать Сохо, ошибочно предполагая, что столичные злачные места предлагают более широкий ассортимент непристойностей, доставили в заведение, где им продали дрянное шампанское по две сотни за бутылку, что их сильно разочаровало. Председателя правления с супругой проводили в «Ток ов де таун». Ресторан оказался приличным, напитки недорогими, а вечер в целом оставил у них приятное впечатление.

Покидая ОГМ в обществе Джилли, Тед Оуэн приказал одному из своих сотрудников проследить, чтобы перед тем, как закрывать здание, из него выпроводили всех перепившихся гостей. С облегчением опустившись на переднее сидение «мерседеса» и закрыв глаза, Дафна сказала:

— Цинция ушла вместе с Дадли, Линда и Мик исчезли через полчаса после начала, Софи только что не раздевала Элана по пути к лифту, а Дэнис целый вечер не спускал глаз с Пола. Все, кажется, меняют постели.

Вывернув на Юстон Роуд, чтобы поехать с Вест Энда до Ричмонда хоть и длинным, но зато более спокойным путем, Оуэн прибавил скорость, чтобы проскочить на желтый свет.

— Тэсс Дэви разговаривала с тобой?

Дафна слегка повернула голову.

— Нет, а что?

— Она меня расспрашивала о Кэролин.

— Что ее интересовало? — Дафна мгновенно выпрямилась, от ее расслабленности после изнурительного вечера не осталось и следа.

— Ничего особенного. Она только сказала, что знакома с Люэллой Синклер, старой подругой Кэролин, и Кэролин редактировала роман ее друга. Как его зовут, Гай?

— Гус. Гус Малтрэверс. Он подходил ко мне.

— Он упоминал Кэролин?

— Нет, но он заметил у меня на пальце обручальное кольцо, спросил, когда будет свадьба. Что ты сказал Тэсс Дэви?

— Козел. — Оуэн резко затормозил, чуть не наехав на подсекший его доставочный фургончик, их обоих качнуло вперед. Он зло мигнул дальними огнями. — Я ничего не сказал. Исполнил этюд на тему страданий по утраченной супруге и переменил разговор. Странно, что она заговорила о Кэролин, я никак этого не ожидал в таких обстоятельствах.

Дафна снова расслабилась.

— Просто дежурное выражение сочувствия. Беспокоиться не о чем.

— А расспросы Малтрэверса о свадьбе?

— Того же рода, — равнодушно ответила она. — Не он один любопытствовал. — Она вытянула руку, расставив пальцы. Свет уличных фонарей отражался в бриллианте оранжевыми искорками. — Может быть, следовало выбрать что-нибудь менее вызывающее. Но теперь остается только держать фасон.

Тэрри Кершоу позвонили из сыскного агентства.

— Пока пусто. Мы справлялись в «Дейли мейл», но там говорят, что не знают ее адреса. Больше спрашивать негде. Я распорядился навести справки в театре, и мы опрашиваем всех таксистов в округе. Может быть, кто-то ее подвозил. Но это иголка в стоге сена. Когда вам нужна информация?

— Как можно скорее, — ответил Кершоу. — Если я наткнусь на что-нибудь полезное, то позвоню. Держите меня в курсе. Пока.

Начав розыск Дженни Хилтон, Тэрри чувствовал, что сообщить ее адрес матери означало бы стимулировать ее помешательство. Он не мог решить, как ему поступить, разрываясь между доводами совести, извращенной сыновней преданностью и искушением нанести ответный удар жене. Наконец он решил сначала попытаться добыть информацию, а уже потом подумать, как ею распорядиться. Окончательное решение зависело от того, кто будет манипулировать Тэрри на момент его принятия. Он был удачлив в бизнесе и популярен среди друзей, но в душе терзался своей слабостью и страдал от неумения справиться с ней. Даже сознание, что жизнь женщины может быть поставлена на карту, не могло укрепить его силы и заставить противостоять сторонним влияниям.

XII

Дженни Хилтон, на фотографии в субботнем выпуске «Кроникл» изображенная в приглушенных тонах на фоне штор в гостиной, выглядела далекой и загадочной. Менее искусный фотограф постарался бы подчеркнуть сохранившуюся красоту, более тщеславная и ограниченная женщина настаивала бы на этом. Но ее прелесть на этом снимке была различимой только для тех, кто рассматривал его внимательно. Малтрэверс одобрительно кивнул, выражая немое восхищение мастерством фотографа, а потом несколько скривился, прочитав заголовок — Я НЕ ЗНАЮ, ПОЧЕМУ ОНА УШЛА — заимствованный из битловской классики.[8] Эта строчка акцентировала тот момент в Дженни Хилтон, который ему хотелось затушевать. Люди, далекие от журналистики, полагают, что заголовки придумывают сами авторы, в действительности же это привилегия редакторов, которые ее ревностно охраняют. Иногда заголовок придает материалу блеск законченности и совершенства, иногда диссонирует с его содержанием. Стараясь рассуждать максимально объективно, Малтрэверс не мог не признать, что заголовок метко передает основной момент карьеры Дженни Хилтон, сохраняя флер шестидесятых годов. Однако он пожалел, что в редакции остановились именно на этом варианте. Он машинально проверил, убрали ли абзац, касающийся Кершоу. Он оказался изъят.

— Не надо так надувать щеки, — сказала Тэсс, когда Малтрэверс перечитывал материал во второй раз. — Не будь таким тщеславным.

— Можно же немного погордиться, что выполнил свою работу хорошо, хотя я как никто другой вижу в ней слабые места. Написано слишком цветисто. — Он сложил газету и уронил ее под кухонный стол. — В любом случае Дженни Хилтон не на что пожаловаться. О Кершоу нет ни слова.

— Если бы она знала, на что мы вышли, она бы забеспокоилась, — заметила Тэсс.

— Мы только хотим выяснить, почему погибла Кэролин Оуэн и нутром чуем, что она была убита, больше ничего. Это не имеет никакого отношения к Дженни… — он замялся, — если конечно, она не связана с Тедом Оуэном — в недавнем или далеком прошлом. Ты пыталась это выяснить в разговоре с ним?

— Нет, — вздохнула Тэсс. — Вот в чем проблема, а? Я проснулась сегодня ночью и долго не могла уснуть, пробуя понять взаимосвязь.

— Я не собираюсь петь руны в стиле Пуаро и доказывать, что заметил нечто, что другие упустили из виду. Это неприятная привычка. — Он встал. — Остается надеяться, что Порлок принесет информацию сверх той, за которую мне обещали заплатить в «Кроникл».

Тэсс усмехнулась.

— А я надеялась расслабиться на просторе.

— Мы будем расслабляться культурно. Общий принцип тот же, но гораздо меньше времени и энергии тратится в постели.

Она наморщила нос.

— Я об этом позабочусь.

— Эпикурейка. Но не забудь, мы едем туда за информацией. Ты допросишь с пристрастием Кейт Бакстон, попытаешься выяснить, что известно ей, а я займусь ее мужем.

Малтрэверс с Тэсс выехали из Лондона так рано, что когда Кершоу снова позвонил в сыскное агентство, они уже проезжали Бристол.

— Вы читали «Кроникл»? Там есть статья о Дженни Хилтон.

— Мы достанем экземпляр. Адреса там, я думаю, нет?

— Даже район не указан. Позвоните им, может быть, они вам скажут?

— В субботу там никого нет. Кто автор материала?

— Некто… Аугустус Малтрэверс. Имя мне ничего не говорит.

— Как пишется его фамилия, подождите. — Кершоу услышал, что на том конце провода отложили трубку, последовала минутная тишина, затем трубку снова взяли. — Может пригодиться. В лондонской телефонной книге есть только один Малтрэверс. Имя начинается на А. Проживает на Копперсмит Стрит. Явно стоит попробовать. Я вам перезвоню.

Кершоу положил трубку, почти сразу же снова раздался звонок. На этот раз звонила его мать. — Да, он видел «Кроникл». Да, он этим занимается. Да, агентство попытается… Да, мамуля. Да, мамуля. Хорошо, мамуля. Да, мамуля. «Нет» всегда давалось ему с трудом.

Когда ему наконец удалось закончить разговор, вошла Стэфани, натягивая перчатки. От нее пахло духами, которые он подарил ей на день рождения.

— Я собираюсь проехаться по магазинам. — По магазинам в костюме «шанель», туфлях от Гуччи и надушенная «Жиоржио Беверли Хиллз», сто пятьдесят фунтов флакон. — Вернусь, вероятно, поздно. Девочки сегодня в гостях у Уэйнребсов. Еда — в холодильнике.

— Когда ты вернешься? — Она разглаживала перчатки на руках, критически оценивая впечатление.

— Не жди меня. Может быть, я загляну к папе с мамой… или зайду к кому-нибудь.

Она ушла. Не сказав «до свидания», не поцеловав, даже не махнув на прощание рукой. Тэрри услышал, как хлопнула входная дверь и зашуршал гравий под колесами отъезжающего «мерседеса». Снова зазвонил телефон, он автоматическим движением поднял трубку.

— Это снова Элан Бедфорд. Малтрэверса нет дома. Я записался на автоответчик. Нет гарантии, что это тот Малтрэверс, но вероятность велика. Когда мы достанем газету, посмотрим, может быть, там есть какие-то косвенные данные об адресе.

— Я ничего не нашел, — сказал Кершоу. — По-моему, она намеренно окружает себя тайной.

— Мы ее разыщем. Никому не спрятаться в Лондоне навсегда. Нужно только проявить терпение. Пока, Тэрри.

— Подождите, не вешайте трубку. У меня еще одна просьба. — Кершоу почувствовал, что расплывчатые подозрения, беспокоившие его много месяцев, сфокусировались, и с силой сжал трубку. — Ничего не записывайте, Элан. Это — строго между нами. Не имеет никакого отношения к нашей компании. Ничего не надо говорить старику.

— Вы хорошо знаете мое агентство, Тэрри. Мы всегда соблюдаем конфиденциальность. Пока действия клиента остаются в пределах законности. Что вы хотели?

— Я хочу, чтобы вы последили за моей женой.

Последовала пауза.

— Понятно. В течение какого срока?

— Пока не выясните, где она проводит время, когда я на работе.

— Я сожалею, что вам приходится меня об этом просить. Никогда не думал, что вы окажетесь в таком положении. Когда нам приступать?

— Сегодня. Она сказала, что отправляется в магазин. По ее понятиям, кроме «Хэрродз» магазинов не существует.

— Минут через двадцать к вам заедет одна молодая леди, — сказал Бедфорд. — Дайте ей последнюю фотографию вашей жены, и она начнет работать. Когда появятся какие-нибудь данные, я вам сообщу.

Пансион, принадлежащий Джеку и Кейт Бакстонам, был расположен у подножия головокружительно крутого Порлокского холма, при съезде с которого туристам приходилось так сильно жать на тормоза, что воздух постоянно наполняла гарь от задымившихся колодок, и они клялись, что спускаются здесь в первый и последний раз. Ослепительно белые, оштукатуренные «под шубу» дома, с окнами из декоративного нарезного стекла, через которое проглядывали цветастые занавески, и толстой соломенной кровлей на крышах создавали идиллическую картину, приятную взорам отдыхающих, особенно американцев, прибывающих на поиски романтизированного образа Европы. В доме стояла подлинная мебель времен короля Георга, столы в гостиной украшали вышитые скатерти, на пухлых стульях были надеты чехлы, отделанные тамбурным швом, по стенам висело множество гравюр цвета сепии, изображающих охотничьи сцены.

Такое явно смешное сочетание создавало причудливый своеобразный стиль, действующий успокаивающе. К удовольствию гостей, его дополняли современные удобства и цветной телевизор.

Джека Бакстона все еще можно было узнать по фотографиям, которые попались Малтрэверсу при подготовке к интервью, но лицо его обрюзгло, а вызывающе длинные волосы, обязательный атрибут шестидесятника, сменила скудная пепельно-седая шевелюра, начесанная вперед и напоминающая потертую швабру. При рукопожатии Малтрэверсу показалось, что у него в руке часть окорока, примыкающая к суставу — помертвевшее мясо, скрывающее изуродованные раздробленные кости. Не удержавшись, он опустил взгляд и увидел покрасневшие пальцы, искореженные хроническим артритом, торчащие из ладони, как гигантские раздавленные креветки.

— Если вам известно обо мне, то наверняка вы знаете и о них, — сказал Бакстон.

— Знаю, — сочувственно кивнул Малтрэверс. — Вы не хотите об этом говорить?

— Вовсе нет. Я смирился с этим. Однако вам сначала надо освежиться с дороги. Я покажу вашу комнату, извините, не могу донести чемодан.

Они поднялись вслед за ним по узкой лестнице. Какой бы ни была первоначальная планировка Джасмин Коттедж, дом был большой, что позволило разделить верхний этаж на шесть двойных спален. Бакстон отвел их в комнату, примыкающую к задней стене дома.

— Здесь меньше шума от транспорта, — пояснил он, окидывая помещение хозяйским взглядом, чтобы проверить, хорошо ли поработала горничная. — Извините, мыло надо заменить. Я прослежу за этим. Если вам еще что-нибудь понадобится, позовите меня или Кейт. Когда вы будете готовы, найдете меня внизу.

В номере была только раковина, и Тэсс отправилась на поиски ванной, а Малтрэверс занялся тем временем распаковкой их весьма скудного гардероба. Когда спустя двадцать минут Тэсс вернулась, он был поглощен изучением путеводителя по Эксмуру.

— Оказалась в другом конце коридора, — сообщила она. — Очень освежает. Пока ты принимаешь душ, я спущусь вниз и представлюсь Кейт Бакстон. Если она была танцовщицей, то возможно, у нас найдутся общие знакомые. Это нас сблизит.

— Счастливо.

Прежде чем спуститься вниз, он проверил, в порядке ли магнитофон, бесценный помощник в его профессии — Малтрэверс постоянно пребывал в страхе, что он как-нибудь откажет в середине интервью, что тогда с ним делать. Пара пробных включений показала, что все его внутренности функционируют нормально, и он пошел поискать Бакстона. Тот действительно оказался внизу — прислонившись к стойке приема посетителей, читал «Кроникл».

— Так вы на меня вышли через Дженни? — спросил он.

— Косвенно. Из-за Дженни я познакомился с Люэллой Синклер, которая рассказала мне о вас.

— Люэлла? Вот, в какие дебри вы залезли. — От нахлынувших воспоминаний лицо Бакстона стало печальным. — Тогда я был в центре всех событий. Такое интервью разворошит многое из прошлого.

— Надеюсь… Где лучше всего поговорить?

— Мы расположимся в гостиной, — Бакстон вышел из-за стойки. — Постояльцы могут приходить туда только по вечерам.

По пути в гостиную Малтрэверс спросил:

— А где Тэсс?

— На кухне, болтает с Кейт. Похоже на старые времена. Они сплетничают так, как будто Кейт и не уходила из шоу-бизнеса.

Малтрэверс, довольный, что Тэсс сделала первый шаг, начал интервью с полувопросов, полуутверждений, позволивших Бакстону припомнить историю своей карьеры и своего успеха и расслабиться. Он начал курить, искалеченные пальцы неуклюже держали сигареты, которые он прикуривал одну от другой. То, что говорил Бакстон, Малтрэверс главным образом знал, и разговор катился гладко, пока он не поднял вверх пальцы.

— Потом мне пришлось все бросить. — Он резко замолчал, в его глазах отразилось физическое страдание, по-видимому, никогда не покидавшее его. — Хотите знать, как это произошло?

— Я и так в основном знаю. Барри Кершоу.

— Правильно, — Бакстон погасил сигарету и сразу же зажег новую. — Однако ничего не удалось доказать. Он замел все следы. Что вам удалось раскопать из этой истории?

Малтрэверс пересказал информацию, добытую от Люэллы Синклер.

— Сходится?

— Значит, вам все известно. Этот подонок перекрыл мне все пути. На этом моя карьера закончилась. Иногда некоторые гости старшего возраста меня узнают. В остальном же, как будто ничего и не было.

— Вам должно быть, очень горько.

— Не так, как было вначале. Горечь сжигает человека изнутри. Меня поддержали два события: во-первых Кейт вышла за меня замуж, несмотря на то, что я стал полу-инвалидом, во-вторых, Кершоу получил свое.

Малтрэверс выключил магнитофон, стоящий между ними на низком столике.

— Давайте поговорим без записи. Люэлла убеждена, что Кершоу убили.

— Конечно.

— Но кто? Это останется между нами.

— Я пытался выяснить, но либо никто этого не знал, либо все скрывали. — Бакстон печально улыбался. — Жаль, хотел поблагодарить благодетеля.

— А что говорит ваша интуиция?

— Я не знаю, чего вы от меня хотите. — Бакстон взглянул на него с подозрением. — Если вы не сможете использовать эти сведения, почему они вас интересуют?

— Любопытство. Профессиональная черта.

— Вздор.

Малтрэверс широко заулыбался. Он вспомнил, что говорила Люэлла о Бакстоне и его уме, и решил, что лучше раскрыть карты.

— О’кей, поговорим начистоту. Интервью — подлинное, если хотите, можете позвонить в «Кроникл» и проверить, но у меня есть и другие соображения. Ответьте еще на один мой вопрос, и я вам все расскажу. Когда вы в последний раз были в Лондоне?

— Кажется, в марте. Это точно было перед Пасхой. Когда начинается сезон, мы отсюда не выезжаем. — Взгляд Бакстона стал тяжелым. — Ответил. Что дальше?

— Если вы отсюда не уезжали, вы никак не связаны со смертью Кэролин Оуэн. Все пошло оттуда.

— Кэролин? Я не знал, что она умерла. — Бакстон подался вперед. — Объясни, друг.

В последующую четверть часа говорил только Малтрэверс. Он объяснил, что случилось, рассказал о своих подозрениях, которые сам не мог объяснить.

— Теперь я понимаю, почему вы хотели встретиться со мной, — заметил Бакстон. — Но вам надо было с самого начала выложить все напрямик. Не стоило затевать историю с интервью.

— Откуда я мог знать? — возразил Малтрэверс. — Чтобы понять, что вы собой представляете, мне было необходимо познакомиться с вами лично. Теперь я многое понял и могу говорить менее… завуалированно. У вас есть какие-нибудь предположения?

— Я прекрасно помню Кэролин, — сказал Бакстон. — Некоторое время у нас была интрижка, но вскоре она лопнула, как это всегда бывает. То, что Оуэн был связан с Кершоу, для меня новость. Кто-то мне говорил, что Кэролин вышла замуж, но я его никогда не встречал. Что касается Дженни… — Малтрэверсу пришлось подождать, пока он подожжет новую сигарету, после того, как удерживался от курения целых пять минут. — Она единственная, на ком я чуть не женился.

— И что же случилось? — Это была новость. В разговоре с Дженни за завтраком после интервью они касались и судьбы Джека Бакстона, но она не показала виду, что у них были какие-то особые отношения. Насколько Малтрэверс помнил, она говорила о нем совершенно равнодушно.

— Проще всего ответить, что случилась Кейт. В действительности все было сложнее. В глазах Дженни мы с ней были Ромео и Джульетта, не меньше, но… не знаю. Либо ее пламя было слишком горячо, либо мое стало иссякать. Почему-то мы скрывали нашу связь, не помню причину, может быть, так было интереснее, но мне захотелось выйти из игры. Я встретил Кейт — и она стала для меня главной любовью моей жизни, она и сейчас ей остается. Но я никогда не обманывал Дженни. Когда я понял, что наш роман подошел к концу, я прямо сказал ей об этом. — Он слегка усмехнулся, хотя глаза его оставались грустными. — Пригласил ее выпить, поблагодарил за все и сказал, что мне очень жаль. Я же правда хотел поступить по-хорошему.

Малтрэверс нахмурился.

— Когда это произошло?

— Восемнадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. В пабе на Кью. Как сейчас все помню.

— Меньше, чем через две недели после смерти Кершоу и за день до того, как она навсегда покинула съемочную площадку. — Ответ на главный вопрос вдруг стал ясен. — Так это вы — тот личный мотив, о котором она отказалась говорить.

