Лора Флоранд

Француженки не верят джентльменам

Laura Florand

The Chocolate Rose

Copyright © 2013 Laura Florand

© Осипов А., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1

Уведомление о судебном иске пришло через две недели после выхода кулинарной книги. Джоли вскрыла конверт, развернула бумаги, и ей в глаза бросились слова: «По поручению нашего клиента Габриэля Деланжа». Бух! Внутри у нее будто что-то оборвалось.

О боже!

Джоли аккуратно положила уведомление рядом с кулинарной книгой, гордо возлежащей в центре ее письменного стола. «ПЬЕР МАНОН» – имя ее отца – было вытиснено на плотной глянцевой серебристой обложке, а сразу под ним была изображена Роза – самое прекрасное блюдо, которое когда-либо удалось создать знаменитому кондитеру.

Когда Джоли была подростком, все телеоператоры, снимавшие ее отца, обязательно помещали эту Розу в середине фотографий – центральное украшение всех журнальных статей о нем, самое изысканное из прекраснейших блюд, приготовленных в кухнях Пьера Манона. Нежные прожилки, розовые и красные, мягко изгибались на ее больших лепестках из белого шоколада. Наружные лепестки уже полностью раскрылись, внутренние еще были свернуты, не желая выбиваться из бутона на свободу, до последней возможности защищая сердце цветка. Оно пылало под лепестками, сверкало чистым золотом. Душа разрывалась при одной только мысли, что невероятный шедевр мастера обречен на гибель. Минута-другая – и все! Но если этого не произойдет, через несколько минут шоколадное чудо умрет: тончайшее золото разрушится и исчезнет, когда воздушный ванильный мусс (приготовленный по старинному рецепту, привезенному с Таити) внутри ее сердца растает от пылающей страсти малинового coulis[1], лежащего под ним.

Только точные описания Джоли и снимки умелых фотографов могли запечатлеть образ этого кулинарного совершенства и подарить ему вечность. Сделать это было так же сложно, как сохранить сияние светлячка.

Джоли внезапно вспомнила, как сомневался отец, когда она предложила поместить Розу на обложку. Сначала он отвел взгляд и начал предлагать другие десерты, но потом улыбнулся и, глядя в ее полные энтузиазма глаза, уступил.

А теперь этот иск.

С ума сойти!

Иск, поданный от имени chef pâtissier[2] Габриэля Деланжа, работавшего у ее отца десять лет назад. Джоли помнила, что тогда Габриэль был высоким и чересчур худым парнем, но каким-то образом умел заполнить своей энергией все пространство вокруг себя. В конце концов вышло так, что юная Джоли, проводившая дни напролет в отцовском офисе, влюбилась в него – и это в четырнадцать-то лет! А когда отец выгнал Габриэля, тот открыл собственный ресторан, получил три звезды и стал мировой знаменитостью. Ведь он же был первым chef pâtissier, которому удалось самостоятельно – без материальной поддержки и протекции – достичь таких высот. И теперь Габриэль Деланж заявил, что десерт, изображенный на обложке книги, равно как и еще двенадцать других, описанных в ней, были изобретены им. А поскольку еще раньше он уже требовал от Пьера Манона не присваивать эти рецепты, то теперь желает передать дело в суд.

Хотя Пьер Манон был коренным французом, он запросто мог бы играть врагов в фильмах про Джеймса Бонда, поскольку из-за прямых волос соломенного цвета и грубых черт лица был похож на киношного злодея. Его бывший подчиненный Габриэль Деланж, как видно, отвел боссу именно эту роль, хотя она вступала в прямое противоречие с праздником, которым Пьер щедро делился с людьми, угощая их своими кулинарными шедеврами и блистая воображением. Его творения доставляли людям чувственную радость. Теперь же злодейское лицо было расслаблено, как у пьяного. Причем слева больше, чем справа.

Джоли прикусила губу изнутри, наблюдая, как отец катает по столу французскую скалку: туда-сюда, вперед-назад. Видно, эти движения приносят ему облегчение. Возможно, как и любые действия руками. Прошло уже два месяца с того дня, как его выписали из больницы.

Большинство людей сочло бы его везунчиком – после инсульта здоровье его ухудшилось незначительно, и делать он мог почти все, что и прежде. Вот только левая рука может навсегда остаться неуклюжей. Работоспособной, но какой-то чужой.

Иногда слово «везунчик» звучит довольно жестоко. Ее отец отдал все, чтобы стать одним из величайших шеф-поваров в мире. Ради своей карьеры он пожертвовал женой и дочерьми. И собой. А теперь в его руках нет прежней ловкости, и у него не осталось ничего. Ничего, кроме себя и своего искусства.

И Джоли.

– Я правильно кладу glaçage?[3] – Она решила делать эклеры сама, потому что за них отвечает шеф-кондитер, и отец не стал бы готовить их своими руками. Сейчас его роль заключалась в контроле качества ради достижения совершенства. И эта роль должна была казаться ему естественной, пока всю работу выполняет Джоли. Но отец взглянул на ее пирожные, не скрывая скуки.

– Нет. Но какое это имеет значение?

Какое это имеет значение? Надо же услышать такое от шеф-повара, получившего три звезды Мишлен![4] Впрочем, потом, потеряв одну, он потратил несколько лет на то, чтобы восстановить свое положение. Лишь в последние два года он начал обретать уверенность в себе и то только благодаря вдохновению Джоли, которой удалось убедить его написать вместе с ней кулинарную книгу. С каждым рецептом, в тайны которого он посвящал дочь, его гордость вырастала на пару дюймов, будто их совместная работа была идеальным балансом: сочетанием ливней и солнца, питающих его израненное amour-propre[5].

– Полагаю, ты планируешь проводить показ уже без меня, – тихо сказал он.

– Нет! Я отложила его. Между прочим, больше месяца назад.

Конечно, нехорошо откладывать рекламные мероприятия по случаю выхода кулинарной книги, но так уж сложилось. Вряд ли она смогла бы где-то далеко отсюда подписывать книги, пока ее отец, шеф-повар, чье имя стоит на обложке, лежит в больнице и борется за жизнь.

– Мы проведем его, когда ты будешь готов.

Он заворчал:

– Ты думаешь, я встану перед толпой и позволю пройдохам-журналистам увидеть меня таким?

– Папа, я думаю, люди будут восхищаться тобой, ведь ты отлично восстановился после болезни и вернулся к ним. А поскольку мы утверждаем, что делаем наши рецепты столь понятными, что по ним можно готовить дома, то, думаю, твое присутствие придаст людям храбрости. Они подумают: «Если он даже после тяжелого удара по здоровью смог сотворить такое, то я могу хотя бы попробовать».

Отец удовлетворенно хмыкнул.

Джоли помедлила, исподтишка наблюдая за ним.

– Может быть, мы сможем организовать показ так, что, кроме тебя, готовить будет еще кто-нибудь из твоих прежних шеф-кондитеров. Тогда мы сможем продемонстрировать несколько десертов. Могу поспорить, всем это понравится. Они поймут, что ты выздоравливаешь, папа.

Его здоровая рука непроизвольно сжалась в кулак: он сильно стукнул скалкой по столу, но ничего не сказал.

Возможно, упомянув прежних шеф-кондитеров, она слишком сильно взволновала отца. Боже, если еще и с судебным иском она сделает что-то неправильно, то совсем доконает его.

Она закончила покрывать эклеры глазурью, но была слишком подавлена и не смогла даже попробовать, что получилось. Потом они с отцом пошли прогуляться в Jardins du Luxembourg[6].

Стоял прекрасный июньский день, теплый и душистый. Радость жизни, казалось, пронизывала все. Она светилась на лицах людей, устремившихся сюда в столь чудесную погоду. Серебряными колокольчиками звенела в смехе детей, пускающих кораблики на пруду перед дворцом. Питала едва народившиеся чаяния новоиспеченных влюбленных, так и льнувших друг к другу. Дарила уют давно любящим парам средних лет – они сидели в креслах, нежась на солнышке, и читали вслух. Согревала прошедшее сквозь годы и испытания счастье седовласой пары, гуляющей рука об руку в самой удобной обуви на низких каблуках. За долгую-долгую жизнь их души слились в жизни, полной взаимной любви, уважения и воспоминаний. Горящие страстью новоиспеченные парочки не могли предвидеть, что у их любви на высоких каблуках может быть такое прекрасное будущее. Как же они будут благодарны судьбе, если через пятьдесят лет достигнут такого же совершенного согласия!

Джоли любила гулять в Люксембургском саду в это время года. Она надеялась, что и отцу это приятно и полезно. Но кто знает, как его еще расшевелить? Когда за ней закрылась дверь его квартиры, у нее возникло ощущение, что она заперла отца в семейном склепе. Она даже немного постояла на площадке, прижимая руку к двери, понурившись и справляясь с приступом тревоги.

Потом решительно подняла голову.

– Я еду в Ниццу, – сказала она своим сестрам по телефону, выходя из дома отца. – Папе не следует знать об этом. Рассчитываю вернуться завтра вечером. Мне нужно кое с кем переговорить.

«Хоть бы у Габриэля Деланжа хватило здравого смысла на то, чтобы выслушать и принять мое предложение», – подумала она.

Глава 2

В третий раз пропустив поворот к чертову городу, Джоли поняла, что доберется туда намного позже, чем хотела. Сент-Мер. Сколько городков с таким названием существует на Лазурном Берегу и на скольких дорогах, ведущих в эти городки, идут дорожные работы?

Пожалуй, один. Да и арендованный авто оказался слишком широким для старых узких улиц, вымощенных булыжником. Добро бы еще ей дали машину с автоматической коробкой передач, как она заказала! Так нет, машина была снабжена механической коробкой, и Джоли все время боялась неправильно передвинуть рычаг и закончить свой путь, упершись в стену.

– Не думаю, что при такой езде смогу вернуться раньше завтрашнего утра, – пожаловалась она старшей сестре по телефону. – Придется напрячься, чтобы успеть на последний поезд. Прикрой меня.

– Неужели? И как же я сделаю это? – спросила Эстель.

– Не знаю! – прокричала Джоли, отчаянно пытаясь съехать задним ходом по почти вертикальному склону размером с кусочек спагетти, чтобы пропустить встречную машину. – Скажи, что я заболела и боюсь его заразить. Можешь придумать что-нибудь еще!

Только в половину первого ей наконец удалось протиснуть машину по узкому винтовому пандусу. Он спускался к окруженной платанами тенистой парковке, расположенной под крепостной стеной, окружавшей старую часть города. Джоли с трудом поднялась по крутой лестнице на вымощенную булыжником площадку к ресторану Габриэля Деланжа.

На нее повеял легкий бриз, наполненный нежным, ускользающим ароматом жасмина, ветви которого в изобилии украшали выгоревшие на солнце стены. В центре тихой тенистой площади – фонтан, по водной глади которого мелкими волнами рябила вода. В нем странно сочетались средневековье с модерном: ангел в центре бассейна с водой выглядел стилизованным, угловатым. Джоли опустила руку в струи воды, источаемые золотой розой, которую ангел держал в руке. На маленькой табличке было написано: Fontaine Delange[7].

Ишь ты, уже обзавелся городским фонтаном, названным в его честь? Впрочем, почему бы и нет? Во Франции всего 26 трехзвездочных ресторанов, в мире – 80. Благодаря Габриэлю Деланжу этот городок теперь нанесен на карту!

Свой ресторан Aux Anges[8] Габриэль открыл в домике, где когда-то отжимали оливковое масло, – в отреставрированной оливковой мельнице, возвышавшейся над площадкой, террасами из беспорядочно сложенных древних камней. Джоли захотелось сесть за столик под маленьким зонтиком на уютной террасе – высоко-высоко – и наслаждаться видом и изысканными блюдами, выжидая, пока не закончится время ленча и в кухнях не наступит тишина. Но столики, конечно, заказывают за много месяцев вперед. В любом другом ресторане она могла бы воспользоваться именем отца или собственной нарождающейся известностью как кулинарной писательницы, но здесь фамилия Манон уж точно не даст ей никаких поблажек.

Запахи, тепло, мирно журчащая вода в фонтане, старый истертый камень – все, казалось, проникало ей в душу и снимало с нее тяжесть, принося освобождение и радость. «Повремени. Все будет хорошо. Отцу ничего не грозит. У него есть еще две дочери, и день без тебя он проживет. Не спеши, вдохни этот жаркий, благовонный, бодрящий воздух», – подумала Джоли. С каждым вдохом ей становилось все легче и легче. Запахи больницы исчезали из ее памяти вместе с постоянным давящим отчаянием отцовской квартиры, от которого, казалось, было так же невозможно избавиться, как и от смога в воздухе Парижа.

Джоли прошла мимо художественной галереи и еще одного ресторана, в котором были рады обслужить простачков, приехавших в ресторан Aux Anges без предварительной записи. Маленькая auberge[9] выходила на площадку, лозы винограда карабкались по каменным стенам, красные герани яркими пятнами алели на балконах.

Она повернула на другую улицу, затем еще на одну, пока не попала в потайной узкий переулочек, затененный домами, будто склоняющимися друг к другу для поцелуя. Выстиранное белье висело между балконами. Жасмин рос везде, и крошечные белые цветки касались ее лица, отдавая свой изысканный аромат.

Из открытых окон и задней двери ресторана Aux Anges струился жар, доносились шум ножей и кастрюль, крики людей, ощущалась какофония запахов: оливковое масло, лаванда, орехи, мясо, карамель… Кухонные звуки и запахи всегда вызывали у Джоли воспоминания о лете, Франции и общении с отцом.

Когда она приблизилась к открытой двери, то еще лучше расслышала слова, которые миллион раз су-шеф выкрикивал в кухнях отца.

– Service! J’ai dit service, merde[10], сейчас все угробите. SERVICE, S’IL VOUS PLAÎT![11]

– Быстрей не можем, merde – putain[12], поберегись!

Тарелки водопадом. Возмущенные вопли. Взаимные оскорбления, эхом отражающиеся от каменных стен.

Она заглянула в дверь, не в силах удержаться. Ребенком и подростком Джоли чувствовала себя как малыш, стоящий перед кондитерской лавкой. Запертая в офисе отца, она смотрела на восхитительное и вместе с тем пугающее действо – кухню. Кухня – отдельная вселенная, неизведанная жизнь, где царила безумная скорость и творились великие кулинарные чудеса. Шедевры, созданные гением шеф-повара и руками его помощников, мгновенно отсылали гостям на съедение.

Cквозь футуристический лес из стали и мрамора Джоли удалось рассмотреть человек пятнадцать в белом и черном. Казалось, орут всего четверо – два шеф-повара в белых куртках и два официанта в черных фраках, – разделенные широкой стойкой и высокой полкой из блестящей стали. Сквозь проем между ними элегантные тарелки скользили в руки официантов. Те сразу же – в идеале пауза должна быть меньше секунды – несли их в обеденный зал клиенту, сделавшему заказ. Волна глубокой ностальгии захлестнула Джоли.

– Connard![13] – взвыл кто-то.

– C’est toi, le connard, putain![14]

Кто-то огромный выпрямился между стойкой и дверью и заслонил ругающихся своими широкими плечами. Густые длинные волосы шикарного темно-каштанового цвета с золотыми нитями, похожие на расплавленную темную карамель, падали на куртку шеф-повара с воротником bleu, blanc, rouge[15], что служило отличительным знаком Meilleur Ouvrier de France[16]. Кроме того, цвета bleu, blanc, rouge означали, что этим шеф-поваром мог быть только один человек, тот самый, который ей нужен. Конечно, он больше не был худым. Джоли часто представляла себе, как он заполняет собой пространство кухни, и теперь наяву видела это. Он был атлетически сложен и абсолютно уверен в себе.

Его рычание, сначала тихое, стало нарастать, нарастать, пока, наконец, не заполнило кухню и не выплеснулось на улицу, как рев огромного медведя. Джоли даже сжала голову руками, чтобы удержать волосы. В ушах у нее зазвенело, и ей захотелось как-нибудь выцарапать звук из них.

Когда рев замер, наступила мертвая тишина. Джоли схватилась за край каменной стены рядом с дверью, ощущая приятное покалывание во всем теле. Ее кожа покрылась предательскими мурашками, словно жаждала, чтобы кто-нибудь ее растер, и посильнее. Соски затвердели.

Габриэль Деланж, похожий на льва, который только что подверг наказанию своих детенышей, повернулся и… увидел Джоли.

Ее сердце застучало так, будто она оказалась в саванне без винтовки. Боевая часть ее духа побуждала ее пересечь небольшое пространство, разделявшее их, погрузить руки в эти густые волосы, рывком притянуть Габриэля к себе и целовать его в губы, пока он не прекратит орать.

Что будет ему уроком.

А рациональное женское начало побуждало ее поднять руку повыше и опереться на дверь, обезоружив противника соблазнительными формами и выставив свое хрупкое девичье тело на «растерзание».

Пытаясь побороть оба побуждения, она ухватилась за камень дверного проема так сильно, что оцарапала ладонь.

Габриэль же стоял и молча смотрел на нее. Живая картина за его спиной начала двигаться: petits commis[17], официанты, су-шефы вернулись к своим делам. Стычка завершилась. Один начал собирать упавшие тарелки. Другой снял подготовленные тарелки со стены, где специальные штифты удерживали их друг над другом, не давая им соприкасаться, и начал создавать на одной из них еще одно волшебное произведение.

Джоли попыталась собраться и вспомнить цель своего визита, которая была сугубо официальная. Утром она специально надела брюки, которые должны были всем своим видом выражать «поговорим об этом профессионально». И маленькие сандалии, намекавшие – «но это дружеский визит». Если учесть, как сейчас выглядели ее соски, она бы предпочла, чтобы ее любимая блузка пережила ту единственную попытку съесть плитку шоколада, которую Джоли предприняла в машине, пока, потерявшись, в течение нескольких часов блуждала по дорогам. Но нет… Светлая шелковая блуза была изрядно помята и немного просвечивала в месте замытого пятнышка. Увы, делать было нечего!

Брови Габриэля чуть приподнялись, когда его взгляд скользнул по ней. Любопытен. Возможно, заинтригован. Немного насторожен.

– Вы опоздали, – процедил он сквозь зубы.

– У меня были проблемы с машиной, – оправдалась она. Это лучше, чем правдивый рассказ о том, что она полдня нарезала круги по Sainte-Mère, Sainte-Mère-Centre и Sainte-Mère-Vieux-Village[18], безнадежно потерявшись. Стоп, а откуда он знает, что она опоздала? Ведь это неожиданный визит. – Извините. Я понимаю, что время сейчас неподходящее.

– Bon, allez[19]. – Он сунул ей белый сверток. Прочную текстуру она узнала немедленно: куртка шеф-повара. За ней последовал тяжелый профессиональный фартук. Его взгляд снова пробежал по ней. – Где ваши туфли?

– Я…

– Если вы капнете горячей карамелью на накрашенные ноготки на ногах, я не хочу об этом слышать. Ни звука! Это понятно? Вы пришли сюда работать, но совсем не позаботились об обуви. А по словам Аурелии, вы прошли практику у Даниэля Лорье.

– Хм…

В уголках синих, как морская лазурь, глаз появилось напряжение.

– Звучит не оптимистично. Похоже, вы приписали себе некоторые заслуги, чтобы получить шанс на работу. Parfait[20]. И в первый же день вы на нее опоздали. Это все, что мне нужно знать. Переодевайтесь и отправляйтесь помогать Томасу с грейпфрутами.

Возможно, ей следовало бы сразу выложить ему правду.

Но… у нее было два адских месяца, и… она украдкой заглянула в кухню Габриэля Деланжа… это было немного нечестно с ее стороны.

И теперь ей вдруг представился уникальный шанс узнать его кухню изнутри: поработать там во время обеда и притвориться, что она – часть этого особого мира кулинарии. Она не в офисе. И не просто будет смотреть на осторожные, упрощенные до предела демонстрации шеф-повара. Да, она по-настоящему станет частью этого мира.

Последние два месяца она имела дело с больницами, страхом и горем, и вдруг Габриэль Деланж просто протянул ей счастье на блюдечке с голубой каемочкой. Что же делать писательнице, охваченной страстью к кулинарии?

Уж во всяком случае, не мучиться от угрызений совести и не углубляться в вопросы этики, а действовать – в этом Джоли нисколько не сомневалась.

Глава 3

О боже, как же болят пальцы! Ничего не выходит, а ведь она так старается. Насколько тяжелее работать в бешеном темпе на кухне, чем не спеша экспериментировать или воссоздавать рецепт в тишине и одиночестве! Нельзя сказать, что у нее совсем уж не было навыков или она не знала приемов, которыми пользуются профессиональные повара, – ни в коем случае. Но скорость и энергия множества людей, действующих одновременно, как детали одного хорошо отлаженного механизма, – это зрелище не для слабонервных! Чтобы не попадаться им под руку и не вызывать шквала эмоций, приходилось от них постоянно уворачиваться. Впрочем, занудное повторение одних и тех же операций (очистить, нашинковать, вскипятить, пассеровать и т. п.) превзошло все, что она когда-либо делала раньше. Оказалось, что Джоли совсем не любит грейпфруты. Раньше она и не подозревала об этом, но теперь поняла, что ненавидит их страстно, как своих самых заклятых врагов. Может быть, ей следует забросить кулинарную книгу и стать микробиологом, чтобы создать грибок, который сотрет с планеты все грейпфрутовые деревья?

Ей даже не удалось хотя бы одним глазком увидеть те прекрасные блюда, которые повара творили рядом с ней, ведь она не могла оторвать глаз от ножа, мелькающего у нее в руке, чтобы ненароком не лишиться пальцев. Все это время она сдирала и сдирала кожуру, раскладывала дольки блестящими розовыми рядами, чтобы затем кто-то другой использовал их. В каком рецепте? Одному богу известно! Ее пальцы уже начало щипать, поскольку кислота разъедала их, проникая сквозь появившиеся трещинки. А от того, что фрукты были холодными, пальцы окоченели и плохо гнулись.

Габриэль остановился у ее рабочего места как раз в тот миг, когда она засовывала большой палец себе в рот, чтобы высосать кислоту ради секундного облегчения. Она подняла голову и увидела, что его взгляд прикован к ее губам, а брови немного подняты. Merde, вот тебе и гигиена. Следующий грейпфрут она выронила и нырнула за ним, оказавшись на пути су-шефа, несущего гигантскую чашу теста для financier[21].

Су-шеф попытался избежать столкновения, но тяжеленная чаша не оставила ему никакой возможности, и он коленями врезался Джоли в ребра. Но за миг до того, как сорокафунтовая чаша должна была рухнуть на несчастную, кто-то подхватил су-шефа.

– М-м-м, – тихо промычала она, глядя, как одна рука Габриэля подхватывает чашу, а другая удерживает су-шефа за плечо.

Большая, сильная рука. Вся покрытая мелкими шрамами от порезов и ожогов. Темно-каштановые завитки волос…

Габриэль поставил чашу в тестомесильную машину, помог обрести равновесие су-шефу, отослал его и в течение секунды смотрел сверху вниз на Джоли. Она скукожилась в предвкушении карающего рева. Но Габриэль не издал ни звука. Просто молча стоял и смотрел на нее.

Джоли потянулась чуть дальше, сознавая, как неприлично выпячивается нижняя часть ее тела, пока она выгибается, чтобы просунуть руку под жужжащую тестомесильную машину, вытащила круглый желтый плод и радостно помахала своим трофеем перед носом Габриэля.

Тот лишь вздохнул.

– Встаньте, пожалуйста! – Он протянул руку и схватил Джоли за предплечье.

Ух ты, подумала она, перышком поднявшись в воздух и мгновенно оказавшись на ногах. Это был сильный захват.

– Наверное, вам следует попробовать что-то другое, – сказал Габриэль.

Джоли бросила завистливый взгляд через стойку на су-шефов, создающих сокровища, – здесь немного взбитых сливок на слое лесной земляники, там завиток жасмина над фантастической шамборской башней[22] из шоколада. А еще дальше кто-то опускал что-то в жидкий азот, и клубы пара поднимались вокруг него, будто он был учеником чародея.

– Заполнение форм.

Габриэль взял Джоли за плечи и направил к свободному месту за столом. Месту, расположенному на очень большом расстоянии от су-шефов, завершавших свои волшебные творения и окликавших официантов: «Service, s’il vous plaît! Service!»

– Вот что надо делать. – Габриэль вытянул из-под стола поднос с прямоугольными формами, взял большой кондитерский мешок и выдавил тесто в форму. Джоли как зачарованная не могла отвести глаз от его больших рук, нежно и верно сжимающих мешок. – Точно до этого уровня, затем сверху фисташки. Ровно столько. – Он высыпал щепотку, перевел взгляд от золотистого с зелеными вкраплениями теста на ее лицо, и легкая улыбка промелькнула у него на губах, будто он наслаждался каким-то секретом, которого, как он думал, она не знает. – С этим-то вы справитесь? Да?

Он говорил таким тоном, будто должен был знать, что она способна сделать это, но почему-то сомневался.

– Разумеется, – сказала Джоли, страдая от жгучей боли в пальцах.

Она же была дочерью самого Пьера Манона! Конечно, отец всегда оставлял ее в офисе, чтоб не путалась под ногами, и она могла лишь смотреть сквозь стеклянные стены на самое интересное – на то, что происходит в кухне. Но она все равно стала настоящей поварихой и талантливой писательницей. И собиралась доказать, что она станет одной из лучших в мире. Для этого она много работала, обычно оставаясь вдвоем с шеф-поваром, передававшим ей секреты своего мастерства. Они прорабатывали рецепты очень тщательно. Она тратила много времени на то, чтобы сосредоточиться, сделать множество заметок и фотографий и прочувствовать весь процесс сотворения шедевра. И уж конечно, у нее не было времени на то, чтобы тупо сдирать и сдирать кожуру, отделять дольки, выдавливать тесто…

Джоли покосилась на шефа. За то время, пока она предавалась воспоминаниям, Габриэль сделал невозможное, создав шесть удивительных блюд, – она успела заметить, насколько они фантастически хороши, пока официанты не унесли их, – и теперь вновь оказался рядом, чуть прижавшись к ней, чтобы позволить petit commis пройти. Никто не занимал в кухне места больше, чем необходимо. Она это знала. У нее не было причин чувствовать себя такой… маленькой. Но она ощущала, как близко он к ней стоит. И желала, чтобы он снова показал свой бешеный темперамент.

Что она почувствует, воспринимая кожей басовые вибрации его голоса на столь малом расстоянии? Ему надо бы побриться, ведь под этой двухдневной щетиной скрыты красивые линии подбородка и энергичный…

– Я думал, вы успеете заполнить все формы сегодня, – сказал Габриэль.

Джоли посмотрела на те четыре, которые уже заполнила, и покраснела. За это время шеф успел закончить шесть десертов такой красоты и сложности, что ей захотелось плакать от восторга, лишь взглянув на них.

«Зато четыре заполненные мной формы тоже выглядят безупречно», – старалась она уверить себя. И совсем скоро она начнет посыпать тесто фисташками.

– Вы делаете financiers с молотыми фисташками? – спросила она. – Это ваш секрет?

– Почему бы не обсудить мои секреты потом? Вы можете работать быстрее? Пирожные скоро подавать, а чтобы их испечь, нужно двадцать минут.

Джоли скрипнула зубами и подумала, не пора ли объявить ему, что она вовсе не его новый работник. Но заметила, как все заспешили, когда кухню захлестнул новый поток заказов, и решила, что лучше просто закрыть рот и помочь команде чем сможет – поговорить с Габриэлем она сможет и позже. Внедриться в команду, втереться к шефу в доверие, а потом бросить на произвол судьбы во время обеда – далеко не лучший способ убедить его отказаться от иска.

Поэтому она заполнила первые сорок форм. Быстро. По крайней мере, старалась, чтобы получилось быстро. Она начала сыпать фисташки и на миг остановилась, чтобы насладиться видом маленьких зеленовато-коричневых крупинок на золотистом тесте, потом отвела взгляд и увидела, что Габриэль наблюдает за ее действиями. Джоли спохватилась, высыпала оставшиеся фисташки, взяла огромный противень с формами и повернулась к духовкам.

Чпок. Самый высокий из су-шефов в этот момент пытался проскользнуть позади нее. Противень ударил его точно в грудь, перевернулся и приземлился рядом с Габриэлем, который в этот момент раздувал на своей руке нечто вспененное, белое и невесомое. Оно поплыло в воздухе, – о, так медленно, – и опустилось на нежный цветок на тарелке, сделанный из тончайших ломтиков персика, будто ангел прикрыл его крылом, даря ему покой.

Габриэля не смогло отвлечь даже то, что сорок порций густого теста распласталось под его ногами. Он невозмутимо ждал, пока пена опускалась на цветок, а Джоли была зачарована процессом: как он складывал при этом губы, как точно управлял потоком воздуха.

Оооо. Она таяла, теряла себя на мраморном полу кухни…

Габриэль передвинул тарелку на стойку, у которой будто из ниоткуда появились официанты во фраках, крикнул «Service!» и только потом взглянул на Джоли и на противень. Та напряглась в предвкушении рыка, но Габриэль только вздохнул и покачал головой.

Настроение сразу упало до нуля. Она не была достойна рыка?

Скорчившись у его ног, Джоли начала собирать формы.

И пока наводила порядок, не могла понять, почему ее приподнятым ягодицам так жарко, ведь каждый раз, когда она смотрела вверх, то замечала, что Габриэль так ни разу и не оглянулся.

Через два часа Джоли окинула свой нож мутным взглядом и поблагодарила бога, что мама настояла на своем и не дала дочери бросить колледж, чтобы стать шеф-поваром. «Займись тем, что даст тебе возможность вести нормальную жизнь, – сказала мама, будто кто-то мог еще помнить, что такое нормальная жизнь! Это было так давно, еще до ее неудачного брака с Пьером Маноном. – И обзаведись семьей».

Но она не добавила: «Найди себе занятие, которое даст тебе возможность бездельничать. Например, посидеть, сделать перерыв, не отрезать себе пальцы от усталости». Мама должна была что-нибудь сказать и о том, что не надо проводить половину жизни, печатая на компьютере.

Чья-то рука сомкнулась на запястье Джоли, крепко обхватив его. Другая ловко вынула нож из ее неуклюжих пальцев и положила на стойку.

– Пойдемте, – на удивление спокойно сказал Габриэль.

Все вокруг выходили на улицу, снимая фартуки и белые куртки. Время обеда закончилось, и ресторан закрывался до половины восьмого. Значит, у команды был перерыв до половины шестого. Ног не чуя под собой, Джоли последовала за Габриэлем в его офис, который был меньше старого офиса ее отца, но с таким же большим застекленным окном, которое позволяло видеть, что происходит в кухнях, не заходя в них.

Она ожидала услышать приглушенный рев или, по крайней мере, получить взбучку, но Габриэль улыбнулся. Сердце Джоли заискрилось от странного удовольствия. Неужели она прошла испытание? И теперь может стать petit commis? Погоди-ка, она же вовсе не хочет, чтобы ее взяли выполнять подсобную работу в его кухне. Эта мечта умерла в первый же час разделки грейпфрутов. Такую работу Джоли, конечно, описывала в своих книгах, но не была обязана выполнять ее тринадцать часов в день. Это было бы невыносимо. Она попыталась освободить завязки фартука и обнаружила, что ее пальцы стали слишком неловкими, чтобы развязать узел. Да их еще и жгло.

– Думаю, вы согласитесь, что из этого ничего не выйдет, – мягко сказал Габриэль.

Джоли испытала нелепое разочарование из-за того, что провалилась на экзамене. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Она дернула дурацкий узел и с удивлением почувствовала жжение в носу, такое же сильное, как и в пальцах. Ладно, все это безумие какое-то. Может быть, она просто немного на взводе из-за того, что на нее навалилось столько всего: выход книги, инсульт отца, уведомление об иске, а вдобавок ко всему сегодня она была нанята и меньше чем через три часа уволена одним из величайших в мире шеф-поваров.

– Tenez[23].

Сильные пальцы отодвинули ее руку в сторону и ловко справились с узлом.

Джоли не следовало бы даже думать о том, как ей хочется, чтобы он так же умело снял с нее еще какую-нибудь деталь гардероба. Напряжение волной пронеслось по ее телу и внезапно перешло в желание, чтобы он продолжал раздевать ее.

Габриэль аккуратно сложил фартук и положил его на стол.

– Но я хотел бы знать… – tiens[24].

Ее мозг смутно отметил переход от vous[25] к tu[26], будто Габриэль ворвался в ее личное пространство. Его пальцы легко коснулись ее пальцев, искавших тугие пуговицы на куртке шеф-повара. От волнения ей стало жарко, и она сглотнула. Если он снимет с нее эту куртку, то увидит напряженные соски, просвечивающиеся через тонкий шелк ее кофточки…

– Можно пригласить тебя куда-нибудь пойти со мной?

Он снял с нее куртку. Его взгляд мгновенно переместился на ее грудь, и в глазах загорелось лукавство. Габриэль вздохнул и сжал губы. Было заметно, как он изо всех сил старается не ликовать, что добыча досталась ему так быстро.

Джоли изумленно уставилась на него.

– Вы только что уволили меня и тут же приглашаете поужинать?

– Нет, не поужинать. Я не могу никого пригласить поужинать. Или пообедать. В эти часы я занят. Но сейчас я освободился на пару часов.

Сейчас она была готова свалиться от усталости, у нее уже не осталось никаких сил. И еще… что это могло значить? Свободен пару часов после полудня? Это прозвучало… прямолинейно. Чересчур прямолинейно.

– Думаю, я должна исправить неверное впечатление.

– Не беспокойся, – сухо сказал Габриэль. – Я и так уже понял, что ты не работала у Даниэля.

Джоли стиснула зубы.

– Знаете, возможно, я просто нервничала! Вы могли бы сделать скидку на волнение.

– Я пытался. Все три часа.

– Значит, я недостаточно хороша, чтобы работать на вас, но вы займетесь со мной сексом сегодня после обеда, если я окажусь достаточно покладистой и доступной девицей. Так я должна это понимать?

– Правильно. Постой – нет. То есть ты недостаточно хороша, чтобы работать на меня, это точно, но… – И пока в ней разгорался гнев, в его синих глазах вспыхнуло что-то совсем другое. – А ты, значит, подумывала о том, чтобы сразу перейти к сексу? На самом деле я не предлагал… то есть мелькнула такая мысль… ну, как хочешь, конечно. – Он усмехнулся, приблизившись к ней так близко, будто они все еще находились в тесной кухне, и склонился, чтобы доминировать над ней. – Все, что захочешь.

О чем это они рассуждают? Этот человек подал на нее в суд. Он только что уволил ее, не дав ей даже настоящего шанса. Он вовсе не собирался приглашать ее на ужин. Неужели из-за своего мимолетного влечения к этому сильному харизматичному мужчине Джоли позволит, чтобы все это сошло ему с рук?

– Вернемся к началу нашего разговора. Вероятно, у вас сложилось обо мне превратное мнение, и я хотела бы это исправить. На самом деле я слишком хороша, чтобы работать на вас.

В ответ лишь смешок, но от него она едва не потеряла боевой настрой.

– Очень сомневаюсь.

– Я не та женщина, которая должна была сегодня начать работать у вас в заведении в качестве petit commis. Я не повар, а эксперт – пишу о кулинарии. – Она вздохнула, закусила губу и усмехнулась. – Меня зовут Джоли Манон.

И совсем рядом с ней раздался рев.

Глава 4

Звук возник как ворчание, которое пробежало по каждому нервному окончанию Джоли. Затем перешел в рев, поразивший ее своей мощью. Она запрокинула голову, как сделала бы при приближении дикого шторма. Но ощущения при этом были восхитительными.

– Так ты та самая Джоли Манон? – Он выхватил из мусорной корзины возле своего стола большую серебристую книгу и показал пальцем на ее имя, напечатанное мелким шрифтом, которое так легко было не заметить под именем ПЬЕР МАНОН, тисненным синим крупным шрифтом, и великолепной Розой Габриэля. – Он послал свою дочь? – Рев снова взорвался прямо над ней, вызвав легкое головокружение. – Чтобы прикрыть себя? Жалкий ублюдок! Он даже не может сам встретиться со мной или противостоять мне в суде. Он по-прежнему использует других.

– Сразу видно, вы любите осуждать людей безосновательно и безапелляционно. Он…

– Предоставить тебе возможность провести три часа в моей кухне – значит проявить легкомыслие, а не дотошность и категоричность. Это не значит, что я склонен совершать импульсивные поступки и скор на расправу. Осуждать не мой конек. Я стараюсь быть чертовски разумным и не увольнять тебя, только чтобы пойти с тобой на свидание. Это действительно было бы ужасно. Но нет, ты заслужила, чтобы тебя уволили. И твой putain de père…[27]

Габриэль поднял руку и сдернул с полки книги и журналы.

– Он обратился ко мне. Умолял перейти к нему из Hôtel de Leucé[28], чтобы помочь получить третью звезду. Мне было двадцать. Я сказал, что разобьюсь в лепешку, она будет моей. Я чертовски много и тяжело работал для этого. Моя девушка бросила меня. Моя семья забыла про мое существование и вспоминала только при праздновании первого причастия кого-нибудь из родных, чтобы получить от меня десерт. Я потерял пятнадцать килограммов. Вот, – он бросил на стол лучший журнал по кулинарии двенадцатилетней давности, – это был святой Грааль в то время, когда я был в этом деле. Чье имя? – Он указал на заголовок статьи «Пьер Манон получает третью звезду». – Чья работа? – Он указал на изысканную Розу на обложке. – Вот. – Он рывком открыл содержание журнала с уменьшенным изображением десерта. – Вот. – Перелистнул дальше. – Вот. И вот. – Великолепный разворот Розы и крупный план лепестков. – И где здесь я? – Он указал на свою крошечную фотографию, на которой был еще совсем молод. Он стоял щекой к щеке с ее отцом, и оба улыбались в камеру. – Вот так-то. Мое имя в статье нигде не было даже упомянуто. Не было ни словечка типа «мой исключительный chef pâtissier» или «я всем обязан ему».

Габриэль рывком открыл кулинарную книгу.

– Вот что я умею. – Он указал на одну из знаменитых mise-en-bouche[29] отца – зеленую, как мята, капельку на ложке. – Я придумал ее для десерта. Она была великолепна, а он увидел и немедленно скопировал для себя. Вот, вот, вот… Все это мои любимые создания. Он заставил Грегуара и моих су-шефов повторить мои эксперименты на своей кухне после того, как выгнал меня. Но это не освобождает его от ответственности: он знает, что истинный творец я. – Опять раздался рев, уже тоскливый, когда Габриэль положил ладонь на страницу с рецептом и фотографией великолепной Розы, тщетно пытаясь вернуть ее себе. – Это принесло ему больше славы, чем все, что он сам сделал раньше. Это моя воплощенная мечта. К этому он не имеет никакого отношения. Это мое. Он заставил отель выгнать меня после того, как я получил для него третью звезду. И все только потому, что я не мог обращаться с ним каждую секунду, как с божеством.

Джоли смотрела на шефа, и ей было стыдно. Когда происходили все эти события, она училась в выпускном классе средней школы в Штатах. А навестив отца после окончания школы, она обнаружила, что Габриэль ушел. «Что ж, – подумала тогда она, – папин новый шеф-кондитер вовсе не так мил и галантен, как Габриэль». Но причины увольнения молодого подающего надежды шеф-повара тогда ей казались несущественными. Отец всегда подписывал своим именем все рецепты и блюда, выходившие из его кухонь, и до того момента, как уведомление об иске появилось в его почтовом ящике, Джоли никогда не приходило в голову, что он поступал несправедливо.

– Это своего рода традиция, – сказала она осторожно, – иерархия французской кухни. Chef cuisinier[30] выше по положению и отвечает за работу chef pâtissier.

– Да, но, – улыбка Габриэля показалась ей опасной и напряженной, – больше так не будет.

Амбициозный молодой кондитер открыл собственный ресторан через год после того, как ушел из «Люкса», и был первым и единственным chef pâtissier, который занимался собственным рестораном. Можно сказать, что это было семейное дело: младший брат Габриэля работал на него, был chef cuisinier в его ресторане Aux Anges. Здесь, на пахнущем жасмином солнце, каждая mise-en-bouche, каждый plat[31] были прелюдией к финальному оргазму – фирменным десертам Габриэля. Так писали критики.

Ей захотелось нацепить парик и темные очки, вернуться сюда неузнанной и полакомиться самым лучшим его десертом. Кстати, у Джоли был довольно большой опыт использования париков. В колледже они с подругой писали кулинарные рецензии для студенческой газеты и по долгу службы часто посещали различные рестораны и кафе. Иногда они маскировались – скорее для развлечения, чем по необходимости: острый язык не сделал их знаменитыми настолько, чтобы рестораторы стали бояться их рецензий. Просто им самим нравилось строить из себя ресторанных критиков.

– Полагаю, то, что отец использует родную дочь в собственных интересах, – для тебя обычное дело, – мрачно сказал Габриэль, проводя пальцем по маленьким буквам ее имени на обложке книги, которую она же и написала. – Возможно, он приучил тебя так думать.

– Это и есть его рецепты, – запротестовала Джоли. – Я только записала их.

Всего лишь записала? На самом деле потребовалось много тяжелого труда, чтобы вникнуть в процессы, постичь секреты мастерства лучшего шеф-повара Франции, а потом разложить обретенные знания по полочкам и законспектировать в виде простых инструкций. Рассказать связанные с едой забавные истории. Одни из них она слышала от отца, другие узнала при встречах с разными людьми. И она бы совсем не возражала, если бы ее имя было напечатано крупным шрифтом. Не так давно солидное издательство заключило с ней новый контракт, практически дописана большая часть ее второй книги «Французский вкус» – сборник рецептов, предоставленных шеф-поварами высокого класса. На обложке будет красоваться имя автора – Джоли Манон.

– Не все рецепты, записанные и апробированные вами, придуманы Пьером, – мрачно заявил Габриэль. – По крайней мере пятнадцать процентов из них мои.

– Но он честно взял меня в соавторы. Все остальное – маркетинговый прием, предложенный издательством.

Жаль, конечно, что ее имя напечатано мелким шрифтом. Когда она только готовила рукопись к сдаче, это казалось логичным. Сейчас Габриэль начинал злить ее, высказывая сомнения по поводу праведности помыслов ее отца и его заботы о дочери.

– Я вот слышал, что автор – это тот, кто пишет. Твой отец хоть что-то написал?

– Должно быть, вы не знаете, что бывают случаи, когда один человек пишет за другого, – сухо сказала Джоли.

– Об этом-то я тоже слышал. Но пока не встречал людей, которые бы заставляли собственную дочь писать за себя.

Она стиснула зубы.

– Я стала соавтором. Это большой шаг в моей карьере, и мне пришлось уговаривать его пойти на это.

– О, так он сопротивлялся? – фыркнул Габриэль. – Так же, как когда его приглашали на телевизионные шоу? Особенно после того, как, оставшись без меня, потерял третью звезду? Не думаю, что ему доставило много удовольствия давать интервью на телевидении, когда все могли видеть, как он переживает свое унижение.

– Нет, не доставило, – отрезала Джоли. Первые три года после потери звезды были самым кошмарным периодом ее жизни. Если бы у нее не было оправдания в виде занятий в колледже, где она могла хоть иногда спасаться от плохого настроения отца, то неизвестно, что бы она с собой сделала.

– Ну и где он? Я думал, дело попадет в руки наших юристов, которые разберутся во всем. А средства массовой информации отнесутся ко мне хорошо, а к нему плохо. Но я никак не ожидал, что для решения своих проблем он пришлет дочь.

Джоли взглянула ледяным взглядом.

– У него был инсульт. Незадолго до выхода книги.

Если Габриэль обрадуется этому, она вырежет ему сердце одной из его ложек.

Но Габриэль выглядел так, будто сильно ударился головой о каменную стену.

– Я… Что? Сильный инсульт?

– Довольно сильный. Да.

Габриэль моргнул и слегка потряс головой, будто у него двоилось в глазах.

– Сейчас с ним все хорошо?

Джоли развела руками.

– Он выжил. Доктора подтвердили, что со временем он должен полностью поправиться. При хорошем лечении. Возможно, он уже не сможет говорить, как раньше, и его левая рука навсегда останется парализованной. Теперь мы предприняли особые меры предосторожности, чтобы снизить риск рецидива.

– Merde, – тихо пробормотал Габриэль. – Merde, Джоли. Я… хочу сказать, что презираю твоего отца, но… merde. Мне и вправду жаль. – Он обнял ее рукой за плечи. На секунду ей показалось, что он собирается притянуть ее и похлопать по спине. Может быть, он немного помнил ее с тех пор, когда она была подростком и иногда попадалась ему на глаза. Или, возможно, он просто был слишком потрясен. Он выглядел так, будто она перевернула его мир вверх ногами. – Он не может пользоваться одной рукой? – почти неслышно повторил Габриэль, сгибая и разгибая свободную руку, сжимая пальцы, будто хотел убедиться, что они еще работают.

– Теперь вы понимаете, почему я не хочу сейчас подвергать его стрессу. Я разберусь с вашим иском сама и даже не дам ему узнать о нем. Но прежде я хотела поговорить с вами.

Он задумался. В его синих глазах появилась настороженность, и он отпустил плечо Джоли.

– Учти, проверить, правду ли ты сказала про инсульт, довольно легко. Ты же не пытаешься просто разжалобить меня?

– Нет. – Джоли прямо смотрела ему в глаза. – Нет. Мой отец был на волоске от смерти, и теперь у него необратимые повреждения мозга. Я не смогла бы придумать такое – такими вещами не шутят.

Он согнул пальцы вокруг края стола и запрокинул голову, глядя в потолок. Казалось, он пытается принять решение. Через секунду Габриэль встряхнулся, будто зверь, вылезший из воды.

– Знаешь, если бы ты мне сразу сказала, что я подал на тебя в суд, то сэкономила бы наше время. Это лишило бы меня иллюзий на твой счет, а тебя – уберегло бы от всех моих попыток пригласить тебя на свидание.

Она стиснула челюсти и гордо вскинула подбородок.

– Не беспокойтесь. Как бы соблазнительно ни звучало ваше предложение провести вместе пару часов без обеда и ужина… Ответ все равно «нет».

Глава 5

Черт возьми, больше он никогда не попытается уволить женщину только потому, что хочет пригласить ее на свидание! Он должен был бы знать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Да и как вообще можно представить, что он куда-то идет вместе с дочерью человека, которого ненавидит больше всех в мире?!

Она не соответствовала требованиям, которые он предъявлял к персоналу в своих кухнях, это правда. Но она не была безнадежна. Через пару недель интенсивной работы в трехзвездной кухне она бы ушла сама, возненавидев его как жестокого надсмотрщика, или научилась бы выполнять простейшую работу.

И тогда он мог бы околачиваться поблизости и прикоснуться к ней плечом или рукой, когда она наклонит голову, углубившись в работу. Да ведь она обязательно что-нибудь опять уронит! А он снова заметит, как расширяются ее зрачки, когда она смотрит на него. Или наслаждаться, глядя, как она покачивает бедрами. К сожалению, куртка шеф-повара скрывала ее грудь, но ведь что-то возбудило ее, когда она впервые заглянула в его кухню в той своей тонкой кофточке, – и это что-то точно было не холодный ветер. Габриэль чертовски сильно возбуждался, пытаясь угадать, что же происходит с ее телом каждый раз, когда он приближается к ней. И, будь он проклят, если неправильно понял язык ее тела: когда он снял с нее куртку, ее соски напряглись в ожидании его прикосновений.

Но мимолетное увлечение может очень плохо для него закончиться. Постоянно касаться женщины, которая зависит от него по работе. Или нависать над ней. Или обхватывать рукой ее руку, держащую нож, чтобы показать, как надо резать. Или…

Он вздохнул. Либо длительные сексуальные домогательства, либо мгновенное увольнение субъекта, вызывающего сильное влечение, – ну и как мужчина может сделать правильный выбор? Правда, есть еще третий вариант – работать с ней, проявляя профессиональное безразличие. Но это, разумеется, совершенно невозможно.

Невозможно! Когда она смотрела на него, ее глаза цвета зрелых фисташек были полны восхищения. Зрачок расширялся, золотисто-карие тона исчезали, и от радужки оставалось совсем узкое зеленое колечко. А три крошечные grains de beauté…[32] Будто маленькие мушки под правым глазом собрались на ее щеке в миниатюрное созвездие. А ее волосы были такого же глубокого золотисто-каштанового цвета, как financiers, только что вышедшие из духовки.

Когда она не видела, что он наблюдает за ней, то казалась очень сильной и грациозной. Но когда кто-то останавливался рядом с ней, становилось понятно, какая она миниатюрная. Это каждый раз поражало Габриэля. А если она ловила его взгляд, то вся ее сила и грация рассыпались, как карточный домик под порывом сильного ветра и ей не оставалось ничего другого, кроме как устремиться за картами, выпорхнувшими из ее рук. В его сторону.

Ему хотелось поймать и эту порхающую силу, и эту женственную грацию. Собрать ее в охапку и притянуть к себе. Потеряться в ее волосах, целовать ее, убедиться, что она знает, как хорошо он может заботиться о любимой.

Конечно, если сначала забыть о том, как паршиво он вел себя с предыдущими подружками, что и было доказано полнейшим крахом в личной жизни.

Он оттолкнул от себя эти мысли. Нельзя совершить достойный поступок, сосредоточившись на прежних неудачных попытках. Лучше думать о настоящем. Например, о том, как она прикусывает нижнюю губу и с каким безумным восторгом направляет все свое внимание на то, как правильно насыпать фисташки. Ему было чертовски жаль эту нижнюю губу, и он хотел доказать, что смог бы относиться к ней как надо. А ее накрашенные ноготки на ногах и маленькие сандалии едва не убили его. В профессиональной кухне девичьи босые ноги выглядели столь нелепо, будто Джоли пришла работать обнаженной.

Ну ладно, хорошо. Не такой уж и обнаженной. Но его воображение само по себе удивительно легко дополнило довольно соблазнительную картину: как она могла бы выглядеть, если бы появилась вообще без одежды.

Так что попытка работать с Джоли, проявляя профессиональное безразличие, представлялась Габриэлю безотказным способом разрушить каждый чертов день своей жизни в обозримом будущем.

К сожалению, удивительно трудно встретить женщину, которая не работает в твоей кухне, если ты можешь общаться с обычными людьми только с пяти до девяти утра, с трех до пяти после полудня, а еще по понедельникам и вторникам. Он старался посматривать на женщин, пока бегал трусцой или тренировался в спортзале, но они были, кажется, просто не способны флиртовать в пять утра. Может быть, стоит завести собаку? Говорят, собачники легко находят общий язык. Но, учитывая его рабочие часы, выгуливать питомца ему явно некогда. А издеваться над ни в чем не повинным существом было как-то стыдно. К тому же неужели женщинам и вправду понравится, когда в пять утра на них прыгают собаки? Да и то только затем, чтобы мужчина мог представиться? Он даже начал серьезно подумывать, не записаться ли в переполненный женщинами утренний класс йоги… как вдруг на пороге его кухни появилась такая симпатичная дочь его злейшего врага.

Да это же просто сказка, что он судится с ней!

Нет, правда, если подумать. В этом одни только плюсы.

Он сможет часто встречаться с ней, не придумывая, как убедить ее пойти с ним на свидание после того, как уволил. И возможно, его адвокат выяснит у ее адвоката номер телефона Джоли.