— Послушайте, — запротестовал Бакстон. — Дженни была слишком здравомыслящей особой, чтобы бросить карьеру из-за разбитого сердца. Сначала я думал, что есть какая-то связь, но я ожидал, что через пару недель она вернется с какой-нибудь отговоркой, вроде нервного срыва. Но она исчезла насовсем, и это означает, что за ее уходом стоит какая-то более серьезная причина. Не надо вешать всю вину на Джека Бакстона.

— Что же тогда вызвало ее уход? — настаивал Малтрэверс. — Что бы это ни было, уехав, она наверняка плакала по вас ночи напролет.

— У нее бывали приступы депрессии, когда она слушала Синатру. Мы все переживали подобные настроения, заставлявшие нас совершать странные поступки. Но мы их преодолевали. — Бакстон покачал головой. — Этого недостаточно. Должно быть что-то еще.

Последовало долгое молчание, наконец Малтрэверс нашел ответ, потрясший его своей очевидностью.

— А как вам такое объяснение? Кершоу убила Дженни Хилтон — из-за вас. Затем вы порвали с ней. А она любила вас так, что готова была ради вас на убийство. От такого поворота обстоятельств можно убежать.

Джек Бакстон издал глубокий вздох словно вобрал в себя все воспоминания о той любви. Высказанная вслух, эта немыслимая гипотеза сразу же обрела реальные очертания.

— Но послушайте, — в голосе Бакстона слышались недоверие и протест. — В чем вы меня обвиняете?

— Вы об этом ничего не знали, — успокоил Малтрэверс. — Но попробуйте опровергнуть эту версию. У меня это не получается.

— Дженни не могла. Она бы мухи не обидела.

— Муху она и не обижала. Она убила… не знаю… пятизвездочного мерзавца, — судя по всему, что я о нем слышал. И сделала это из любви. Джек, у меня есть свои соображения, я не стану вас ими обременять, по которым мне не менее, чем вам, неприятна мысль, что Дженни Хилтон кого-то убила. Но после того, что вы мне рассказали, я не могу ее отбросить.

— Что ж, это возможно, — неохотно согласился Бакстон. — Ужасно, но возможно. И что нам дальше делать?

— Что касается Кершоу, черт с ним. У нас вдруг появилась теория, но нет доказательств, и, согласитесь, мы оба можем убедить себя, что она необоснованна. Вы — больше, чем кто-либо другой. Единственно, что меня теперь интересует в Кершоу, это связан ли он как-нибудь со смертью Кэролин.

— Вы хотите сказать, что Дженни убила и ее?

Прежде, чем дать ответ, Малтрэверс задумался.

— Вряд ли. Потому что это нелогично. Единственная возможность — Кэролин знала, что Дженни — убийца, и шантажировала ее. Но это бессмыслица. На Кэролин это совершенно не похоже, и зачем бы Дженни стала ее убивать, если бы столько лет от нее откупалась? Связь — в чем-то другом.

— Так вы думаете о Теде Оуэне? — спросил Бакстон. — Вы говорите, никто не знает о его знакомстве с Кершоу… разве что Дженни.

— А она мне ничего не скажет. Интересно, сказала бы она вам?

— На это не рассчитывайте. Если она действительно убила Барри, не знаю, насколько в это можно верить, она мне ни слова об этом не сказала. А это было средством удержать меня при себе.

— Не могу себе представить, чтобы Дженни хотела сохранить вашу связь на таких условиях, — возразил Малтрэверс. — После того, как вы сказали, что между вами все кончено. Знаете, мы закончим интервью позднее. Вы, наверное, догадались, что Тэсс болтает с Кейт не просто так. Извините нас за обман, но теперь его причины вам известны. Пойдемте к ним и объясним, что теперь мы можем поговорить все вместе.

Бакстон посмотрел на часы.

— После обеда? Мы не подаем обедов, но в деревне есть пара ресторанов, которые мы рекомендуем нашим гостям. А пока я займусь делами и отложу воспоминания о шестидесятниках — до вашего возвращения.

XIII

В субботу утром, до отъезда к Расселу в Эксетер Дженни Хилтон выслушала по телефону несколько поздравлений по поводу появления ее интервью в «Кроникл». Коллеги, связанные с ней прежней карьерой, позавидовали паблисити, доставшемуся ей бесплатно, а обычные люди, далекие от шоу-бизнеса, были приятно удивлены, что они, оказывается, общаются с особой, заслуживающей такого большого материала в престижной газете. Позвонил один кинорежиссер, собирающийся экранизировать «Любовь во время холеры», и сообщил, что роль Фермины Даза еще свободна. Она была поражена, что ее слава, выдержав испытание двадцатилетним отсутствием, осталась на столь высоком уровне. Она обожала эту книгу, и такая роль обеспечила бы триумфальное возвращение. Пообещав подумать, она повесила трубку и сразу поняла, как бы ей хотелось сыграть эту роль. Но эта задача слишком тяжела, запуск такого фильма в прокат сопряжен с широкой рекламой, появлением на телевидении, участием в телебеседах, бесконечными интервью. Контракт снова сделает ее достоянием общественности, сорвет с ее личной жизни все покровы, и ей негде будет укрыться. Стоит ли роль вечно гонимой героини Маркеса[9] таких жертв? Кто будет играть Флорентино Ариза? Жизнь обоих персонажей прослеживается в течение шестидесяти лет, так что каждую роль должен исполнять не один актер. Например, Гарри Конник младший или, допустим, Эмилио Эстевес — для молодого героя и… Джек Николсон — для старика. Нет, лучше всех подошел бы Рауль Хулиа. Она бы сыграла героиню в среднем возрасте и в старости. А кто бы подошел на роль девушки? Сандрин Бонэр? Джулиа Робертс? А может быть, Мюриэл Стрип могла бы сыграть эту роль с подросткового возраста и до старости, блеснув южно-американским акцентом из своей богатой коллекции. Может быть…

— Прекрати, — одернула она себя. Об этом не может быть и речи. Но так ли это было на самом деле? Согласиться дать интервью центральной газете и рассчитывать сохранить свою личную жизнь в неприкосновенности — то же самое, что намеренно забеременеть, но только немножко. Процесс начинается, и его развитие не поддается контролю, его можно только полностью прекратить. А Фермина Даза… Она подошла к книжному шкафу, вынула книгу и стала ее перелистывать. Кто напишет сценарий? Читая, она воображала, как произносит эти строки. Где они будут снимать? В Мексике? В Бразилии? Лодка, плывущая по Амазонке к Авалону? Грустные звуки скрипки — может быть, еще и флейты — и…

— Нет, — она рывком поставила книгу на место. Если ей предложат, она готова сняться во второстепенной роли на телевидении, или записаться в каком-нибудь радиоспектакле, или играть в провинциальном театре, что будет достаточно для удовлетворения возродившейся в ней жажды творчества, но позволит сохранить анонимность и безопасность. Однако она никогда не вернется в звезды. Слава чревата опасностью разоблачения.

Только адрес, Тэрри. В этом ты не можешь мне отказать. После всего, что я для тебя сделала. А потом ты можешь выбросить все из памяти, доверь это мне. Ты ничего не узнаешь… если… Нет, не думай об этом «если». Нужен только план. Планы умел придумывать Барри. Он всегда рассказывал о своих планах. Что бы сделал Барри? Не то, что он делал что-нибудь подобное, он же был хорошим мальчиком, ему это было не нужно… Но если бы ему пришлось… Узнать, живет ли она одна, или с каким-нибудь из своих хахалей. Спросить у соседей. Она, наверное, живет в таком месте, где задирают нос и не будут с тобой разговаривать, как некоторые здесь по соседству. Значит, надо притвориться, что кого-то ищешь. Выдумать историю. Может быть, дверь откроет горничная, и удастся расспросить ее. Потом пробраться в дом. Как? Она слишком стара, чтобы взламывать дверь. Пошевели мозгами, Маурин. Думай. Куда делась эта газета? Там было что-то о… Где же очки? Посмотрим… вот… член Всемирного фонда защиты природы и Фонда спасения Уэлса. Теплее. Постучать в дверь и спросить… осторожно… Одеться, как полагается, чтобы она приняла меня за настоящую… Чтобы войти, нужна всего секунда, потом… Чем? Оружие? У Магги Крисп, у старшего есть пистолеты. У него из-за них были неприятности. Но он станет расспрашивать, а потом вспомнит. И она не умеет стрелять. Надо напасть внезапно… выбрать что-нибудь быстрое. Хочется вовремя скрыться. Незачем садиться в Холлоуэй, если можно этого избежать. Дорин Смит попала туда в сорок седьмом за ту драку, когда она битой бутылкой разбила морду этому нахалу. Рассказывала, там такой гадюшник. Ей там не понравилось. Она о себе потом позаботится. Оружие… оружие… Этим ножом и масло не разрежешь. Купить новый в скобяной лавке на Хай Стрит. Видела там в витрине на прошлой неделе подходящий. Дрянной, правда, не такой, как делали раньше… Минутку. А куда подевался штык? Тот, с которым Барри однажды пришел домой, когда был пацаном. Сказал, что нашел и все его чистил. Он его любил. Повесил на стенку. Провисел там несколько лет. Он его еще, кажется, наточил. Он когда-нибудь был у Тэрри? Нет. Мы его упаковали в коробку с другими вещами, когда уезжали с Этрурия Стрит. Должен быть где-то в задней спальне, среди хлама, который так и не разобрали. Вот, что нужно. Штык Барри. Лучше ничего и быть не может. Как будто сам Барри придет и разделается с ней. А теперь только адрес, Тэрри. Только адрес.

Воскресным утром, после завтрака, Малтрэверс и Тэсс уехали из Порлока. По дороге в Лондон они решили заехать в Данкери Бикон. В Сомерсете было не прохладнее, чем в Лондоне. Но высоко на холмах, поросших вереском цвета красного вина, жара была не катастрофой, а благословением. Они вышли из машины и побрели через вересковую пустошь к Экстон Вейл.

— Гарди[10] называл этот пейзаж задумчивым, — сказал Малтрэверс, когда они остановились, оглядывая окрестности, полные ярких красок и утренней свежести. — Но он всегда писал с оттенком грусти. Жалко, наверное, было оставленной карьеры архитектора.

Тэсс понимающе улыбнулась.

— Шутишь, чтобы скрыть свои чувства. Тебя же мучает мысль, что Дженни Хилтон смогла убить.

— Больше, чем следовало бы ожидать, — признался он. — Глупо, не правда ли? В сорок лет меня донимают переживания, свойственные подростку.

— Ты и в девяносто лет останешься романтиком. — Тэсс колебалась. — Ты мог бы про это написать?

— Конечно, мог бы. В отстраненном тоне, не допускающем никаких эмоций… он развивает критический подход. — Прикрывая глаза, он посмотрел вдаль. У горизонта солнечные лучи перекрасили небесную лазурь в желтый цвет. — Все сходится. Она любила Джека Бакстона, и убила из мести Кершоу, который его искалечил. Потом Джек порвал с ней. Она бежала. Все логично, никаких противоречий, так это все и было. Принимая во внимание то, что я слышал о Кершоу, мне на него наплевать. Он был подонок и заслужил такой конец. Другое дело Кэролин Оуэн.

— Но ни Джек, ни Кейт не знают, какая особенная связь могла существовать между ней и Кершоу. И о Теде Оуэне они услышали только от нас. — Она пнула ногой кустик утесника. — Не очень удачный уик-энд.

— Как сказать, — Малтрэверс сжал ее руку. — Прошлая ночь имела приятные моменты. Давай попробуем, может быть, проехав по шоссе М4, мы впадем в кому, и какая-нибудь догадка высвободится из нашего подсознания.

Дорожные работы и зловещий вид транспортера для разбитых машин на шоссе М4 могли вызвать не вдохновение, а нервный срыв. Малтрэверс перебрал в уме все нецензурные ругательства из своего обширного лексикона, пока они не свернули в Ридинге. В Тейме за пивом и «ланчем доброго пахаря» (это название, возникшее в преходящем мире рекламы, осело в памяти навечно) к нему вернулось хорошее настроение, а, добравшись до своей Копперсмит Стрит, он вновь почувствовал себя нормальным человеком, а не маньяком-убийцей, запертым в стальной ящик на колесах. Пока Тэсс разбирала почту, накопившуюся за два дня, он включил на прослушивание автоответчик.

— Говорит Элан Бедфорд. Я не уверен, что попал, куда нужно, но если вы тот Аугустус Малтрэверс, который написал статью о Дженни Хилтон в сегодняшней «Кроникл», позвоните, пожалуйста, мне по телефону 956-14-85. Извините, что напрасно побеспокоил вас, если я ошибся. До свидания.

— Кто такой Элан Бедфорд? — спросила Тэсс, выбрасывая очередную рекламную листовку индивидуального пенсионного страхования.

Малтрэверс поднял трубку.

— Никогда о нем не слышал. Интересно, откуда у него мой номер. В «Кроникл» его, конечно, не дали бы. Там действуют стандартные правила. Они бы записали его телефон и передали… Алло? Это Элан Бедфорд? Я Аугустус Малтрэверс. Вы оставили сообщение.

— Да, спасибо, что позвонили. Сначала скажите, вы тот Малтрэверс?

— Да, как вы узнали мой телефон?

— По справочнику. Там только один Малтрэверс, так что стоило попробовать. Раз уж вы нашлись, я хотел бы вас спросить о Дженни Хилтон, о которой вы готовили материал. Вы бы не могли мне дать ее адрес?

— А зачем он вам? — Малтрэверс знаком пригласил Тэсс подойти поближе, чтобы она могла послушать ответы Бедфорда.

— Меня просили его найти.

— Это отговорка, мистер Бедфорд. Кто вас попросил?

— Я не могу это сообщить.

— А я ничего не могу сообщить вам, — жестко парировал Малтрэверс. — Она специально предупредила меня, что я должен хранить ее адрес в секрете. Даже если бы она ничего мне не говорила, я ни в коем случае не дал бы ее адреса постороннему, который звонит неизвестно откуда и говорит загадками.

— Извините, мистер Малтрэверс, я вас обидел, — сказал Бедфорд. — Мне следовало сначала представиться поподробнее. Я руковожу сыскным агентством. Все абсолютно законно, мы даем объявления в «Гэзет» Общества юристов. Мы много сотрудничаем с судами, и я могу сослаться на высокопоставленных сотрудников Скотлэнд Ярда, которые поручатся за меня. Клиент попросил меня предоставить информацию, и вы должны согласиться, что конфиденциальность — неотъемлемая часть моего бизнеса. Я не могу вам назвать моего клиента.

Малтрэверс поспешно придумал новый вопрос:

— Это мужчина или женщина?

— Даже этого не могу вам сказать. Это клиент. Один из постоянных клиентов.

— Мистер Бедфорд, вы отдаете себе отчет, что вас, может быть, втягивают в нечистую историю?

— Не думаю, что могу быть во что-нибудь втянут. Меня просто попросили отыскать, где она живет. Подробности мне неизвестны, может быть, это злостный должник. Если вы не можете мне помочь, я постараюсь использовать другие пути. Извините, что потревожил.

— Можно мне прийти к вам, чтобы побеседовать лично?

— Если хотите. Моя контора совсем рядом с Сити Роуд. Когда она закрыта, телефон переключается на домашний. Но я все равно не скажу вам, на кого работаю.

— Я понимаю. Но может быть, я вам что-нибудь расскажу. Увидимся.

— До свидания, мистер Малтрэверс.

Он повесил трубку. Во взгляде Тэсс заключался вопрос.

— Бог его знает. Он частный детектив, и его попросили выяснить, где живет Дженни Хилтон. Похож на честного человека. Дает номер телефона, предлагает рекомендации. Но кто его нанял? И зачем нужен адрес? Поклонник или старый знакомый послал бы письмо на имя Дженни Хилтон в «Кроникл», и они бы его переслали по адресу. Никто бы не стал нанимать частного детектива. Это… подозрительно.

— Хочешь ее предупредить? Он сказал, что узнает другими путями. Может быть, если он найдет адрес и передаст его клиенту, ей будет грозить опасность?

— Пока я не могу ее предупредить, до среды она в Эксетере. Завтра я схожу к этому Бедфорду и расскажу ему о некоторых фактах. Может быть, это заставит его задуматься. — Малтрэверс раздраженно передернулся. — Что за дьявольщина?

— Тед Оуэн — из тех типов, которые нанимают частных детективов, — интонация Тэсс предполагала ответ. — Как ты думаешь?

— Пожалуй, да, — согласился Малтрэверс. — Но это стрельба наугад. С тем же успехом это может быть кто-нибудь, про кого мы не слышали. Сколько их было на последней вечеринке у Кершоу? По словам Люэллы, достаточно много. Это может быть любой из них. Одному богу известно, что мог всколыхнуть этот материал. Господи, вот она, сила прессы.

Сила фотографии в прессе, а также пассажир, оставивший в такси газету, выдали адрес Дженни Хилтон. У Бедфорда были обширные связи среди лондонских таксистов, и получаемая от них информация сторицей компенсировала те суммы, которые он им раздавал. Субботним вечером, ожидая пассажира, один таксист стал читать «Кроникл», которую нашел у себя в машине на заднем сидении. Эта газета попадалась ему редко. Его заинтересовали репортажи с бегов. Отделяя спортивные страницы, он обратил внимание на портрет и взглянул на подпись. О Дженни Хилтон спрашивал один из подручных Бедфорда, но у него не было ее фотографии. Теперь он все вспомнил. Она села на… Сент Мартинз Лейн неделю назад… и ее лицо показалось знакомым. Ничего особенного в этом не было, каких только знаменитостей он не возил, но эта женщина засела у него в памяти, потому что он никак не мог вспомнить, где она играла. Она ехала одна, так что нельзя было подслушать разговор и вычислить, кто она. Он запомнил, где ее высадил, разворачиваясь, он видел, как она отпирает дверь своим ключом. Элан Бедфорд даст за этот адрес несколько фунтов. Пассажир просил его подождать — с включенным счетчиком — и возвращаться в ближайшее время явно не собирался. А телефонная будка — через дорогу. Стоит немного подзаработать, пока ждешь.

Дафна Джилли была в игривом настроении, она кокетливо увертывалась от Теда Оуэна, со смехом пытающегося ее схватить. Коллеги по ОГМ, прозвавшие ее мадам Чаушеску, сейчас бы ее не узнали.

— Отстань, — мурлыкнула она, когда Тед стиснул ее грудь. — Сейчас нельзя. Слишком жарко.

— Не слишком, — настаивал он, не давая ей вырваться. — Иди ко мне… Осторожно, стул!

Обман удался. Она оглянулась, и ему удалось свалить ее, они катались по ковру, как дети, пока он не сумел прижать ее запястья к шкуре белого медведя, лежащей перед камином. Несколько секунд она сопротивлялась, потом ее глаза вспыхнули желанием, и сдавшись, она стала вызывающе облизывать губы. Он ослабил ее запястья.

— Бык, — она обвила руками его шею. — Большой бык… роскошный бык… великолепный бык. Да. Сейчас.

Она притянула к себе его голову, их губы жадно слились, кокетство уступило место похоти. Извиваясь на груде мягкой белой шерсти, и сдирая друг с друга одежду, они на момент замерли, когда ветерок из открытого окна сбросил с подоконника на пол листок из «Кроникл», неприятно пораженные появлением Дженни Хилтон так скоро после смерти Кэролин.

Он был очень старый. Это — Барри. Она вспомнила, как он взял у отца точильный камень и часами просиживал на ступеньке перед дверью во дворе их дома на Этрурия стрит, затачивая его края, иногда осторожно проводя по ним большим пальцем, чтобы проверить, насколько он остр. Отыскав его на дне одной из коробок, она восприняла находку как знак от Барри. Займись этим, мамуля. Ты права, мамуля, как всегда. Найди ее и сделай это. Только скажи мне ее адрес, Тэрри. Твой брат тоже хочет, чтобы ты его узнал. Обо всем позаботится твоя мамуля. А вы со Стэфани можете жить по-прежнему.

XIV

— Тэрри, мы узнали, где живет Дженни Хилтон. Челси, Чейн Стрит, дом двенадцать. — Получив сведения в субботу вечером, Бедфорд решил, что уже чересчур поздно, и позвонил в понедельник утром.