Вот до чего он докатился в попытках наладить свою личную жизнь…

– Это может занять больше времени, чем я думала.

Джоли кряхтела от напряжения, пытаясь втянуть чемодан по узкой лестнице auberge, расположенной напротив ресторана Aux Anges, и одновременно говорила по телефону со своей сестрой Флер. Оступившись, Джоли уронила телефон, и в этот момент чемодан вдруг поднялся в воздух так внезапно, что она споткнулась и упала ничком на ступеньки.

– Pardon[33], – сказал тихий голос, охрипший от дневного рыка.

Упираясь руками в ступеньку, Джоли выгнула спину, чтобы взглянуть вверх.

Габриэль Деланж держал чемодан одной рукой и оценивающе разглядывал ее бедра, будто не верил своим глазам.

– Тебе не кажется, что это точно по Фрейду, – то, в какой позе ты падаешь, когда я рядом? Слава богу, я успел тебя уволить.

– На самом деле я никогда не работала на вас, – сквозь зубы пробормотала Джоли, пошарила рукой в поисках телефона и попыталась встать на ноги, отталкиваясь от каменных ступенек.

Свободной рукой он схватил ее за плечо и поднял так легко, что ей показалось, будто закон тяготения кто-то выключил. Неужели он думает, что она покачивает бедрами специально для него? А если и так, то не будет ли он жалеть, что упустил ее?

– Конечно, просто пыталась украсть еще больше рецептов.

– Вы худший человек из тех, кого я знаю. Привыкли быстро осуж…

– Думать, что ты качала бедрами специально для меня, это не осуждение. Где твоя комната?

У Джоли все кипело внутри, пока она проталкивала ключ в замок. Механизм был старый, и потребовалось немного подергать его. К счастью, дверь открылась еще до того, как Габриэль подошел, чтобы показать, насколько лучше он сумеет повернуть ключ в замке, ведь он мужчина и все такое.

Габриэль вошел в комнату Джоли, будто был хозяином любого помещения, в котором ему случалось оказаться, и положил ее пожитки на кровать. Погоди-ка. Что же это она так рискует, впустив его в свою комнату?

– Взгляни, – сказал он. – У тебя есть собственный балкончик, и вид отсюда замечательный.

Вид его ресторана был и в самом деле прекрасен: расположенные в беспорядке этажи старинного мельничного здания, древние обожженные солнцем камни, белые зонты на террасах, пальмы перед входом и лозы, карабкающиеся по стенам. Струи фонтана, построенного городом в честь Габриэля, мягко мерцали в солнечном свете. Когда звуки городка стихали, Джоли могла слышать журчание воды.

– Кажется, мы договорились встретиться завтра утром, чтобы решить, как быть с книгой.

Джоли собралась с силами, готовясь услышать что-нибудь неприятное.

– Enfin[34]. Ты это сказала. Но ты не можешь знать, когда меня посетит желание обсудить эту проблему. Поэтому когда я увидел, как ты идешь в отель, то подумал, что мог бы зайти и взять у тебя номер телефона, а заодно убедиться, что знаю, где тебя найти, когда бы мне ни захотелось пообщаться с тобой.

Найти ее, когда бы ему ни захотелось пообщаться с ней?

«Спокойствие, Джоли, только спокойствие. Не подавай виду, что тебя раздражает этот выскочка, и все будет хорошо», – мысленно сказала она себе.

– Я был в шоке, когда узнал, что это ты помогла отцу украсть мою Розу. Но теперь я уже пришел в себя и не могу перестать думать о твоем желании без обиняков перейти прямо к сексу. Ты рано ложишься спать?

Джоли ахнула, будто он только что бросил ее на эту белую кровать и с медленно расползающейся улыбкой склонился над ней. Эта соблазнительная картина была довольно жестокой для женщины, которая не верит, что можно позволить мужчинам так обращаться с ней. Хотя, если подумать, до чего она докатилась, соблюдая идиотское целомудрие?

– Я никогда не говорила, что хочу перейти прямо к сексу!

Он поднял руку.

– А я и не сказал, что ты так говорила. Я лишь утверждаю, что не могу перестать думать о твоем желании перейти прямо к сексу. Это как игра «Угадай-ка». Захочет она или не захочет? Нельзя винить мужчину за то, что он думает о таких вещах. Особенно если он провел полдня, глазея на твои fesses[35], особенно соблазнительно манящие, когда ты стоишь в той позе, которой отдаешь предпочтение.

– Я ничего не делала злонамеренно…

– И мне это очень даже нравится, – любезно отозвался он.

Джоли смотрела на него изумленно, как попавшая на крючок рыба. О, черт возьми, ну почему каждая эрогенная зона ее тела тает от его слов? Неужели он думает, что может просто выхватить ее с улицы и уволочь к ближайшей кровати, не задержавшись даже для чертова свидания с ужином?

Жизнерадостное выражение сползло с его лица, когда их взгляды встретились. Его брови немного поднялись, а затем какая-то тревога сменила юмор и сарказм. Все его тело напряглось, и ему показалось, будто комната сжимается вокруг него. Без своего поварского облачения он выглядел даже крупнее, ведь его рельефные мускулы ничем не были скрыты. На нем была только тонкая облегающая серо-голубая футболка, подчеркивающая цвет его глаз, темнеющих с каждой секундой. Джинсы обтягивали бедра. Никакая одежда не могла бы спрятать ни переход от широких плеч к узкой талии, ни спокойную уверенность, с которой он двигался. Будто управлял всем, что его окружало. И если кто-нибудь из его окружения вздумает сопротивляться его власти, Габриэль применит всю свою силу и с львиным рыком растопчет препятствие.

Его голос стих до урчания.

– Мы можем найти способ убедиться, понравится ли и тебе тоже.

Черт возьми, до чего же соблазнительно это звучит! «Ради бога, не позволяй ему обращаться с собой, как с дешевкой, Джоли», – сказал ей внутренний голос.

– Вы ведете себя ужасно грубо.

В его глазах мелькнуло удивление. Потом его рука опустилась, кулак раскрылся в смиренном принятии ее суждения.

– Веду себя, мадемуазель, как умею. Вся моя жизнь прошла в кухнях с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. А хорошие манеры – это для тех, кто сидит за столиком кафе.

– Ваши руки не могли бы стать такими, если бы вы не выползали из кухни.

Худоба, да. Отсутствие жира, кубики на животе, длинные, эластичные мышцы – все это появилось благодаря интенсивной, насыщенной адреналином работе в трехзвездной кухне. Но плечи такой ширины явно формируются не в одночасье и от более серьезной нагрузки. О боже, какое ей дело до его рук? А что она почувствует, если он бросит ее на эту кровать?

Любопытно.

Он смотрел на свои скрещенные на груди руки, и на его лице поочередно выражение самодовольства сменяло, как ни странно, смущение.

– Представьте себе: либо кухня, либо книжный магазин, – сказал он загадочно. – И книжные магазины, кстати, не открывают в пять утра. Кроме того, мне надо было чем-то заниматься, чтобы не впасть в депрессию. Я человек дела. Но у меня все валилось из рук: подруга ушла от меня, твой отец предал меня, украл плоды многолетнего труда, начхал на мои преданность и самопожертвование. И все это случилось в течение одного года.

С тех пор прошло больше десяти лет, а он все еще никак не может смириться с тем, какую роль в его жизни сыграл ее отец?

– И поэтому вы решили стать чудовищем?

Мгновение он стоял молча.

– Чудовищем?

– Ну, вы понимаете, грубая сила, щетина на лице, звериные повадки, готовность растерзать больных стариков, рев и рык на кухне.

Он машинально потер подбородок и, кажется, удивился, когда обнаружил густую щетину. В глубине синих глаз замерцал опасный блеск.

– Тебе же нравится, когда я реву. – Хрипловатый голос прозвучал тихо, но уверенно. Габриэль сделал шаг вперед и теперь нависал над Джоли – ему было бы достаточно подтолкнуть ее пальцем, чтобы она оказалась на кровати. – Я заметил.

Безусловно, у него самый жестокий нрав, чем у всех, кого она когда-либо встречала.

– Ничего подобного.

Его взгляд метнулся к ее шелковой кофточке. Черт побери, ей следовало переодеться.

– Ты, должно быть, и в самом деле легко мерзнешь. – низкий тембр его голоса отозвался в каждой клеточке ее кожи. – Сегодня всего 35 градусов тепла.

Она даже потеряла дар речи, не зная, как реагировать на хамство. Ведь если не считать ранней юности, ее знакомство с Габриэлем длится всего четыре часа. Она всего-то и планировала: обсудить иск и быстро вернуться домой. А теперь чувствует себя совершенно беспомощной. Ее ладони покалывают и чешутся, так и тянутся к его подбородку. Ах, как хочется почувствовать кожей грубую щетину на его подбородке. А что, если чуть-чуть наклониться вперед и взять его за руку, проверить, как его мускулы отзовутся на ее прикосновение. Как напрягутся его руки, и как расслабятся ее собственные мышцы…

– Кто захотел поместить La Rose[36] на обложку? Я легко могу поверить, что Пьер оказался наглецом, но… неужели это сделал он? Ты? Или издатель?

– Это была моя идея, – смущенно призналась Джоли. Огромный мужчина, которого она едва знала, навис над ней в гостиничном номере. Она испугалась, что скажет что-то не то и он уйдет. Какая же она дура! – Но… разве такому совершенству место внутри книги? Она должна быть на обложке. Она так прекрасна.

Трудно было поверить, что такую нежную шоколадную розу мог сделать грубиян, который отнесся к Джоли так недоброжелательно. Чтобы защитить себя, ей не следовало бы сейчас думать, что где-то внутри у него спрятано сердце, способное прочувствовать такое чудо.

Он глубоко вздохнул, из-за чего его грудь прикоснулась к ней. Ее голова закружилась.

– Если бы при этом на книге значилось мое имя, я был бы абсолютно удовлетворен, – процедил он сквозь зубы.

Эта девушка и ее отец украли у него мечту. Когда он выпустит свою кулинарную книгу – а это непременно скоро случится, ведь он же шеф-повар с тремя звездами, – то не сможет поместить собственную Розу на обложку, не выглядя при этом плагиатором.

– Мне правда очень жаль, – сказала она тихо. – Я всегда считала это пирожное творением отца. Мне в голову не могло прийти, что это не так.

В юности она, конечно, видела, как Габриэль собственноручно лепил цветы из мастики и постоянно совершенствовался в кондитерском искусстве. Но отец старался создать у всех впечатление, будто Габриэль работал простым подмастерьем у гениального Пьера Манона.

Губы Габриэля напряженно изогнулись.

– Могу побиться об заклад, что он ни разу не признал моих заслуг.

Нет. Ни разу. Джоли потерла затылок.

– Я приехала, чтобы договориться с вами о справедливой компенсации.

Он резко отодвинулся от нее и стал смотреть в окно. «Черт возьми, какой темперамент!» – сказало ее тело. «Ты заткнешься?» – перебил разум.

– Я подал в суд вовсе не ради компенсации. Ее просто не существует. Кроме того, я знаю, что никогда не выиграю в суде. Нельзя получить патент на рецепт. Мне нужно лишь внимание, которое вызовет этот иск. Люди должны узнать, что это мое и что Пьер Манон, как мне кажется, поступает неправильно, пытаясь использовать чужое. Кто знает, может быть, это даже поможет изменить традиции кухонной иерархии, и не только в моей кухне.

Возбуждение исчезало, и Джоли начало подташнивать. Может быть, то, что он хочет, справедливо? Может быть, она начинает понимать его яростное желание разоблачить несправедливость? Но публичность, суд коллег – все это может убить отца.

– Но отец просто не выдержит огласки. И дело тут вовсе не в обыкновенном самолюбии, – с отчаянием сказала она.

На губах Габриэля появилась кривая усмешка.

– Несмотря на мои чудовищные манеры, я услышал, как ты это сказала, Джоли. Я все еще думаю.

Глава 6

«Надо бы обзавестись руководством по свиданиям для чайников, – подумал Габриэль, покрывая купол сверкающим золотом. – «Чудовище»! И как ей это только в голову пришло!» Да, он немного высокомерен, уверен в себе, полон решимости получить именно то, что хочет, и так, как хочет… Кстати, он до сих пор не понимает, почему женщины кричали ему об этом так, будто хотели оскорбить, а не похвалить его.

Допустим, он не всегда беспокоится о том, чтобы побриться. Но… вот так сразу он уже и чудовище? А ведь он был так добр к ней, когда она вызывала в его кухне катастрофы, одну за другой. И даже не ругал ее, когда Джоли призналась, что она и есть инициатор кражи его Розы. Он принял как невольный и мучительный комплимент ее признание. Все-таки ей хватило мудрости признать, что его творение было лучшим из всего сделанного в кухнях ее отца.

Надо ли ему вести себя с Джоли Манон как-то иначе? Обычно он выбрасывал почти готовое к подаче блюдо только потому, что видел три крупинки, расположенные неправильно. Примечать малейшие детали и изменения – это его профессиональное умение. Естественно, от его взгляда не укрылась ее реакция на его присутствие. Впрочем, даже самые отъявленные пофигисты запали бы на соблазнительные округлости такой цыпочки. А как ловко она всегда находила объяснения тому, что ее ягодицы оказывались подняты прямо перед ним…

Было бы глупо не дать ей понять, что его тоже влечет к ней. Верно? Неправда, что он попер напролом, словно привык лишь использовать женщин в своих целях. Нет, это у нее самой только одно и было на уме. Он сказал ей, что хочет сделать все, чего бы она ни пожелала. «Все, что захочешь».

Что еще может предложить мужчина женщине сверх всего того, что она захочет? Впрочем, кажется, она поняла это неправильно. Он не знал, почему всегда так магнетически действует на женщин.

Габриэль оживился, снимая со стены другую тарелку. У него еще остались кое-какие козыри в рукаве. Джоли может считать его полным идиотом и козлом и притворяться, что никогда не захочет видеть его снова, но он взял ее смертельно больного отца в заложники.

И осталось только придумать, как этим воспользоваться.

Джоли просыпалась медленно, не в силах понять, где она. Кто-то снова тихо постучал в дверь, и ее сердце забилось тревожно. Странная комната в гостинице, незнакомая часть страны, и, должно быть, уже глубокая ночь. Она уставилась на дверь. Фонтан в отдалении тихо играл колыбельную, и звуки проникали через окна, открытые, чтобы избавиться от дневной жары.

Кто стучит в дверь на ночь глядя? Либо насильник-убийца проник в гостиницу и выбрал ее комнату, либо… кое-кто только что закрыл свой ресторан и решил зайти проведать.

В двери не было глазка. Но Джоли была не из тех, кто колеблется, если перед ней стоит неразрешимая задача. Одним прыжком она пересекла комнату и рывком распахнула дверь.

– Что, черт возьми, с вами не так? – зашипела она на мужчину, который возвышался над ней, одной рукой опираясь о косяк. Другая его рука все еще была поднята для очередного стука в дверь.

Он смотрел на нее сверху вниз. В одно мгновение его жадный взгляд охватил ее тело, затем еще раз и остановился на ее груди. С опозданием она вспомнила, что на ней только хлопчатобумажный ночной топик и мальчишечьи шорты, по-девчачьи украшенные кружевами по краям. И нет лифчика.

– Putain. – Его голос звучал приглушенно. – Вот поэтому я и не должен замечать, что тебя влечет ко мне?

Она бы взревела, если бы смогла. Безмерный гнев душил ее. Какой омерзительный человек!

– Мне снился сон. Не о вас. Сейчас полночь. Что вы здесь делаете?

– Ты, наверное, уже не вспомнишь, но однажды я уже спрашивал, рано ли ты ложишься спать. Разве ты сказала «да»?

Ах да! Летом, много лет назад, у нее появилась привычка бодрствовать до двух часов ночи. Это, впрочем, было естественно для подростка, которому хотелось общаться с отцом, когда тот возвращался домой, и разговаривать с ним в редкие минуты отдыха.

– Полночь – это совсем не рано для большинства людей.

– Не могу быстро заснуть после закрытия. – Он протиснулся в комнату. – Слишком много адреналина. Поэтому мне в голову пришла одна светлая мысль.

«Ооо, хочет использовать адреналин!» – Она быстро сжала кулаки.

– Я не выход для вашего адреналина, – прошипела она.

«Что с ней не так?» – Он остановился и уставился на нее.

– Неужели все, о чем ты думаешь, когда я рядом, это то, что я брошу тебя на кровать и займусь с тобой сексом?

У нее в глазах появилась красная пелена. «Да черт его побери. Боже, этот человек – настоящее чудовище!»

– И ты будешь считать меня грубым, если скажу, что не нахожу в этом ничего плохого и буду очень рад помочь, – пояснил он и поиграл мускулами. – Не думаю, что должен уверять тебя, будто это совершенно взаимно и все такое.

Она молча открывала и закрывала рот, задыхаясь: «Абсолютно, совершенно, возмутительно грубый! Маньяк! Да!»

– Вы подали в суд на моего отца!

И на нее, но ее имя было всего лишь напечатано мелким шрифтом. Она чертовски хорошо запомнила это.

– Вижу, как неловко тебе из-за того, что происходит с твоим телом, когда я рядом. И знаю, что мне не следует говорить об этом.

Пока возмущение душило ее, он наклонился ближе, двигаясь с грацией хищника. От его близости ее тело охватила волна бурного возбуждения. Ей следовало бы испугаться последствий такой близости. Но она не боялась, несмотря на то что едва знала его и что он только что вторгся в ее комнату, в полночь, а на ней всего два скудных клочка ткани. Видно, ему каким-то образом удалось устроить у нее в мозгу короткое замыкание…

– Могу я тебя поцеловать? – Низкий тембр его голоса, как у довольного мурлыкающего кота, мурашками проскользнул по ее спине. – Ты ведь не воспримешь как отказ мои слова? Можно я скажу, почему на самом деле пришел сюда? Это не значит, что твоя одержимость мной не находит отклика с моей стороны.

Жаль, что нельзя дать ему пощечину и сбить самодовольное выражение с его лица! Ведь у нее еще есть надежда убедить его отказаться от иска.

– Я бы никогда в жизни не стала крутить роман с шеф-поваром элитного ресторана. Мама предупреждала меня о таких мужчинах, как вы.

Он мгновенно нахмурился и занял оборону.

– Да? И какие же бесценные выводы относительно моего характера она сделала, если исходила из своего жизненного опыта с твоим чертовым отцом?

– Что все вы высокомерны, живете эмоциями, а ваша работа для вас божество, которому, как вы считаете, должны поклоняться все. Неужели это не о вас?

Он нахмурился еще больше.

– И что в этом плохого? Ты поклоняешься тому же божеству. Пишешь кулинарные книги! Именно я и должен быть пределом твоих мечтаний! Да и ведешь ты себя соответствующе!

Ох, как же ей хочется убить его! Она фыркнула. Громко. И сморщила носик.

– В следующий раз, когда вы придете после двенадцати часов работы на вашей сумасшедшей раскаленной кухне, то, возможно, захотите принять душ до того, как окажетесь так близко ко мне и начнете рассказывать, что вы и есть моя сбывающаяся мечта.

Габриэль отшатнулся от неожиданности. Нельзя было утверждать, что он покраснел, – ведь было темно, – но он снова потер рукой свою трехдневную щетину, и Джоли показалось, что он смутился.

– Хорошая мысль, – сказал он, помолчав. – Спасибо.

Он повернулся, направился прямиком в ее душ и запер за собой белую дверь, на которую Джоли теперь смотрела в изумлении. По другую сторону двери побежала вода.

Он запер дверь.

Значит, не только полагал, что она может пойти за ним, но и решил удержать ее снаружи, если бы она вдруг захотела войти.

Это так ее рассердило, что она почти уже решила не одеваться, но передумала. Возможно, продолжать гордо расхаживать почти голой, когда он выйдет из душа, не лучший в мире способ заставить его уважать себя. Или самой удержаться от секса с шеф-поваром.

Добиваться от мужчины уважения вместо того, чтобы упиваться его звериными инстинктами, – до чего же это горький, трудный, неблагодарный путь!

Как правило, душ был одним из основных этапов на пути Габриэля к расслаблению после того, как он поздно вечером покидал ресторан. Сначала он медленно шел по тихим, напоенным ароматом жасмина улицам к своему дому, затем тяжело поднимался по лестнице в свою квартиру, зная, что скоро смоет с себя усталость. Принимал душ, потом смотрел какое-нибудь бессмысленное ночное шоу или путешествовал по просторам Интернета, пока наконец не наступало полное расслабление. Тогда можно было позволить себе впервые за тринадцать часов поесть и рухнуть в кровать.

Сейчас же он знал, что Джоли Манон находится за дверью и на ней надета лишь маленькая белая кофточка и мальчишечьи шорты. Горячая вода струилась по его телу.

Было тяжело выдержать, не поддаться искушению. Кровь в его жилах бежала даже быстрее, чем во время работы в кухне, когда пятьдесят одинаковых заказов поступают одновременно, но нет и половины нужного количества подготовленных тарелок.

Даже тяжелее, чем услышать, что в ресторане сидит критик «Мишлен». Это было в тот год, когда Габриэль получил третью звезду, – второй раз в жизни он получил третью звезду, и эту уже никто не сможет у него украсть.

И почти так же тяжело, как увидеть эту putain de livre de cuisine[37] с именем ПЬЕР МАНОН над Розой Габриэля.

Теплая вода струилась по плечам. Он наслаждался тем, насколько более соблазнительным было его волнение сейчас, чем когда бы то ни было. Putain, но ему нравилось поддразнивать Джоли и смотреть, как она дрожит в праведном гневе. Интересно, что она сделает?

Что она вообще там может делать? Вызывать полицию? Исчезнуть в ночи, пока у нее еще есть шанс? Ждать его в сексуальной позе на кровати, приподняв бедра?

Он нагнул голову, чтобы поместиться под душем, и его рука почувствовала щетину на лице.

Хм.

– Джоли! – позвал он через дверь.

Ответа не последовало. Если она решила исчезнуть в ночи, то он насладится погоней за ней, чтобы спасти ее. Он едва ли мог позволить женщине одной ходить по улице в наряде, состоящем из топа и смешных шортиков.

Ее розовая trousse de toilette[38] лежала на краю раковины. Он протянул руку и вынул нераспечатанную пачку розовых одноразовых бритв. Не каждому мужчине хватит сноровки побриться одноразовой женской бритвой, но у Габриэля был девятнадцатилетний опыт работы в лучших кухнях мира, и его руки могли сделать все, чего бы он ни захотел.

Он бросил бритву в мусорку, понюхал свою футболку, немного подумал и натянул только джинсы. Возможно, она сделает ему выговор за то, что он без рубашки, но зато теперь ей будет легче пожирать его глазами. Он знал еще очень много способов доставить ей наслаждение. Но только ни один из них не включал ингаляцию на основе дневного мужского пота. Сегодня утром он не захватил сменной футболки. Ведь не было ни малейшего шанса, что женщина, будто бы сделанная из фисташек и золотисто-коричневого песочного теста, войдет в его жизнь и будет умолять, чтобы он полакомился ею.

Было что-то ужасно неправильное в том, что женщина сначала заставляет тебя видеть ее полуобнаженной, а потом начинает злиться каждый раз, когда ты открываешь рот, чтобы соблазнить ее.

Он вышел из душа, дрожа от нетерпения. Черт возьми, никаких бедер в воздухе над гостиничной кроватью. Джоли сидела на террасе, старательно игнорируя Габриэля. В джинсах и топе с короткими рукавами. И под этим топом был лифчик.

Merde. А ведь та скудная пижама играла ключевую роль во всех его видениях, пока он был в душе и представлял себе, чем в данный момент может заниматься Джоли. А в варианте исчезновения ее в ночи он дошел в своих фантазиях до того места, когда плохие парни окружают ее и она бросает свое беззащитное тело в его спасительные руки, а он подхватывает ее и относит в надежное место… такое укромное… такое жаркое… И когда он покажет ей, насколько она на самом деле беззащитна, то вместо того, чтобы называть его чудовищем, она в панической благодарности за полученный урок сильно прижмется дрожащим хрупким телом к его большому сильному торсу.

Какая великолепная фантазия! Жаль, что придется отказаться от нее, вернувшись к реальности.

Джоли продолжала печатать на планшете и даже не косилась на Габриэля. А он подходил все ближе и ближе.

Ее пальцы дрогнули.

Он оперся коленом на лежак и склонился над ней, взявшись рукой за перила рядом с ее головой. На экране компьютера была совершеннейшая тарабарщина. Он улыбнулся, обнажив зубы. Так и съел бы эту «недотрогу»! Подняв ее руку, он прижал ее к своему гладкому подбородку.

– Так лучше?

От прикосновения ладони к его коже по всему ее телу пробежали приятные импульсы. Она попыталась поднять глаза вверх. Но ее взгляд остановился, как только наткнулся на пояс его джинсов. Ее ресницам понадобилось достаточно долгое время, чтобы, соединившись, моргнуть и дать, наконец, глазам, скользнув по его обнаженному торсу, сосредоточиться на плечах. Ее пальцы все еще были в плену его подбородка, бесконечно близко к свежевыбритой ямочке на подбородке. Она почти ощутила кожей свежесть ускользающих капель дождя на выжженной солнцем земле. Ему пришлось пересилить себя, чтобы не потереться лицом об эти ласковые пальцы, как ласковый кот, который умоляет, чтобы его погладили.

Она не дышала. Всмотревшись в выражение ее лица, он прищурился и улыбнулся.

– Мечты сбываются, Джоли?

Она вздрогнула всем телом. Ее глаза распахнулись, когда она наконец подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его сердце стучало от безнадежного желания целовать ее. Планшет соскользнул у нее с колен.

«Кажется, ей не нравится, когда я вежлив, обходителен и готов показать, как сильно меня влечет к ней. Вот пусть и подождет. Посмотрим, не улучшится ли ее мнение о его манерах». Он выпрямился и направился к стене. И кажется, услышал вздох разочарования у себя за спиной.

Он глядел вниз, на фонтан, который город построил в его честь, когда доход региона возрос в пять раз благодаря туристам. Их поток не ослабевал, равно как и интерес к небольшому, но выдающемуся ресторанчику, получившему три звезды. Габриэль потянулся, согнув руки высоко над головой, и выгнул спину, перекатывая мышцы шеи и плеч. Попытка соблазнения пока не увенчалась успехом, но стала развлечением и разрядкой – огромным облегчением после последних семи часов непрерывной работы.

«Надо и дальше расслабляться не спеша. Какое прекрасное ощущение! И было бы еще лучше, если бы изящные ручки прижались к моему телу», – подумал он.

Джоли Манон смотрела на него, подтянув колени к подбородку так, что он даже не мог видеть ее грудь. Она медленно терла пальцами свои джинсовые колени, будто ей было необходимо почувствовать текстуру ткани.

«Не стесняйся, chaton[39]. Я был бы счастлив, если бы ты захотела узнать, насколько груба моя кожа». Он сел на край стены, окружавшей балкон, и вытянул ноги, упираясь руками так, что тело полностью вытянулось и стало подчеркнуто стройным, а мускулы на руках и плечах немного вздулись.

«Putain, до чего же мне нравится, когда она прикусывает нижнюю губу!»

Он так много мог бы сделать с ее губами и с ее ртом. Мог бы заставить ее забыть не только о тревогах, но и вообще обо всем, отчаянно сплетаясь…

Чудовище, однако.

Чудовище. Неужели он и в самом деле такой?

Неужели какой-нибудь культурный, хорошо воспитанный человек, из тех, кто платит огромные деньги, чтобы поесть в его ресторане, мог бы спокойно сидеть перед этим хрупким, беззащитным, восхитительным, миниатюрным созданием с обращенными на него огромными темными глазами, и ничего при этом не делать?

Но разве из-за того, что эти люди были des putains d’idiots[40], он тоже должен быть таким? И жить по их правилам? Вот уж не дождетесь!

– А что касается той, другой проблемы, – сказал он твердо, так как, что уж тут говорить, ему хотелось быть принцем, а вовсе не чудовищем. Если, конечно, существует хотя бы призрачная возможность и не потребуется бесконечно игнорировать кричащий язык ее тела, – я думаю, ты должна отдать мне пятнадцать процентов отчислений. Поскольку в книге пятнадцать процентов моих рецептов. Или отчислений твоего отца, – добавил он, когда она начала моргать, считая в уме.

Она закусила губу.

Погоди-ка, разве так должен говорить принц? Нет, черт возьми.

– Не твоих. Ты все равно написала бы то же самое количество слов, знала ты или нет, что описываешь мои рецепты.

Она начала терзать губу.

«Putain, прекратит она так делать или нет?» Высокие моральные принципы – а у него их было много больше, чем ей казалось, – побуждали его вмешаться и защитить эту несчастную губу от жестокого обращения. А взамен предложить ее зубам себя…

Он подвинулся к ней. Интересно, что она в своих фантазиях собирается делать с его очевидно нарастающим возбуждением? Наверное, что-то приятное, поскольку он видел, что она неравнодушна к нему, но, кажется, не все так просто, как могло бы быть.

– Кроме того, я хочу, чтобы в последующих изданиях было признано мое авторство с соответствующими словами под каждым моим рецептом. Меня вполне устроит формальное указание на авторство типа «Создано Габриэлем Деланж». В каждую еще не проданную книгу вы можете просто вставить по листку с исправлением опечаток. Это не идеально, но либо так, либо вы должны уничтожить весь тираж.

Нижняя губа испытала еще большее наказание. По мере того как росло ее беспокойство, Джоли все меньше и меньше замечала присутствие Габриэля.

«Merde! Ты вовсе не рыцарь в сверкающих доспехах. Ты чудовище, помнишь? Она никогда в жизни не будет думать о тебе как о герое», – сокрушался он. Впрочем, женщины никогда так не думали о нем.

– Я лишь начинающая писательница, – тихо сказала Джоли. – Если я предъявлю издателям такие требования и факт плагиата будет обнародован, со мной никто никогда больше не будет работать. Вы хотите меня погубить?

Габриэль сидел молча, сжимая пальцами грубый камень. Он откинул голову, закрыл глаза, сосредоточился на отдаленном журчании воды в фонтане.

– Значит, я никогда не добьюсь чертовой справедливости?

Она ничего не ответила. Когда он снова открыл глаза, ее руки были еще плотнее обвиты вокруг колен, и она смотрела на него со смесью беспокойства и извинения.

Bordel[41].

– Какое совпадение, что с этим salaud[42] случился инсульт как раз перед выходом книги!

– Как будто он сделал это нарочно! – воскликнула Джоли.

Несомненно, она любит своего отца. Le connard![43] У этого проходимца три любящих дочери, хотя он и не заслуживает их, а Габриэль потерял девушку, с которой был целых шесть лет, – с шестнадцати до двадцати двух, – и с тех пор у него больше не было сколь-нибудь длительных отношений.

Как это Пьеру Манону всегда удается так манипулировать ситуацией? Почему люди отдают ему все, что у них есть, причем гораздо больше того, что он заслуживает?

– Забудь, – хрипло сказал он, вскочив на ноги. – Не порти свою карьеру в издательстве. Я придумаю другой способ поквитаться с ним.

Он направился к выходу, но остановился перед дверью. Джоли пожирала его взглядом, и он осознал, что обнажен до пояса, а его широкие плечи закрывают ей лунный свет. «Chaton, тебе не обязательно просто смотреть. Я понимаю, что мог сбить тебя с толку своими поступками, но сам я был бы более чем счастлив, если бы ты использовала меня любым удобным тебе способом – даже не самым разумным», – мысленно подбадривал он ее.

– У тебя есть друг или кто-то еще? Fiancé[44]? Ты замужем?

Ее глаза стали огромными. Она прижала компьютер к груди, будто это был оборонительный щит, но он видел, как шевелится ее горло.

– Нет, – прошептала она.

С тяжелым чувством он покачал головой, ничего не понимая. Неужели его действительно кто-то проклял? И он был каким-то изгоем, чудовищем, которое вышло из леса и заблудилось, растерявшись в обществе людей.

– Тогда извини, но я никак не пойму, почему ты сердишься, когда я хочу тебя поцеловать? Ведь ты же сама так чертовски сильно этого хочешь.

И он вышел из комнаты до того, как мог бы сломаться и сделать попытку встать перед ней на колени и поцеловать ее. Он услышал, как планшет упал на каменный пол.

Упал с колен, когда она потеряла себя, ошеломленная его заявлением? Или потому, что она плохо прицелилась ему в голову и не попала?

Ну почему у них с Джоли все складывается так плохо? Конечно, никакому другому мужчине никогда не приходилось использовать поданный иск, чтобы заставить женщину быть с ним, пока у него не появится шанс понять, как надо разговаривать с ней.

Глава 7

На рассвете следующего дня Габриэль, прокачивая бицепсы, заметил в соседнем классе по йоге знакомый конский хвостик цвета financier. Джоли с заспанным лицом делала дыхательные упражнения. Ее взгляд был таким тяжелым, что он даже удивился, зачем она притащилась сюда.

Такая дисциплинированная, что нашла-таки тренажерный зал в первое же утро своего путешествия? Или пролежала всю ночь без сна, мечась и ворочаясь в безнадежном возбуждении, и теперь нуждается в успокаивающем воздействии? Он усмехнулся, думая о всех тех способах, которыми мог бы помочь и в конце концов успокоить ее.

Девушки в спортивном зале начали двигаться на четвереньках, и примерно в пятнадцатый раз за последние двадцать четыре часа Габриэль обнаружил, что уставился на ее высоко поднятые маленькие ягодицы. В этот раз в облегающих легинсах. Она выгнула спину, закинула голову, подняла бедра еще выше, затем согнулась, как кошка, села на коврик, выгнулась снова. О, это было… это было… это было уж точно больше того, что мог выдержать мужчина.

Один из качков, постоянно занимающихся здесь бодибилдингом, прошествовал мимо, язвительно взглянув на Габриэля, который только тогда понял, что уже добрых пять минут стоит неподвижно, уставившись на класс йоги.

– Я смотрел только на одну женщину! – пробормотал Габриэль, направляясь к тренажеру, с которого по чистой случайности можно было видеть кусочек зала для йоги. – А вовсе не на весь класс!

Качок закатил глаза и отошел к своим гирям. Тоже мне, судья! Габриэль заметил, как тот несколько раз с вожделением смотрел на него или бросал случайные взгляды на культуристок-женщин, у которых были мужиковатые прокачанные фигуры и скопление мускулов в тех областях, где лежали его сексуальные интересы.

Габриэль обернулся и увидел, но уже с другой стороны, как Джоли опять изогнулась, подняв бедра еще выше и прижав грудь к полу; ее миниатюрное тело, казалось, стало длиннее, а спина превратилась в одну плавную дугу. Габриэль был поражен ее гибкостью.

* * *

Джоли остановилась наверху, перед узкой каменной лестницей, которая вела во vieux village[45] из более современной части, где и находился ближайший тренажерный зал. Было превосходное утро, первый час рассвета, и она вдыхала нежный запах роз и жимолости, который исходил от каждого куста. С трепетом она дотрагивалась до лоз винограда, ползущих по старым перилам. На place, затененной платанами с шелушащейся корой, не было ни души. В воздухе разливались ароматы свежеприготовленных круассанов и пирожных, багетов и ягодных муссов. Утренняя прохлада давала краткую передышку ранним пташкам перед тем, как начнется обжигающая дневная жара.

После часа занятий в классе продвинутого курса йоги Джоли чувствовала себя сильной, гибкой, сосредоточенной, успокоенной. Будто теперь могла справиться со всеми трудностями на свете. Даже с чудовищем! Теперь, когда его не было рядом, она снова стала собой, ощущая при этом безмятежную уверенность и вовсе не испытывая того смешного притяжения к нему, которое буквально парализовало ее волю при каждой встрече с ним.

У нее не было логического объяснения, почему Габриэль притягивал ее так сильно.

Чье-то крепкое тело очень нежно подтолкнуло ее сзади.

– Bonjour[46], – пророкотал низкий голос ей в ухо.

Она повернулась и обнаружила, что он стоит на лестнице позади нее, и его лицо находится почти на уровне ее лица. Рассудительность и здравый смысл Джоли мгновенно улетучились и затерялись неизвестно где, а безмятежная уверенность рухнула под напором дикого желания схватить его, поцеловать и увидеть, каким простым и невоспитанным он может быть.

Его лицо приблизилось, и ее сердце рванулось в двадцати различных направлениях одновременно, будто потеряло ориентир… Он прижался в настоящем bise[47] к каждой ее щеке поочередно. Все ее существо потянулось к нему, желая продлить прикосновение к свежевыбритому подбородку, но она не осмелилась потянуться за ним, когда он поднял голову. Габриэль смотрел ей в глаза с очень близкого расстояния. В его глазах плескалась небесная синева.

Она сглотнула.

Он втянул носом воздух.

Она закусила губу.

Его взгляд проследил за этим движением, и глаза потемнели.

Она отстранилась.

Один из его кулаков на секунду сжался рядом с его бедром.

– Доброе утро, – сухо сказала она. – Кажется, вас соней не назовешь.

– Тебя тоже. – Он выглядел так, будто это его обрадовало. – Наверняка ты думала, что у нас мало общего: разве что иск и взаимное сексуальное влечение.

Она резко повернулась и направилась через place. Он пошел рядом, и ему с трудом удавалось приспособиться к ее мелкому легкому шажку и не обгонять. Приходилось притормаживать, сокращать свой обычный шаг, длинный и быстрый, и даже держаться немного позади. Сегодня он был одет в чистую, мягкую, обтягивающую серо-зеленую футболку и джинсы, волосы были мокры, исходящий от него легкий яблочный запах свеж. Неужели это только ради нее? Ей даже показалось, что мускулы на его руках были обрисованы еще более рельефно и аппетитно, чем прошлой ночью. Фантастический мужчина!

– Вы уже идете на работу?

– На самом деле еще пару часов я свободен.

Он искоса бросил на нее взгляд, полный надежды, и вопросительно поднял брови.

Она стиснула зубы. Свободен? На случай, если она захочет пригласить его к себе?

Его взгляд скользнул по ее лицу. На секунду Габриэль помрачнел, потом потер затылок, и мрачность исчезла, будто он стряхнул ее.

– Твой учитель йоги отпустил вас раньше? Я думал, у меня есть еще пять минут.

– Вы преследуете меня?

На миг он нахмурился.

– Как легавая? Почему мой образ у тебя вечно ассоциируется с каким-нибудь животным? Нет, я обыкновенный человек и тоже имею право тренироваться. – Он указал на свою гимнастическую сумку, висящую через плечо. – Ты хочешь сказать, что не заметила меня в фитнес-центре? Ты и вправду не знала, что я наблюдал, как ты принимала свои любимые позы?

Весь мир покачнулся, все ее спокойствие исчезли сразу. На их месте возникла маленькая жгучая искра. Она начала расти, и росла, и росла, пока не заняла каждую клеточку ее тела, которое Джоли выгибала, тренировала и растягивала больше часа. А поскольку упражнения были сложными, то почти во всем теле ощущалось приятное жжение.

– Спасибо, – съязвила она. – Уж я-то могу вообразить, о чем вы думали, пока смотрели на меня через окно.

Она направилась в старую часть города. Возможно, лучше спокойно прогуляться по пустым утренним улицам, чем сразу направиться в гостиничный номер с идущим сзади Габриэлем, который только того и ждет, что она приведет его прямо туда.

Допустим, может быть, не лучше, но уж точно умнее.

«Пфф. Зря ты так думаешь, – угрюмо запротестовало ее тело. – Давно пора какому-нибудь психологу заняться изучением коэффициента тела, чтобы уравновесить все эти тупые E.Q.[48] и I.Q.[49]».

– Ты можешь, – его ухмылка вернулась на прежнее место, – представить себе, о чем я думал? Неужели? Мы могли бы сравнить картины, возникшие у нас в голове. Просто чтобы посмотреть, одинаково ли у нас работает воображение.

У нас? То есть у нее и у мужчины, который придумал невероятно изысканную, хрупкую Розу с тающим золотым сердцем? Ее собственное сердце растаяло при этой мысли.

Вполне можно было предположить, что этот мужчина мог быть… элегантным. Куртуазным. Заботливым и изысканным. Поэтичным. Готовым расстелить свой плащ у ног женщины.

Почему бы не притвориться таким хотя бы на денек? А не заявлять открыто, что ей хочется, чтобы он занялся с нею диким животным сексом, о чем они оба в принципе знали.

Джоли взглянула на Габриэля, когда извилистый спуск привел их на еще одну маленькую place со старинным фонтаном, украшенным мраморной звериной мордой. Струя воды вытекала из пасти и падала в крошечный бассейн, окруженный скамьями в форме полумесяца. Толстые зеленые лозы жасмина с нежными белыми цветами полностью покрывали стены. Ранним утром place была еще в тени, и в тишине слышались только звуки воды и их шагов.

Она остановилась перед фонтаном, и когда Габриэль поравнялся с ней, подвинулась так, что оказалась лицом к нему, но по другую сторону бассейна.

– Вам повезло, что вы такой пылкий, – горько сказала она.

– Я знаю, – с отчаянием произнес он, засовывая руки в карманы и прислоняясь плечом к жасмину. – Невыносимо думать, какой была бы моя личная жизнь, если бы при таком темпераменте я был бы уродом. Так о чем я говорил?

– Вы так… невероятно… высокомерны.

– Я знаю. – Его голос звучал раздраженно. – Но не вижу, в чем был высокомерен с тобой. Кажется, игнорировать твои сигналы было бы гораздо более высокомерным, но, видимо, я и понятия об этом не имею.

Ее сигналы. Она скрипнула зубами, чтобы преодолеть желание обеими руками схватить его за волосы, с силой наклонить его голову, чтобы он почувствовал боль, и впиться в его чувственный высокомерный рот. Это научит его считать ее сигналы не столь очевидными.

– Вы обращаетесь со мной, будто я ваша… ваша… – Она искала в уме такое французское слово, какого никогда не слышала в юности, когда летом приезжала к отцу. – Pute[50].

Вид у Габриэля стал таким, будто он шел, весело насвистывая, и неизвестно откуда получил удар сковородой по лицу. Ему потребовалась целая минута, чтобы издать хоть какой-нибудь звук.

– Я – что?

Она сжала губы и смотрела на него, не желая повторять отвратительное слово.

Он покачал головой, словно в ней звенело, и резко сел на каменную скамью рядом с выкрошившейся мраморной мордой. На каменной стене позади него жасмин свисал дикими запутанными лозами.

– В таком случае у меня и вправду манеры чудовища, – ошеломленно сказал он.

Она начала жалеть, что не прикусила свой язычок. Он выглядел… огорченным. Казалось, он больше не собирается ходить вокруг да около, а будет называть вещи так, как он их понимает, с этой его тупой точностью, которая выглядела столь вызывающе и приводила ее в бешенство.

– Но я думаю о тебе вовсе не так, – сказал он через секунду. Она не знала, что его голос может звучать столь покорно. Ей это не понравилось. – Не как о pute. То есть я не… – Он с силой сжал камень скамьи. – А что точно означает обращаться с тобой как с pute? То, что я хочу заняться с тобой сексом?

Когда же она перестанет таять, слушая, как он говорит такие вещи?

– Дело в том, что ты действуешь так, будто тебе достаточно лишь щелкнуть пальцами.

Он уставился на нее. Негодование росло и вырвалось наружу.

– Я щелкаю пальцами моим работникам. Если они ползают, как вареные мухи, то должен же я указать им на это. Но никогда и ничего я не приказывал тебе. Я говорю с тобой как с равной. Потому что ты такая и есть.

Она скрестила руки на груди. Просто на тот случай, если ее рубашка окажется недостаточно толстой, и он сразу поймет, как она хочет его.

– Вот, значит, как вы говорите со всеми равными вам? – возразила она сухо.

– Нет, – сказал он таким тоном, будто считал ее глуповатой. – Но другие не смотрят на меня так, словно хотят, чтобы я уволок их в какое-нибудь темное и опасное место. – Она и вправду когда-нибудь убьет его! – Хотя это невероятно возбуждает, – сознался он.

Ее глаза невольно пробежали по всему его телу. Она отметила, как футболка облегает плоские мышцы живота, как мускулы на руках выступают от напряжения, как длинные ноги, вытянутые на скамье, подчеркивают его сексуальность в этом безмятежном мире жасмина, струящейся воды и древнего камня. Осознание, что он говорит правду, встряхнуло ее: он действительно был возбужден. В мире остались только они, спрятавшиеся у фонтана ранним утром, и он хочет ее. Если бы она подошла, если бы прижалась к нему, он бы…

– Наверное, я мог бы вести себя осторожнее и благороднее, если бы ты перестала так смотреть на меня. Может быть. А может, уже слишком поздно, – признался он.

– Значит, вы так себя ведете, потому что я кажусь легко доступной, – горько сказала она.

Его брови сошлись.

– Что? Я никогда не говорил ничего подобного. – Он помедлил. – Enfin, ты можешь быть доступной. Если хочешь. Я не буду думать о тебе хуже. – Он украдкой бросил на нее взгляд, полный надежды. – Я не перестану уважать тебя лишь оттого, что ты хочешь заняться со мной сексом. Если отсюда возникла мысль о pute.

Она разрывалась между непреодолимым желанием ударить его и желанием полностью сдаться, чтобы стать… доступной. Чтобы ее просто уволокли в какое-нибудь темное и опасное место и чтобы на нее еще раз нарычали. Если работаешь с шеф-поваром, то это еще не значит, что ты обязана вступать с ним в сексуальную связь. Идиотка. Ты не должна каждый раз так реагировать на шеф-поваров.

– Но я… А что плохого в том, как я веду себя? В любом случае, что бы я ни делал, я это делаю, потому что ты такая… аппетитная.

Ее губы раздвинулись.

Его тоже.

– Ты сладкий, изысканный золотисто-коричневый десерт, нежно посыпанный фисташками. Я мог бы насладиться тобой с самой трепетной нежностью, с которой… – Его руки парили в воздухе, пока он это говорил. Она завороженно наблюдала, как рождались эти слова. Его язык касался зубов, губ… – Вот ты стоишь здесь, прямо передо мной, и словно хочешь, чтобы я воспользовался ситуацией. Но каждый раз, когда я пытаюсь сделать это, наталкиваюсь на какое-то силовое поле. И начинаю чувствовать себя как та собака с электронным ошейником, которую поманили чем-то очень вкусным, но невидимая ограда ее не пускает, удерживая на определенном расстоянии от вожделенной вкусняшки. – Он покачал влажной косматой головой. – Это заставляет меня умирать от желания.

Умирать от желания. Казалось, ее сердце выскочит из груди прямо в его ладони. Только подумать, что этот мужчина сходит по ней с ума, умирает от желания.

Он зажмурился.

– Вот, putain. Ты опять меня дразнишь.

Черт возьми! Она отступила на шаг и ударилась о покрытую жасмином стену. Лозы вцепились ей в волосы.

Он открыл глаза и посмотрел на нее, стоящую спиной к стене среди темно-зеленых лоз и белых звездочек. Она ощутила себя… пойманной. Лозы жасмина удерживали ее для него. Если бы сейчас он прижал ее к этой стене и поцеловал, она не смогла бы произнести ни слова протеста.

– О боже.

Габриэль вскочил на ноги, сунул руки в карманы и отошел от Джоли.

С каждой минутой на place становилось светлее.

В старом доме с синими, как море, ставнями открылась дверь. Из нее вышла сгорбленная женщина с белыми волосами. Следом бежала маленькая собачка. Габриэль еще раз вздохнул и взглянул на пожилую женщину, как утопающий смотрит на спасательный круг.

– Bonjour, Gabriel.

Ее глаза с любопытством скользнули по фигурке Джоли.

Он склонил голову.

– Bonjour, madame.

Старушка продолжала идти медленно и осторожно, оставив Габриэля с Джоли в их собственном мирке.

– А знаешь, как еще можно возместить кражу моей Розы? – сказал он через плечо, даже не поворачиваясь, чтобы ненароком не взглянуть на Джоли. – Впрочем, мы сможем поговорить об этом позже. Например, после полудня? Что ты делаешь в обед?

Джоли потерла локти, поняв, что выбираться из зарослей придется самостоятельно. Нежный аромат цветов навевал на нее такие соблазнительные картины, что ей не хотелось покидать это место. Она продолжала воображать, как Габриэль поворачивается и тихо подкрадывается к ней, погружает руки в лозы по обе стороны от ее головы, приближается губами к… Может быть, она смогла бы просунуть руки между лозами и превратиться в пленницу, предназначенную для него…

– Я думала, вы никогда никого не приглашаете пообедать или поужинать, – произнесла Джоли так сухо, как только смогла.

– О, я не приглашал тебя пообедать.

Она сжала губы и сделала шаг вперед.

– В эти часы я работаю, – прорычал он, защищаясь. – Ты как никто другой должна бы знать, сколько сил требует работа в трехзвездном ресторане.

Да, она помнила, как пахал отец до того, как он потерял третью звезду. Габриэля тогда уже не было рядом с ним, и никто не смог удержать ее для него. Потом отец впал в депрессию и вообще перестал являться в ресторан, что во всяком случае было лучше, чем буквально броситься на огромный мясной нож. С шеф-поварами иногда такое случалось.

– И где ты будешь есть? – спросил Габриэль.

Она слабо отмахнулась:

– Не знаю. Где-нибудь поблизости должен найтись хороший ресторан. – Он слегка повернулся и недоверчиво покосился на нее. – В котором не надо заказывать столик за полгода и платить целое состояние.

Джоли закатила глаза. Неужели он так и не понял, что она бы наслаждалась всем, что его изобретательный ум и умелые руки могут создать, если бы у нее была такая возможность?

Прямые сильные брови Габриэля сдвинулись.

– Тебе не надо платить в моем ресторане. Возможно, я не способен пригласить тебя куда-нибудь, но, putain, – его глаза загорелись странным порочным голодом, – у меня найдется, чем тебя попоточевать.

Габриэль Деланж! Для нее будет готовить сам Габриэль Деланж!

Если она бросится через этот маленький фонтан и поцелует его, будет ли это означать, что она подает ему непонятные сигналы?

Или впервые – однозначные?

– Зачем же отказывать тем, кто уже записан? – выдохнула она скрепя сердце.

Он нахмурился:

– Ты говоришь так, будто хочешь сидеть в зале за столиком.

Неужели сожаление промелькнуло у него на лице?

– А где, вы думали, смогу разместиться? – спросила она в замешательстве. – Там есть бар или что-то в этом роде?

– Я думал, ты сможешь пройти в кухню. – Он засомневался. – Конечно, там не будет очень удобно, – признал он, – и тебе придется есть стоя.

Его кипучая, животная энергия угасла, а руки сжались в карманах джинсов. Он становился все мрачнее, но, казалось, смирился.

– Смогу пройти в вашу кухню?

Джоли зажглась, как утреннее солнце, выскользнувшее наконец из-за столетних зданий и осветившее их маленький альков.

Взгляд Габриэля задержался на ее лице.

– А можно мне делать заметки? А фотографировать? Можно мне будет написать об этом?

Находиться в эпицентре места, где он работает, видеть все, что он делает. Не сдирать кожуру с грейпфрутов, пока не заболят пальцы, а иметь возможность наблюдать.

– Ты можешь делать все, что захочешь, – произнес он медленно. Он не двигался, только его взгляд снова и снова метался по ее лицу. – Я же тебе сказал. Все, что захочешь.