Тэрри Кершоу почувствовал слабость. Находясь в сильном эмоциональном напряжении из-за поведения жены и жутких притязаний матери, он едва ли мог мыслить логично.

— Спасибо, Элан, — он записал адрес и несколько секунд молча смотрел на него. — А как наше другое дело? Насчет Стэфани?

— В субботу ничего интересного. Если она была в Хэрродз или вблизи Найтсбридж, наша девушка ее там не заметила. Сейчас они работают вдвоем, как только что-нибудь выяснят, я вам сообщу. Хорошо?

— Да, отлично… И пришлите мне счет за адрес Дженни Хилтон на дом. С пометкой «лично» и «частное письмо». Жду вестей.

Повесив трубку, Бедфорд взглянул на папку дела, заведенного на наблюдение за Стэфани Кершоу. Получив от Тэрри Кершоу задание следить за его женой, он выразил сочувственное недоумение, но в душе он не был удивлен. С первой встречи со Стэфани, понаблюдав за ней всего несколько минут, он понял, что она порочная, злая и эгоцентричная. Как правило, слежку за неверной половиной заказывают женщины, но во всех случаях причины подобных действий — одинаковые. С Дженни Хилтон дело обстояло иначе, и Бедфорд записал, что счет должен быть помечен как личный, то есть он не относится к «Инсигниа Моторз». Это было неожиданно, но если Тэрри хотел разыскать ее и не имел времени или желания заниматься этим самостоятельно, все равно, беспокоиться не о чем, хотя… Бедфорд перечитал заметки, которые сделал после разговора с Малтрэверсом, припомнив, каким серьезным тоном тот предупреждал его, что агентство может оказаться замешанным во что-то противозаконное. Если Малтрэверс придет к нему, то, вероятно, расскажет больше, а пока следует поставить на полях знак вопроса, напоминающий, что надо действовать осторожно. Агентство Бедфорда никогда не ставило под угрозу свое реноме и не бралось за сомнительные дела, какие бы респектабельные клиенты их ни предлагали.

Сидя на работе в своем кабинете, Тэрри раздумывал, как поступить, снова и снова обводя адрес рамочкой. Можно солгать матери, что ему пока не удалось разыскать Дженни Хилтон, это позволило бы сбросить пар и избежать вспышки гнева, которая последовала бы, откажись он помочь наотрез. Но она бы этого так не оставила, безусловно бы не оставила, как не оставляла никогда — и наконец наступило бы время, когда лгать станет бессмысленно. Подозрение, что сын обманывает ее, переросло бы у Маурин в уверенность, и она бы затеяла следствие, стала бы играть на его чувствах, безжалостно мучая горькими обвинениями в неверности и предательстве. Мог он это выстоять?

Похороны Кэролин Оуэн состоялись утром в понедельник. Войдя в церковь, Люэлла Синклер сразу же заметила Теда и вспыхнула гневом при виде женщины, сидящей рядом с ним на передней скамье. Неужели Дафна Джилли посмела показать нос на похороны?.. Но женщина повернулась, чтобы что-то сказать Теду, и она узнала Джейн Рут. Присев на скамью, Люэлла склонила голову в собственной молитве, не подкрепленной ни почтением к бессчетной компании святых, ни верой в воскресение Бога Сына, — ее приверженность религиозным догмам сводилась к убеждению, что в церковь надо входить с покрытой головой, — они с Кэролин давно отказались от споров на религиозные темы. Люэлла подняла голову и огляделась. Панихида должна была начаться через несколько минут. Оказалось, что свыше пятидесяти человек захотели проститься с Кэролин — неплохой результат для женщины из малочисленной семьи. Кроме Теда и Джейн Люэлла не узнала никого из собравшихся. Никто не походил на пятидесятилетний вариант полузабытого юного лица, знакомого по шестидесятым годам. Следовало поискать знакомых по другим обстоятельствам и периодам жизни, но и таких нашлось всего двое.

Под мягкие звуки органной музыки и осторожные шаги опоздавших к началу церемонии Люэлла обдумывала то, что услышала по телефону вчера вечером от Малтрэверса, вернувшегося из Порлока. Предположение, что Дженни Хилтон могла убить Барри Кершоу, ее не шокировало. Она всегда была уверена, что кто-то это сделал. Дженни, конечно, была звездой, из тех, на кого, по убеждению публики, не действуют обстоятельства повседневной жизни. Но слава не защищает звезд от суровой реальности.

Справа от нее послышались шаги — она обернулась и увидела Тэсс и Малтрэверса.

— Хелло, — прошептала Тэсс, — вы в порядке?

— Почти. Я рада встретить кого-нибудь из знакомых.

— Все пройдет, — Малтрэверс сжал ее руку и улыбнулся. Тэсс сделала то же самое.

— Вы поговорили с детективом, который разыскивает Дженни Хилтон? — тихо спросило Люэлла.

— Я поеду к нему прямо отсюда и постараюсь выяснить, что происходит. Мне не нравится… — Малтрэверс замолчал, услышав за спиной голос священника, и проводил глазами гроб, который понесли по проходу и поставили на возвышение перед алтарем. Шестеро мужчин, которые принесли гроб, сотрудники похоронного бюро, никогда не встречавшие Кэролин, постояли минуту, торжественно склонив головы, а потом, сжав ладони и как бы простившись с очередным, не известным им телом, направились к выходу; панихида началась. Люэлла ожидала скорбной латыни, но оказалось, что Кэролин желала ограничиться минимумом услуг своей церкви. Священник выказал искреннее сожаление, что являлось его пасторским долгом. Люэлла во время церемонии смахнула пальцами в пурпурной перчатке несколько слезинок. Затем процессия покинула церковь и двинулась к разверстой могиле и к мучительному моменту последнего прощания. Когда опускали гроб, она могла думать только об их с Кэролин двадцатилетней дружбе, но как только он оказался в могиле, при виде священника, сочувственно пожимающего руку Теду, в ней снова зажглась ярость из-за смерти подруги. Дрожа, она почувствовала, как Малтрэверс, желая утешить, берет ее за руку выше кисти. Комья земли застучали о дерево, и она зарыдала.

— Успокойтесь, — ласково сказал Малтрэверс, когда все кончилось. — Нельзя похоронить доброй памяти.

Все еще держа под руку, он проводил ее от могилы. На дорожке стояла Джейн Рут.

— Ужасно, не правда ли, — сказала она слабым от горя голосом. — Официального поминального обеда не будет, но я иду выпить за ее память вместе с парой наших авторов. Хотите присоединиться?

— Нет, спасибо. Мне хочется побыть одной.

— О'кей. Не пропадайте, хорошо?

— Разумеется. — Люэлла посмотрела через голову Джейн и заметила Теда Оуэна, направляющегося к воротам вместе с кем-то, ей не знакомым. — Я видела, что в церкви вы сидели рядом с Тедом Оуэном и подумала, что вы пришли вместе.

— Нет, это вышло случайно. Я его видела во второй раз в жизни.

Джейн взяла ее за руку.

— Мне действительно надо выпить. Я вам как-нибудь позвоню. — Слабо улыбнувшись Малтрэверсу, она пошла к ожидающим ее пожилому джентльмену и молодой женщине и взяла мужчину под руку. Трио медленно покинуло кладбище.

— Доброе утро, если вы пожелаете на несколько минут вернуться в церковь… — подошел священник, пытающийся поговорить со всеми участниками траурной церемонии.

Люэлла обернулась и посмотрела на могилу Кэролин.

— Ее там не будет, — ответила она и быстро ушла. Священник с сожалением проводил ее взглядом.

— Не огорчайтесь. Она потом оценит ваше приглашение. Мне кажется, что ее Бог живет в другом месте. Благодарю вас.

Они с Тэсс последовали за Люэллой, которая, поджидая их у своего автомобиля, рылась в сумочке в поисках ключей.

— Давайте, я поеду с вами, — предложила Тэсс. — Вам действительно не следует оставаться одной.

— Я себя чувствую нормально. — Люэлла нашла ключи и отперла машину. — Я возвращаюсь в магазин. Работа меня отвлечет. — Ее лицо выражало боль. Она взглянула на Малтрэверса: — Выясните, почему они ее убили.

Он обнял ее.

— Я постараюсь. Я тоже хочу это знать. Я вам буду звонить. — Люэлла, поцеловав Тэсс, уехала.

— Как ты собираешься это сделать? — спросила Тэсс.

— В данный момент меня больше заботит то, что кто-то пытается найти Дженни Хилтон. Может быть, загадка заключается в этом.

Малтрэверс почему-то ожидал, что контора Бедфорда окажется невзрачной, как обычно бывает в детективных фильмах. Но о том, что сыскное агентство находится на четвертом этаже (на третьем и пятом, зажимая его в сэндвич, располагались, соответственно, адвокатская контора и мастерская дизайнера), сообщала аккуратная табличка.

Выйдя из лифта, он ступил в засланный ковром коридор, художественное совершенство которому придавало хлебное дерево в медной вазе, стоящее перед дверью с матовым стеклом, на которой висела вывеска агентства. В безукоризненно чистом помещении офиса красивая девушка-диспетчер работала за компьютером, а сам Бедфорд, одетый в строгий костюм, как у управляющего банком, оказался похожим на доброго судью.

— Вы говорили, что придете, но, надеюсь, отдаете себе отчет, что я не смогу вам ничего рассказать, — предупредил Бедфорд, жестом предлагая Малтрэверсу сесть, — если вы конечно, не убедите меня, что я обманом вовлечен в нечто противозаконное.

— Не знаю, смогу ли я вас убедить, но прежде всего я ожидаю, что вы сохраните наш разговор в секрете, как если бы он был частью вашей работы.

— Это само собой разумеется. В нашем деле конфиденциальность это главное.

Бедфорд слушал, не сводя глаз с собеседника, явно не пропуская ни слова. Малтрэверс ограничился основными фактами, не упомянув о том, что подозревает Дженни Хилтон в убийстве и не сообщив о других своих версиях. Его рассказ и без того звучал убедительно.

— И это все? — наконец спросил Бедфорд. — Можно мне сделать несколько замечаний?

— Пожалуйста. Новый взгляд на вещи может помочь.

Детектив подался вперед.

— Что вам известно? Двадцать лет назад умер мужчина; женщина, которая знала его в те годы, умерла на прошлой неделе. По обеим смертям проведены дознания. Одна смерть квалифицирована как несчастный случай, по другой вердикт не вынесен. Вы считаете, что в том и в другом случае полиция не удовлетворена. Правильно?

— Они опрашивали мужа Кэролин и его подругу, — напомнил Малтрэверс.

Бедфорд спокойно возразил:

— Они разговаривали с ними в ходе расследования и, кажется, ничего не нашли. Подозревать — их работа, так что это ни о чем не говорит. Давайте перейдем к тому, что привело вас сюда. Вы полагаете, что Дженни Хилтон есть, что скрывать, если она не хотела, чтобы этот Кершоу упоминался в интервью, но вы не знаете, что именно она скрывает. Меня попросили узнать, где она живет, и вы усматриваете здесь какую-то связь. В чем она заключается?

— Если вы не говорите мне, кто ваш клиент, как я могу это узнать? Даже если за тайной стоит нечто зловещее? Учитывая то, что я сказал, вы не можете исключить такую возможность.

— При достаточном воображении возможно все, — заметил Бедфорд. — Я могу вам только пообещать, что буду иметь вашу информацию в виду, и если у меня возникнут основания что-либо подозревать, я сразу приму меры. Больше ничего не могу предложить. Если узнаете что-либо определенно, поставьте меня в известность.

— Обязательно, — заверил его Малтрэверс. — Кстати, по телефону вы сказали, что, может быть, ведется розыск из-за неуплаты долга. Это указывает на то, что ваш клиент — или ваша клиентка — занимается бизнесом. Это так, или этот вопрос тоже выходит за рамки конфиденциальности? Вы и на него ответить не можете?

— Боюсь, что не могу. Но я должен сказать, что упомянул неуплату долга только для примера. Вы ловко это подметили, но это вам ничего не даст. — Он поднялся.

Малтрэверс не был удовлетворен, но он исчерпал все свои аргументы, и у него не было оснований сердиться. Бедфорд явно вел солидное дело и выяснял информацию, которую люди имеют право знать. Все указывало на то, что он порядочный человек.

— Ну что ж, я сказал все, что хотел. — Он поднялся. — У меня почему-то стало спокойнее на душе после того, как я познакомился с вами. Я бы волновался, если бы вы оказались таким, как я ожидал.

— В этом виноваты, такие, как Чандлер с Богартом.[11] В промежутках между выступлениями в суде наша профессия не более романтична, чем коммерческое садоводство. Можно вас не провожать? Если мне понадобится, я с вами свяжусь.

Приняв все услышанное к сведению, Малтрэверс откланялся. Услышав, что он прощается с диспетчером, Бедфорд вынул из ящика стола магнитофон и нажал на обратную перемотку. Догадался ли Малтрэверс, что их разговор записывается? Скорее всего, на дурака он не похож. Бедфорд был благодарен ему, что он не завел разговор в такие области, где пришлось бы лгать. Малтрэверс наверняка бы почувствовал ложь. Он снова проиграл часть о Барри Кершоу и выключил магнитофон.

— Что ты задумал, Тэрри? — пробормотал он. — Это не просто совпадение. — Он достал блокнот и стал делать пометки. Есть ли здесь какая-нибудь связь со Стэфани? Едва ли, потому что он попросил начать слежку уже после того, как дал задание найти адрес Дженни Хилтон. Кто этот Барри Кершоу — брат Тэрри? Родной, двоюродный? Дядя? Может быть, отец?.. Знал ее, и поэтому Тэрри хотел с ней встретиться, чтобы вспомнить прошлое? Если так, то почему он об этом не рассказал? Как правило, если у него не было особых оснований, Бедфорд не расспрашивал клиентов о причинах того или иного поручения. В данном случае их не было. «Инсигниа» была хорошим клиентом, Тэрри — гораздо порядочнее многих бизнесменов. Все его прежние поручения были законными, почему же он должен сомневаться?

Бедфорд почувствовал некоторую неловкость, когда внутренние сигналы тревоги зазвучали в его сознании чуть громче. При сдаче следующего отчета о наблюдении за Стэфани, он коснется дела с адресом и посмотрит, какой будет реакция. Но он уже жалел, что Малтрэверс не пришел к нему пораньше, пока он еще не передал адрес Дженни Хилтон. Если бы ему было известно то, что рассказал Малтрэверс, он бы заставил Тэрри Кершоу дать некоторые объяснения прежде, чем сообщить ему адрес.

Выйдя от Бедфорда, Малтрэверс направился в редакцию «Кроникл», находящуюся в десяти минутах ходьбы от его конторы. Увидев его, Майк Фрейзер бросил рукопись, которую перед этим читал, словно радуясь, что появился повод избавиться от нее.

— И зачем я связался с этим болваном! — воскликнул он. — Я заказал ему комментарий к новому закону об образовании, но он посвятил этой теме только три четверти материала, а на восемьсот слов пустил свои воспоминания о том, как сам учился в Винчестере, и как в паблик скулз[12] воспитывают настоящих мужчин.

— Глоток вина тебе бы не повредил, — заметил Малтрэверс. — А я хотел бы у тебя кое-что узнать и спросить твое мнение.

Фрейзер пристально посмотрел на него.

— Для утра понедельника ты слишком серьезен.

— Может быть, ты сможешь убедить меня, что я слишком бурно реагирую на пустяки.

Они снова пошли к «Волонтирам», где в это время дня, за час до начала перерыва на ланч в большинстве учреждений, было еще пусто, и сели на высокие табуретки перед стойкой, тянущейся вдоль окон. Когда они получили напитки, Фрейзер в глубоком молчании дослушал рассказ Малтрэверса, начатый им еще по пути через кладбище.

— У самарян вас, видимо, учат молчать, — сказал Малтрэверс, закончив свою историю. — Ведь в рассказе была дюжина мест, где любому журналисту захотелось бы задать мне вопрос.

— Я внезапно заметил, что ношу сразу две шляпы — и журналиста, и самарянина. Ты обеспокоен, не так ли?

— Очень, — Малтрэверс вздохнул и уставился на остатки пива в своем стакане. — Бедфорд — достаточно порядочен. Я не могу пожаловаться на то, как он меня принял, но… кто-нибудь звонил в редакцию, чтобы узнать адрес Дженни Хилтон?

— Насколько мне известно, нет. Но мы бы все равно предложили написать нам для пересылки адресату.

— В таком случае, почему тот, кто ее разыскивает, просто не написал ей через редакцию? Если она не захочет ответить, то просто проигнорирует это письмо. Кому же нужно знать, где она живет? И зачем?

— Выглядит подозрительно, — согласился Фрейзер. — Ты рассказал ей? Это следует сделать.

— Пока это невозможно. Она сказала мне, что едет к сыну в Эксетер. Должна вернуться послезавтра.

— Значит, можно считать, что пока ей ничего не грозит, — заметил Фрейзер. — Нет также гарантии, что этот самый Бедфорд сумеет отыскать адрес и сообщит его клиенту.

— Я на это не рассчитываю. Даже в Лондоне, если хорошенько поискать, можно найти кого угодно. Дженни Хилтон не отшельница, но она перемещается в пределах ограниченного района. Бедфорд вполне может в этом разобраться. Это только вопрос времени.

— Во всяком случае, два дня дело терпит, — напомнил Фрейзер. — Пока она вне города, она вне опасности, даже если кто-то и узнает ее адрес. А действительно ли существует опасность?

— Пока я не выясню обратного, буду считать, что она возможна.

Фрейзер молча согласился.

— Насколько я понимаю, единственный человек, который может быть к этому причастен — Тед Оуэн. Почему не обратиться прямо к нему? Если он не имеет к этому отношения, ты ничего не теряешь, если имеет, но отрицает это, по крайней мере, будет знать, что находится под подозрением.

Малтрэверс возразил:

— Я не из того теста, из которого пекут героев дурацких детективов, и не хочу, чтобы меня нашли в какой-нибудь темной аллее с проломленным черепом.

— Ты драматизируешь, — попытался охладить его Фрейзер.

— Может быть. Но все, кто знал Барри Кершоу, уверены, что его убили. У меня есть версия, что его убила Дженни Хилтон, но убийцей мог быть и Тед Оуэн. Может быть, он как-то был связан с Барри Кершоу, но я об этом пока не знаю. Однако я совершенно уверен, что он причастен к смерти своей жены. Может быть, убивать вошло у него в привычку. Может быть, убийство — как супружеская измена, трудно решиться только в первый раз.

— Ты судишь по своему опыту?

— Только о супружеских изменах.

XV

— Господин министр, многие, в том числе даже рядовые члены вашей партии, задают вопрос, как правительство может предлагать сокращение ассигнований на государственные школы, одновременно увеличивая налоговые льготы для паблик скулз. По мнению лейбористов, эта мера принимается в интересах богатых людей, и ущемляет интересы большинства граждан. Что вы можете ответить на эту критику?

Министр улыбнулся теле-интервьюеру, выказывая благородное разрешение задавать подобные вопросы, а также слегка сочувственное изумление, что живое существо, минимально способное к прямохождению, может быть не в состоянии оценить неоспоримую мудрость правительственной политики.

— Во-первых, никаких сокращений, разумеется, нет, — мягко сказал он. — Это следует четко понять. Проект закона подразумевает рационализацию, готовность повысить эффективность затрат. Вопрос, касающийся паблик скулз, следует рассматривать отдельно, эти два вопроса абсолютно не связаны. Важно их не смешивать, они не имеют друг к другу никакого отношения. Паблик скулз являются центрами прогрессивного образования Великобритании. Разумеется, не только они, многие государственные школы также отвечают самым высоким требованиям к обучению, но частное образование вносит огромный вклад. Лейбористы никогда этого не признавали, и если их представитель заявляет, что…

Малтрэверс зевнул, почувствовав, что ответ на вопрос свелся к политическим уловкам. Крупные политики, которым эксперты говорят, что надо отвечать на тот или иной вопрос, а специалисты по личному стилю советуют, как одеваться, жестикулировать, даже причесываться, прекрасно умеют выглядеть чрезвычайно рассудительными, защищая правительственную политику, как бы смешна она ни была и насколько бы ни зависела от партийных предрассудков. Все заинтересованные стороны поступали одинаково плохо — или одинаково хорошо. Вечерние новости продолжались, а Малтрэверсу, ожидающему начала передачи об Айрис Мэрдок,[13] которую он хотел посмотреть, было лень не только выключить телевизор, но даже убавить звук при помощи пульта дистанционного управления. Его взгляд был направлен на экран, но он едва ли понимал, что показывают, в его мыслях кружились Дженни Хилтон, Барри Кершоу, Люэлла Синклер, Кэролин Оуэн, Джек Бакстон, Тед Оуэн, Дафна Джилли, даже Элан Бедфорд, роились возможности взаимосвязей и различные версии. Как насчет… нет, этого не может быть, потому что, если бы это было так, то…

— Проклятье, как глупо!

Поглощенная забавными, хотя едва ли достоверными материалами раздела «частная жизнь», Тэсс чуть не подпрыгнула от его возгласа, потом ее внимание переключилось на экран.

— …Таким образом, школам, находящимся в ведении местных властей, предоставляется самим решать, как лучше расходовать средства. Правительство только предлагает структуру расходов, но не регламентирует деятельность на местах. А это и есть та свобода, за которую всегда ратуют лейбористы…

— Ты редко так волнуешься, — мягко заметила Тэсс. — Что он сказал, чтобы вызвать такую реакцию?

— На самом деле, в сказанном есть глубокий смысл… Нет, не то, я его не слушал. — Малтрэверс выпрямился на стуле, внезапно оживившись. — Он сказал, что эти два вопроса, не знаю, какие, надо рассматривать по отдельности, что их нельзя смешивать. Вот так.

— Что значит «вот так»? — переспросила Тэсс неуверенно.

Малтрэверс ответил медленно, анализируя ход собственных мыслей.

— Мы должны отделить смерть Кершоу от смерти Кэролин и рассматривать их как абсолютно не связанные между собой. Из того, что они были знакомы и оба умерли при подозрительных обстоятельствах, мы автоматически вывели, что между ними должна существовать связь, которую мы бы искали очень долго — и тщетно. Но… давай рассуждать по-другому. Представь себе, что завтра убьют меня и еще какого-нибудь из двадцати с чем-нибудь журналистов, с которым я когда-то общался. Если полиция будет раскапывать наше прошлое, то выяснит, что мы когда-то вместе работали. Но это не означает, что наши смерти связаны. Много лет назад мы были знакомы, с тех пор наши дороги разошлись. Понимаешь, что я имею в виду?

Тэсс кивнула.

— Да, Люэлла говорила, что ей не удалось найти почти никого из ее прежней компании. Они разъехались по всему городу и больше не встречаются.

— Но Кэролин, оставаясь в Лондоне, поддерживала отношения с Люэллой, — сказал Малтрэверс. — Из-за того, что эта дружба, начавшаяся в шестидесятые годы, сохранялась, мы вбили себе в голову, что смерть Кэролин как-то связана с Кершоу.

— Правильно, — согласилась Тэсс, уясняя ситуацию, — она соображала так же быстро, как и Малтрэверс. — Барри Кершоу почти наверняка был убит, но это никакого отношения не имеет к смерти Кэролин… Итак, была ли убита Кэролин? Или это правда был несчастный случай?

— Возможно, — признал Малтрэверс, — но версия о несчастном случае вызывала сомнения. Полиция сочла необходимым проверить все обстоятельства и установила, что Дафна Джилли находилась в районе Тотнэм Корт Роуд в момент смерти Кэролин. Но они не нашли мотива и отклонили версию убийства. Что еще?

— Есть ведь еще помолвка, — напомнила Тэсс. — Никто из нас не может понять, почему они обручились так скоро и так торопятся пожениться. Это относится к делу?

Малтрэверс встал и начал ходить по комнате, физической активностью способствуя обогащению головного мозга адреналином.

— Это совершенно необъяснимо. До того, как Кэролин умерла, они готовы были ждать, и вдруг такая спешка… Минутку! Что же сказала мне Джейн Рут? Она как-то услышала обрывок телефонного разговора между Тедом и Кэролин. Та говорила, что не пойдет на развод, и… Что же там было дальше? Я тогда спросил Джейн, потому что… Вспомнил. Кэролин сказала что-то насчет того, что ей безразлично, о какой сумме идет речь.

— Ты мне об этом никогда не говорил, — заметила Тэсс.

— Пока мы ходили вокруг да около в поисках связи Кэролин с Барри Кершоу, это казалось несущественным. Было известно, что Тед и Кэролин не имели друг к другу финансовых претензий. Все было улажено, когда они разошлись, а «Скимитер Пресс» не стоит больших денег. Максимальная сумма, на которую он может рассчитывать при продаже издательства — двадцать тысяч. При его доходах из-за такой суммы не ссорятся, тем более, не убивают… Следовательно, Кэролин говорила о каких-то других деньгах. О каких же?

— Эти деньги как-то связаны с разводом. У них был дом, который…

Малтрэверса убивала мысль, что им известно какое-то существенное обстоятельство, которое они не могут правильно оценить.

— Они продали дом, когда расходились, и поделили деньги. Они сделали все, чтобы прекратить этот брак, но не поставили своей подписи под документом о разводе.

— Но разговор, подслушанный Джейн, все-таки касался развода, — настаивала Тэсс. — Не надо зарубать с самого начала мои гипотезы.

— Извини, — Малтрэверс рассеянно поцеловал ее, чтобы загладить обиду, и снова сел на диванчик. — Давай рассуждать спокойно. Первое. Тед Оуэн волновался бы только из-за суммы с большим количеством нулей. Второе. Это сумма как-то связана с его браком с Кэролин. Третье…

— Неправильно, — перебила Тэсс. — Деньги зависят от развода с Кэролин. Но ты говоришь, что от развода он ничего не выигрывал. Или выигрывал не столько, чтобы забеспокоиться.

Малтрэверс согласился. Он подумал, что как только смерть Кэролин выделилась в самостоятельную проблему, обозначились новые грани.

— Джейн сказала еще кое-что, но я не могу вспомнить… — Он в раздражении помотал головой. — Когда Кэролин положила трубку, она сказала что-то насчет… Что же это было? Вот. Ну и целуйся с ее тетушкой.

— С чьей тетушкой? — спросила Тэсс.

— Вероятно, Дафны… но куда это нас привело?

— У нее есть тетка? Люэлла же сказала, что ее родители погибли в автомобильной катастрофе, когда она была подростком.

— Да, и ее воспитывали родственники. Тетя?

— Может быть, но причем здесь деньги?

— Давай обдумаем, может быть, это приведет нас к решению проблемы, — сказал Малтрэверс. — Есть родственница — тетя, и есть деньги. Это надо как-то связать.

— Богатая тетя? — спросила Тэсс.

— Очень возможно… и ей не нравится, что племянница живет во грехе, — предположил Малтрэверс. — Такая может лишить наследства, если племянница не вступит в брак?

— Но зачем так торопиться? Разве что тетенька собралась помирать?

— А если тетушке цена — миллион, то возникает мотив убийства. — Малтрэверс встал. — Я хочу позвонить Люэлле. Может быть, Кэролин ей что-то рассказывала.

Когда через пять минут он вернулся в комнату, Тэсс все еще прокручивала в голове различные варианты. Он выглядел разочарованным.

По сведениям Люэллы, единственный живой родственник Дафны — ее брат. Они оба воспитывались у крестных родителей. Тед, кажется, ничего не скрывал. Так что нет никакой умирающей тетушки.

— Но все же какая-то тетка была, — возразила Тэсс. — Живая или умершая.

— Если не живая, то, естественно, умершая, — согласился Малтрэверс и с минуту в задумчивости смотрел на Тэсс. Он что-то смутно сообразил. — Значит, речь все-таки может идти о завещании?

— Я ничего не могу возразить, пока ты не объяснишь, что имеешь в виду.

— Если бы я что-нибудь имел в виду, мы бы не топтались на месте.

Тэсс пошла к бару.

— Допинг, — сказала она, возвращаясь с двумя бокалами, — он нам требуется.

— Спасибо, — Малтрэверс взял стакан. — Давай вернемся на минуту к родителям Дафны. Когда они погибли, она была подростком, так что если после них оставались деньги, то они должны были поступить в распоряжение опекуна — до достижения ею совершеннолетия.

— В таком случае, сейчас она их уже получила, — уточнила Тэсс. — Ей же почти двадцать пять лет, не так ли?

— Да, но мы ничего не знаем о ее родителях. Они могли назначить любой возраст… Ну конечно, не любой, но старше двадцати пяти лет.

— Следовательно, какой бы ни был назначен возраст, если она проживет достаточно долго, то получит эти деньги. А какое это имеет отношение к тетушке?

— Принцип — тот же. Ее, вероятно, тоже нет в живых, значит, деньги, из-за которых Тед ссорился с Кэролин, заключены в завещании. Если бы мы его нашли, многое бы прояснилось.

— Но как это сделать? Мы даже не знаем, где искать… или Кэролин говорила Люэлле?

— Нет, единственный способ — это посмотреть завещания родителей, не содержатся ли в них какие сведения?

— Это тоже проблема. Как ты их найдешь? — возразила Тэсс.

— Завещания являются публикуемыми документами, и каждый желающий может пойти в Сомерсет Хаус и ознакомиться там с любым завещанием. Хочешь верь, хочешь не верь, но есть агентство, оно называется «Сми и Форд», промышляющее продажей местным газетам выдержек из завещаний. Люди обижаются на них за разглашение своих секретов, но нарушения закона в их деятельности нет, и остановить их нельзя.

— Хорошо, но как найти завещание?

— У нас есть имя, к счастью, Джилли не очень распространенная фамилия, и приблизительная дата смерти — лет десять назад. Я никогда не был в Сомерсет Хаус, но у них же должны быть каталоги. Я позвоню своему адвокату Дэвиду Ширли завтра утром, и спрошу, как ими пользоваться.

Тэсс сомневалась.

— Это долго. Даже если ты найдешь завещания ее родителей, это может ничего не дать.

— Но пока у нас больше ничего нет… и, разумеется, если фамилия ее тетки — тоже Джилли, может быть, удастся найти и ее завещание. Это было бы интереснее.

— Могу поспорить, что она вышла замуж за какого-нибудь Смита.

— Пессимистка. Это хоть какое-то начало и не противоречит тому немногому, что нам известно.

— Все это очень странно, но следует попытаться в этом разобраться, — согласилась Тэсс. — А Кершоу и Дженни Хилтон здесь совсем ни при чем?

— Я теперь не уверен, что между ними есть связь. Но ее легче проследить, если отвлечься от Кэролин и ее смерти, — ответил Малтрэверс. — Самый актуальный вопрос — почему и зачем кто-то разыскивает ее адрес. Мне это не нравится, но еще пару дней, пока она не вернулась в Лондон, нам не о чем волноваться. Потом я позвоню ей… и попытаюсь заставить ее рассказать мне все. Если понадобится, скажу ей, что знаю о ее романе с Джеком Бакстоном.

— Ты хочешь выдвинуть версию, что у нее был особый повод убить Кершоу?

— Если придется, я скажу ей и об этом, и не потому, что это меня особенно беспокоит. Но если это правда, то тот, кто ее разыскивает, может представлять серьезную опасность.

— Кто-то о ней что-то знает и собирается шантажировать? — предположила Тэсс.

— Хотелось бы в это верить, но шантажисту достаточно было бы обратиться к ней по почте — через «Кроникл». — Малтрэверс покрутил свой стакан, наблюдая, как вращаются кубики льда. — Если кто-то разыскивает ее адрес, он хочет к ней пойти. Мне приходит в голову только одна причина. Кто-то подозревает, может быть, даже знает, что Кершоу убила она… — и хочет отомстить.

— Спустя столько лет? — Тэсс сделала жест, как будто отгоняла рукой что-нибудь неприятное. — Нет, милый, это — чересчур.

— Вы можете вынести на рассмотрение комитета другие идеи?

— Пока нет. Но кто это может быть? Люэлла говорила, что Кершоу так ненавидели, что все радовались его смерти.

— Кроме его семьи, — напомнил Малтрэверс. — Разве ты не помнишь, как, — по словам Люэллы, — вела себя на дознании ее мать?

— Ну сейчас-то она с этим примирилась, если, конечно, она до сих пор жива.

— Тогда какой-нибудь другой родственник, или какой-нибудь друг с Ист Энда, не вхожий в артистическую тусовку. Если он был такой негодяй, как о нем говорят, то он вполне мог быть связан с какой-нибудь бандой. Он же знал, где нанять бандитов, чтобы расправиться с Джеком Бакстоном. Пока мы не узнаем, если вообще когда-нибудь узнаем, кто нанял частного детектива, мы должны предполагать худшее. По крайней мере, когда она вернется, я смогу ее предупредить.

— А если поискать его родных?

— Как? — спросил Малтрэверс. — Он родом из Уоппинг. Эту часть Лондона, начиная от Тауэр Бридж снесли и застроили заново. Улицы, на которой он родился, наверняка уже нет, или его семья оттуда давно переехала. Даже если я их найду, что это нам даст? Постучу в окно и спрошу: — Эй, вы не собираетесь убивать Дженни Хилтон? Если мои предположения ошибочны, меня пошлют, если верны, речная полиция выловит мой труп из Темзы. Я и так не умею плавать, даже если к моим щиколоткам не привязывать бетонный груз.

— Может быть, стоит обратиться в полицию? — предложила Тэсс.

— А что им сказать? Даже если рассказать обо всем, что мы знаем, наши сведения не сложатся в стройную картину. Люэлла убеждена, что Барри Кершоу убит, я полагаю, что Дженни не просто так возражала против упоминания его имени в моей статье. Элан Бедфорд по чьему-то поручению разыскивает ее адрес. Это недостаточное основание, чтобы поставить у нее под окнами вооруженную охрану. Скорее, они начнут дергать людей, участвовавших в дознании, инкриминируя им дачу ложных показаний, если по этой статье еще не истек срок давности.

— Так что же делать?

— Проверить гипотезу о Дафне Джилли. Предупредить Дженни Хилтон, как только она вернется. Может быть, снова повидаться с Бедфордом и убедить его, что он, возможно, помогает кому-то в подготовке убийства… и помолиться? — он кисло улыбнулся.

— А что, агностики верят в силу молитвы?

— Я конкретно верю. Я также думаю, что молитвы приносят результат, но не всегда тот, которого мы ожидаем.

Во вторник утром Элан Бедфорд позвонил в «Инсигниа Моторз» и уговорился с Тэрри о встрече в одиннадцать часов. Собранную им информацию можно было передать и по телефону, но ему хотелось увидеться с Тэрри лично и задать ему несколько вопросов. Он застал Тэрри словно невыспавшимся.

— Что у вас? — спросил Тэрри устало, когда секретарша закрыла за собой дверь.

Бедфорд достал из папки блокнот.

— Вчера утром Стэфани вышла из дома несколько минут десятого. Она зашла в магазин в Хайгейт Виллидж, где купила туфли, а затем поехала в Милл Хилл и припарковала машину перед домом сорок три по Фосет Авеню. Видели, как она вошла в этот дом, и оставалась там до шестнадцати часов, а потом отправилась домой. Моя девушка справилась в местной библиотеке. Там жилец значится как…

— Я знаю, — перебил Кершоу бесцветным голосом. — Это один из моих продавцов. Он вчера позвонил и сказался больным. В последнее время такое уже пару раз случалось.

— Понятно, — Бедфорд закрыл свой блокнот. — Продолжать наблюдение?

— Нет, спасибо. Я больше ничего не хочу знать. Дальше я займусь этим сам.

— Мои сведения не имеют ценности для законной процедуры, — предупредил Бедфорд. — Мы не можем отрицать, что она просто навещала больного. Если собираетесь начать бракоразводный процесс, вам понадобится больше данных. Я вам только напоминаю.

— Я знаю. Я разберусь по-своему. Спасибо, Элан.

Кершоу повернулся на вращающемся стуле и выглянул в окно. При других обстоятельствах Бедфорд воспринял бы это движение как знак того, что клиент хочет, чтобы его оставили одного.

— Есть еще одно дело, о котором я хотел бы поговорить с вами, Тэрри.

— Какое? — не оборачиваясь, равнодушно спросил Кершоу, погруженный в свои мысли.

— Это расследование о Дженни Хилтон, которое вы просили меня провести. — Кершоу слегка повернул голову, но Бедфорд заметил, что он весь напрягся. — Ко мне приходили по этому поводу, и я обеспокоен.

— Обеспокоены? Чем? — Кершоу снова повернулся к Бедфорду.

— Мне рассказали, что много лет назад она знала некоего Барри Кершоу. Он умер. Это ваш родственник?

— Мой брат.

— Вы мне об этом не говорили.

Кершоу пожал плечами.

— Какое это имеет значение? Я не видел необходимости посвящать вас в семейные истории… Кто к вам приходил по этому вопросу?

— Вы знаете, я не могу вам этого сказать.

— Так что же из сказанного вас насторожило?

— Достаточно многое.

— Это не ответ.

— Это все, что я могу сказать на данной стадии, — сказал Бедфорд. — Я хочу, чтобы вы имели в виду, что если я обнаружу что-либо, что заставит меня усомниться в ваших мотивах, я вынужден буду принять определенные меры, чтобы защитить свою репутацию.

— Разве я когда-нибудь обращался к вам с сомнительными просьбами?

— Нет. Это-то мне и не нравится.

Несколько секунд они помолчали, слышен был лишь приглушенный шум транспорта, доносящийся с улицы. Затем Кершоу сказал:

— Здесь не о чем беспокоиться, Элан. Я не просил вас сделать ничего плохого.

— Я знаю, но мне неизвестно, что явилось поводом к подобному заданию, и я чувствовал бы себя спокойнее, если бы вы мне это сказали.

Кершоу печально улыбнулся.

— То, чего не знаешь, тебе не повредит, — так всегда говорила моя мамуля. Не думайте об этом.

Бедфорд еще подождал, но было ясно, что Кершоу не собирается продолжать разговор. Он убрал блокнот в папку и вышел. В машине он наговорил их разговор, практически слово в слово, на магнитофон, отстукивая по рулю пальцами правой руки барабанную дробь. Тэрри Кершоу никогда не умел лгать — невероятно, если учесть, что он начинал с торговли подержанными автомобилями. А сейчас он лгал. Бедфорд все более убеждался в том, что ему необходимо снова увидеться с Аугустусом Малтрэверсом.

Кершоу вывела из задумчивости секретарша, позвонившая по рингу.

— Пришли джентльмены из «Хонды», мистер Кершоу. Проводить их к вам?

— Попросите их минутку подождать, Джуди. Предложите им кофе. — Он отключил ринг и набрал номер по своему личному телефону.

— Хелло, мамуля. Я разыскал для тебя адрес.

Не для нее. Для Барри. Он не мог объяснить. Может быть, для Стэфани. Чтобы сделать ей больно, чтобы дать сдачи, как делают обиженные дети.

XVI

Через ворота со стороны Стрэнд Малтрэверс попал в квадратный внутренний двор Сомерсет Хаус, огромного здания, выложенного по фасаду декоративным портландским камнем, пересек его и вошел через двухстворчатые двери в южное крыло, в котором, согласно вывеске над входом, располагался Главный регистр семейного отдела. Где-то под полом, в подвалах протяженностью одиннадцать миль хранились копии всех завещаний, сделанных в Англии и Уэлсе с 1858 года. Он мог прочитать любое — какое захочет, исключение составляли только завещания членов королевской семьи. Даже Карл Маркс предпочел сделать завещание, а не оставлять свое имущество народным массам. А один солдат просто написал на обратной стороне конверта «Я оставляю все ей». Это самое короткое из миллионов хранящихся завещаний так и не вступило в силу, вероятно, из-за трудностей, сопряженных с идентификацией личности наследницы.