Глава 8

– Так-то ты наслаждаешься отдыхом? – мрачно и невнятно прогромыхал отец, когда она позвонила ему, и трубка замерла в ее руке.

– Я…

– Твои сестры мне сказали.

Его голос болезненно тянулся.

– Но я не… – Джоли остановилась. Конечно, как иначе сестры могут объяснить, почему ее нет рядом с ним в трудную минуту? Ведь ее отцу, стремящемуся к совершенству во всем, да еще и самовлюбленному, так безнадежно не хватает внимания. – Я занимаюсь книгой, папа. Реклама и все такое.

– И ты все подпишешь без меня? – спросил он с обидой в голосе.

Она потерла переносицу.

– Нет. Я… я обещала рассказать местным писателям о том, как пишу о кулинарии. Как устанавливаю контакты с шеф-поварами, как работаю с ними… Я не могу подвести ни их, ни издателя. Я знала, что Эстель и Флер собирались побыть с тобой.

– И никто не пожаловался, что у вас там нет настоящего шеф-повара? – прохрипел он.

– Конечно, они хотели видеть тебя, папа. – соврать получилось довольно непринужденно. – Но именно эта беседа была посвящена только описанию блюд, поэтому мы справились. Я отложу показ до тех пор, пока ты не почувствуешь, что сможешь его провести.

– Пока не почувствую… – Ее отец издал резкий звук, как обычно делал, когда кто-то из его подчиненных клал соус на тарелку в миллиметре от нужного места. – Я же сказал тебе, что не могу проводить такие показы!

«Но это же моя первая кулинарная книга! Это НАША кулинарная книга. Она заслуживает достойной рекламной кампании!»

Джоли прикусила язык. Она не должна расстраивать отца, не хватало только его истерик. Что, если волнение и стресс спровоцируют еще один инсульт?

– Не беспокойся об этом.

Ее взгляд был прикован к белым зонтикам на верхней террасе древней мельницы.

Великие шеф-повара! Общаться с ними невероятно увлекательно. Но иногда просто невозможно.

Может быть, так обычно и бывает: никто не становится великим, не будучи самовлюбленным эгоистом. И никто – возможно, за редким исключением, – не поднялся из небытия и ему не присвоили бы звание великого шеф-повара, если бы он не умел заставить других людей истекать слюной при виде его творений.

– Когда ты вернешься в Париж? – угрюмо спросил отец. – Или я должен переформулировать вопрос и поинтересоваться, вернешься ли ты вообще в Париж? Слишком занята книгой, я полагаю?

– Папа! – Однажды этот эгоцентрик уже потерял жену и дочерей после громкого скандала и трансатлантического развода. Потом лишился одной из своих звезд. А два месяца назад, после инсульта, он утратил и свои профессиональные навыки. Сердце Джоли терзалось из-за того, что он был так несчастен и одинок. Самое страшное – он перестал верить в успех, не полагался более на себя, хотя в этой вере он нуждался больше всего. – Конечно, я вернусь в Париж! Я пробуду здесь еще пару деньков.

Она надеялась, что за два дня уговорит Габриэля отказаться от иска. Может быть, вместо этого тот захочет обратить свою месть на ее обнаженное те… Она хлопнула себя по лбу. Очень сильно.

– Терпеть не могу находиться так далеко от тебя, папа, – сказала она, и ей стало стыдно за эту полуправду. Большую часть жизни она провела вдали от него, а он так почти никогда не был с ней рядом. Но ведь это же мать решила вернуться в Штаты после развода! Знаменитый трехзвездный ресторан отца вряд ли можно было перенести из Парижа вслед за ними. Да и мать, получив полную опеку, вряд ли захотела бы ждать, пока отец раскрутит ресторан в Нью-Йорке, а затем переедет в Литл-Рок, Арканзас, если ей вдруг этого захочется. Бренда Манон с дочерьми вернулась в свои родные места просто потому, что там жили ее родственники, а вовсе не потому, что хотела держаться так далеко от мужа, как только возможно. Но может, все, что ни делается, – к лучшему? Получилось, что родители уберегли дочерей от жестоких сражений друг с другом.

Джоли испытывала муки из-за того, что решила жить своей жизнью именно сейчас, когда ее отец, рядом с которым никогда прежде не было ни одной из его дочерей, так отчаянно нуждался в помощи и заботе.

– Я люблю тебя, папа, – сказала она уверенно, и он тихо вздохнул с облегчением. Ему так было нужно, чтобы люди любили его.

– Спасибо, pucette[51], – сказал он хрипло. – Ты всегда поддерживала меня.

В два часа дня Джоли вошла в переулок. Крепкий темноволосый мужчина с матово-смуглой кожей отступил, чтобы пропустить ее, но она помедлила, потому что ведь это у него в руках был большой ящик с бутылками и, с ее точки зрения, он имел право пройти первым. Кроме того, ни одной женщине не понравится, когда незнакомец такого роста оказывается позади нее в узком переулке. Конечно, такие страхи кажутся немного смешными, поскольку сейчас середина дня, да и поблизости есть множество готовых прийти на помощь людей, имеющих навыки работы с ножом. Но смуглый мужчина только поднял брови и вежливо ожидал, давая ей понять так, как это умеют только во Франции, что он из вежливости не может пройти первым, независимо от того, какой груз он несет. Поэтому первой прошла она. Аромат роз повеял над ней, и она оглянулась в поисках цветущих лоз, но ничего не нашла.

Первый, кого она увидела, заглянув в дверь кухни, был Габриэль. Макая пальцы в какой-то оранжевый порошок, он склонялся над тарелкой, пока почти не коснулся ее, и тогда осторожно подул так, что порошок упал на шоколадную спираль, лежащую на тарелке в отблесках пламени. Тело Джоли зазвенело, как струна. Вокруг него все работали так, будто обладали демонической скоростью, – су-шефы летали от одной тарелки к другой, заканчивая блюда, petits commis и практиканты готовили компоненты, и все были заняты приготовлением дюжин десертов, включенных в меню. Колышущиеся листки бумаги с заказами свисали с края металлической полки над головами работающих.

Габриэль передвинул десерт по стойке к выходу. Его губы отдыхали после того, как он поджимал их, пока дул, и лицо его было мрачным. Затем он поднял глаза и увидел Джоли.

И улыбнулся ей, и все морщинки разгладились и исчезли с его лица.

– Ты опоздала. Не говори мне, что у тебя опять были проблемы с машиной.

– Я думала, что здесь будет спокойнее, если я немного задержусь. Не хочу никому мешать.

Его брови сошлись.

– Ты и не мешаешь. Если я говорю, что ты можешь быть здесь, значит, так и есть. Должно быть, ты голодна. – Строгий взгляд. – Ты же не перекусила по дороге?

– Нет. – В предвкушении угощений Габриэля она даже не позавтракала. – Я умираю с голоду.

Его лицо наполнилось таким восторгом, что ее рот сам собой открылся и она замерла, ошеломленная. Что ж, он не был просто напряженным, непонятным или интересным. Он был настоящим и желанным.

– Замечательно.

Он схватил ее за обе руки и втащил внутрь. Его взгляд скользнул по ее губам, когда она оказалась рядом с ним.

Она вздохнула.

Но он выпустил ее руки и повернулся, чтобы взять ящик с бутылками у человека, стоявшего позади нее. О котором она совсем забыла.

– Мэтт, bonjour, – Габриэль потряс его руку, как только та освободилась, и с бесстрастной вежливостью добавил: – Мой кузен Мэттью Розье. Мэтт, это Джоли Манон.

– Манон? – нахмурился Мэтт, и в его карих глазах появилось любопытство. – Разве мы не сожгли когда-то чучело человека по имени Манон?

– Все мои экземпляры его меню, – поправил Габриэль, искоса бросив быстрый взгляд на Джоли, – а вовсе не настоящее соломенное чучело. Пьянка с кузенами оказала очень плохое влияние на мой уровень зрелости. Мэтт, это же было десять лет назад, merde.

– Pardon, – извинился Мэтт с полным отсутствием искренности и ухмыльнулся, наклоняясь и целуя Джоли в обе щеки. Запах роз повеял сильнее. Он исходил от его кожи или одежды, а сам жест испугал ее. Должно быть, он решил, что она знакома с Габриэлем лично, а не в профессиональном плане.

Насколько он прав?

– Спасибо. – Габриэль коснулся бутылок из темно-синего стекла, которые принес Мэтт, и Джоли увидела на них этикетку «Eau de rose»[52] с бросающейся в глаза буквой «R», первой буквой фамилии Розье, внутри цветущей розы. – Значит, весь урожай здесь?

– Последние розы мы собрали три дня назад. Наконец-то. Зима была такой чертовски холодной, что все запоздало.

В ворчливом голосе Мэтта угадывалось терпение, будто ему и вправду приносило глубокое удовлетворение его умение заставлять мир жить по его сценарию. Но всякий имеющий дело с природой, знает, что во Вселенной у человека существует один противник, который никак не поддается контролю.

– Хотел бы я выбираться чаще одного раза в неделю, чтобы помогать вам собирать розы, – сказал Габриэль. – Когда все мы были детьми, то должны были собирать цветы розы и жасмина, – объяснил он Джоли. – В те дни собиралось много людей, но мне кажется, большинство из них любило собирать цветы в субботу утром или, в моем случае, в понедельник утром. Есть нечто особенное в том, чтобы провести утро, собирая розы. Целый день на коже остаются масла. На следующий день после дня рождения Мэтта, помню, весь чертов клан был там, с похмельем, нет ли, – все равно. Это превратилось в традицию.

– Кстати о традиции. Если ты наткнешься на новое хорошее вино, которое еще никто не обнаружил, захвати для меня ящиков двадцать или около того. Погреб мужчины не должен пустовать, как мой на этой неделе.

– Конечно. А почему бы тебе не пойти поговорить с Рафаэлем? Обычно он ведет дела с местными виноделами, – сказал Габриэль совершенно дружелюбно, но его кузен бросил взгляд на Джоли и хохотнул без всякой причины.

– Рафаэль. В другой части кухни. Верно?

Мэтт сказал Габриэлю одними губами что-то подозрительно похожее на Bonne chance[53], и направился туда, где работал Рафаэль.

Габриэль открыл одну из бутылок розовой воды и вдохнул аромат, затем протянул Джоли, чтобы она могла сделать то же самое. Когда аромат роз наполнил ее снова, она подумала о том, что Габриэль находил удовольствие в каждом запахе и текстуре, которые входили в его мир. И для нее оказалось очень важно, что его первым побуждением было разделить удовольствие с ней. Он исчез на секунду и вернулся с белой курткой шеф-повара.

– Вот. Тебе лучше опять надеть это.

Он сам сунул ее руки в куртку, и мелкая дрожь побежала по всему ее телу от того места, которого коснулись его руки. Его движения были такими быстрыми, что он мог бы снять с женщины одежду за то время, которое понадобилось бы, чтобы сделать один пьянящий вдох его запаха, – когда же у нее перестанут возникать такие мысли? Он застегнул куртку и завязал на Джоли фартук, засунув завязки так, как сделал бы любой шеф-повар. Джоли почувствовала легкое прикосновение его пальцев к своему бедру через толстую ткань передника и брюки капри.

– В этом наряде я похожа на зефир, – сказала она уныло, пытаясь побороть желание вновь испытать его прикосновения.

– Ты выглядишь привлекательно. – Его глаза снова метнулись к ее губам. Сердце Джоли прыгнуло, но он только и сделал, что схватил ее и повернул к стойке, к тому месту, рядом с которым работал сам. – Подожди здесь. Enfin, не стесняйся ходить по кухне, если хочешь на что-то посмотреть. Можешь оставлять заметки и фотографировать что пожелаешь. – Он отошел, и ей показалось, что очертания его фигуры перестали быть четкими из-за огромной скорости, с которой он двигался. Внезапно он остановился, как сверхчеловек, которому нужно что-то сказать неторопливому смертному. Его взгляд пробежался по Джоли еще раз, и он улыбнулся ей медленной глубокой улыбкой. – Спасибо, что пришла, – сказал он и исчез.

Она слышала, как по пути к тому месту, где готовят острые закуски, он зовет своего брата, chef cuisinier Рафаэля.

Габриэль сказал ей спасибо за то, что она пришла? Пришла, чтобы ее накормил – так сказать, за кулисами – сам шеф-повар одного из лучших ресторанов мира?

Но… разве он не был высокомерным? Конечно, был. И разве его высокомерие не возникло благодаря его самым знаменитым кулинарным достижениям?

Молодая женщина протянула руку совсем рядом с Джоли и, пробормотав excusez-moi[54], открыла стальной шкаф. Там стояли самые разные пластиковые коробочки и бутылочки с этикетками, на которых было перечислено все, от cure-dents[55] до colorant rouge[56]. Молодой человек потянул ящик, в который упиралось колено Джоли. Она постаралась съежиться, вытащила блокнот и фотокамеру и позволила своей ручке порхать по бумаге.

Габриэль вновь появился через минуту и опять улыбнулся ей. Он и вправду выглядел очень счастливым из-за того, что видит ее в своей кухне.

– Я всем мешаю, – сказала она с сожалением.

– Ну что ты заладила? Не мешаешь. – Небольшое ворчание проскользнуло в его тоне, отчего по всей ее коже пробежали мурашки. – Сказал «побудь с нами», значит, действительно этого хочу.

Один из petit commis, как раз в этот момент тянувшийся к шкафчику, помедлил, с опаской глядя на своего шефа.

Габриэль сомкнул свои руки вокруг ее бедер и сдвинул ее на несколько дюймов влево, дав petit commis взять то, что тому было нужно.

– Впрочем, тебе, возможно, придется много двигаться, – признал он, и его голос прозвучал… настороженно. Тревожно? Конечно, нет. – На самом деле здесь нет такого места, где ты могла бы стоять, и никому бы не понадобилось именно там пройти. – Один из его больших пальцев уткнулся ей в бедро. – Если только ты не захочешь сидеть в моем офисе, – предложил он неохотно.

Ее сердце сжалось. Только не ссылка в офис снова. Только не стоять по ту сторону стекла, наблюдая, как из хаоса рождается совершенство. Только не быть защищенной от его жара и рычания, ароматов и звуков.

– Тебе так будет проще? – спросила она, хорохорясь.

– Нет. – Его руки крепче сжали ее бедра. – Нет, и я не ищу легких путей. Я поступаю так, как велит мне сердце.

Да. Одна только Роза, помещенная на обложку ее кулинарной книги, доказывала это. И все остальное, что он когда-либо делал со своей жизнью.

Но он не сказал, что Джоли должна поступать так, как хочется ему. Поэтому ей надо перестать думать о том, что если она окажется в его власти, то никогда не сможет снова стать собой.

Он сказал что-то грубое кому-то из своей команды, быстро взглянул на нее, и ее выражение заставило его задержать на ней взгляд. Слабая улыбка промелькнула у него на лице, и будто что-то пронеслось сквозь ее живот. Он пригнул голову.

– Возможно, я мог бы изменить своим принципам и один раз поступить так, как хочется тебе, – прошептал он и ухмыльнулся. – И мне кажется, вышло бы неплохо.

Джоли беспомощно смотрела на него. Он взял тарелку у официанта, одетого в черный фрак, поставил перед ней и сел напротив.

Он угощал ее. Высокомерный, грубый шеф-повар, который думал «ты и сама знаешь, что хочешь меня», ворвался в ее мир. Он поставил перед ней тарелку и взахлеб рассказывал, как создал это блюдо. Проверял ее реакцию. Затем оставил ее наслаждаться едой, пока сам продолжал работать со скоростью тасманского дьявола[57].

Сам он не съел ни кусочка. Он был слишком занят, оформляя тарелки и создавая волшебные блюда, которые мгновенно исчезали, унесенные одетыми в черное официантами, двигающимися с элегантной грацией. Он полностью отдавал себя работе, будто был не более высокого ранга, чем его одаренные су-шефы, или будто просто не мог удержаться. Он должен был удостовериться, что все сделано абсолютно правильно.

Это было похоже на мультфильм с супергероем. Размытые движения, суматоха – и вот город построен, мир спасен! Только вместо небоскребов в его городе была сказочная страна чудес. Единственные паузы в его движениях случались тогда, когда он оказывался рядом с ней. Чтобы предложить ей…

Карамель, которая таяла в ракушке…

Блестящий шоколадный купол с золотыми блестками…

Сладкое прикосновение шершавого персика к губам…

Она не могла понять, почему каждый раз, когда Габриэль подвигал к ней свое новое творение, он казался таким… как бы сказать… жаждущим, нетерпеливым, внимательным, настороженным, почти застенчивым.

Шелк скользил по ее губам. Нежные, хрупкие текстуры таяли на языке. Паутинка невообразимой красоты рвалась под вилкой. Иногда ему приходилось заставлять Джоли разрушать очередное чудо, и он выхватывал у нее из рук вилку и решительно втыкал в еще одно фантастическое сокровище.

– Все сразу. Ты должна съесть это сразу, все ароматы вместе, прежде чем горячее остынет, а холодное растает.

Пока она не начала подумывать… а не вкушает ли она его сердце?

Утонченное, сложное, уязвимое сердце.

Рев взорвался, когда она смотрела на десерт, который он поставил перед ней. Бледно-зеленая раковинка, разрушенная ее вилкой, и свежие сладкие красные вишни, высыпающиеся, будто из раны. Рев не был обращен на нее, но она тянулась к этому грому, впитывая его.

Рычащее чудовище пожало широкими плечами, повернулось к ней и глубоко вздохнуло, когда увидело, какими глазами она смотрит на него.

– Тебе нравится?

– Ты прекрасен, – вырвалось у нее невольно.

От мальчишеского восторга его улыбка стала шире.

– Ты имеешь в виду это?

Он жестом указал на мраморную стойку, на ее десерт и на все, что было подано раньше или было предназначено для других.

– Я сказала именно то, что имела в виду.

Его рука застыла в середине размашистого жеста. Он повернулся, опираясь на мрамор, и нагнул голову. Она не могла видеть выражения его лица, поскольку он смотрел вниз, на свои руки, и был неподвижен. Казалось, он сильно потрясен, и что-то рождается из этого потрясения, и внутри его идет какая-то борьба. Наконец он повернул голову так, что смог бросить на нее взгляд, – беспокойный, встревоженный.

В ответ у нее на лице тоже появилось беспокойство. Что она делает? К чему это ее приведет?

– Вообще-то у меня есть пара свободных часов.

Он выпрямился, пошевелил затекшими плечами, поднял руки к белым пуговицам своей куртки. Все ее тело устремилось ему навстречу, как неуправляемый сорванец.

– Поговорим о той Розе, которую вы с отцом украли у меня?

Глава 9

В городе они брели рядом сначала по широкой лестнице с перилами, устланными древними, толще его руки, лозами, потом по пешеходной улице, столь узкой, что Габриэль мог вытянуть руки и коснуться противоположных стен. Старые арочные дверные проемы, окрашенные в синие, зеленые, желтые и пылающие оранжевые цвета, сочетались с прекрасными морскими оттенками жалюзи над ними. Кованые железные столы или деревянные, с шелушащейся краской, старые и расшатанные, стояли у дверей рядом с маленькими стульями и цветами в горшках, образуя уютные места для отдыха. На большой высоте между балконами были натянуты веревки, и на них висело белье, похожее на праздничные флаги.

Они вышли на плоскую, вымощенную камнем террасу, с одной стороны которой была усыпанная гравием площадка для boules[58]. У Джоли руки чесались сфотографировать играющих в петанк стариков, благородные платаны, летящий по воздуху серебристый шар на фоне глубокой синевы знаменитого Лазурного Берега. Но она удержалась, лишь позволила этой картине запечатлеться у нее в памяти и присоединилась к Габриэлю за столиком café[59] с видом на новую часть города, лежащую ниже крепостных стен и доходящую почти до берега моря.

Габриэль заказал кофе, а она попросила Perrier[60]. Джоли чувствовала странную легкость и даже какую-то необъяснимую свежесть, несмотря на то что съела достаточно много. Габриэль создавал невесомые, вызывающие восторг творения, которые, казалось, состояли только из запахов, текстур, великолепия. Пожалуй, он никогда не полагался на простое использование слишком большого количества сахара или жира.

Когда они сели, напряжение в мышцах Габриэля начало медленно спадать. Собственное тело казалось ему все более тяжелым, и он даже подумал, что никогда не сможет подняться со стула. Но конечно, встать ему придется. Сегодня вечером его ждет интенсивная работа в течение по меньшей мере семи часов. И только потом он сможет отдохнуть и лечь спать.

– Вы когда-нибудь делаете Розу? – спросила она. – Я не видела ее в меню.

И в его кухнях тоже. Она не хотела признаться, какое тяжелое разочарование сжимало ее сердце из-за невозможности попробовать эту Розу из его рук.

Он покачал головой.

– Я не пользуюсь этим рецептом с тех пор, как твой отец украл его у меня в первый раз. Это… слишком больно.

Он посмотрел в сторону моря, усыпанного яхтами, похожими на драгоценные камни.

Она развернула салфетку с приборами, вспоминая немного яснее, каким он был в то время, когда ему было двадцать три: таким худым, что у него выпирали ребра, но зато всегда пылающим страстью. «Я потерял пятнадцать килограммов. И подругу. И выиграл звезду. И получил в награду такую гадость, какую только можно получить».

Конечно, ее отец тоже получил дерьмовую награду, несколькими годами раньше, когда жена развелась с ним и увезла Джоли с сестрами на другую сторону океана. Не так-то просто быть лучшим шеф-поваром. Кухня становится убежищем и наваждением. Она отнимает у тебя все. И многое забирает также у тех, кто любит или когда-то понимал тебя. За то, чтобы быть лучшим шеф-поваром, ты отдал слишком много, – все, что у тебя было.

Как бы Джоли ни была очарована звездными поварами, никогда в жизни она не захотела бы ни стать одной из них, ни доверить свою жизнь и счастье такому человеку.

Но в том-то и был парадокс, что счастье бьет из нее ключом потому, что она просто находится рядом с Габриэлем, а ведь он харизматичный, маниакально преданный работе человек. Даже повсюду окружающие их великолепные вьющиеся лозы жасмина, казалось, растут только для того, чтобы поймать их с Габриэлем, обвить и притянуть друг к другу, сплетая их тела в жарких объятиях.

– Итак, у меня появилась еще одна идея, – сказал Габриэль.

Она притаилась, ожидая продолжения. Его глаза метнулись на ее рот и задержались на долгие, полные досады секунды. Но затем подошел официант с кофе, и Габриэль схватил обеими руками маленькую белую чашку, будто поймал брошенный ему спасательный круг.

– Ты можешь написать кулинарную книгу для меня. Она будет моей. Это как раз то, что мне нужно. Я просто ненавижу сидеть и записывать рецепты. Если бы умел, то писал бы их вместо того, чтобы готовить. И не был бы так измотан.

Джоли печально улыбнулась.

– Без обид, – он сделал большой глоток кофе, – я знаю, что у тебя и так слишком много работы.

– Я не обиделась. – Ей захотелось отбросить внезапно возникшее желание сказать, что он может положить голову ей на колени и вздремнуть, если хочет. Она могла работать целый день, проводя исследования и делая записи, но по сложности и скорости ее работа и близко не была такой, как его. Кроме того, проводить исследования, то есть входить в кухни шеф-поваров, заставлять их говорить об их любимой работе, пробовать их яства и учиться их готовить, на самом деле все это для нее было игрой. Они потакали ей так, как никому из своих работников, и как, кстати, ее собственный отец никогда с ней не поступал. Она обнаружила, что как кулинарная писательница поставлена в другие условия, при которых исчезала та проклятая стеклянная стена из ее детства между офисом и кухней. И теперь она могла вступить в этот мир, жить в нем и на то время, что работала над рецептом вместе с шеф-поваром, получать его исключительное внимание.

– Я думаю о такой книге, в которой основное внимание будет уделено десертам. Но кто знает, может, будет интересно написать и вторую книгу, которую мы могли бы подготовить вдвоем с Рафаэлем. Но это подождет. – Габриэль помахал рукой, будто откладывая вторую книгу на будущее. Кофе начинал действовать, и энергия возвращалась в его тело.

В тело мужчины, который будет нависать над ней, учить ее…

И она будто понеслась по американским горкам, с головокружением, криками и машущими в воздухе руками. «Моя третья кулинарная книга будет книгой Габриэля Деланжа!! Боже мой! Боже мой! Бо-же-ж-ты-мой!»

А ведь эта кулинарная книга заставит их находиться в тесном рабочем контакте по крайней мере в течение года. И он подбросил мысль о следующей книге, значит, два года вместе с ним.

И она находит его таким страстным. Таким грубо, бесспорно, высокомерно страстным.

Она могла пуститься в путь по этой дороге, которая могла оказаться отнюдь не прямой. Она могла делать плавные изгибы обратно к тому дому, в котором нет отца и мужа, но есть разбитая семья, рыдания и слезы.

Она сделала долгий глоток Perrier, чтобы избавиться от грустных воспоминаний, но вместо этого пузырьки ударили ей в нос.

– Ты будешь автором, – сказал он. – Мое имя будет служить названием книги. Об отчислениях мы договоримся. – Он махнул рукой, показывая, что этот вопрос будет легко уладить.

– Но сейчас я работаю над другим проектом, – медленно сказала она.

Он нахмурился:

– И сколько времени до его завершения?

– По плану до января следующего года, но я могла бы уже начать работу над вашей книгой. На самом деле, если вам удобно работать со мной, я бы взяла у вас интервью и для проекта «Французский вкус». Может быть, вы вспомните какие-то истории, и все, что захотите вложить в него. Эта книга – своего рода путешествие по всей Франции с помощью лучших шеф-поваров.

Наверное, она все-таки сможет выдержать длительное общение с ним? И не сделает того, против чего мать всегда предостерегала ее.