Непосредственно от дверей начинались ряды стеллажей, уставленных в хронологическом порядке сотнями реестров, огромных именных справочников в переплетах из красной кожи, на которых были указаны года. Каждая статья содержала перечень точных имен и адресов и дату утверждения завещания судом. Было всего одиннадцать часов, а со справочниками уже работало человек тридцать. Помощники адвокатов уточняли условия завещаний, кто-то просто интересовался семейной историей, некоторые разыскивали на стеллажах необходимый том, чтобы найти завещание, по которому они оптимистично надеялись получить наследство. Отыскав нужный том, его снимали с полки и несли на столик, к окну, выходящему на Темзу, где заполняли требование, которое просовывали в специальную щель в стене. Затем в течение получаса ждали, когда их вызовут и покажут им за двадцать пять центов соответствующий документ. Если оказывалось, что это тот документ, который нужен, то с него снимали ксерокопию — по двадцать пять центов за страницу.

Чтобы разобраться в этой системе, Малтрэверс в течение нескольких минут понаблюдал за действиями других, затем подошел к стеллажам, где стояли справочники за 1980 год, с которого следовало начать. Кроме фамилии родителей Дафны, ему было известно, что они жили в Дорсете. В 1980 году Джилли не значились, он вернулся назад, в 1979 год. Завещание Бернарда Уильяма Джилли рассматривалось декабря четырнадцатого дня, и он проживал в Дорчестере. Непосредственно за ним следовало имя Мэрион Рут Джилли. Малтрэверс заполнил требования на оба документа. В последующие двадцать минут он отыскивал завещания знаменитостей, даты смерти которых ему удавалось вспомнить. Он, например, выяснил, что Чарльз Диккенс оставил после себя восемьдесят тысяч фунтов. Он еще пытался пересчитать эту сумму на современные деньги, когда по залу разнеслось «Джилли». Он подошел к столу, откуда его направили в кассу, чтобы он заплатил пятьдесят пенсов, а вернувшись, получил документы для просмотра.

Завещания были составлены одинаково, различались лишь формулировки, касающиеся возможности смерти супруга, в пользу которого было составлено завещание, предшествующей смерти завещателя. По завещанию недвижимость отходила их сыну, Мартину Дэвиду Джилли, а дочь Дафна Джилли должна была получать процент от имущества в размере одной тысячи фунтов стерлингов в год до достижения двадцатипятилетнего возраста. Затем в завещаниях шла одна и та же фраза: «Наследство моей дочери включает средства, которые она должна получить в этом возрасте на условиях завещания Констанс Элизабет Джилли».

— Хелло, Констанс, это ты, тетушка, — пробормотал про себя Малтрэверс. Он достал из кармана ручку, потом вспомнил, что видел какое-то объявление, касающееся записей. Повернув голову, он увидел таблички, предупреждающие, что пометки можно делать только карандашом. Кажется, все вокруг соблюдали это правило. Он безуспешно порылся в карманах. — Черт возьми.

Консультант, к которому он обратился, проводил его к столу с целой коллекцией карандашных огрызков, все — не длиннее трех дюймов.

— А если вы будете давать длинные карандаши, их разворуют? — осведомился он.

— Именно, — бодро согласился консультант. — У нас бывают и длинные, но они сразу пропадают.

— Верну как честный человек, — пообещал Малтрэверс и возвратился к своему столу. Он выписал главные пункты, сдал документ, потом вернулся к справочникам и стал продвигаться по ним назад в поисках Констанс Элизабет. По крайней мере, фамилия была все та же — Джилли, но теперь он не знал года смерти, даже приблизительно. Система оказалась настолько эффективной, что ему потребовалось всего несколько минут, чтобы отыскать данные в книге за 1975 год. Ожидая документ, он перечитал краткое описание и заметил, что адрес завещательницы — Престбери, Чешир — этот поселок находится всего в двадцати милях от того городка, где он сам родился и вырос. Бедные в Престбери не жили, в годы его детства это был один из самых элитарных поселков во всей Англии, и насколько ему известно, его статус не изменился и до сих пор. Значит, у Констанс Элизабет были деньги. В завещании, которое ему выдали, сумма не называлась, но он мог попытаться отгадать. Завещание начиналось с нескольких второстепенных пунктов, касающихся мелких сумм, затем шли основные параграфы:

4. Я завещаю своему племяннику, Бернарду Уильяму Джилли, проживающему в Дорчестере, графство Сомерсет, 10000 фунтов стерлингов, и такую же сумму — его жене, Мэрион Рут Джилли — в знак благодарности за доброе отношение ко мне. Моему внучатому племяннику, Мартину Дэвиду Джилли я завещаю 5000 фунтов стерлингов, которые поступают в распоряжение моего адвоката до достижения наследником двадцати пяти лет.

5. Остальную часть моего имущества я завещаю моей внучатой племяннице Дафне Джилли, также проживающей в Дорчестере, графство Дорсет. Имуществом должен распоряжаться поверенный до достижения ею двадцати пяти лет, после чего оно переходит к ней при абсолютном безоговорочном условии, что к этому времени она выйдет замуж и будет жить с законным супругом. Я назначаю господ Гуда и Вилсона, адвокатов, распорядителями над этим имуществом, с тем, чтобы все мои деньги, а также суммы от продажи недвижимости и движимого личного имущества, а также дополнительного имущества были помещены наилучшим образом по их усмотрению, до достижения Дафной Джилли вышеозначенного возраста при соблюдении ею означенного условия.

В случае, если моя внучатая племянница не выполнит буквально вышеозначенное условие, все завещанные ей средства должны быть переданы нижеследующим благотворительным организациям…

Малтрэверс вздохнул с облегчением, к которому примешивалось некоторое недоверие. Он ожидал, что направление поиска выбрано правильно, а оказалось, что его гипотеза попала прямо в точку. Но о какой сумме идет речь? Констанс оставила трем родственникам двадцать пять тысяч, еще пять тысяч было распределено в виде мелких сумм, сколько же должно было остаться Дафне? Он выписал основные параграфы и вернул документ консультанту, спросив, как можно узнать, во сколько оценивается имущество, оставленное по завещанию.

— Для этого следует обратиться в Финансовое управление. Это не сложно. Как и сам текст завещания, такие сведения являются информацией неограниченного распространения.

Вновь выйдя на Стрэнд, Малтрэверс отправился на Трафальгарскую площадь в Пицца Хат, где собирался за ланчем хорошенько все обдумать. Он сомневался, что распорядитель с готовностью распахнет свое сердце перед посторонним, который обратится к нему с версией об убийстве, а для выполнения официальной процедуры требовалось время. Вполне возможно, что узнав то, что он уже раскопал, полиция начнет действовать, но было очень заманчиво выложить перед ними уже готовую историю во всех деталях. Может быть… — он посмотрел на часы. Его собственный адвокат в этот час, вероятно, тоже вышел на ланч. Можно попробовать связаться с ним позднее. За ланчем ему подумалось, что идея разделить две смерти, возможно, являлась откровением свыше. Однако вопрос, кто искал адрес Дженни Хилтон, оставался без ответа. От этой мысли его восторги заметно остыли. Выяснить, кто клиент Бедфорда. Это самое важное.

Тэсс провела утро в гулком зале, когда-то непосредственно переходившем в Царство Божие, но отрезанном от последнего в связи с поредением Пэддингтонской баптистской общины и сдачей в аренду принадлежащего ей зала Азиатскому обществу, у которого, в свою очередь, его сняли для репетиций спектакля по роману миссис Хенри Вуд[14] «Ист Линн». Тэсс с наслаждением играла в несколько высокопарном стиле. Она пробовалась на роль леди Айсабел, чьи личные проблемы достигают кульминации, когда она инкогнито возвращается в родной дом и нанимается няней к собственным детям, причем перенесенные испытания изменяют ее внешность до такой степени, что ни муж, считающий ее мертвой и женившийся вторично, ни дети ее не узнают. В лучших традициях мелодрамы прошлого века один ее ребенок обречен на смерть и умирает в ходе действия.

— Он мертв! — отчаянный вопль Тэсс вознесся ввысь между стенами, покрашенными зеленой масляной краской. — Умер, ни разу не назвав меня мамой. — Воплощение викторианского страдания в черных леггинс и индийской футболке из натурального хлопка, Тэсс воздела руки, потом прижала тыльную сторону ладони ко лбу и упала без чувств.

— Очень хорошо, — улыбаясь, похвалил режиссер, отвечая на ее вопросительный взгляд. — А вы можете сыграть это немного живее, без пауз?

— Да, если это вас устроит. — Тэсс встала, отряхивая с себя пыль. Она пробежала глазами текст роли, который держала в руке, и обернулась к двум актерам, уже утвержденным на роли, подающим ей реплики. — С начала страницы сто сорок третьей? В этот раз я пораньше бухнусь на колени.

Ко времени ланча всеми овладело легкое помешательство, актеры стали добавлять слова от себя, доводя чепуху до абсурда. Наконец Тэсс произнесла на ланкаширском диалекте утроенной силы кульминационную фразу:

— Инахда бяда падстерехает тябя, — и стала кататься по сцене, в истерике стуча каблуками. — Инахда жисть такая тяжелая и-и-и…

Тэсс поднялась, уронила роль и села, закатываясь от смеха.

— Если я получу роль, не подходите ко мне, пока я не успокоюсь. Гэвин, подождите, я больше ничего не могу играть.

— И не надо, дорогая, — сказал ей режиссер. — Я только хотел убедиться, что вы способны играть в мелодраме. И вы показали, что можете. Когда вы готовы приступать?

— Я занята пару дней на дубляже для «Лондон уик-энд» в конце месяца и записываю рассказ на радио, — ответила она. — В остальном я свободна.

— Чудесно. Я свяжусь с вашим агентом и мы подпишем с ним контракт.

— Спасибо, — Тэсс вздохнула, отчасти с удовлетворением, отчасти с тревогой, что, соглашаясь, кажется, сделала глупость.

— Классная роль, не пожалеете. Встретимся на репетициях.

Тэсс с удовольствием бы выпила, но все были заняты, и она побрела к Бейнзуотер, раздумывая, что бы предпринять. Малтрэверс говорил, что его целый день не будет дома. Вдруг она остановила такси и отправилась в «Силлабаб», решив отпраздновать свою удачу с Люэллой. В магазине было пусто, Люэлла послала одну из девушек за фруктами и сыром. И они устроили пир в служебном помещении.

— Как поживает Гус? — спросила Люэлла. Малтрэверс накануне позвонил ей во второй раз, чтобы рассказать о том, до чего он додумался.

— Копается в заплесневелых завещаниях в Сомерсет Хаус, — Тэсс взяла ломтик копченого австрийского сыра. — Не уверена, что он что-нибудь найдет, но должна согласиться, что его версия не лишена логики.

Люэлла вдруг резко погрустнела.

— Если он прав, то Кэролин убита из-за того, что кому-то захотелось получить еще больше денег, чем у него уже есть. Как это мерзко!

— Да, — сочувственно согласилась Тэсс. — Гус вчера цитировал рассказ о патере Брауне,[15] что-то вроде: «Если он такой умный, что может заработать столько денег, значит он достаточно глуп, чтобы их хотеть».

— «Он»? — переспросила Люэлла. — Может быть, Тед не знает, что произошло. Дафна могла действовать и по собственному почину.

Тэсс покачала головой.

— То же предположил и Гус, но я что-то не верю в такую возможность. Если Дафна совершила преступление без его ведома, он все равно будет ее подозревать больше, чем даже полиция. Едва ли это хорошая основа для брака.

— Это зависит от того, что ты подразумеваешь под основой, — возразила Люэлла. — Этот брак может зиждиться на решимости Дафны вскарабкаться любыми средствами на вершины рекламного бизнеса, на тщеславном желании Теда прибрать к рукам девицу, которой он годится в отцы, и на их богатстве. Звучит, может быть, цинично, но это правда.

— Тогда давай считать, что Гус прав, и надеяться, что он сможет это доказать. Это им спеси поубавит.

— Полагаешь? Я в этом не уверена.

— Подумай сама, а я это уже сделала. Даже если Гус выяснит, что есть какие-то деньги, судьба которых зависит от смерти Кэролин, как он — или полиция — сможет доказать, что Дафна действительно ее убила? Она же может все отрицать.

— Да, но и она, и Тед заявили полиции, что не торопятся пожениться, — возразила Тэсс. — Если, чтобы получить наследство, надо поторопиться, значит, оба солгали, или, по крайней мере, она солгала. Полиция вцепится в них мертвой хваткой.

— Как вцепится, так и отцепится, — настаивала Люэлла. — Независимо от того, планировали ли они это преступление вместе, или Дафна скрывала от Теда свои намерения, они оба будут все отрицать и потребуют от полиции доказательств. Если дело дойдет до суда, Тед сможет себе позволить нанять лучшего адвоката. Так что все останется на уровне подозрений.

— Но их будет много.

— Да, ну и что? Хороший адвокат добьется оправдания по любому обвинению, основанному на подозрениях и косвенных уликах.

Тэсс слепила все сырные крошки на тарелке в комочек и задумчиво положила его в рот.

— Значит, ты думаешь, что если Гус найдет доказательства своей версии, Теду с Дафной удастся выбраться сухими из воды?

— Я в этом совершенно уверена.

— Как тебе это нравится?

— Отвратительно, — Люэлла брезгливо поморщилась. — Но ничто не вернет Кэролин. И кто я такая, чтобы судить правосудие? Не забывай, что я сама косвенно причастна к убийству. Я же могла сообщить полиции, что Барри Кершоу не принимал наркотики. Но я им ничего не сказала.

— Но тогда все было иначе. Он заслужил смерть, а Кэролин — нет.

— Я думаю, что закон был бы иного мнения, — заметила Люэлла. — А ты нет? Если так рассуждать, то кто еще не заслуживает жизни?

Маурин Кершоу торжествовала, перелистывая атлас улиц Лондона от Эй до Зет, где она жирно обвела шариковой ручкой Чейн Стрит, очертя ярко-красный круг, через который Дженни Хилтон уже не переступить. Вначале она готова была лететь туда немедленно, но потом остановила себя. Надо все продумать, сосредоточиться полностью. Насладиться вкусом замысла, предвкушением события, о котором мечтала долгие годы. Она нашла коробку, куда удобно спрятать штык, и продумала, как ей добираться. Она возьмет такси, но доедет, конечно, не до самой Чейн Стрит, а то водитель может ее запомнить. Потом доедет до Слоун Сквер на метро, это, кажется, ближайшая станция. Потом — пешком до Кингз Роуд, куда ее иногда отвозил Барри. Она выучила карту наизусть. Восьмой поворот налево — Флад Стрит, пройти по ней, потом свернуть налево. Короткая улица, домов немного. На таких улицах соседи не общаются между собой, не подглядывают из окон, не лезут в чужие дела. Никто не обратит внимания на одиноко идущую женщину, может быть, ее даже и не увидят. Они также не заметят, когда она будет выходить из дома. За несколько минут она дойдет до набережной, пройдет мимо Ройал Хоспитал. Там можно рискнуть и взять такси, чтобы исчезнуть поскорее. Таксисты будут заняты делом и не запомнят ее. Выйти где-нибудь вблизи железнодорожной станции и поездом добраться до дома. Барри бы обрадовался, что мамуля такое придумала. Она стала перелистывать один из альбомов, застывшие на фотографиях лица выглядели уже старомодно. В те времена она была счастлива. Она никогда больше не испытает счастья, но хотя бы почувствует удовлетворение, что сделала доброе дело своему мальчику.

Тэрри Кершоу не надеялся на искреннее раскаяние, но ожидал, по крайней мере, отрицания вины; вместо того он был встречен брезгливым изумлением.

— Я не вмешиваюсь в твою личную жизнь, а ты не лезь в мою. Если мне хочется заводить друзей, я это делаю.

— Мы говорим не о друзьях. Мы говорим о времени, проведенном в обществе мужчины. В его доме. Ты туда приходила не на чашечку кофе.

— Кстати, мы и кофе пили — до того и после.

— Проклятая тварь, я никогда не давал тебе повода!

— Давал. И сейчас даешь. Почему ты меня не ударишь? Ну ударь! — Она стояла прямо перед ним, с вызовом подставляя лицо. — Вот сюда. Что, смелости не хватает ударить так, чтобы видно было?

В ярости он замахнулся — и опустил руку. В роду Кершоу вся жестокость досталась Барри.

— Как ты не понимаешь? Я тебе еще перед свадьбой говорила, что мне нужен сильный мужчина, такой, как мой отец. Тогда ты мне показался таким. Но ты силен только в своей конторе, а не там, где это нужно мне. Ты столько раз подводил меня в моих ожиданиях.

— Ну а твой мальчик, конечно, оправдал все твои ожидания. — Презрение к себе, сознание своей несостоятельности в данной ситуации заставило его прибегнуть к сарказму. — Он с тобой забавляется. Получает кайф от того, что спит с женой хозяина.

— Думаешь, я этого не понимаю? Я тоже с ним играю. Это меня развлекает. — Она равнодушно отвернулась. — Я их всегда бросаю первая.

Кершоу стало дурно от того, что подозрение, которое он от себя отгонял, оправдалось.

— Так он не первый?

— Первый? — Она издевательски усмехнулась. — Ты что, совсем ничего не понимаешь? Я завожу любовников направо и налево уже пять лет. Тебе представить полный список? Это началось с…

— Заткнись! — он схватил ее за плечо и в какой-то момент ей показалось, что муж действительно ее ударит, но он ее отпустил, словно ужаснувшись, до какого состояния она его довела. — Я ничего не хочу знать. Давай разведемся и покончим с этим.

— Разведемся? Ну уж нет, Тэрри. Только попробуй, и я скажу папе, что ты хвастался мне своими подружками. Я скажу, что ты тратил деньги на них, а не на меня и близняшек.

Он недоверчиво взглянул на нее.

— Ты, лживая дрянь!

— Это знаем только ты и я. Папа поверит мне. Ты даже вообразить не можешь, насколько быстро тебя вышвырнут из «Инсигниа Моторз». И я позабочусь о том, чтобы твоя карьера никогда не поднялась выше торговли подержанными рыдванами в каком-нибудь, не знаю, каком-нибудь Ист Энде, откуда ты и вылез. — С угроз она переключилась на деловой тон. — Ты можешь вернуться к своей матери и жить с ней. Мне не удалось тебя от нее оторвать, вот и возвращайся к ней.

Он был не в состоянии понять.

— Ты хочешь, чтобы этот брак продолжался? Почему?

— Потому, что он мне подходит. Потому что я не хочу скандала, это повредит девочкам. Не волнуйся, мы, наверное, в конце концов разведемся. А пока мы должны разыгрывать спектакль. Как многие другие. — Она с раздражением вздохнула, увидев, как изменилось у него выражение лица.

— Не будь таким… пролетарием. Ты всегда говорил, что хочешь оторваться от рабочего класса. Примени тот способ мышления, которому ты так старательно учился. Ты же боролся за буржуазный стиль жизни, вот и живи им.

Выходя из комнаты, она сверкнула взглядом.

— Пользуйся, Тэрри.

Дверь закрылась, и он услышал, как она разговаривает с дочками, как будто в доме все нормально. Он вспомнил, как, когда он был подростком, одну женщину уличили в адюльтере, — они, конечно, использовали другой термин у себя в Ист Энде. У нее был любовник — и ее муж узнал об этом. Он избил ее ремнем до потери сознания и, прежде, чем напиться, разобрался с соперником. После этого брак сохранился, жена чувствовала себя побежденной, но стала относиться к мужу с каким-то извращенным уважением. Так поступала в подобных случаях Этрурия Стрит. Если не считать жестокости, очень ли отличались хайгейтские нравы? Конечный результат — отсутствие развода и притворство — был тот же. Тэрри Кершоу не мог поколотить свою жену, это было исключено. Мог ли он поступать в духе лицемерной буржуазной морали? Он не был уверен, как не был уверен в мотивах, заставивших его выдать матери местонахождение Дженни Хилтон. Это был другой пример того, как он не мог противостоять властной женщине, манипулирующей его судьбой.

XVII

Вернувшись во вторник вечером на Копперсмит Стрит, Малтрэверс нашел у себя на автоответчике еще одно сообщение от Элана Бедфорда.

— Я хотел бы еще раз поговорить с вами по делу Дженни Хилтон, — сказал он, представившись. — Я не могу объяснить по телефону, но ситуация мне не нравится. До вечера меня не будет, но завтра утром я свободен. Если можно, давайте встретимся у меня в конторе. Если вы не предупредите мою секретаршу, что не сможете прийти, я буду вас ждать. До свидания.

— Интересно, что он разузнал, — пробормотал Малтрэверс. Ничто не указывало на то, что Бедфорд собрался назвать имя клиента, но он не стал бы тратить время на пустую болтовню. Ситуация была несколько тревожной, но, поскольку Дженни Хилтон еще не вернулась из Эксетера, не было оснований считать, что она в опасности. Малтрэверс позвонил своему адвокату, чтобы решить другую проблему.

— Дэвид, это Гус. У меня несколько нестандартная просьба. Я думаю, адвокаты разговаривают между собой достаточно свободно, мне бы хотелось узнать, как велико чье-то наследство.

— Думаешь, тебя надули при разделе клада?

— Ничего подобного, к сожалению. Я забыл заказать Богу богатых родственников, когда родился. Меня интересует некто Констанс Элизабет Джилли, умершая в… — Он рассказал предысторию, опустив несущественные детали. — Если ты позвонишь в Маклзфилд этим Гуду и Вилсону, могут они сказать, какая сумма была завещана?

— Возможно, — согласился Ширли, — а если не захотят или не смогут, это всегда можно узнать через Финансовое управление.

— Мне это сказали в Сомерсет Хаус, но я пытаюсь сразу закоротить систему.

— А почему такая спешка?

— Слишком долго объяснять. Ты можешь этим заняться?

— Ты меня заинтриговал. Я перезвоню.

— Хорошо, и не дери за это слишком много. Я на мели.

— Меня устроит приличный ланч и история со всеми подробностями. Ты говоришь из дома? О’кей, я сейчас с ними переговорю, это недолго.

Вешая трубку, Малтрэверс услышал, что Тэсс отпирает входную дверь, напевая «Я все равно здесь» — хит «Фоллиз».

— Я так понимаю, что работа у тебя идет успешно. Утвердили?

— Да, такая пьеса пойдет, — она радостно улыбнулась. — Хочу пойти на Хайгейтское кладбище и положить цветы на могилу миссис Хенри Вуд — на счастье.

— Зачем тебе просить счастья, — возразил Малтрэверс, — иди ко мне, моя девочка. — Они обнялись, и он поцеловал ее в лоб. — Когда начинаются репетиции?

— Через пару недель. Премьера в Олдуич второго сентября. Я, может быть, проработаю до Рождества.

— А может быть, и до Нового года. Думаю, нам надо устроить торжественный ужин в каком-нибудь приятном месте. Может быть, в «Бибендум»?

— Согласна, но ланч — дешевле.

— Об этом не волнуйся. Я всегда готов потратить твои деньги.

— Я это заметила, — улыбнулась она. — Ты почти так же ловко их тратишь, как я твои… Так как у тебя все прошло?

— Мне тоже повезло. Мы оказались совершенно правы, — сказал Малтрэверс.

— Дафне действительно причитаются деньги? Сколько?

— Я как раз пытаюсь это выяснить, но, безусловно, немало. Давай выпьем по чашке чая, и я тебе все расскажу.

Тэсс с замиранием сердца слушала Малтрэверса, цитирующего основные параграфы завещаний.

— Боже мой! — воскликнула она. — Я думала, что все неожиданности на этот день закончились для меня в Пэддингтон. Почему же Констанс поставила такое странное условие?

— Не знаю, но, может быть, Дэвид сумеет выяснить и это, а не только размер наследства.

В соседней комнате зазвонил телефон.

— Может быть, это он?

Тэсс ожидала Малтрэверса в течение добрых десяти минут.

— Глава в прозе и стихотворение. — Он помахал в воздухе листком бумаги. — Дэвид разговаривал с адвокатом, которого, оказалось, он встречал на каком-то обеде в своей коллегии. Тот самолично составлял завещание Констанс и все отлично помнит. Ее жениха убили на первой мировой войне, и она так и не вышла замуж. Все ее чувства нашли выход в зарабатывании денег, а она знала толк в бизнесе. Перед смертью у нее было не менее двухсот тысяч фунтов.

— И она все оставила Дафне? Почему?

— Должно быть, та была ловкой интриганкой с юных лет, — ответил Малтрэверс. — Всегда была ласкова с тетушкой Констанс, посылала к дню рождения поздравительные открытки, смазывала сливочным маслом с обеих сторон. И тетушка клюнула.

— Но почему она поставила условие о браке? — спросила Тэсс.

— Если хочешь, можем поиграть в психологов. Может быть, главным огорчением в ее жизни было то, что ей не пришлось завести семью, и она захотела обеспечить это счастье Дафне.

— Но она бы, наверное, и без завещания вышла бы замуж. Зачем этой Констанс понадобилось так ее связывать?

Малтрэверс пожал плечами.

— Поскольку я лишен возможности пообщаться с ней с помощью медиума, остается только строить догадки. Факт тот, что она поставила такое условие, и с ним ничего не поделаешь, оно — абсолютное. Странно, дети, но это так.

— Почему она поставила такое условие, в общем-то неважно, не так ли? — заметила Тэсс. — Но очевидно, что Дафна имела мотив, чтобы убить Кэролин. Сколько же она получит?

— Мне известна только приблизительная сумма, по оценке адвоката. Держись за стул. — Малтрэверс выдержал театральную паузу. — Оставшуюся после Констанс сумму очень разумно разместили во время бума восьмидесятых годов, а потом распродали акции, когда начался подъем на рынке ценных бумаг, когда это было? — в октябре восемьдесят седьмого года. Теперь наследство превышает миллион. За такую сумму убивают даже такие богатые люди, как Тед.

Тэсс тихо присвистнула.

— Вот это да. Но осталась нерешенная проблема. Я заезжала на ланч к Люэлле, и мы коснулись с ней этого вопроса. Как ты думаешь, полиции удастся доказать их вину?

— Я тоже спрашивал себя об этом, — ответил Малтрэверс. — Вся история вызывает серьезные подозрения, но хороший адвокат пробьет в них брешь. У Дафны Джилли была возможность убить и был мотив, который она скрыла. Но это косвенные улики.

— Ты можешь на этой стадии передать информацию полиции, а дальше они сами возьмутся за работу.

— Конечно, но когда я вернулся, на автоответчике было сообщение от Элана Бедфорда, этого детектива из сыскного бюро, — сказал Малтрэверс. — Очевидно, возникло что-то, связанное с Дженни Хилтон.

— Но мы же пришли к выводу, что она не имеет никакого отношения к Кэролин.

— Я знаю. Но я мог бы предложить ему… — он колебался, — сделку. Я дам ему информацию, чтобы он отнес ее в полицию и набрал там дополнительные очки, а он за это расскажет мне, кто ищет Дженни Хилтон. Если он хочет встретиться со мной, то, должно быть, у него возникли новые мысли относительно его клиента и сохранения его анонимности. Стоит попробовать.

— И что ты сделаешь, если он согласится?

— Это зависит от того, кто его клиент. Может быть, история абсолютно невинная, и я стану спать спокойно.

Значит, ее нет в телефонном справочнике. Этого следовало ожидать, она до сих пор старается спрятаться. Хорошо бы позвонить, убедиться, что она дома. А так придется просто пойти и действовать наудачу. Если ее не будет, придется идти во второй раз. В газете сказано, что у нее есть сын, конечно, никакого мужа нет и в помине, должно быть, ублюдок, но он где-то далеко. До Эксетера же далеко? Так что сына дома не будет. Может быть, у нее живет какой-нибудь мужчина. Говорят, у таких всегда есть мальчики на содержании. Какая пакость в ее возрасте. Но такие женщины — как мартовские кошки. Никак не нагуляются. Будет ли там ее любовник? Надо последить за домом, подождать, пока он выйдет. Не приходить слишком рано, он может еще быть в доме. Прийти, например, сразу после обеда, Тэрри его теперь называет ланчем. Скотина этот Тэрри, теперь с ним все ясно. Барри таких десяти стоил. Барри… Барри… все хорошо, моя лапушка, мамуля нашла штык, который ты оставил. Мамуля никогда тебя не забудет. Мамуля помнит, как ты ее любил, она знает, что сделала с тобой эта гадина. Я потом найду, где ее похоронили, и плюну ей на могилу. Помнишь, миссис Томкинс из двадцать седьмого дома? Она всегда так делала, когда проходила мимо кладбища, где похоронили ее мужа. Помнишь, как мы над ней смеялись? Каждый раз, когда ты ко мне приезжал, ты ее спрашивал, не перестала ли она плевать на могилу. Она тебя обожала, всегда меня спрашивала, что ты делаешь, с кем встречаешься… Она теперь тоже умерла. И ее похоронили рядом с мужем. Господи, лапушка моя, вот бы ты посмеялся, если б узнал. Помнишь, как мы с тобой все время смеялись? Ни у кого не было такого сына, как ты, Барри. Мне это все говорили на Этрурия Стрит. — Маурин, ты должна им гордиться, — все говорили. Такая большая машина, богатые друзья, а он все приезжает тебя навещать. Они и не знали, как я гордилась. Вот у меня штык. Все хорошо, лапушка. Ты же слышал, как я клялась, стоя на коленях перед тобой в ту ночь. Ты знаешь, мамуля тебя никогда не предаст. Теперь скоро. Завтра.

— Не оборачивайся, мама. С тех пор, как мы сюда пришли, женщина за угловым столиком старается на тебя не смотреть. Она очень воспитанная. — Рассел Хилтон широко улыбнулся матери. — Будешь знать, как фотографироваться для газет.

Дженни Хилтон грустно улыбнулась и выглянула в окно кофейни на западный фасад Эксетерского собора. Сегодня утром, обходя собор, она поймала на себе несколько заинтересованных взглядов.

— Тебя это тревожит? — спросила она. — Ты не привык к тому, что твоя мать — знаменитость.

— Разумеется, не тревожит. Это чудесно. Ванесса потрясена.

— Да, но я не хочу, чтобы люди воспринимали тебя как сына Дженни Хилтон. Это одна из проблем, с которыми сталкиваются знаменитости. Дети автоматически начинают купаться в лучах славы своих родителей.

— Я этого не чувствую. Можешь снова стать какой угодно знаменитостью. Ты меня вырастила, и я возвращаю тебе твою свободу.

Она состроила ему гримасу.

— Не изображай из себя моего опекуна. Ты не можешь распоряжаться моей свободой. С тех пор, как ты вырос достаточно, чтобы покинуть родной дом, я сама думаю о том, как поступить со своей свободой.

— Согласен. И что же ты собираешься делать? Снова начать петь? Вернуться на сцену? Может быть, я увижу тебя по телевизору вместе с Тэрри Воганом?

— Нет, — твердо ответила она. — Я поставила очень жесткие рамки. Как раз перед тем, как я поехала к тебе, мне позвонили и предложили сниматься в фильме, но…

— В кино? — перебил он. — А ты ничего не сказала. Что-нибудь хорошее?

— Больше, чем хорошее, но я не собираюсь принимать предложение.

— Ты ищешь отговорки. — Он внимательно посмотрел на нее. — Я всегда вижу, когда ты начинаешь искать отговорки. Зачем? В чем дело?

— Так-то ты предоставляешь мне свободу? Абсолютную? У меня нет никаких особых причин для отговорок.

Он взял ее за руку.

— Если ты хочешь стать прежней Дженни Хилтон, то становись. Я знаю, как ты была хороша. Сейчас все станет по-иному. Не будет толп любопытных за спиной и назойливых журналистов. Со своими проблемами я разберусь сам. Да мне и не с чем разбираться. Не волнуйся обо мне.

— Я волнуюсь о себе.

XVIII

Мне приснился Барри. Мы жили на Этрурия Стрит, и вдруг приехал он. Там были все наши прежние соседи, а на мне было то платье, в котором я ходила в театр. Машина была розовая, как платье, с ним было множество людей, которых я не знала. В жизни так никогда не бывало, он всегда приезжал один. У нас была вечеринка, и на столе стоял торт со множеством горящих свечей. Сон был глупый, как всегда. Я летела в Уоппинг и всех их видела сверху, как муравьев, потом я осталась с Барри, мы видели Джека Форрета, он был каким-то техником-смотрителем по самолетам или центр-форвардом. Какая глупость, ему же в бомбежку оторвало ногу. Потом Барри стал превращаться в Тэрри… Не знаю, это было смешно. Как будто со мной была наша Мириам, мы пели в хоре… Все пропало. Барри появляется только во сне. Рита Уэдбери говорила, что умершие всегда рядом с нами, клялась, что ее Тони приходил к ней и разговаривал, после того, как погиб в дорожной аварии. Хороший был парень. Немножко похож на Барри. Она умерла в доме для престарелых в Тауэр Хэмлитс. Старая была. А ее подругу звали… Сколько времени? Всего шесть? Думала позже. Больше не усну. Не сегодня. Слишком много надо обдумать. Барри был во сне. Такой, как всегда. Он со мной не говорил, но был там. Как раз перед тем, как я проснулась. Рита Уэдбери говорила, что…

В руках у Элана Бедфорда была голубая папка, которой он слегка стукнул по столу прежде, чем положить. Со своего места Малтрэверс не мог разглядеть, что написано на обложке. Бедфорд тихо кашлянул и откинулся на стуле.

— Я несколько обеспокоен, мистер Малтрэверс.

— Правда? Из-за чего?

— После нашего разговора я задал несколько вопросов своему клиенту, и его объяснения меня не удовлетворили.

— Значит ваш клиент — мужчина. Раньше вы мне даже этого не говорили.

Бедфорд одобрительно кивнул головой.

— Прежде, чем продолжать, я хочу вас спросить, рассказали ли вы мне все, что знали. В данный момент мне известно только то, что некто Барри Кершоу умер в 1968 году, что он был другом Дженни Хилтон и она не хотела, чтобы его имя упоминалось в статье, которую вы написали о ней. Вы не рассказали мне ничего, что могло бы вызвать особые подозрения.

— Но кто-то просил вас найти ее адрес, — добавил Малтрэверс.

— И возможно, причины были самые невинные.

— Возможно, — согласился Малтрэверс скептически. — Но после моего визита вы стали задавать вопросы своему клиенту, и его ответы вас настолько не удовлетворили, что вы пожелали снова встретиться со мной. Я думаю, нам не следует больше ходить вокруг до около на цыпочках, мистер Бедфорд. Вы чем-то встревожены.

— Начинайте, — предложил Бедфорд. — Что вы от меня скрыли?

— Я сказал вам все, что знаю. Я не выдвигал никаких версий, не имея доказательств.

— По-моему, вы из тех людей, у кого рождаются интересные версии, — заметил Бедфорд. — Хотелось бы их услышать.

— Я полагаю, что Дженни Хилтон убила Барри Кершоу.

— Это действительно интересная версия. Есть улики?

Пока Малтрэверс излагал историю своей поездки в Порлок к Джеку Бакстону, рассказ Джека Бакстона и свои выводы, лицо Бедфорда было неподвижно, как у статуи.

— Но нет абсолютно никаких доказательств, — резюмировал Бедфорд.

— Никаких, — признал Малтрэверс. — Но вчера я проверял свою другую версию, относящуюся к другому делу, и она оказалась абсолютно верной. Может быть, я и сейчас правильно рассуждаю? Во всяком случае, можете ли вы утверждать, что моя версия абсолютно невозможна?

— Нет, — сдался Бедфорд. — Хотя могут быть и другие объяснения. Например…

— К черту другие объяснения, — Малтрэверс не кричал, но голос его звучал очень жестко. — Перестаньте сбивать меня с толку, мистер Бедфорд. Если бы я захотел, я бы выдумал дюжину других объяснений, но вовсе не обязательно, что они разобьют мою версию вдребезги. Если я прав, то, кто бы ни искал Дженни Хилтон, этот человек опасен. Если с ней что-либо случится, я обращусь в полицию и расскажу о том, как развивалось это дело, включая и тот факт, что вы отказались сотрудничать. Я не знаю, нужна ли в вашем бизнесе лицензия, помнится только, что вы усиленно давали мне понять, что очень дорожите своей репутацией. Вы хотите ей рискнуть?

— Ни я, ни мое агентство никогда не занимались какой-либо деятельностью, о которой бы знали, что она противоречит закону, — сдержанно ответил Бедфорд. — Если вы сейчас попросите меня найти чей-нибудь адрес, я сразу же соглашусь.

— Даже если я разыскиваю кого-нибудь, чтобы убить? — парировал Малтрэверс.

— Я не несу ответственности за то, что вы не рассказали мне о мотивах вашего задания, — возразил Бедфорд. — И подобная цель, безусловно, не придет мне в голову.

Малтрэверс зажег сигарету.

— Хорошо, давайте рассуждать здраво. Вам известно что-то, из-за чего вы захотели поговорить со мной, и я согласен, что вы оказались в несколько неловком положении. Разрешите мне без предварительных условий сделать вам предложение, которое, может быть, окажется для вас ценным, и вы попытаетесь изыскать способ помочь мне. Минуту назад я упомянул свою версию по другому вопросу. О ней необходимо сообщить полиции, и я могу предоставить вам это сделать. Ваша репутация в глазах полиции укрепится. Речь идет о том, что, по моему убеждению, совершено убийство, косвенно связанное с Дженни Хилтон, но в действительности не имеющее к ней отношения.

В глазах Бедфорда блеснул интерес.

— Я не даю никаких обязательств, но давайте попробуем.

Малтрэверса несколько смутило, что Бедфорд слушает его, не делая никаких записей, и он догадался, что, по-видимому, их разговор записывается на магнитофон. Навострив уши, он намеренно стал делать длительные паузы, и ему показалось, что с той стороны стола, где сидит Бедфорд, слышится шуршание. Ему не мешало, что их разговор останется на магнитной ленте. Он отодвинулся назад и ожидал реакции Бедфорда.

Тот с восхищением сказал:

— Вам следует заняться частным сыском. Могли бы начать с нашего агентства.

— Всегда рад услышать похвалу от профессионала… А что я получу за мою услугу?

Бедфорд повернулся на стуле и несколько секунд смотрел в окно. Вдруг он встал.

— Вы позволите оставить вас на пару минут? Я должен кое-что сказать диспетчеру.

— Разумеется, — Малтрэверс не стал оборачиваться, когда за его спиной закрылась дверь. Папка, которую Бедфорд держал, когда Малтрэверс вошел в его кабинет, все еще лежала на середине стола, рядом с рингом, по которому можно было переговорить с диспетчером.

— Ох, эти игры, в которые играют люди, — пробормотал он, потом, тщательно исполняя свою роль, открыл папку так, чтобы не сдвинуть ее с места. В ней был только один листок бумаги, и он моментально запомнил все, что там было написано. Когда Бедфорд вернулся, Малтрэверс неподвижно сидел на своем стуле.

— Поверьте мне, мистер Малтрэверс, я бы рад оказать вам услугу, но вы понимаете, в каком я нахожусь положении, — сказал он. — Я вам очень благодарен за информацию, касающуюся смерти Кэролин Оуэн, и переговорю об этом деле с кем надо. Полагаю, что вы торопитесь.

Малтрэверс встал и протянул руку.

— Если кому-то из моих знакомых понадобятся услуги частного детектива, я порекомендую ваше агентство. Я заверю их, что босс… не болтун.

— Не могу это себе позволить, при моей профессии. До свидания.

Малтрэверс не воспользовался лифтом, а помчался по лестнице, перескакивая сразу через три ступеньки, выскочил на Сити Роуд и понесся по тротуару, лавируя между прохожими, провожаемый их неодобрительными взглядами. Он перевел дух только перед входом в «Кроникл». Понервничав из-за промедления при проходе через секьюрити, и наконец оказавшись на территории редакции, он взлетел на второй этаж и ворвался в отдел культуры. Майк Фрейзер удивленно поднял на него глаза. В редакции газеты подобная спешка извинительна только за несколько минут до сдачи номера в печать, а в остальное время она считается совершенно недопустимой.

— Что с тобой, черт возьми? — спросил он.

— Мне надо позвонить, по возможности, без посторонних.

— Из моего кабинета, — Фрейзер указал на одну из дверей и пошел провожать Малтрэверса. — В город звонить через пятерку.