– Конечно. – Решительное движение его руки. – Мне бы этого хотелось.

Некоторое время она сидела молча, пытаясь понять его. Он провел ее по этому пути. От изысканной Розы, которая была причиной их встречи, до грубых прямых заигрываний. И до того, что теперь она чувствует себя так, будто разделась догола и танцует для него у шеста.

– Вы же помните, что я Джоли Манон?

– Да, и что я не должен разорвать на части твоего больного отца своим иском, – сказал он сухо. – Я это уже понял. Ты горишь желанием жертвовать собой ради него, а я сказал тебе, чего хочу от тебя. Полагаю, у тебя есть причины, по которым ты не можешь дать мне и это тоже? И если буду настаивать на этом, то стану плохим парнем, чудовищем?

– Плохим парнем, который позволил мне работать с вами над кулинарной книгой? – переспросила она недоверчиво. – С вами? – Она может в конце концов сделать такое, что будет плохо для нее самой, но едва ли сможет винить в этом его. Не его дело спасать ее от собственных эмоций; это ее дело. – Мне даже не верится. Будто сбывается мечта.

Чашка застыла перед его лицом. Когда он поставил ее на стол, мрачный взгляд исчез и усталость тоже, а синие глаза засветились, будто его только что снова наполнила энергия.

– Сбывается мечта? Vraiment?[61]

– В самом деле. – Она вздохнула, и следующий год протянулся перед ее мысленным взором, как собственная сказочная страна. Он мог бы посвятить всю свою жизнь поискам и не нашел бы более совершенного подарка для нее. Погоди-ка. Он посвятил свою жизнь поискам еще с того времени, когда ему было пятнадцать лет. Просто в то время он не знал, что подарок получит она. Ее глаза распахнулись, и она повторила: – В самом деле.

Он подался вперед, опершись подбородком на руки, врываясь еще интимнее в ее личное пространство. Его глаза стали почти такого же цвета, как море вдали.

– Хорошо. Я рад, что мои манеры улучшаются.

Сбывается мечта. Габриэль не знал, как говорить с ней после таких ее слов. Кулинарная книга. Взять все лучшее, что есть у него, и превратить в слова – она уже так замечательно сделала это для своего отца. Сделала его эфемерную жизнь вечной, оттиснув на ней печать бессмертия. Или ценности, во всяком случае.

Габриэль осознал, что только что попросил Джоли сделать его бессмертным, а она ответила на его просьбу так, будто он предложил ей самый волшебный дар, который только может дать ей мужчина. Будто то, что он собирается вручить ей все самое прекрасное в своей жизни, все, ради чего он загонял себя, и было на самом деле самым чудесным даром, который она могла бы попросить.

Что же ему с этим делать? Он хотел ее с того первого момента, когда повернулся и увидел ее маленькое фисташково-золотое существо, смотревшее на него с таким откровенным восхищением из двери его кухни. Не то чтобы он хотел ее только для секса, он же не идиот. Он думал, что она симпатичная и сексуальная. Putain, но ему бы очень хотелось, чтобы у него была симпатичная маленькая подружка, которая бы так смотрела на него. Не только для секса, но чтобы она просто была рядом. Чтобы он мог улыбаться ей. И получать улыбку в ответ. Заставлять ее переворачиваться во сне и класть руку на него, бормоча что-то загадочное, но доброжелательное, когда он скользнет в кровать в час ночи, – и все это вместо мрачной пустоты, которая обычно встречает его. Секс с ней должен быть великолепен, особенно если подумать о ее соблазнительных бедрах, все время дразнящих его. Но даже в своих фантазиях он искал новые способы завоевать ее. Способы заполучить, пленить ее. И может быть, ему даже удастся не потерять ее.

Он сразу понял, что попытки удержать такую девушку насильно ни к чему не приведут. Женщины переставали быть очаровательными и становились враждебными и разочарованными, когда понимали, каковы его рабочие часы. Но он не хотел прекращать попыток добиться невозможного, которое однажды могло бы стать прекрасным.

С Джоли все началось большей частью как развлечение. Возбуждающее, дразнящее.

А теперь она протянула свою тонкую руку и сомкнула пальцы вокруг его сердца.

И просто держала его. Как же он может двигаться, продолжать спокойно жить и работать, когда она вот так сжимает его сердце? Он боялся, что, если слишком быстро поднимется из-за кофейного столика или слишком быстро пойдет и обгонит ее, его сердце просто будет вырвано у него из груди.

Хотя было очень трудно идти так же медленно, как она. Он видел, что у нее хороший длинный шаг для женщины ее роста. Но он привык проводить свой день со скоростью урагана.

Наверное, со стороны он выглядел смешным. Но она могла буквально вырвать сердце из его груди, сделай он хоть одно неверное движение.

– Не думаю, что могу принять ваше предложение, – внезапно сказала она, резко опуская плечи.

Почему, черт возьми, женщины всегда так изощренно воздействуют на него? Что с ним не так?

– Мой отец плохо чувствует себя после инсульта. В эмоциональном плане, я имею в виду. Я просто не могу оставить его одного в Париже.

Габриэль снова почувствовал душевную муку от сострадания к Пьеру – тот совсем один, и даже руки толком не работают, не дают ему воплотить свои мечты, – но поборол ее с гневным рычанием.

– Послушай, у него была жена и три дочери. – Что было гораздо больше всего, что Габриэлю когда-либо удавалось получить в своей жизни. Если бы он не отдал Пьеру столько своих физических и душевных сил, то, скорее всего, подруга, с которой Габриэль был шесть лет, не бросила бы его тогда. И к настоящему времени, вероятно, у него тоже была бы бывшая жена и три дочери, живущие на другом краю мира. – Если у него не осталось никого, кроме тебя, чтобы заботиться о нем, то виноват в этом только он сам.

И только ты сам и будешь виноват в том, – сказало его темное, мучительное сострадание, – что останешься совсем один, и люди даже не захотят разделить с тобой скромную трапезу.

«Merde, какого дьявола ты никак не заткнешься?» – прорычал Габриэль своему внутреннему голосу.

Фисташковые глаза Джоли потемнели. Она уставилась на свои руки.

– Ты можешь ездить к нему, – резко сказал Габриэль. – Я не держу тебя в плену. Но было бы хорошо, если бы ты проводила здесь хотя бы половину недели.

«Видишь, каким лапочкой я могу быть? Прямо-таки принц в рыцарских доспехах, а?» – мысленно ликовал он. Вероятно, она не оценила этого. Откуда ей знать, каким ворчливым и жадным он себя чувствовал, заставляя себя отпустить ее к отцу. Salaud. Меньше всего на свете хотел бы Габриэль делиться чем-то прекрасным с ним. Он даже не знал, хватит ли ему храбрости. Раз он боится, что она вырвет сердце из его груди, если он слишком быстро встанет, то что же будет с ним из-за ее шестичасовой поездки на скоростном поезде? Да еще из-за поездки к Пьеру Манону, который сумел выкрасть все самое лучшее из жизни Габриэля и присвоить себе. И в придачу у Пьера есть преимущество, – он ее отец.

– Думаю, в любом случае у меня не останется времени возиться с тобой в пятницу, субботу и воскресенье, – резко сказал Габриэль и сразу же обругал себя. Будто она, дочь Пьера Манона, еще не поняла, какие паршивые, одинокие выходные будут у нее с таким парнем, как он. «Замни это, ты, идиот с плохим характером. Ты так жалок, когда строишь из себя принца», – сказал внутренний голос.

Но Джоли сжала руки на столе, будто закрывала ими нечто восхитительное и дразнящее. Она снова посмотрела на него, и ее глаза были… голодными. Живыми. Мрачность была смыта страстью.

– Вы действительно хотите этого? – произнесла она. – И на самом деле позволите мне написать кулинарную книгу вместе с вами? Я Джоли Манон, вы не забыли?

Да, и это дало ему порочный и бодрящий прилив ощущения победы из-за того, что он думал, как будет здорово отнять ее у отца. «Ха, слушай, ты, ублюдок, ты можешь потерять самое лучшее, что у тебя есть, и в этот раз она станет моей», – голос радостно клокотал. Нет, он должен подавить это чувство. Напомнить себе, что не такое уж он чудовище, чтобы позволить старой битве с Пьером снова повлиять на его жизнь. Ничто не замарает его отношение к Джоли, которое испытал задолго до того, как узнал, кто она. Будь он проклят, если причинит ей вред, она и так настрадалась рядом с властным отцом и взбалмошной матерью – эта красавица заслуживает лучшего обращения.

Но он вообще такой – всю жизнь старается делать для людей только лучшее.

И он всегда думал, что люди заслуживают большего, чем он мог сделать для них, не прилагая усилий.

– Дочь Пьера, – сказал он. – Я знаю. Я видел, что ты сделала для него.

«Я был бы в восторге, если бы ты в книге боготворила меня вместо него».

Она наклонилась вперед, достаточно близко для поцелуя.

– И вы сделаете свою Розу для меня? – спросила она вполголоса. – Мы могли бы снова ее использовать. Я могла бы рассказать историю о том, как вы впервые создали ее, когда работали на папу, и…

Он тяжело откинулся на стуле, оказавшись на расстоянии метра от нее и ее губ, которые, казалось, были готовы к поцелую.

– Нет. Розу – нет.

И не называй его «папа». Это заставляет меня чувствовать себя так, будто я душу кого-то. Себя, может быть.

Ее лицо вытянулось, что было достаточно плохо. Но потом она посмотрела почти с облегчением, что заставило его прищуриться. С облегчением, почему? Чего она избежит, если он не сделает Розу для нее? То, что произошло с Розой, разбило ему сердце. Какую же власть может Роза иметь над ее сердцем?

Габриэлю нравилась мысль, что у него есть власть над Джоли – его иск. От этой мысли все у него внутри стало жадным, зарокотало и начало подзуживать его наброситься на нее прямо сейчас.

И перекатить ее под себя в кровати, находясь в кромешной темноте. И никто не сможет спасти тебя от меня, даже ты сама.

– Так что, договорились? Я откажусь от иска, а ты напишешь со мной кулинарную книгу. Я пошлю одного из кузенов выложить денежки за квартиру, в которой ты сможешь жить где-нибудь поблизости. У кого-нибудь что-нибудь найдется.

Разве один из его кузенов не собирается на год перейти в парижское отделение фирмы «Ароматы Розье»? Может быть, удастся договориться с ним.

Джоли прищурилась, глядя на него.

– Вы хотите держать ваш иск над моей головой все то время, что мы будем работать вместе?

– Нет. Тебе надо позвонить своему агенту, поскольку я уже жду не дождусь, когда смогу вместо иска держать над твоей головой законный контракт на книгу.

Джоли поднесла Perrier к губам и сделала большой глоток прямо из горлышка. От этого ему захотелось положить свою руку ей на горло, чтобы почувствовать, как оно задрожит, когда прохлада скользнет в него.

– Это приятно слышать, – сказала она мечтательно.

Глава 10

Джоли потянулась за сумочкой, но Габриэль, сдвинув брови, так быстро прикрыл счет рукой, что у нее не было никакой надежды увидеть сумму, – он заплатил сам.

– Вы только что угостили меня фантастическими блюдами. А ведь чтобы приобщиться к высокой кухне, люди заказывают столики за полгода и летят через полмира, – сказала она сухо, пока они вставали. – Самое меньшее, что я могу сделать, это купить вам кофе.

Он схватил ее руку, будто боялся, что она что-нибудь ею сделает. Их пальцы сомкнулись. У нее перехватило дыхание, когда тепло его слегка шершавой ладони разошлось по всей ее коже. А он всего-то держал ее руку. Ей захотелось стать очень гибкой, чтобы обвиться вокруг него спелой виноградной лозой.

– Тебе не нужно платить мне тем же, – доброжелательно сказал он, направляясь по булыжникам place к ее краю, откуда можно было видеть город. Спускаясь по склону, город постепенно становился все более и более современным. Здания эпохи Возрождения у подножия шестисотлетних крепостных стен сменялись постройками семнадцатого и восемнадцатого веков, а потом, вдали, начинались современные дома. – Ты женщина. У дочерей Евы испокон веков существовали другие способы выразить благодарность. Можешь вести себя не так строго и официально?

Она, снова прищурясь, взглянула на него. Он посмеивался, глядя на пляж, спускающийся в море.

– Всем известно, что люди расслабляются и кокетничают на свиданиях.

Она попыталась выдернуть руку.

Он сжал сильнее.

– Прости. Иначе, боюсь, ты бы не поняла, что это свидание.

Высвободить руку рывком оказалось выше человеческих возможностей. Его пальцы были гибкими и теплыми, но крепкими, как сталь.

Она ощутила всплеск сильного желания и такого же сильного страха. Его сексуальные заигрывания она легко могла игнорировать, отказываться от них, отклонять как приводящие в ярость своим высокомерием. Но это было чем-то более серьезным и слишком нравилось ей, хотя не могло никуда привести.

– А мне казалось, это деловая встреча. Или, может быть, шантаж.

– Да, я понял, – сказал он с мрачной суровостью. – Вот почему я хочу все прояснить.

Она опять попыталась выдернуть руку. Могла ли она признаться самой себе, что причина, по которой она снова и снова пытается выдернуть руку, заключается в том, что она всегда испытывает сильное возбуждение, когда его цепкие пальцы удерживают ее? Когда, например, бьется, как птица, не может получить свободу.

Его рука снова сжалась.

– Ты перестанешь дергаться? Ты заставляешь меня нервничать, когда так делаешь, – заявил он.

Нервничать? Его профиль все еще был обращен к ней, но выражение сменилось на более серьезное и стало не очень-то счастливым.

– Зачем вам нервничать? Ждете, что я стукну вас или сделаю еще что-нибудь, если высвобожу руку?

Он покачал головой и не ответил. Только ласково потер большим пальцем костяшки ее пальцев.

Она сглотнула, поскольку один этот крошечный жест превратил все кости в ее теле в нечто мягкое и гибкое, с чем он мог бы делать все, что хотел. А этот запрещенный прием заставлял ее нервничать. Насколько же легче, веселее и безопаснее было просто вступать с чудовищем в словесную перепалку! Теперь же они говорили о совместной работе, держась за руки. От этого все становилось более сложным, влекло непонятные последствия.

– Разве тебе не надо отдохнуть перед вечерней работой?

Ее удручала его крайняя усталость, которую она заметила за столиком café перед тем, как он выпил свой кофе и обрел второе дыхание. Вдобавок, вероятно, он не так опасен, пока спит.

Он взглянул на нее сверху вниз.

– Ты таким способом предлагаешь пойти ко мне или к тебе или опять хочешь дать мне почувствовать себя собакой с электронным ошейником, которую удерживает невидимая стена?

Ладно, возможно, где-то глубоко в ней жило сомнение, а не понравится ли ей переместиться вместе с ним из сухого полуденного жара в интимную, затененную прохладу комнаты с кроватью. Но разве обязательно ему надо быть столь чертовски прямолинейным! Разве с женщинами на первом свидании говорят об этом? И почему это так ее возбуждает? Она стиснула зубы и опять рванулась.

– Хочу, чтобы ты немедленно отпустил мою руку. Кроме шуток.

Его большая рука стала тверже.

– Нет. Серьезно.

На terrain de boules[62] сталь шлепалась на землю, а затем с мягким звоном ударяла по стали. Кто-то одобряюще хмыкал, кто-то слал проклятия из-за проигрыша. Аромат сосен дрожал в полуденном мареве, и смола, вытекавшая из деревьев, в тени которых проходил матч, спекалась от жары.

Джоли подумала о своей пойманной руке. А потом повернулась к нему, шагнула на низкую каменную стенку, уберегавшую их от падения с крепостной стены, и поцеловала его. Что касается установления рабочих отношений, это был, может, и не лучший поступок, но зато, черт возьми, какое удовольствие она получила!

Он издал удивленный звук и выпустил ее руку. Теперь обе его руки могли сомкнуться вокруг нее. Одной рукой, лежавшей у нее на пояснице, Габриэль прижимал Джоли к себе, заставляя ее выгнуться.

Восторг охватил ее, и она забыла, зачем приехала в этот городок. Она ощущала силу, которая удерживает ее, не дает упасть. И еще мгновенный отклик его губ и тела. После первой секунды удивления он принял ее беспрекословно, будто уже ожидал, что она прильнет к нему. Возбуждение волной окатило ее, а затем все мысли пропали из-за того, что его губы делали с ее губами. Его объятия стали крепче, когда он углубил поцелуй.

Она могла бы целовать его вечно, с пряным наслаждением и долгим, роскошным удовольствием. Она и не подозревала, что существуют такие ощущения: тепло и уют. Она и не подозревала, что для этого ей следует выбрать более уединенное место, чтобы никогда, никогда не пришлось бы остановиться.

Но они должны были разъединиться, потому что стояли на виду у полудюжины стариков, а еще и тех, кто сидел на двух террасах café, а еще и всех тех, кто случайно посмотрел бы на них из нижней части города. Многие, вероятно, узнали Габриэля. Ей потребовалось сделать усилие, чтобы отвести голову в сторону и постараться дышать спокойно.

Синева горела в его глазах. Джоли не могла выдержать такого взгляда. Это разгоравшееся в нем пламя заставляло ее чувствовать себя так, будто только он и удерживал ее от падения со стены.

Она подняла освобожденную руку и помахала ею, но почти без сил и совсем не так легкомысленно, как хотела бы.

Он напрягся, и его руки крепче сжали ее бедра. Его лицо стало суровым. Даже холодным. Почему?

– Как ты посмела так посмеяться надо мной, – решительно сказал он и выпустил ее. Потом повернулся, сделал шаг и остановился, рывком повернувшись к ней лицом. – Дай мне опять свою проклятую руку.

Она смотрела на него, желая понять, что же происходит у него в голове.

Потом посмотрела на свою руку и согнула ее. Она вдруг показалась ей маленькой, но способной на все. Счастливая рука. Она ей понравилась. С этой рукой она получила много радости. Рука была ее, и Джоли никогда раньше не понимала, как можно доверить ее кому-то. Она посмотрела на его протянутую к ней руку, большую, открытую, требовательную, с маленькими мозолями у основания пальцев и на кончиках.

Она решилась очень медленно просунуть свою руку в его руку, потому что покорность сделала ее иной. Будто сперва Джоли раскололась на тысячу осколков, каждый из которых засиял незримым волнующим светом, а потом все они собрались и создали новую, чудесную Джоли, которую она и сама не могла уже узнать.

Он немедленно сомкнул свою руку вокруг ее руки. И мгновение смотрел на свои руки.

Напряжение в его теле спало, и губы расслабились в кривой улыбке.

Странное, глубокое удовлетворение наполнило ее. Ей нравилось, что ее рука зажата в сладком плену там, в его руке. Она уже жалела, что поцелуй – это один из действенных способов манипуляции, которым ей случалось пользоваться и который она решила пустить в ход и теперь. Кажется, он догадался о ее планах и не поддался на провокацию, хотя больше всего на свете ей хотелось прижаться к нему снова и поцеловать его еще хоть чуть-чуть.

Но…

– Габриэль.

Он улыбнулся, и она заметила, что он очень доволен. Неужели то, что она произносит его имя, делает его таким счастливым? От этого она снова растаяла и чуть не забыла, что хотела сказать. О да.

– Я действительно очень-очень хочу сделать эту кулинарную книгу с вами… с тобой.

Его рука согнулась. Улыбка стала увереннее, шире.

– Спасибо.

– Но я не знаю, могу ли я рисковать нашими рабочими отношениями ради секса.

Он остановился как вкопанный, открывая и закрывая рот. На секунду его рука так сильно сжала ее руку, что она пискнула, чтобы напомнить ему, что она не мячик для снятия стресса. Он отпустил ее. Отпустил ту руку, которую совсем недавно так настойчиво требовал.

– Tu te fous de moi?[63] – недоверчиво сказал он.

– Я на самом деле хочу сделать эту кулинарную книгу, – умоляюще сказала она.

И как же мне работать с тобой в течение года, и держатся с тобой за руки, и, возможно, делать много чего другого, и не влюбиться в тебя? В высокомерного шеф-повара, который никогда не перестает работать и не перестает думать, что он самая важная шишка?

– Джоли! Одно не исключает другого. А наоборот, может все улучшить, je t’assure[64].

– Но у нас может не получиться. Я более чем уверена. И тогда твоя кулинарная книга будет загублена.

Такая мысль повергла Джоли в шок. Ведь речь идет о кулинарной книге самого Габриэля Деланжа! Судьба дает Джоли шанс отдавать все свое внимание его блюдам в течение целого года. Узнавать, о чем он думает, когда готовит. Ночи напролет подбирать единственно верные слова. Но как она сможет сопротивляться сочетанию его сексуального бесцеремонного рева с его изысканной, бессловесной поэзией, проникающей глубоко в ее душу?

– С твоим стремлением к успеху нужно смотреть шире, – настойчиво сказал он. – Если у тебя есть шанс получить все целиком и приобщиться к совершенству, никогда не бери половину чего-нибудь только потому, что так спокойнее и безопаснее.

Она закусила губу.

Его кулак сжался у его бедра, когда он сосредоточил внимание на ее губах.

– А почему ты думаешь, что у нас не получится? – спросил он враждебно, будто готовясь к атаке.

Она сморщила носик, как бы извиняясь, и ударила себя в грудь кончиками пальцев.

– Из-за тебя? – Габриэль выглядел ошеломленным.

– Я не очень хорошо умею строить отношения.

Погоди-ка, он говорил о ней или о себе, когда сказал «целиком и в совершенстве»? Или же видел их обоих вместе? Целиком и в совершенстве? У нее в животе что-то ухнуло.

– Ты не очень хорошо это умеешь?

– А что, ты тоже?

– Так все говорят. – Он сразу закрылся. – Хотя я и стараюсь изо всех сил.

Она изучала его лицо, на этот раз с любопытством. По ее опыту, повара не очень-то хорошо знали свои сильные и слабые стороны.

– Это все из-за моих неудачных рабочих часов. – Он поежился, сводя большие плечи, стиснул челюсти и скрестил руки. – А может быть, из-за моего чудовищного нрава, не знаю.

– А-а.

Да, всепоглощающий характер работы вполне мог стать убийцей близких отношений. Вот и ее собственная семья не выжила в ритме современной гонки за успехом.

– А как насчет тебя? – Он бросил ей вызов.

– Я не знаю. – Ее брови сошлись. – У меня просто не получается.

Габриэль втянул ее в один из тех крошечных переулков, в каких, казалось, были только цветы и балконы, и остановился перед узкой каменной лестницей, которая вела на второй этаж к крошечной деревянной двери в виде арки, полностью задрапированной красной геранью. Он сел на лестницу и, притянув Джоли, повернул ее к себе лицом и поставил между своих колен.

– Джоли, – его голос стал низким и нежным, а тихие рычащие звуки показались ей ласковым мурлыканьем спящего льва, – если ты думаешь, что не очень хороша в сексе, я… могу обращаться с тобой лучше, чем ты, кажется, думаешь.

Его пальцы мягко потерлись по внутренней стороне ее запястья и вызвали трепет чувствительной кожи и сухожилий. Она покачнулась в ответ на ласки, ее тело налилось, отяжелело и попыталось убить ее волю и погрузиться в негу.

– Я не так уж беспокоюсь о сек…

– Поцелуй меня еще раз. – Он притянул ее к себе, и она не оказала никакого сопротивления. – Возможно, тебе понравится, – он легко провел губами по ее губам, раздвигая их, – то, как я манипулирую тобой. – Он нежно взял зубами ее нижнюю губу. Выпустил. Овладел ее ртом медленным, нежным скольжением своего языка.

Ступенька под ее ногой была неудобной. Единственной точкой опоры был он. Она прижала руки к его бедрам и опустилась на него, и край ступеньки впился ей в голень.

Он выгнул руку, просунул под ее бедра и притянул ее ближе к себе, сняв вес с голени. Она не могла оторваться от поцелуя и не могла прервать его. Она будто оказалась в лабиринте чувственного наслаждения и могла бы остаться там навсегда, затерявшись в его глубинах.

В этот раз не было никого, кто мог бы увидеть их в этом переулочке, кроме рыжего кота, дремавшего на одном из балконов над ними. Казалось, они могли целоваться здесь, в укрытии из цветов и камня, до конца времен.

В самом деле, если бы кто-то сказал ей, что мир идет к концу, то только это она и хотела бы делать в оставшуюся часть своего времени: оставаться и целовать Габриэля здесь – в тенистом цветущем переулке – до самого столкновения с кометой.

– Ты на вкус не сладкая и золотая, – сказал он с удивленным, грубым смехом. – Ты на вкус не… – он не мог правильно связать фразу, его слова прерывались ласками, покусываниями и глубокими-глубокими поцелуями, – ты ни на что не похожа из того, что я когда-либо пробовал раньше.

Он притянул ее к себе еще крепче. Другую руку запустил ей в волосы, вытаскивая их из заколки и в спешке дергая за них. Она едва слышно всхлипнула, запаниковала, попыталась отогнать от себя ту негу, которая обволокла ее. Он дотронулся зубами до ее нижней губы, слегка прикусывая и нежно, но настойчиво поглаживая языком, и втянул ее в свой рот. Он явно любил открывать совершенно новые ароматы.

Ее руки впились ему в плечи и мяли их, отталкивая, хотя она держалась за него все крепче, пытаясь вырваться из чувственных ощущений. Но вместо этого она все больше погружалась в океан, которым был для нее Габриэль. Она не могла найти огонек, который выведет ее на поверхность. Она могла найти только его, Габриэля, и силы ее были на исходе.

Он приподнял ее и посадил верхом на себя, но она упиралась, поскольку оказалась еще более доступной для него.

Ощутив давление его возбужденной плоти, она отпрянула, растерялась и едва не запаниковала. Ее дыхание стало тяжелым, и он тоже задохнулся от внезапного разделения их губ. Она хотела снова прильнуть к нему, чтобы загладить свою вину за этот разрыв. Извиваясь, она пыталась сдвинуть свои бедра с него.