— Спасибо, — буркнул Малтрэверс, — постоянно повторяя себе под нос номер. — «Инсигниа Моторз»? Соедините меня с мистером Кершоу. А когда он вернется? Около двух? Спасибо, я перезвоню.

Он повесил трубку и обратился к Фрейзеру.

— У тебя есть листок бумаги? Ее никогда не найдешь в современных офисах, где все — на компьютерах.

— Вот. — Фрейзер достал из-под утреннего выпуска газеты блокнот. — Что происходит?

— Дай мне записать, чтобы я не забыл. — Малтрэверс записал сведения, которые подглядел в папке Бедфорда. — Я оставил дома телефон Дженни Хилтон. Он у тебя еще есть?

— Подвинься, — Фрейзер сел и склонился над клавиатурой компьютера. Он набрал «контакты», потом «Дженни Хилтон». Несколько секунд экран был пуст, машина искала, потом появился текст и в конце имени замигал курсор. — Пожалуйста. — Он отодвинулся.

Малтрэверс прочитал номер, потом снова потянулся к телефону. С минуту никто не отвечал, и он повесил трубку.

— Не отвечают. Она, должно быть, еще не вернулась из Эксетера.

— Тогда, если тебе не надо срочно звонить, ты, может быть, объяснишь, что происходит?

Малтрэверс наклонился и почти лег на стол, почувствовав усталость, — бегать он не привык.

— Я знаю, кто ищет Дженни Хилтон. — В процессе рассказа он успокаивался, но он сознавал опасность ситуации.

— Давай обсудим дело последовательно, — предложил Фрейзер. — Этот Бедфорд нашел ее, передал ее адрес клиенту?

— Думаю, что да, — это, вероятно, произошло до моего визита к нему, в понедельник. У него, безусловно, есть опасения, что происходит нечто незаконное, и он захотел получить от меня дополнительную информацию. Если бы он еще не передал Кершоу адреса, то разобрался бы с ситуацией сам, мог бы придержать адрес.

— Значит, по данным на понедельник, Кершоу знал ее адрес. Пока с ней ничего не случилось, потому что она в отъезде, но она возвращается сегодня. Во сколько?

— Не знаю. Если она поехала поездом, то должна прибыть в Пэддингтон, но я не могу слоняться там целый день в ожидании каждого прибывающего поезда.

— Ты бы мог, — поправил Фрейзер, — но вы бы разминулись. Почему бы не разбить лагерь у нее перед домом? Правда, ты все еще не знаешь, зачем Кершоу хочет ее найти. Может быть, волноваться не о чем.

— Мы уже это обсуждали. Это слишком подозрительно.

Фрейзер указал на телефон.

— Что тебе о нем сказали?

— Просто вышел, я не догадался спросить, куда.

— Дай-ка я попробую. — Фрейзер взял у Малтрэверса блокнот и набрал номер «Инсигниа Моторз». — Мистера Кершоу, пожалуйста. Вышел? С ним можно как-нибудь связаться? — это беспокоят из «Кроникл» по очень срочному делу… Понятно. Спасибо. Я тогда перезвоню. — Он повесил трубку. — На заседании правления какого-то благотворительного общества. Позвонить туда нельзя. Похоже на правду.

— Я пока постараюсь не волноваться, — сказал Малтрэверс. — Все равно, она еще не вернулась. Мы встречаемся с Тэсс за ланчем, а потом я попытаюсь снова позвонить. Кстати, Мэт Хофманн у себя?

— Посмотри в «Национальных новостях». Вроде утром я его там видел.

— Спасибо. Слушай, Майк, извини, что ворвался сюда, как будто за мной черти гнались, но…

— Не извиняйся, — перебил Фрейзер. — Если ты прав — а я не могу разбить твою логику, — тогда мы тоже замешаны в этом деле. Не думаю, что редактор порадуется, если окажется, что наша публикация помогла, даже невольно, кому-то совершить убийство.

— Убийство. Значит я не один впал в панику? Ты тоже так думаешь?

— Я думаю, надежнее предполагать самое плохое. Возможно, мы оба ошибаемся. Извини, у меня работа. Зайди к Мэту.

Хофман как раз уходил на ланч, но остановился и стал слушать с возрастающим интересом рассказ Малтрэверса о смерти Кэролин Оуэн.

— Подойдет для досудебной стадии, — сказал он. — Но еще будет процесс, на котором это надо доказать. Не забудь о нашем договоре. Больше — никому.

— Эксклюзив для «Кроникл», — пообещал Малтрэверс. — Руперт Мэрдок умрет от зависти.

Как мало народу в метро. Что это на меня уставился тот тип? Неправда. Люди никогда не смотрят друг на друга. Они читают рекламу, смотрят в пол, даже в окно, на туннель. Кто запомнит? Закрыть глаза. Разве я помню других пассажиров в вагоне? Кроме этого мужчины, что сидит напротив? Конечно, нет. И они не запомнят. Где это мы? Финчли Роуд? Это не кольцевая линия. Ох, я села не на тот поезд. Слезай, Маурин. Проклятье, двери закрываются. Какая следующая станция? Не разгляжу… Уэмбли парк? Не может быть. Он ужас как далеко. Старая дура. Ты села на Кингз Кросс на Метрополитэн Лайн. Возвращаться отсюда — целую вечность… Не суетись. Люди запомнят. Все хорошо. Еще много времени. Шутка. Я ждала двадцать лет. Что значит лишних полчаса? Сколько времени? Ничего, Барри, мамуля немного ошиблась, Вот и все. Она все исправит. Теперь скоро. Вернуться — на какую станцию? Где это? Бейкер Стрит. По кольцевой до Слоун Сквер. Барри ездил туда в магазины. Наверняка раньше они были лучше. Подожди меня там, лапушка. Мамуля скоро придет.

Ридинг была последняя остановка перед Лондоном, и к Дженни Хилтон вернулись те воспоминания, которые возникли на пути в Эксетер. Она пела в ночном клубе, — название она так и не смогла вспомнить, но и сейчас видела этот его нахальный блеск, эту обшарпанную артистическую уборную, грязь, запах прокисшего пива, дешевый шик обоев цвета синей ночи, вульгарное освещение и безвкусную обстановку зала. Их представили как «одну из лучших лондонских групп»; репертуар был стандартный — состоял из популярных рок-композиций, за исключением одной медленной мелодии «Дым попадает в глаза», под которую парам можно было прижиматься друг к другу в медленном танце. Когда после концерта они упаковывали вещи, конферансье сказал ей, что ее хочет видеть какой-то мужчина, и она чуть не отказалась с ним встретиться, но потом, под хихиканье коллег, лишенное того искреннего возбуждения, которым оно сопровождается у подростков, сдалась и позволила вытащить себя в коридор. Это был Стифэн Дилэни из «Декки», который предложил записать демонстрационный диск. Запись такого диска обсуждалась в группе так долго, что к этому моменту уже снилась им наяву, и разговоры о ней стали, как морской прибой — в них звучали то надежда, то неверие. Она никогда не спала со Стифэном. За нее это делал Джефф, их ударник. Но он, Дилэни убедил ее уйти из группы и начать выступать соло. И они провели много ночей, когда ему было плохо, а она, успокаивая его, просто держала его за руку.

Когда поезд тронулся, она снова открыла журнал, чтобы похоронить свое прошлое, пока воспоминания не стали слишком болезненными.

Когда Малтрэверс вбежал в зал «Джо Эленз», Тэсс взглянула на часы.

— Я думала, ты заблудился. Я заказала нам салаты, но попросила твои пока не приносить.

— Мне надо быстро поесть, — сказал он. — Мне будет спокойнее, если я буду ждать Дженни Хилтон у порога ее дома.

— Это еще зачем?

— Я узнал, кто искал ее адрес — Бедфорд, по-видимому, его предоставил Тэрри Кершоу.

— Тэрри Кершоу? Родственник?

— Кем еще он может быть? — Малтрэверс подозвал официанта и попросил принести свой заказ вместе с заказом Тэсс. — Он занимается продажей автомобилей в районе кольцевой линии, рядом с Хэнгер Лейн. По-моему, это очень высокопоставленное лицо. Может быть, он сын Барри, правда Люэлла не говорила, что у него была семья. Но кто бы он ни был, он — источник опасности. Дженни должна вернуться сегодня, и я хочу ее предупредить. Я пытался позвонить, но к телефону никто не подходит.

— Что ты ей скажешь?

— Ей будет достаточно, если я скажу, что ее искал некто по фамилии Кершоу. Другой вопрос, что она мне скажет.

Когда официант принес их ланч, он, отказавшись от фирменного напитка, стал за едой рассказывать Тэсс подробности своего визита к Бедфорду. После ланча, попросив счет, он пошел еще раз позвонить Дженни. Он уже собрался положить трубку, когда ему ответили.

— Дженни Хилтон? Это Гус Малтрэверс. Вы вернулись?

— Всего несколько минут назад. Когда телефон зазвонил, я была наверху. Как вы поживаете? Мне очень понравился ваш материал, и я благодарю вас за то, что вы выбросили…

— Я звоню по делу, — перебил он. — Я должен сказать вам нечто важное. Могу приехать к вам и рассказать в деталях, но главное, что…

— Я вас не слышу. Опять что-то на линии. Вы можете говорить громче? Вы сказали… Подождите, кто-то звонит в дверь. Минутку.

Она отложила трубку.

— Здравствуйте, я принесла письмо Эс Эй.

— Какое письмо?

— Мы их раскладываем в почтовые ящики, вам приносили пару дней назад. Это в пользу животных. Знаете, благотворительность.

— А, да, конечно, меня не было дома. Видите ли, я как раз… Нет, подождите минутку, я возьму сумку.

Она вошла в переднюю комнату и стала искать кошелек, когда услышала, что входная дверь захлопнулась. Сама она никогда не закрывалась. Достав из кошелька десятифунтовую купюру, она обернулась и увидела, что женщина стоит перед ней в дверях.

— А, я не хотела… Хорошо. Вот, пожалуйста. У вас есть какая-нибудь банка или… А, у вас сумка…

Малтрэверс на своем конце провода напрягся, услышав крик. Послышался звук падения — человека или какого-то тяжелого предмета, еще один крик, послабее, чем первый.

— Дженни? Что там происходит? Черт побери!

Бросив трубку, он почти подбежал к столу; в это время официант как раз подошел со счетом.

— Спасибо, сдачи не надо. — Малтрэверс наугад вытащил из кошелька несколько банкнот, бросил их на тарелку и обернулся к перепуганной Тэсс. — Пошли.

Когда она дошла до выхода, то увидела, как он несется к Бэрли Стрит. Она полетела за ним и догнала перед Стрэнд.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю, но что-то серьезное.

Он замахал руками, останавливая такси, но водитель его не заметил.

— Черт! Вон другой… Господи! — воскликнул он в отчаянии, когда и вторая машина проехала мимо. Вдруг раздался пронзительный свист, и водитель очередного такси, оглянувшись на звук, выехал на обочину. Малтрэверс обернулся к Тэсс, когда та опускала правую руку.

— Общество девушек-гидов, — пояснила Тэсс. — Я перестала так свистеть, когда пришла к выводу, что леди это не подобает. Расскажешь мне в машине.

Они метнулись к обочине и быстро забрались в машину. Малтрэверс наклонился вперед, что-то сказал водителю через стеклянную панель, отгораживающую его кабину, снова вынул бумажник.

— Чейн Стрит, двенадцать, Челси. А это, чтобы вы побили все рекорды. — Водитель опустил панель. — Мы страшно торопимся.

Шофер уважительно посмотрел на двадцатифунтовую купюру, развернул свой экипаж наперерез движению, переехал на другую сторону и помчался в обратном направлении. Машины уступали им дорогу, как будто на такси была специальная мигалка. Малтрэверс упал на сиденье рядом с Тэсс.

— Видимо, что-то произошло? — сказала она.

— Похоже, что самое плохое, — мрачно ответил Малтрэверс и пересказал ей, что услышал по телефону. — Бог знает, что там случилось. Поезжайте!

Когда такси на момент притормозило, оказавшись позади автобуса, он хрипло стонал, пока оно, высвободившись, не понеслось через Трафальгарскую площадь. Затем, нырнув под Аркой Адмиралтейства, они свернули на Мэлл. Проезжая мимо Букингемского дворца, они проскочили в щелку между двумя машинами, которая была, кажется, у́же, чем их автомобиль — стандартный маневр лондонских таксистов — и помчались в Пимлико. Дорога казалась бесконечной, но, проехав целую вечность, они наконец добрались до Чейн Стрит и остановились перед домом Дженни Хилтон. Малтрэверс посмотрел на часы.

— Меньше пятнадцати минут — в это время дня. Такое такси нам сам бог послал. Большое спасибо. Вот возьмите.

— Такие поездки вносят в жизнь разнообразие, — подмигнул Малтрэверсу водитель, принимая деньги. — Кто-то рожает?

— Да, вроде этого.

Тэсс была уже перед дверью и жала на звонок.

— Что будем делать, если нам не откроют?

— Если будет нужно, разобьем окно. Я не собираюсь… — Он взялся за латунный дверной молоток и отчаянно застучал по двери.

— Господи, откройте!

Задержка в несколько секунд показалась ему невыносимой. Он сбежал по ступеням к такси, которое собиралось отъехать.

— Подождите, нужно вызвать полицию. Вы можете связаться с ними по радио?

Водитель посмотрел настороженно.

— Послушай, друг. Я тебя сюда привез. И вовсе не хочу попадать в историю.

— Объяснять нет времени. Но это — катастрофа. Ради бога, поймите это. — Малтрэверс волновался, разговаривая с таксистом через открытое окно. Сначала казалось, что таксист хочет отъехать, но потом он переключил машину на нейтральную скорость и, нагнувшись, поднял какой-то предмет, лежавший на полу, у него под ногами.

— Это ведь не розыгрыш? — уточнил он, выходя из машины. Он поднялся по ступенькам, вставил лом, который прихватил с пола, между дверью и косяком, там, где был дверной замок, и навалился на него всем своим весом. Дерево пыталось запротестовать, потом сдалось, расщепилось — и дверь открылась настежь.

— Если вам нужна полиция, вызывайте, — сказал он. — У меня нет времени давать объяснения. Это не мое дело, и вы не видели, кто взломал дверь. О'кей?

— В жизни вас не встречал, — согласился Малтрэверс. — Огромное спасибо.

Шофер пошел к машине, а они вбежали в дом. На столике в холле трубка так и лежала рядом с телефоном. Малтрэверс схватил Тэсс за руку и потащил ее за собой.

— Осторожно, — предупредил он. — Я не знаю, что здесь случилось. — Почти прижимаясь к стене, он осторожно двинулся к передней комнате, не спуская глаз с лестницы, ведущей из холла на второй этаж. Тэсс следила за ним с восхищением и тревогой. В дверях появилась Маурин Кершоу, из глубокой ссадины у нее на лбу сочилась кровь. Малтрэверс в жизни не видел ни у кого на лице такой нечеловеческой ненависти.

— Где она? — прошипела Маурин, заходясь от злости. — Где эта стерва, что убила моего Барри?

Ее взгляд метнулся вправо и остановился на Тэсс. Малтрэверс оставался для нее невидимым.

— А, ты здесь. Что, теперь тебе негде спрятаться?

Когда она выскочила в холл, Малтрэверс был так поражен ее появлением, что застыл на месте. Маурин Кершоу прошла мимо него, Тэсс вскрикнула, тогда он яростно лягнул старуху в ногу и обрушился на нее всем телом. Маурин, взвизгнув, упала на пол.

— Найди Дженни, — выдохнул Малтрэверс, прижимая вырывающуюся Маурин Кершоу к полу. — По крайней мере, она ее не убила.

XIX

Тэсс пропустила переднюю комнату. Если бы Дженни Хилтон была там, Маурин Кершоу не искала бы ее по дому. В гостиной никого не было, а дверь во внутренний сад была изнутри закрыта на щеколду. Она вернулась в холл, где Малтрэверс помогал старухе подняться, и понеслась наверх. Когда она ворвалась в первую попавшуюся дверь, ее встретил крик ужаса. Дженни Хилтон стояла в дальнем углу, и глаза ее выражали крайний испуг.

— Все хорошо… Господи, извините, — Тэсс отбросила кинжал, который все еще держала в руках. — Меня зовут Тэсс Дэви. Я подруга Гуса. Он звонил вам от «Джо Эленз» и услышал… постойте!

Она одним прыжком пересекла комнату, заметив, что глаза Дженни Хилтон покрываются пеленой и она готова рухнуть на пол. Тэсс подхватила ее за руку, пониже плеча. Левая рука Дженни была неподвижна, она закричала от боли. Тэсс инстинктивно отняла руки от пурпурной ткани платья, и заметила у себя на ладони алое пятно.

— Идите сюда. — Она проводила Дженни и усадила ее на кровать, сама села рядом с ней, взялась за края рукава, в том месте, где он был надорван, и разодрала его еще шире. Края раны расходились, как раскрытый рот, но она была неглубокая.

— Я мало что помню из курса первой помощи, но, по-моему, ничего серьезного, — успокоила Тэсс. На столике у кровати стояла коробка с лоскутками, Тэсс достала пригоршню, и стала промокать ими кровь. — У вас есть бинт?

— Ванная, — пробормотала Дженни. — В шкафчике.

Тэсс прислонила ее к спинке кровати.

— Не вставайте и придерживайте эти тряпки. Я сейчас вернусь.

Выйдя на лестничную площадку, она заметила Малтрэверса, поднявшегося на второй этаж.

— Как дела внизу? — спросила она.

— Упала в обморок. Где Дженни?

Тэсс указала на дверь спальни.

— Надо найти что-нибудь, чтобы залатать ей руку. С ней все в порядке.

Когда Тэсс вернулась в спальню с ватой, пачкой бинта, дезинфицирующим составом и пластырем в руках, Малтрэверс сидел рядом с Дженни, держа ее за руку. Он поддерживал Дженни, пока Тэсс перевязывала ей рану и накладывала импровизированный жгут из шарфа, найденного в комоде.

— Пока сойдет, — сказала она, закончив. — Швы накладывать, похоже, не надо, но стоит обратиться в больницу.

— Нет. — Пока Тэсс обрабатывала рану, Дженни не проронила ни слова, но сейчас она заговорила решительно и твердо. — Мне сейчас нужно выпить. А где та… женщина?

— Внизу, — сказал Малтрэверс. — Вы, конечно, знаете, кто она.

— Нет. Никогда в жизни ее не видела.

— Может быть, и не видели, но все же знаете, что это мать Барри Кершоу.

Дженни откинулась к изголовью и прикрыла глаза.

— Что вам известно? — спросила она измученно.

— Не все, но многое, — ответил он. — Когда я звонил, я пытался предупредить вас, что какой-то Кершоу вас искал. Жаль, что я не успел. — Он повернул голову к двери спальни, услышав в холле шаги. — Вроде пришла в себя. Подождите.

— Кто ты? — спросила она, когда он спустился. — Полицейский?

— Нет, — ответил Малтрэверс. — Если бы я был полицейский, у вас были бы крупные неприятности. Полиции такие вещи не нравятся. И мне тоже.

— Тогда можешь убираться. — В ее голосе клокотала прежняя злоба, она вновь пылала яростью, которая была основной движущей силой в ее жизни на протяжении двадцати лет. — Это только мое дело.

— И Тэрри, — добавил он.

— Тэрри — слюнтяй, — презрительно бросила она. — На него даже плюнуть жалко. Барри был в сто раз лучшим сыном, а эта гадина его убила. Где она? Снова спряталась, как крыса.

— Она наверху, — сказал Малтрэверс. — И думаю, что, если вы встретитесь, можно будет кое-что выяснить.

— Я до нее доберусь, — продолжала Маурин с угрозой. — Придушу ее голыми руками.

Малтрэверс глубоко вздохнул, когда на него вылился поток материнской любви, превратившейся в звериную злобу. С угрожающим видом он шагнул вперед, и Маурин Кершоу вдруг потеряла прежнюю уверенность.

— Вы ничего не сделаете, пока я здесь, — сказал он. — Мне бы не хотелось снова ударить вас, но не надейтесь, что я этого не сделаю. Надо все выяснить, пока что-нибудь не случилось.

Несколько мгновений она упиралась, и он взял ее под руку, потом тело ее ослабло, он крепко стиснул ее плечо и проводил в переднюю комнату, где усадил на диван. Один из стульев был перевернут, а на полу валялась фарфоровая статуэтка с отбитой головой. Он налил из графина, стоящего на сервировочном столике, брэнди и протянул Маурин.

— Выпейте и оставайтесь здесь.

Поколебавшись, она приняла из его рук стакан и, держа его в обеих руках, стала прихлебывать мелкими глотками. Он снова вышел в холл, поднял трубку за шнур, свисающий на пол, и набрал «Инсигниа Моторз».

— Мистер Кершоу? Я Аугустус Малтрэверс. Вы меня не знаете, но я звоню из дома двенадцать по Чейн Стрит, думаю, что этот адрес вам известен. Здесь ваша мать, и мне бы хотелось, чтобы вы приехали немедленно.

— С ней все в порядке?

— В большем порядке она не будет никогда в жизни. Не стоит тратить время попусту, разговаривая по телефону. Приезжайте сюда.

— Буду как можно скорее. Я… извините, но… Нет, все нормально, мы теряем время. Полиция там?

— Нет, и я надеюсь, что вызывать ее не придется. Думаю, ничего хорошего от полиции не будет.

— Еду.

Кершоу положил трубку, а Малтрэверс вернулся в переднюю комнату, где Маурин Кершоу все еще сидела на диване. Он налил ей еще брэнди, потом виски для Тэсс и Дженни, джина — себе, и понес стаканы наверх. Дженни Хилтон выглядела лучше, чем когда он ее оставил, лицо ее несколько минут назад пергаментно-бледное, постепенно розовело.

— Вот, пожалуйста, — сказал он протягивая им напитки. — Нам всем нужно выпить. Потом я хочу, чтобы все спустились вниз и поговорили.

— Я и близко не подойду к этой женщине, — сердито запротестовала Дженни. — Я хочу, чтобы она покинула мой дом.

— Чтобы потом вернуться? — спросил Малтрэверс. — Вы можете вообразить, как она вас ненавидит? Она упивалась этой ненавистью двадцать лет, потому что вбила себе в голову, что вы убили ее сына.

Дженни Хилтон посмотрела на него в упор.

— Она сумасшедшая.

— И опасная, — добавил он. — Говоря, что она сумасшедшая, вы имели в виду, что она неправа? — Последовала длительная пауза. — Так да или нет?

— Зачем вы вмешиваетесь в эту историю? — с горечью спросила Дженни. — Все это было так давно. Вам действительно есть до этого дело?

— Откровенно говоря, нет, — ответил он. — Это меня не касается, и если бы я не хотел узнать о смерти Кэролин Оуэн, я бы, наверное, забыл о Барри Кершоу. Но не забыла бы эта женщина, которая сидит внизу.

— А какой толк говорить с помешанной?

— Я не знаю, но я только что звонил Тэрри Кершоу, и он едет сюда. Мне кажется, это лучше, чем вызывать полицию. Они начнут ворошить прошлое, которое лучше не трогать.

— Он прав. Люэлла Синклер сказала нам, что Барри Кершоу убили, но это было много лет назад и нас не касается. Может быть, это даже неправда. Но если вмешается полиция, у многих начнутся неприятности. Включая вас.

Дженни странно улыбнулась Малтрэверсу.

— Почему это вас волнует? Вам разве не хочется, чтобы богиня вашей юности оказалась развенчанной?

— Я уже давно перестал молиться, — возразил он. — Я случайно оказался в положении, в котором могу принимать решения. Они могли бы не понравиться полиции, но кажутся мне оптимальными. Если Маурин Кершоу накажут, никто от этого не выиграет — как и от повторного рассмотрения дела о смерти ее сына.

— Журналисты не бывают столь альтруистичными. Они предпочитают разбивать чужие жизни, а не помогать людям.

Он пожал плечами.

— Я же вам сказал при первой встрече, что я не такой. Может быть, вы наконец в это поверите? Так что спускайтесь вниз.

Тэсс поддерживала под руки Дженни, когда она спускалась в переднюю комнату. Маурин Кершоу не шевельнулась, но при виде Дженни Хилтон у нее вновь загорелись глаза.

— Ведите себя хорошо, — предупредил Малтрэверс. — Сейчас приедет Тэрри.

— Тэрри? Какая от него польза? Не надо его впутывать.

— Он уже запутался, нравится вам это или нет. Он сейчас будет здесь. Пока мы его ждем, расскажите, что здесь произошло. Насколько я понял, вы ударили Дженни кинжалом, а та бросила в вас фарфоровую статуэтку и сбила с ног.

— Прямо маленький Шерлок Холмс, — саркастично заметила Маурин Кершоу. — Вы откуда взялись? Ее друзья?

— Не в том смысле, который вы вкладываете, но объяснять слишком долго. Я кое-что знаю о Барри и…

— От кого? — резко перебила Маурин Кершоу.

— От тех, кто его окружал в шестидесятые годы.

— Мразь! — Маурин Кершоу посмотрела в сторону Дженни Хилтон. — Как она. Все такие гладкие и ласковые, притворялись, что любят его, когда им нужна была его помощь. А когда он умер, все стали врать. Вы о нем ничего не знаете, мистер. Я его мать. Я знаю.

— Он когда-нибудь принимал наркотики?

Она хихикнула.

— Видите? Они и вам наврали. Это они говорили на дознании, и все им поверили. Они не стоили того, чтобы вытирать Барри башмаки, и вы тоже не стоите.

— Но он принял наркотики в ту ночь, когда погиб. Это сказала полиция.

— Это они говорили. За деньги что угодно скажут. Но не думайте, что я этому поверила, потому что это все неправда, ясно?

Подъехала машина, и сразу же кто-то вошел через разбитую дверь. Какой-то мужчина. Искаженное от напряжения худощавое лицо, черные коротко остриженные волосы.

— Мамуля, с тобой все в порядке?

Когда он подошел к ней, Маурин от него отмахнулась.

— Нет, спасибо. Я тебе сказала, чтобы ты обо всем забыл. Это дело только мое и Барри.

Тэрри Кершоу неуверенно остановился в центре комнаты, мать смотрела на него с отвращением.

— Я думаю, вам тоже стоит выпить, мистер Кершоу. — Малтрэверс встал. — Кстати, вы, кажется, незнакомы с Дженни Хилтон.

Кершоу отвернулся от матери. Несколько секунд они с Дженни Хилтон молча смотрели друг на друга, потом он указал на повязку.

— Это сделала она? — спросил он. — Простите меня. Я сожалею.

— Еще бы не сожалели, — вставил Малтрэверс. — Это же вы привели ее сюда. Что вам налить?

— Виски. Неразбавленного. — Говоря это, Кершоу не сводил глаз с Дженни Хилтон. — Я не должен был это делать, но… я не могу это объяснить. Это началось так давно, и я не мог ей отказать. Если вы это не пережили, вам не понять.

Дженни Хилтон опустила голову.

— Это неважно, — мягко сказала она.

— Пожалуйста, — Малтрэверс протянул Кершоу виски. — Теперь вы все трое послушаете меня, потому что не можете разговаривать друг с другом. Если что-нибудь из того, что здесь произошло, выйдет наружу, у вас будут серьезные неприятности, но вы их сможете избежать, если будете вести себя разумно.

Он вернулся к своему стулу и сел.

— В 1968 году ваш сын — и ваш брат — умер. Это единственный факт, который мы все точно знаем. Может быть, его убили, но доказательства отсутствуют, и едва ли появятся сейчас, по прошествии стольких лет. Вы, миссис Кершоу, жаждали мести и убедили себя, что его убила эта леди. Я подозреваю, что вы постарались внушить эту уверенность и Тэрри. Но вам неизвестно, правы вы или нет. Сегодня вы на нее напали и могли бы убить, если бы мы не приехали. Что вы собираетесь предпринять потом? Неужели вы серьезно надеялись скрыться? Я бы постарался вас отыскать.

— Я о вас ничего не знала.

— Теперь знаете. А я знаю вас. Мне также известно, что адрес для вас разыскал Тэрри. Это конец пути, миссис Кершоу, если не хотите сесть в тюрьму… А что бы Барри почувствовал, окажись его мать за решеткой? Если он вас любил, как вы его, он никогда бы не захотел такого. Но это обязательно случится, если вы не остановитесь. Я не шучу.

В то время, как Малтрэверс это говорил с жестким непроницаемым лицом, Маурин Кершоу плакала злыми слезами.

— Вы не знаете, как я его любила. Он был для меня всем, а его у меня отняли.

— И его уже не вернешь. У вас осталась память о нем, и это, я уверен, добрая память.

Она разглядывала свой стакан, когда Тэрри обратился к ней с мольбой в голосе:

— Послушай его, мамуля. И у тебя же остался я.

Малтрэверс привстал со своего стула, когда Маурин Кершоу, зарыдав, поднялась и бросила стакан ему под ноги.

— Мне не нужен ты, лучше бы убили тебя, а не его.

Тэрри Кершоу смотрел на мать невидящим взором. Она вышла из комнаты. Потом он вскочил и в отчаянии закричал ей вслед:

— Мамуля!

Ничего не ответив, она хлопнула наружной дверью. Он собрался за ней, но его остановил Малтрэверс.

— Она нашла дорогу сюда, найдет и обратно. В эту минуту она наверняка не захочет с вами говорить.

Кершоу страдальчески смотрел на него, пораженный всем произошедшим.

— Она моя мать.

— Нет, она мать Барри. — Кершоу бросил недоуменный взгляд, потом до него дошел смысл этих слов, и он с ними согласился.

— Да, — печально сказал он, — я, кажется, всегда это понимал. — Он обернулся к Дженни Хилтон. — Я могу себе представить, что вы обо мне думаете, но каким бы я вам сейчас ни казался, я не хотел причинить вам боль. Я не стану оскорблять вас своими извинениями. Я только благодарю бога, что не случилось худшего. Прощайте.

Малтрэверс вышел с ним к наружной двери. Кершоу огляделся, но на Чейн Стрит никого не было.

— Не думаю, что она сюда когда-нибудь придет, — заверил Малтрэверс.

— Вы правы, — согласился Тэрри. — Вы дали ей хороший отпор. Мне давно следовало это сделать.

— Это наверное, почти невозможно сделать, когда это твоя мать.

— Не почти. Совсем. Я истратил состояние на консультации по этому вопросу, но так и не смог освободиться от этого психоза. — Кершоу взглянул на него. — Вы правда не собираетесь заявлять в полицию?

— Вы же слышали, что я сказал. Нет надобности, и нет причины. Вашей матери надо просто смириться с обстоятельствами.

— Как и мне. — Тэрри Кершоу сел в машину и уехал.

Тэсс опять наполнила стаканы, когда Малтрэверс вернулся.

— Появление этой женщины — очень дурная новость — сказала она с нажимом. — Ты уверен, что до нее дошло то, что ты сказал?

— Мне кажется, сообщение попало по назначению. Тюрьма никогда не входила в ее планы мести, и в ее мозгу, наверное, засядет мысль, что если она что-нибудь попытается еще раз сделать, то кончит свою жизнь в тюрьме. — Он улыбнулся Дженни Хилтон. — Попытайтесь не волноваться.

— Волноваться не о чем. В Калифорнии ей до меня не добраться.

— А вы собираетесь переехать туда?

— Мне это следовало сделать раньше. Если захочу, для меня там найдется работа, и там я буду в большей безопасности, чем в Лондоне.

— По крайней мере, обдумайте это как следует. Сейчас неподходящий момент для принятия решений. Что скажет Рассел?

— Когда я была у него в Эксетере, он сказал, что возвращает мне свободу. Я этим воспользуюсь.

— Жаль, что мы снова не увидим вас на сцене. — Малтрэверс поднял свой стакан. — Как ваша рука? Вам действительно следовало бы обратиться в больницу, но там начнут задавать неприятные вопросы.

— Тэсс сказала, что ничего страшного нет, и кровотечение, по-моему, почти прекратилось. Я обращусь к частному врачу. Никаких проблем не возникнет.

— Кстати, — сказал Малтрэверс, — где-то здесь этот штык, от него надо избавиться. Где он?

— Наверху, — сказала Тэсс. — Когда я искала Дженни, я ее до смерти напугала, войдя с ним в спальню.

— Мы его возьмем с собой, — сказал Малтрэверс. — Может быть, как-нибудь ночью я выброшу его в Темзу. Такой жест очень подошел бы для драмы.

Дженни взяла из рук Тэсс наполненный стакан.

— Я забыла вас поблагодарить. Когда она на меня напала, я растерялась и забилась в спальню, как идиотка. Мне не хватило ума даже выбраться из дома или выпрыгнуть в окно. Я думала только о том, что телефон внизу и я так и не собралась поставить параллельный аппарат на втором этаже. Как глупо!

— В такие моменты не все рассуждают логично. — Малтрэверс сделал короткую паузу. — Знаете, вы не обязаны мне отвечать, но если ответите, это навсегда останется между нами. Мне бы хотелось знать… — Он колебался.

— Убила ли я Барри? — закончила она за него. — Вы же сказали, что его смерть вас не касается.

Он пожал плечами.

— Справедливо. Извините, забудьте об этом.

— Я бы хотела забыть. — Она выпила половину стакана и продолжала, глядя на камин. — Хорошо. Вы, кажется, только что спасли мне жизнь, и заслуживаете объяснений. Мне кажется, вам можно доверять и вы никому об этом не расскажете. Перед вечеринкой я пообещала Барри остаться с ним на ночь, и притворилась, что мне очень этого хочется. Когда все ушли, он был сильно пьян и очень возбудился, когда я ему сказала, что у меня есть кое-что, от чего нам станет еще лучше. Когда он принимал ЛСД, то говорил только о том, что собирается со мной делать, и меня от его разговоров чуть не вырвало. Он смеялся, и плакал, и говорил всякие пакости. Я сказала ему, что мне хочется посмотреть на луну и открыла французскую дверь, ведущую на балкон. Мы стояли на балконе, и я сказала, что было бы чудесно, если бы люди умели летать, а он ответил, что умеет. — Она допила из стакана. — Он хихикал, выпрыгивая, а потом замолчал. Я посмотрела вниз, только когда услышала удар о землю. До того, как я ушла домой, позвонил один журналист. Мне не следовало снимать трубку, но мне было все равно. Не знаю, почему, я была одной из первых, к кому пришла полиция, от которой я узнала, что в крови Барри обнаружено ЛСД. Я им сказала, что по моим предположениям, он принимал наркотики. Это, конечно, была ложь, но они поверили, может быть, потому, что хотели поверить. Вина за распространение этой версии лежит на них. Во всяком случае, другие сказали то же самое, и даже показали это на дознании. Мы не сговаривались, просто так получилось.

Она указала на то место, где сидела Маурин Кершоу.

— Конечно, я ее видела раньше. На дознании. Но тогда она была моложе, и сегодня я ее не узнала. Она сильно изменилась.

Дженни перевела взгляд на Малтрэверса.

— Теперь вам все известно. Я никогда это никому не рассказывала.

Он спокойно возразил:

— И сейчас мы ничего не слышали.

— Разве вы не хотите знать, почему я это сделала?

— Мне кажется, я уже знаю. Я был в Порлоке и разговаривал с Джеком Бакстоном в прошлый уик-энд. Я также понимаю, почему вы исчезли.

— Ах, Аугустус Малтрэверс! — В ее тоне появилось саркастическое восхищение. — Какой вы умный журналист.

— И не такой, к каким вы привыкли, — напомнил он. — И еще один вопрос, но, конечно, это совсем не мое дело. Отец Рассела — Джек? Мне кажется, нет.

— Нет. Я встретила Десмонда в Нью-Йорке через год после того, как все бросила. Я его очень любила, мы и сейчас поддерживаем отношения, но я не хотела выходить за него замуж. Рассел был для нас приятной аварией. Он самое важное в моей жизни. — В ее глазах блеснули слезы. — Как Барри был для своей матери. Господи, на ком из нас лежит бо́льшая вина?

— Это тоже меня не касается, — сказал Малтрэверс.

Дафне Джилли предъявили обвинение в убийстве Кэролин Оуэн, но благодаря искусству адвоката ее освободили под залог. Мэт Хофман сумел добыть для Малтрэверса место на журналистской скамье в Олд Бэйли на все время судебного процесса по обвинению Дафны и ее мужа как соучастника. Этот процесс стал главной сенсацией сезона. Когда обвинение было предъявлено, адвокат попросил судью удалить из зала жюри присяжных и в их отсутствие разбил доводы обвинения вдребезги. Полиции не удалось найти ни одного свидетеля, который бы видел Дафну Джилли хотя бы вблизи станции Тотнэми Корт Роуд, не то что на платформе, в тот вечер, когда погибла Кэролин. Мистер Оуэн — богатый человек, его ежегодный доход превышает четверть миллиона, его жена зарабатывает в год около ста тысяч фунтов. Ни один из обвиняемых не лгал полиции, за сокрытие сведений о завещании в пользу Дафны их можно только порицать. Этот факт достоин сожаления, но обвиняемые беспокоились, что полиция сделает неправильные выводы — что и имело место. Оба его клиента являются весьма уважаемыми людьми, и при необходимости защита может предоставить свидетелей, готовых поручиться за их честность. Нет никаких улик, ничего, кроме предположений, которые недостаточны, чтобы…

Элегантные убедительные фразы наполнили зал. Малтрэверс невольно восхищался искусной игрой адвоката и ясно понимал, какой она будет иметь результат. Присяжных вернули и судья проинструктировал их вынести вердикт «невиновны».

Малтрэверс с Мэтом Хофманом увидели на улице толпы фоторепортеров, что-то возбужденно кричащих Теду и Дафне Оуэн, которые улыбались, беспрестанно освещаемые фотовспышками, стоя обнявшись, глядя прямо в объективы направленных на них фотоаппаратов. По просьбе фоторепортеров они снова и снова целовались под приветственные возгласы группы друзей, пришедших их поздравить.

— Весь мой эксклюзивный материал разлетелся в куски, — горько резюмировал Хофман. — Полиция на сто процентов уверена, что они ее убили, и я тоже. Какая гадость! Что ты об этом думаешь?

— Противно, но я это воспринимаю философски. — Малтрэверс надел плащ, потому что начал накрапывать дождик. — Они не первые, кому убийство сошло с рук. Пошли выпьем. Я тебе расскажу еще одну историю, про которую ты тоже не сможешь написать. Как там журналисты говорят о сенсациях? Лучшие никогда не попадают в печать.

Примечания

1

Дейм — кавалерственная дама — титул жены баронета или женщины, имеющей орден Британской империи. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Милль, Джон Стюарт — знаменитый английский, философ, экономист и публицист.

3

Политический скандал в кабинете министров Великобритании в 1961 году. Профьюмо — Министр иностранных дел Великобритании.

4

Коронер — следователь, проводящий дознание в случае насильственной смерти.

5

Честертон, Гилберт Кит (1874–1936) — английский поэт и писатель.

6

Вебстер Джордж, даты жизни неизвестны, английский драматург, современник Шекспира. Пьеса написана в 1623 г.

7

В Англии принято при помолвке надевать обручальное кольцо, в дополнение к которому при бракосочетании надевают венчальное.

8

Строка из песни «Yesterday» группы «Битлз».

9

Маркес, Габриэл Гарсиа (род. в 1928 г.), колумбийский писатель.

10

Гарди, Томас (1840–1928), английский поэт и писатель. По образованию архитектор, карьеру архитектора оставил в 1871 г.

11

Чандлер, Раймонд Торнтон (1888–1959) — американский писатель, автор детективных романов.

Богарт, Хэмфри (1899–1957) — исполнитель роли частного детектива Марлоу в экранизациях романов Чандлера.

12

Паблик скулз — частные привилегированные школы в Англии.

13

Мэрдок, Айрис (род. в 1919 г.) — известная английская писательница.

14

Вуд, Хенри (1820–1887) — английская писательница.

15

Персонаж рассказов Г.Честертона.

Content

Роберт Ричардсон
Призраки зла

Примечание автора

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Примечания