Его пальцы сильно впились в ее ноги. А потом он снял ее с себя, посадив боком себе на колени.

– Прости. – Его голос был хриплым. Он уложил ее голову на свое плечо, поглаживая рукой. – Это было… было слишком много для тебя? – Его рука обвилась вокруг ее талии. Другой рукой он гладил ее волосы, но каждые несколько секунд его руки напрягались. Пальцы входили глубже в толщу ее волос, и он должен был заставить себя прекратить натиск. – Боже, ты великолепна на вкус. Putain. Еще одна попытка доказать, что я не чудовище, пошла в… провалилась к чер… не удалась. – Он засмеялся с каким-то отчаянным сожалением, прижавшись лбом к ее макушке.

Она не должна позволять ему гладить ее волосы так нежно и прижимать ее к себе так уютно, что она почувствовала себя в безопасности. Почувствовала себя укрытой от опасности, исходящей от него самого. Это его объятие было гораздо более интимным, чем просто поцелуи. Более уязвимым, чем даже раскрепощенный секс, секс с чудовищем. И все же оказалось, что его поцелуи уже разрушили всю ее оборону, и теперь она отчаянно нуждалась в его крепких объятиях, пока сама не обретет силу и окончательно не придет в себя. Она не могла заставить себя поднять голову, соскользнуть с его бедра и встать на ноги.

Почему бы ей не дать ему сделать это? Ведь еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой красивой и высоко ценимой. И разве сейчас ей нельзя почувствовать себя такой? Даже если это опасное чувство. Женщина может привыкнуть желать этого слишком сильно. За подобное чувство женщина может даже отказаться от части своих убеждений.

Он гладил ее медленнее, нежнее, все больше контролируя свои действия.

– Так тоже хорошо, – пробормотал он, и от вибрации его голоса у нее щекотало в ухе, – действительно хорошо.

Джоли позволила себе расслабиться и прижаться к нему сильнее. Еще какое-то время она пыталась думать, но скоро прекратила эти попытки, так как было намного приятнее не думать, а просто чувствовать. Возможно, ей придется пересмотреть свою убежденность в том, что все лучшие в мире текстуры, вкусы и ароматы существуют только в пище. Его текстуры – твердая упругость мышц, мягкий хлопок футболки, гладкость кожи, шелк волос, намек на шероховатость подбородка, побритого утром, – были ошеломительно невероятны.

– Незабываемо, на самом деле умопомрачительно, – прошептал он, целуя ее в макушку.

Глава 11

Габриэль настоял на том, чтобы проводить Джоли на вокзал в Ницце, когда она собралась вернуться в Париж. С его стороны это был галантный жест, которого он явно от самого себя не ожидал.

На той лестнице в переулочке они сидели очень долго, пока их настроение не нарушил тихий спор на балконе над ними. «Ты больше не обращаешь на меня никакого внимания, – тихо говорила женщина, подавляя слезы. – Что произошло со всей той романтикой, которая была у нас в начале?»

«Ты никогда не бываешь довольна! – ответил мужчина. – Ты хочешь слишком многого. Что бы я ни сделал, этого всегда недостаточно».

Чужие слова проникли в их души, и они отпрянули друг от друга. Габриэль стал задумчив, и было видно, что ему не по себе. Джоли расстроилась и захотела уйти. Как бы то ни было, она должна была возвратиться в Париж, как и говорила Габриэлю. Ей нужно было организовать свою жизнь, и прежде всего увидеть отца, раз она собиралась проводить с Габриэлем несколько дней в неделю. Габриэль хмурился. Джоли волновалась. Волновалась по поводу того, как легко оказалось уютно устроиться на коленях высокомерного, грубого, агрессивного чудовища, которое она едва знала. Но она чувствовала, что это был самый прекрасный момент во всей ее жизни.

Только когда они прошли мимо пальмы, растущей около вокзала, и вошли в старое здание эпохи Людовика XIII с арочным орнаментом из красного кирпича и белого камня, она наконец осознала все это и взглянула на Габриэля с огромным облегчением.

Габриэль перевел взгляд с ее лица на гладкий серебристо-синий поезд у нее за спиной.

– Счастлива, что возвращаешься в Париж? – проворчал он.

– Это не секс, – сказала она уверенно.

Он уставился на нее, а затем оглядел толпу.

– Честно, Джоли, ты не можешь думать ни о чем ином? – Он заметно придвинулся к ней, намного ближе, чем полагается в такой толпе, но ведь он провел больше половины жизни в переполненных, тесных кухнях. – Не то чтобы я жалуюсь… – пророкотал он, и его синие глаза сверкнули на нее сверху вниз.

– Не секс причина того, что у меня не получается строить отношения, – объяснила Джоли и прошипела: – На самом деле я и не думала о сексе! – Ну, не думала до того, как он приблизился настолько. Теперь она получила довольно понятное представление о том, как он возбуждающе действует на нее, так сильно прижимаясь к ней всем своим телом. Она была взволнована и обеспокоена его близостью к ней и тем, что он обращается с ней так, как хочет. – Я думаю, это потому, что мне нравится быть собой, а не подлаживаться под кого-то другого.

Глаза Габриэля сузились, и его взгляд будто проник ей в душу.

– Почему мы именно сейчас говорим о том, что не получается строить отношения? И что ты имеешь в виду, когда говоришь «не подлаживаться под кого-то другого?»

Конечно, с тех пор как он стал главным шеф-поваром, именно этим и занимались все, кого он видел каждый день, – подлаживались под него. А до того сам он должен был подлаживаться под кого-то. Возможно, он даже не смог уловить смысл ее слов. Однако то, что она любила людей, особенно тех, кто занимался приготовлением пищи, но при этом любила быть одна, никак не укладывалось у него в голове. Он не был в состоянии понять ее желание делать что-то свое, быть занятой собственными мыслями без вмешательства извне. Это желание, возможно, выросло в те часы, когда она занимала сама себя в офисе отца, будучи ребенком, или когда проводила время в его квартире, или когда бродила по Парижу, пока отец работал.

– Парни просто многого хотят. И у меня не хватает для них времени и пространства. Я не такая выносливая, или что-то вроде того. Я всегда довольно быстро уставала от парней.

Его лицо стало неподвижным. Блеск синих глаз казался странным на мрачном лице.

– Ты хочешь сказать, что имеешь привычку бросать влюбленных в тебя мужчин, когда устаешь от них? – Прозвучало объявление о посадке. – И какого дьявола ты говоришь мне это вот сейчас?

Она схватила ручку чемодана, громко смеясь от облегчения.

– Ну, по крайней мере, я не должна так уж волноваться из-за работы с тобой. Я такая идиотка, если подумать. Я никогда не пошла бы по той же дороге, что и моя мать.

И Джоли прыгнула в поезд, весело помахав Габриэлю.

И уехала, оставила Габриэля окаменевшим.

– Да уж, прекрасное время ты выбрала, чтобы переехать на Лазурный Берег, Джоли, – сказала ее сестра Эстель. – Я занята в Нью-Йорке. У Флер работа в Сан-Франциско. Я думала, ты собиралась пожить здесь, в Париже, ради папы.

Джоли сунула руки в карманы, а в животе у нее что-то сжалось. Ее отец останется в полном одиночестве. Опять. На сей раз даже без своего высокомерия и без работы шеф-поваром.

– Я буду жить здесь три дня в неделю. Ездить по двенадцать часов туда и обратно, ради того чтобы проводить с ним каждый раз по три дня, разве этого мало?

– Ты уже осела в Париже! И могла бы быть рядом с ним всякий раз, когда он нуждается в тебе. А твое расписание меня не больно-то и беспокоит.

– Забавно, как свое чувство вины ты переваливаешь на меня, – угрюмо ответила Джоли. Почему люди всегда так много хотят от нее? И почему она так много делает для других и так мало для себя?

– О, так что ты от меня-то хочешь? Чтобы я бросила работу в Нью-Йорке? Я уже пробыла здесь сколько смогла. Мне пора возвращаться.

– А что ты хочешь от меня? – рассердилась Джоли. – Чтобы я сказала «нет»? Он держит иск у меня над головой! – Спасибо Габриэлю Деланжу. Если бы не он, она никогда не смогла бы простить этого ни себе, ни кому-либо еще. Если бы не он, она жила бы в Париже и каждый день боролась с депрессией отца.

Опять возникли мысли об отце, о том, как он проводит эти три дня без нее, сидя за столом и тупо катая скалку, мрачный и подавленный. О, папа!

– Он будет ходить по врачам, и я устрою так, что кто-нибудь будет приходить по утрам и вечерам, чтобы проведать его. – «Даже хотя он полностью способен позаботиться о себе сам», – прозвучал голос у нее в голове.

Эстель застегнула чемодан с таким мрачным видом, будто хотела сказать: «Я в этом больше не участвую».

– И как ты собираешься объяснить ему, почему будешь проводить половину недели в Ницце?

– В Sainte-Mère, – поправила ее Джоли. Хотя… а надо ли отцу точно знать место? В окрестностях Ниццы много хороших шеф-поваров. Она просто должна выбрать того, кто редко общается с ее отцом… – Даниэль Лорье! – торжествующе сказала она.

Эстель смотрела на нее безучастно.

– Ну, ты знаешь, тот парень, который принял Le Relais d’Or[65] в Saint-Amour[66], когда ему было девятнадцать лет? Темные волосы. Напористый. Все время участвует в телевизионных шоу.

– Не могу поверить, что тебе так нравятся шеф-повара, – пробормотала Эстель. – Ты знаешь по имени всех звездных поваров. Разве ты не получила достаточно неприятностей из-за их самовлюбленности, когда мы были детьми? – Она бросила виноватый, но горький взгляд в направлении дома их отца, через пару arrondissements[67] отсюда.

Джоли нахмурилась.

– Я скажу папе, что работаю с ним, ну, с Даниэлем Лорье. У папы не будет с этим проблем.

– Приехать к шеф-повару в качестве ученика, это чего-то стоит, я понимаю. – Отец все катал и катал свою проклятую скалку. – И не могу винить тебя.

– Папа, я хочу писать кулинарные книги. Эта мысль просто возникла сама собой, когда я встретилась с Даниэлем Лорье, чтобы расспросить об одном его рецепте для «Французского вкуса». Работа с ним открывает большие возможности для меня. Ты же не думал, что за всю свою жизнь я напишу всего одну-единственную кулинарную книгу – твою?

Ее отец взглянул на нее и ничего не сказал.

Ага, возможно, он и вправду хотел быть единственным центром ее внимания. Из-за отца у Джоли болело сердце. И от этой боли оно тянулось к югу, к аромату жасмина, испытывая страстное желание обрести свободу.

– Ну же, папа, помоги мне с этим рецептом. – Она выбрала его в кулинарной книге. Простое, но восхитительно вкусное гороховое пюре, которое он мог отлично сделать, даже испытывая затруднения с левой рукой. – Прошу тебя.

Но он встал и вышел из комнаты.

А она осталась со своей болью в сердце. Да, он сам решил изолировать себя, но это решение не сделало его менее одиноким.

– У нас там Мэтт, – сказал Габриэлю Рафаэль, остановившись на другой стороне прохода. Рафаэль был моложе Габриэля на шесть лет. В его более темных, чем у Габриэля, каштановых волосах было меньше огненных прядей. Рафаэль с двадцати лет работал у Габриэля. Тогда казалось естественным, что он должен стать chef cuisinier у своего знаменитого старшего брата, и с тех пор так и работал под его началом. А теперь их необычная иерархия начинала раздражать. Габриэль не знал, что делать с этим. Он перепробовал все, что мог, чтобы разделить власть поровну с братом, но трудно избавляться от старой привычки все контролировать. Он отчаянно боялся, что когда-нибудь младший брат продвинется выше по карьерной лестнице и уйдет от него, и еще больше боялся, что это могло бы стать лучшим, что Раф мог бы когда-либо сделать для себя. Черт побери! Почему жизнь других людей всегда становилась лучше, если в ней не было Габриэля?

– О, так вот зачем он приехал сегодня? Ему нужен столик? – Габриэль в последнюю секунду напылял смесь масла какао и шоколада на купол шоколадного десерта, чтобы тот попал на стол сверкающим, глянцевым, совершенным, отражая каждую зажженную лампочку своей темной поверхностью.

Десерт был прекрасен, и все же в этот раз Габриэль не полностью вложил в него свое сердце. В некоторые вечера было труднее выкладывать свое сердце, чтобы люди съели его. Она бросала мужчин. Она позволяла мужчинам влюбиться во все эти ее фисташки и золото, а затем бросала их. Избавляясь от всего, что оставалось от мужчин, Джоли, вероятно, втиснула в коробки и вернула по почте больше рубашек, чем вернули ему все его бывшие подруги вместе взятые.

– Он заполучил эту, как ее там, Натали?

Габриэль остановился.

– Bordel, так все дело в ней? Ты же знаешь, что она опять сбежит, как только сможет добраться до комнаты отдыха. – Он смотрел на свое прекрасное произведение искусства, ощущая крайнее опустошение. Черт побери, самое последнее, что ему могло быть нужно, вдобавок ко всему остальному, – это думать о какой-то честолюбивой актрисе, выбрасывающей этот кусочек его сердца.

– Кажется, она заказала только кофе, – сказал Раф.

– Что, черт возьми, с Мэттом не так?

Заказала только кофе. В его-то ресторане. Если это не было знаком, что мужчина должен закончить отношения с женщиной, пока у него еще остался шанс выжить, то Габриэль не знал, чем это было.

– Она красивая? – осторожно спросил Рафаэль тоном мужчины, который говорит наугад.

– Раф, помнишь ее на вечеринке по случаю дня рождения Мэтта? Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь требовал столько заискивающего внимания к себе. Если Мэтт останавливался хоть на секунду, чтобы пошутить с одним из нас, она начинала волноваться, что увядает и поэтому он больше ее не любит.

Зря Мэтт прошлой зимой захотел приключений и отправился работать в семейную фирму в Париж. А ведь как наследнику патриарха Розье Мэтту самой судьбой было суждено управлять долиной цветов в Провансе. В Париже Мэтт начал общаться с актрисами и моделями, которым шикарные парфюмерные дома присылали свои первые партии духов. Эта среда оказалась очень плохой для простого человека с чистым сердцем, которому нравилось, когда все идет своим чередом.

– Я знаю. Она ужасна как главный шеф-повар, – согласился Раф, с отвращением качая головой.

Габриэль бросил на брата недовольный взгляд.

– Ну, по крайней мере, мы уделяем внимание нашим блюдам, а не нашей внешности.

И это хорошо, потому что все его лицо было в шоколадных брызгах.

– Так, значит, мы лучше ее?

Раф усмехнулся с некоторой долей иронии.

Габриэль отправил шоколадный купол в зал и сердито взглянул на брата.

– Это вовсе не одно и то же, – сказал он твердо.

Раф пожал плечами.

– Ты же знаешь, что Мэтт идиот. Помнишь, когда он был маленьким, то все время бодал своих старших кузенов, чтобы обратить на себя внимание. Из-за этих ударов его голова понесла некоторый ущерб.

– Она даже не смотрит на него! Кажется, она буквально не может видеть его, хотя он-то с обожанием смотрит на нее.

– Да, но Мэтт большой. Он будет долго отдавать ей всего себя, прежде чем иссякнет. Мы можем поговорить о чем-то менее удручающем? Что у тебя на любовном фронте?

– Да пошел ты, Раф.

Рафаэль состроил гримасу, выражая глубокое соболезнование.

– Видишь, тебе тоже нужна подруга.

– А нам всем не нужна? – резко ответил Габриэль. – Если придумаешь, как заставить женщину мириться с нашим отсутствием, то просто дай мне знать, Раф. Мы пашем как лошади, а где благодарность? Видишь ли, у них всегда есть оправдание: «Извини, но тебя не было рядом, милый».

Рафаэль пожал плечами, оставаясь легкомысленно дерзким младшим братом, каким был всю жизнь.

– Я пытаюсь устроить так, чтобы у них случился великий секс.

Пальцы Габриэля опустили тонкую палочку белого biscuit[68] – чуть-чуть, только самый кончик – в сверкающий красный coulis из земляники, чтобы точно уравновесить причудливый завиток земляничного sorbet[69].

– А тебе-то что от этого?

На лице Рафаэля на миг появилось чувство такого же глубокого одиночества, какое испытывал Габриэль, и он пожал плечами. Если Раф был на шесть лет моложе, то в его жизненном багаже было на шесть лет меньше провалов в отношениях и соответственно он был пока еще более дерзким. Или хотел притворяться таким.

– Думаю, я слишком большая рыба для этого маленького пруда. Возможно, пришла пора подумать об открытии второго ресторана в районе, где живет много незамужних женщин.

– Это, конечно, поможет решить проблему, – сардонически ответил Габриэль.

– Я мог бы сам управлять им, – сказал Раф, и Габриэль внимательно посмотрел на своего брата.

Сегодня Габриэль спал меньше обычного, потому что отвозил Джоли на вокзал и вынудил ее с восторгом заявить, что она бы легко бросила его ради решения своих проблем. Сейчас было неподходящее время, чтобы заниматься желанием брата, – желанием, которое растет со временем, но пока еще не готово осуществиться, – взять на себя ответственность за собственный ресторан и возглавить его. «Пожалуйста, не бросай меня тоже, Раф. Пожалуйста, не бросай меня и не говори, что если твоя жизнь не будет так тесно связана с моей, то станет чертовски намного лучше».

Раф состроил странную гримасу, стащил печенье из белково-миндального теста, которое раскладывал Габриэль, и впился зубами в сладкую карамель.

– Вообще-то дочь Пьера Манона кажется довольно симпатичной.

– Даже не думай об этом, Раф.

Тот удивился, а затем засмеялся.

– Она, кажется, интересуется тобой, Габ.

Габриэль не мог сдержать улыбку. Она, конечно же, интересуется им. Воспоминание о том, как распахнулись ее глаза, когда она позволила жасмину обвить свои запястья и дать поймать себя для него, вызвало возбуждение во всем его теле.

«Она обращает внимание на тебя, – шептал внутренний голос. – Она не похожа на Натали, которую заполучил Мэтт. Она смотрит на тебя, и ей нравится то, что она видит».

Боже, это было так соблазнительно. И какого черта ей приспичило сказать ему, что она бросает мужчин?

– И как работает та твоя идея держать жизнь ее отца якобы в заложниках, чтобы заставить ее подчиниться твоим сексуальным желаниям?

Габриэль фыркнул и негромко, но грозно зарычал на брата.

– Я не… мы не спим вместе.

– О, так вот почему ты стал брюзгой? Как же, черт возьми, тебе удалось все испортить? Она смотрела на тебя, будто хотела съесть. Это было так мило. А ты дал ей съесть десерт вместо себя?

– Мы собираемся вместе работать над кулинарной книгой!

– Ты думаешь, этим можно заменить секс? Тебе никогда не приходило в голову, что ты слишком одержим работой?

– Это не замена. Это просто… – Ему нравилось видеть, как она обворожительно возбуждена, – даже если она была проклятой садисткой, когда не доводила дело до конца. Но еще более чудесно было видеть, как она таяла от всего, чем он угощал ее. Будто он был принцем.

– Это искушение, – проворчал Габриэль. – Она сказала, что ее мечта сбылась.

– Бедная детка. – Рафаэль покачал головой. – Вот точно так же начался и мой кошмар. Когда я подумал, что работа с тобой и будет осуществлением моей мечты.

Габриэль едва не вздрогнул. Рафаэль был молодым и ясноглазым, и, возможно, Габриэль завлек его на эту работу. Но он был так чертовски хорош! И Габриэлю нравилось работать с братом. С тех пор прошло больше восьми лет, и они все еще не убили друг друга. А когда Габриэль был chef pâtissier у Пьера Манона в Париже, то почти не видел брата. Фактически пропустил большую часть его юности.

Merde, он пропустил большую часть и своей собственной юности.

– Это будет неоспоримый, железный контракт, – рявкнул он. – Она должна закончить вместе со мной мою кулинарную книгу.

Должна. У него начинало болеть в животе при воспоминании о женщине, свернувшейся у него на коленях, когда они сидели на той проклятой лестнице. Он боялся, что примерно через месяц станет и ее кошмаром, который ей надо будет пережить. Потому что она захочет бросить его, но у нее не будет выбора.

Рафаэль протянул руку через проход и слегка ударил брата кулаком в плечо.

– Да, я дразню тебя, Габ. Просто попытайся не быть с ней чудовищем. И помни, как бы она ни хотела убежать от тебя, ты можешь всегда держать над ее головой жизнь ее отца.

Глава 12

Джоли поселилась в доме во vieux village, недалеко от ресторана, в квартале с тенистыми, вымощенными камнем улицами, утопающими в цветах. Ее балкон был расположен точно напротив балкона Габриэля, и если бы они протянули друг другу руки, то могли бы почти соприкоснуться на высоте трех этажей над пешеходной улицей. Ей даже захотелось узнать, нет ли в истории этого города рассказов о том, как несчастные влюбленные падали и разбивались до смерти, попытавшись потянуться чуть дальше, чтобы коснуться друг друга кончиками пальцев. Если бы они с Габриэлем были детьми, то перекидывались бы маленькими коробочками с записками и крошечными подарками. А если бы они были дружелюбными соседями, то у них была бы общая веревка для белья.

Джоли стояла на пустом балконе и держалась руками за перила. Она смотрела на Габриэля, который стоял на своем балконе среди горшков с красной геранью и тоже держал руки на перилах. После того как он закончил вносить ее чемоданы и ушел, он почти сразу же появился на балконе напротив, улыбнулся ей, и она испытала нечто вроде шока от удивления.

– Значит, у тебя по чистой случайности нашелся кузен, чья квартира находится точно напротив твоей и которому именно сейчас она не нужна?

Габриэль уклончиво пожал плечами.

– Семья Розье довольно многочисленна со стороны моей матери. Уже несколько сотен лет они занимаются производством душистых веществ. Удивительно, сколько всякой собственности у них накопилось в самых разных местах.

Но это не прямой ответ на ее вопрос!

Она протянула руку из чистого любопытства. Когда он протянул свою, между ними осталось около полуметра. Она наклонилась и немного потянулась вперед. Он покачал головой и отдернул руку.

– С тобой неинтересно, – пожаловалась она.

Он засмеялся.

– Хочешь, я перепрыгну через перила на твой балкон?

Оох. Даа. Даа, вот было бы здорово, если бы он ворвался в ее квартиру одним рискованным прыжком…

Он сжал перила немного сильнее и приготовился к прыжку.

– Это же третий этаж! – воскликнула она и запаниковала.

– Это очень по-твоему, так смотреть на меня, хотя нас разделяет пропасть в три этажа. Поверь мне, я смогу перепрыгнуть. Продолжай так смотреть на меня – и увидишь, как это произойдет.

Ее дыхание прервалось, и она начала таять.

Он сжался, как пружина.

– Остановись! – завопила она, закрывая глаза. – Я не смотрю на тебя! И я не смотрю на тебя никаким особым образом, даже когда смотрю!

– Знаешь, что бы я сделал, если бы действительно прыгнул к тебе? – спросил он как ни в чем не бывало.

От одного этого вопроса у нее появилось странное ощущение внизу живота.

– Ну…

Его голос зазвучал глубже.

– Джоли, подумай о мужчине, который только что перемахнул двухметровую пропасть на высоте третьего этажа, чтобы оказаться рядом с тобой.

Она снова вцепилась в перила.

– А ночью у нас чертовски жарко, – протянул он. – И тебе захочется оставить окна открытыми. Неужели тебе не будет приятно лечь в кровать с мыслью, что я могу перепрыгнуть на твой балкон среди ночи?

Чертовски жарко. Но ложиться с такой мыслью…

– А потом… что-нибудь может случиться. Не будем вдаваться в детали.

– Почему бы и нет? – пискнула она и спрятала лицо в ладонях. Ну кто ее тянул за язык?

Мурлычущее рычание Габриэля ощущалось всем ее телом.

– Потому что когда я действительно перепрыгну, то захочу, чтобы ты рассказала мне обо всем, что я делаю в твоем воображении. Не хотелось бы, чтобы мои собственные идеи мешали твоему творчеству. У тебя, кажется, много мыслей обо мне.

Да он издевается!

– Лучше не прыгай! Ты можешь упасть! Постучись в чертову дверь!

Небольшая пауза, за которой последовала очень медленная усмешка.

– Что ж, спасибо, Джоли. Я ведь могу поймать тебя на слове.

И конечно, все ее тело сразу наполнилось предвкушением.

Габриэль секунду смотрел на нее, и его глаза засверкали. Наконец он со вздохом убрал руки с перил.

– Я должен вернуться в ресторан. Скоро начнется обеденная гонка. – Он повернулся вполоборота и сделал паузу, внезапно застеснявшись, а потом с надеждой спросил: – Пойдешь обедать со мной?

То, как он сказал это, выбило ее из колеи. Всегда такой агрессивный и высокомерный Габриэль, уверенный в том, что его блюда настолько прекрасны и исключительны, что люди пролетают на частных самолетах полмира, чтобы поесть в его ресторане, – и вдруг этот же самый Габриэль, приглашая ее пообедать, становится застенчивым и смущенным, как подросток, строящий из себя крутого парня, чтобы пригласить девочку на бейсбол.

– Конечно, пойду, – сказала она. – Как я могу сопротивляться такому предложению?

– Нам нужна система, – сказал Габриэль Джоли следующим утром, идя с нею в ногу. Джоли, склонив голову, шагала со спортивной сумкой через плечо по вымощенной камнем улице. Габриэлю не было бы трудно догонять, а вот замедлять шаг было большой проблемой. – Возможно, свист. Ты ведь умеешь свистеть, Джоли? – Он изо всех сил старался говорить с придыханием, как, по его мнению, должны говорить англичане.

– Ты не похож на Лорен Бэколл ни фигурой, ни одеждой, ни формами, – раздраженно ответила Джоли.

– Ну соглашайся. И мне останется только свистнуть, когда я захочу, чтобы ты спустилась. – Он взял у нее спортивную сумку и повесил на плечо вместе со своей. – И мы вместе пошли бы в спортзал.

Любезное предложение. Он привык к чему-то эфемерному, привык ловить момент, привык с упоением работать, создавая прекрасные вещи, которые забирали все его силы и затем мгновенно исчезали, своим вкусом доставляя наслаждение многочисленным посетителям его ресторана, но не смел и подумать о том, как приятно просто шагать по предрассветным улицам. Он никогда не ходил на свидания с той, кто вставала бы так же рано, как он сам.

Джоли что-то проворчала в ответ. А ведь вчера вечером она была в таком хорошем настроении после того, как он закончил угощать ее в ресторане. Она медленно, испытывая блаженство, шла сквозь ночь в свою новую квартиру, и образ Габриэля витал перед ее глазами, пока она не легла спать.

Он всмотрелся в нее.

– Тебе нужен кофе? Я мог бы принести чашку.

– Прыгнешь с ней через перила? – раздраженно ответила она. – Меня не вини, когда обожжешься.

– Не волнуйся, я и раньше имел дело с горячими вещами, – усмехнулся он.

Джоли топнула по каменной мостовой, и он быстро поймал ее руку, когда она пошатнулась, чуть не вывихнув лодыжку. Ему было приятно опять держать ее за руку. Просто он не решался первым протянуть ей руку, помня, что она сказала ему о своей склонности уставать от мужчин. Черт возьми, его же самого бросали столько раз.

При явных заигрываниях ты хотя бы знаешь, что происходит. Если же ты просто держишься за руку, ты становишься… полным надежд.

– Ты, кажется, мало спала, – сказал он. – Думала обо мне?

Ее взгляд показался ему горячее расплавленной карамели.

Габриэль широко улыбнулся от удовольствия, когда до него дошло.

– Merde, и вправду думала. – Его голос стих до урчания. – Думала обо мне. Всю ночь напролет.

Это было самой сладкой, самой эротической победой, которая когда-либо пульсировала в его жилах. Она убьет его, если будет и дальше вытворять с ним такое.

Джоли впилась в Габриэля яростным взглядом.

– Я думал, мы должны встречаться немного дольше, прежде чем я прыгну на твой балкон, – сказал он извиняющимся тоном. – Учитывая твою реакцию в прошлый раз, когда я в полночь постучал в твою дверь. Теперь тебе лучше?

– Если ты не прекратишь утешать меня из-за того, что не занялся со мной сексом, то я тебя убью, – сквозь зубы сказала Джоли.

Он вздохнул:

– Ты так нелогична. Не из-за этого ли ты так расстроилась? Что ты хочешь услышать от меня? Что я не пришел, потому что ты меня не заинтересовала? Это мне кажется чертовски грубым, и, кроме того, это неправда.

Теперь уже зарычала Джоли и, схватив большую прядь его волос, дернула за нее.

– Эй, отдай сейчас же.

Габриэль высвободил волосы из ее кулака и взял Джоли за руку, переплетя пальцы. Putain, прогулка становится все лучше. И чертовски веселее.

Они шли по предрассветным улицам, в которых только-только проснулся аромат жасмина и запели цикады, а самая симпатичная женщина, какую он когда-либо встречал, дулась, потому что он не вторгся в ее квартиру. Это утро оказалось гораздо забавнее остальных, когда он шагал к спортзалу в одиночестве. Он сейчас получал такое огромное удовольствие, но не знал, что с ним делать.

– Знаешь, это все из-за кофе, – сказал он. – Твое сердце бьется сильнее. Поэтому, если ты извинишь меня… – Он внезапно развернул ее к ближайшей покрытой жасмином стене, и она еще не успела обрести равновесия, как почувствовала, что его губы прижались к ее губам. Один поцелуй, горячий, страстный, глубокий. Она издала короткий звук, и ее пальцы впились ему в бицепс. Он вскинул голову, чтобы полностью не потерять рассудок.

– Вот. – Он взял ее руку, судорожно вцепившуюся в его бицепс, и положил себе на сердце. – У меня получилось. Чувствуешь? А у тебя? – Его рука скользнула на ее сердце. Его ли вина в том, что женское сердце спрятано за женской грудью?

Джоли вздохнула, закрыла глаза и, замирая, начала оседать на жасмин. Чтобы не дать ей упасть, Габриэлю пришлось поймать ее за руку.

Волна жара окатила все его тело. Ничего себе, однако.

Это действует так возбуждающе.

Он оглядел улицу. Действительно, отнести Джоли в ее квартиру, прежде чем мадам Делатур увидит их в таком виде, и провести там часа два – это и будет его тренировкой в это утро. А еще он мог бы дать ей попрактиковаться в гибкости.

Горячая, как лава, радость захлестнула его. Вот это было бы по-настоящему удивительным началом дня.

Джоли подняла руку и обхватила запястье его руки, прижатой к ее гру… к ее сердцу. Казалось, она была не в состоянии что-то сделать, даже вынудить себя сбросить его руку.

– Что касается секса, – начала она.

Он усмехнулся с явным восхищением.

– Мне так нравится, что ты думаешь об этом еще больше, чем я.

Ее самолюбие было уязвлено, и она потянула Габриэля за запястье, но он не дал ей сдвинуть свою руку. Ему было чертовски приятно ощущать ее тело. А от сияния ее глаз ему стало еще лучше.

– Если мы… ну, знаешь… займемся им, – выдавила она.

Если, конечно. Это было так смешно. Но Габриэлю все же хватило ума не засмеяться.

– Мы должны относиться к этому профессионально, – сказала она.

– Чего?

Она сбилась.

– Я имею в виду, что будет просто секс. И мы не позволим ему мешать нашим профессиональным отношениям.

Он нахмурился. Их профессиональные отношения заключались в том, что он кормил ее и смотрел, как она тает от восхищения, похожего на оргазм. Как, черт возьми, она хочет отделить от всего этого секс?

В ее глазах он увидел мольбу.

– Ты не должен расстраиваться, когда я скажу, что уже все.

Он выхватил руку, будто Джоли обожгла дочерна его ладонь. Мог бы уже знать, после стольких лет игры с огнем, что обжечься – это чертовски больно.

– Ты скажешь, что уже все? – огрызнулся он, лишь бы что-то сказать, чтобы почувствовать себя лучше. – А как же я? Почему это не сказать мне?

Она нахмурилась. Ну ладно. По крайней мере, ее озадачило, что идея обернулась против нее. Но кажется, она беспокоилась не так уж долго.

– У меня нет терпения, – объяснила она и пояснила извиняющимся тоном: – У тебя, вероятно, его больше.

За всю его жизнь никто и никогда не уличал его в том, что у него есть терпение. Это было странно, потому что не было почти ничего более нужного, чтобы преуспеть в его области.

Терпение.

Постоянство.

Страсть.

И, так уж и быть, здоровая доза ярости, когда необходимо.

– Нет, – сказал он категорически. – Никоим чертовым образом.

Она смотрела на него, разинув рот. Черт побери, снова появился его образ принца.

Ну не везет так не везет.

– Если мы займемся сексом, а ты бросишь меня сразу после того, как вытащишь из себя все эти свои оргазмы, я буду огорчен до невозможности.

Он не знал, какое успокоение после этого разговора йога принесла Джоли. Его же тренировка с гирями была адской. И было чертовски плохо, что людям не разрешают бросать эти железяки через весь зал, когда это позарез необходимо.

Глава 13

Он был готов к тому, что в то утро Джоли увильнет от работы с кулинарной книгой, но она объявилась. На ней были черные туфли с круглыми носами, и она аккуратно расправила и завязала фартук поверх белой поварской куртки. И подобрала волосы. Putain, как же она красива! Он не знал, рассчитывала ли она своим видом успокоить его воображение.

Он улыбнулся ей, как саблезубый тигр улыбается при виде какого-нибудь восхитительного травоядного животного, случайно забредшего в его логово, и пригласил ее в офис. И сразу же пожалел, что стены в офисе были стеклянными, хотя такими они были уже давно, с тех самых пор, как все работоспособные члены семей Розье и Деланж собрались вместе и по своему проекту отремонтировали бывшую мельницу.

Джоли смотрела на Габриэля очень сурово и официально. Он не знал, чем заслужил этот строгий взгляд, ведь он просто сел на свою кушетку и расслабился, а Джоли была от него на расстоянии вытянутой руки.

– Ты свободна? – решил он проверить. – Я не спросил о твоих рекламных мероприятиях. Просто дай мне знать, когда должна будешь уйти.

Ее взгляд скользнул в сторону.

– Тебя не пригласили участвовать в рекламе? – Он был поражен. Ведь имя Пьера Манона красуется на обложке кулинарной книги! – Тебе нужен рекламный агент получше. Хочешь, дам телефон моего?

Его оскорбляло, что Пьер получит от этого прибыль, но… merde. Хотя ее имя и было начертано на обложке мелким шрифтом, но она тоже заслуживает кое-чего.

– У папы был инсульт, помнишь? – напряженно сказала она. Габриэль почти сразу почувствовал, что ее напряженность совсем не такая, какую она обычно испытывает в его присутствии, а наполненная печалью. Хорошо лишний раз убедиться, что ей намного лучше с ним, чем с ее проклятым отцом. – Сейчас ему не до рекламы.

– Правда? – Габриэль старался подавить тошнотворное чувство жалости. Этот salaud украл у него столько, что сострадания не дождется. – Инсульт был таким тяжелым?

Она долго изучала стол.

– Он мог бы провести показ блюд, – тихо пробормотала она наконец. – Не так быстро, не так изящно, как сделал бы это до инсульта, но он бы справился. Однако он чувствует себя неловко и не хочет, чтобы люди видели его таким. Медсестры сказали мне, что в его депрессии нет ничего необычного.

Да, Пьер никогда не мог выдержать, если кто-то видел его слабость. Образно говоря, он поджал хвост, когда потерял третью звезду, и уполз, как побитая собака. Габриэль тогда испытал ликующее чувство победы. Думаю, ты должен был бы ценить меня, connard.

– Но ведь это твоя первая кулинарная книга, – вдруг пришло ему в голову, пока он всматривался в ее обворожительное лицо, на котором теперь читалась тревога. Это выражение так не шло ей. – Ты, должно быть, была очень рада, когда она вышла из печати.

Она рассеянно смотрела сквозь стеклянные стены на то, что происходило в кухнях.

– Инсульт случился всего за несколько недель до выхода книги. Поэтому у меня были немного другие эмоции в то время. – Она бросила на него быстрый взгляд. – Теперь я иногда думаю, не перенервничал ли он из-за того, что могло бы случиться, когда ты бы увидел Розу на обложке.

Черт. Габриэль почувствовал шок от облегчения, что очередность событий оказалась такой причудливой. Ведь если Пьер уже прямиком двигался к инсульту, то тот мог случиться сразу же после его уведомления об иске, и тогда… какой адский поступок был бы сейчас на его совести!

– Ты не можешь винить меня в этом, Джоли. К тому времени я не общался с ним уже десять лет. Кроме редких оскорбительных замечаний о его работе, которые я делал в моих интервью. Но он же всю жизнь провел в звездных кухнях, а там можно много чего услышать о себе. Ну и, как говорится, волков бояться – в лес не ходить.

Кажется, она смутилась.

– Нет, я не виню тебя. – Она опустила голову. – Скорее, виню себя, – едва слышно пробормотала она.

– Винишь себя? Тебе же было не больше четырнадцати!

– Это я уговорила его поместить Розу на обложку, – напомнила она. – Я так сильно хотела этого. Я всегда так любила ее.

Габриэль испытал укол болезненного удовольствия. Этот десерт так много значил для него. Прекрасный, известный. А сколько людей фотографировало его Розу! Что само по себе было доказательством того, что Пьер Манон был прав, когда поверил в своего chef pâtissier Габриэля Деланжа, несмотря на его юность. И доказательством того, что Габриэль заслуживал большего уважения, чем Пьер оказывал ему. Даже для подруги Габриэля это могло служить доказательством того, что внутри он был прекрасным человеком и что она должна была терпимее относиться к тому, что почти никогда не видит его. И еще…

Джоли поморщилась.

– Он никак не мог решиться. Я не могла понять, почему он не хочет поместить ее, и требовала это от него.

– Джоли, все причины, по которым ему было неудобно использовать Розу, возникли задолго до того, как ты могла иметь к этому какое-либо отношение. И виноват только он один. Он мог бы честно признаться тебе в своих ошибках уже тогда. Сказал бы: «Нет, я чувствую, что это неправильно. Я не могу заявить о ней как о своей работе». Если его совесть была неспокойна, он мог бы понять, что не должен делать этого. Если. Сам же я думаю, что он с абсолютно чистой совестью заявил о ней как о своей работе, потому что ему наплевать и на меня, и на мою чертову реакцию, а значит, его инсульт вообще никак не связан ни с кулинарной книгой, ни с Розой.

Она взглянула обиженно, но не решилась спорить.

«Да, я гораздо лучше знаю твоего отца, это уж точно. А все потому, что четыре года был его chef pâtissier и работал рядом с ним по шестнадцать часов в день, а не появлялся в его офисе время от времени».

Merde, ничего удивительного, что когда он приближается к Джоли, она устанавливает вокруг себя невидимую ограду, как для собаки с электронным ошейником. Она помнит о полном невнимании отца к своей семье, и это останавливает ее, как ярко светящаяся предупредительная надпись. С другой стороны, если бы Габриэлю удалось пройти через эту ограду, Джоли никогда не смогла бы сказать ему: я не знала, какой ужасной может быть жизнь!

Конечно же, она знает, какой ужасной может быть жизнь, и поэтому не будет упрекать его, а просто бросит как ни в чем не бывало.

Проклятие!

– Кажется, нам пора заняться твоей следующей кулинарной книгой, – сказал он.

Ее лицо тут же прояснилось.

– Пожалуйста… ты не мог бы… я понимаю, сейчас, вероятно, не самый подходящий момент, но не мог бы ты показать мне свою Розу?

У него в голове промелькнул образ эфемерного, застенчивого, хрупкого цветка, такого беззащитного и нежного. Он отдал его миру в попытке одержать победу – победу над всем. Он подарил себя миру, но этот подарок использовали и обесчестили, оставив его самого ни с чем.

– Нет. Я думал, что «Французский вкус» должен стать кулинарной книгой не для профессионалов, а для любителей.

– Мне просто хочется увидеть, как ты делаешь ее, – сказала она задумчиво.

– А по версии твоего отца ее сделал вовсе не я, – парировал он отрывисто. – Нет. Вернемся к твоему «Французскому вкусу». Сколько времени ты обычно тратишь на повара, о котором пишешь?

Джоли внимательно посмотрела на него, ощутив разочарование. Он почувствовал мучительную боль и жгучее желание, какого у него ни разу не было за все десять лет, дать ей эту прекрасную, нежную, полную надежд Розу, чтобы Джоли ни на секунду не почувствовала разочарования в нем.

Он удержал в себе это желание, будто прижал его своей большой, сильной рукой.

Джоли напустила на себя профессиональный вид.

– Это зависит от повара и от того, сколько времени он может мне уделить за один раз. Симон Кассе просто провел со мной целый день. Он сказал, что ему легче сосредоточиться на чем-то одном. А Филипп Лионнэ хочет, чтобы мы работали несколько дней после обеда. Он собирается показать мне свои рецепты миндального печенья. Доминик Ришар обещал показать рецепт millefeuille[70], и я могла бы включить в книгу его éclair au chocolat[71], но я еще не решила. Он, как и Филипп, хочет несколько двухчасовых консультаций, а не одну длинную. Люк Леруа может с трудом выделить час в день. У него изящные манеры, между прочим.

Изящные манеры. Габриэль нахмурился.

– Во Франции есть много уникальных шеф-поваров, которым шестьдесят лет и даже больше.

– Но эта книга посвящена новому поколению – шеф-поварам моложе сорока лет. Разве я тебе не говорила?

Нет, не говорила. Доминик Ришар, ради бога. Если ей нравится, когда за ней волочатся крупные агрессивные мужики, то Дом – это как раз то, что надо. А если ей нравятся принцы, то она могла бы ночи напролет мечтать о Люке Леруа. А не о Габриэле Деланже.

– Симон женился, ты знаешь? – сообщила она задумчиво.

– Симон?

Тот, одержимый, с одной извилиной, который после работы тренируется для участия в соревнованиях по классическому триатлону? Как он-то выкроил время?

– Да. И это замечательно. У него такая веселая и шустрая жена. Видел бы ты, как он смотрит на нее, – это что-то необыкновенное.

Симон Кассе. Да он же чокнутый зануда. Putain de merde, Габриэль не должен был навечно застрять в ресторанном бизнесе. Он должен был открыть какой-нибудь salon de chocolat[72]. Тогда бы у него был нормальный рабочий день, пусть даже он никогда бы не сделал никаких удивительных кулинарных шедевров, какие делают в трехзвездных ресторанах. Симон уже женат. А у Габриэля нет даже подруги.

Он точно знал, что Джоли не позволит ему считать ее своей подругой.

– И Филипп обручен. – Она сказала это так, будто гладила по голове собаку, успокаивая ее. А этой собаке хотелось выть. – Я говорю это на всякий случай, вдруг ты не слышал об этом.

Он слышал и не хотел, чтобы его тыкали в это носом. Он был старше их обоих.

– Конечно, никто из них не занят в ресторанном бизнесе, – сказала она, будто читая его мысли. Те его мысли, которыми он хотел оправдать свое одиночество. – Так что тебе решать, когда нам можно будет беседовать и работать. Я благодарна тебе, что ты готов внести свою лепту.

Наверное, неразумно с его стороны злиться на нее за профессиональное отношение? В конце концов, он держал ее руку, и он целовал ее в зарослях жасмина, и еще он обещал ворваться среди ночи в ее квартиру. Она вполне могла ожидать чего-то взамен.

Ладно. Она хочет профессиональных отношений. Так он ей покажет, что это такое. Он медленно улыбнулся.

– Ну что ж, давай начнем.

Глава 14

– Весь фокус в том, чтобы найти такое твое блюдо, которое хороший повар-любитель сможет повторить, – сказала Джоли, пытаясь сохранить профессиональный тон. Медленная улыбка Габриэля заставляла ее чувствовать себя… в опасности. – Это почти несовместимо с образом мыслей звездного повара, но именно это я и хочу сделать.

– Что скажешь об этом десерте с малиной? – Габриэль открыл большой каталог и щелкнул по фотографии.

Джоли посмотрела на картинку. Потом на Габриэля. Опять на картинку. Нижний слой десерта был из фруктовой пастилы в форме совершенно плоского прямоугольника, похожего на шапочку счастливого выпускника колледжа, если на нее смотреть сверху, только покрытую золотыми блестками. Джоли на секунду закрыла глаза и представила, будто жила-была фруктовая полоска, которая выросла и поступила в кулинарный колледж, окончила его с отличием и стала его президентом. Открыв глаза, Джоли вернулась к реальности и стала разглядывать второй слой с красно-белым мраморным рисунком. Третьим был шоколадный прямоугольник, на котором были завитки из шоколадного крема, тщательно свернутые в спираль в виде единорожьего рога. Был еще и красный свиток из расплавленного сахара с мраморным узором из сусального золота. Этот свиток напоминал сигару сказочного существа. И наконец, великолепная красная арка одной стороной взлетала вверх, будто устремлялась в стратосферу, а потом другой стороной возвращала взгляд того, кто смотрел на нее, вниз, к слоям, лежащим у ее подножия.

Джоли улыбнулась:

– Ты и вправду милый, ты знаешь это?

– Милый? – Он обиженно смотрел на фотографию.

– Я говорила, что эта кулинарная книга предназначена для любителей?

– Ты думаешь, что они не смогут это сделать?

Она засмеялась. Он был больше чем милым, он был восхитительным. Этот мужчина все время поражал ее.

– А если мы уберем арку?

Она покачала головой.

– И сусальное золото?

– И полурасплавленный сахар, который надо скатать голыми руками в совершенный цилиндр? – сухо предложила Джоли.

Габриэль вздохнул.

– Все намного сложнее, чем мне казалось.

Секунду назад ее кожу покалывало от ощущения исходящей от него сексуальной угрозы, а сейчас ей хотелось нежно обнять его. Он возбуждал в ней самые разные эмоции, и это ей в нем нравилось.

– Ты можешь его сделать, – сказала она ободряюще.

Он поднял голову.

– Конечно, могу. Кто мог подумать иначе?

Задумавшись о чем-то, Габриэль начал перелистывал фотографии своих десертов.

– Ты мог бы сделать Розу, – опять предложила Джоли.

Страница с Розой замерла на полуобороте.

– Для любителей?

– Ну, нет, но… ты мог бы показать ее мне, и я бы сделала заметки, и мы могли бы поместить ее в твою кулинарную книгу.

– Спасибо, Джоли, но я не хочу повторять обложку книги твоего отца. – Габриэль упрямо выпятил подбородок. – И не хочу прятать Розу внутри своей книги. Потому что считаю, что ты… то есть он, по сути, украл ее у меня.

Джоли повесила голову. Она не могла даже начать рассказывать Габриэлю, как любила его Розу с лепестками из белого шоколада с красными прожилками, раскрытыми вокруг таинственного, тающего сердца. Теперь же, когда она поближе узнала этого иногда свирепого, но неотразимого мужчину, который сделал Розу, то полюбила ее еще больше. Вся мягкость, вся красота и все то чудесное, что было в Габриэле, – все, чем он когда-либо делился со всем миром, – было здесь, в этой Розе.

– Ты мог бы сделать ее только один раз, – прошептала она. – Для меня, просто чтобы я попробовала ее.

Получить из его рук Розу, приготовленную только для нее, и попробовать ее на вкус было бы так изумительно, что она вряд ли смогла бы это выразить.

Подбородок Габриэля стал еще упрямее. Он не смотрел на Джоли.

– Я думал, что мы собирались работать над твоим «Французским вкусом».

Джоли потерла заднюю часть шеи. И кивнула:

– Это… Конечно. Давай поработаем.

Она чувствовала свою вину в том, что Габриэлю потребовалось много времени, чтобы расслабиться и опять начать пролистывать фотографии своих десертов. Джоли задерживала страницы, чтобы рассмотреть их с более близкого расстояния, и ахала. Улыбка медленно смягчала напряженные черты лица Габриэля, и внезапно возвратилась его обычная усмешка, будто он не мог больше сдерживать ее.

В конце концов, он выбрал самое простое, – для него, конечно, – réligieuse au caramel au beurre salé, то есть пирожное, украшенное карамелью с соленым маслом.

– Замечательная трактовка великой классики, – одобрительно заметила Джоли. – Получится прекрасно. Может быть, мы используем твой рецепт chou[73] и рецепт эклеров Доминика.

Габриэль перестал размешивать тесто и прищурился.

– А может быть, и нет. – Джоли засмеялась. – Может быть, я размещу оба ваших рецепта на своем веб-сайте и попрошу читателей попробовать приготовить их и проголосовать за тот, что окажется вкуснее.

– Нет больших отступлений от классических choux, – заметил Габриэль. – А если и есть, так это то, что по моему рецепту они получаются вкуснее. Теперь вбей в pâte[74] желтки и перемешай. Fort[75], Джоли. – Его рука скользнула по всей ее руке и сомкнулась вокруг пальцев, держащих деревянную ложку. – Вот так. – Едва напрягая мышцы, он стал управлять ее рукой, побуждая двигаться в том ритме, какой хотел задать.

В некотором удивлении Джоли уставилась на свою руку. Она уже привыкла, что у него очень сильные руки. Но, даже зная Габриэля и мощь его мускулов, она не ожидала, что ему будет так легко управлять ее рукой.

Ее окатило жаром.

Пока она впервые не остановилась в проеме его кухонной двери и не услышала, как он ревет, она никогда в жизни не испытывала искушения быть управляемой.

А теперь это было почти все, о чем она могла думать: о его силе и страсти, которые ворвались в ее жизнь. О прыжке через пропасть с его балкона на высоте третьего этажа. О том, как он овладеет ею.

– Не останавливайся, – пророкотал Габриэль ей в ухо, когда его рука, лежащая на ее руке, ослабла и ее движения замедлились. – Ты должна мешать интенсивно, пока не выйдет весь пар.

Она ощущала его горячее и твердое тело позади себя. Ее затылок покалывало из-за того, что она оказалась такой незащищенной, когда вынудила себя сконцентрироваться на смешивании. Пар от теста для choux поднимался ей в лицо, будто тяжелый теплый вздох, едва касающийся ее шеи.

Все волоски у нее на затылке приподнялись от удовольствия.

– Вот. – Габриэль стянул кастрюлю с горелки и на секунду повернулся, чтобы исправить ошибку младшего повара, которую тот допустил при подготовке блюда и которую не увидел ни один из су-шефов. Даже в самый разгар работы с Джоли Габриэль, казалось, улавливал все, что происходит в кухне. Будто у него было шестое чувство, и он замечал даже то, как сталкиваются друг с другом повара, занятые каждый своим делом. Габриэль привык, что ему уступают место. Уже более десяти лет он был хозяином в своих владениях и на все, что говорил, получал ответ: «Да, шеф».

Но, погоди-ка, брови ее сомкнулись, и она посмотрела на него. Он ведь тоже привык уступать место другим, ведь так? Вся его юность и взрослая жизнь прошли за работой в тесных кухнях, среди множества других людей и их действий. Он правил этим пространством. И должен был править так, чтобы десятки сталкивающихся друг с другом сказочных принцев и принцесс, старающихся выполнять требования деспотичного монстра, могли делать невозможное. Перепряди сахар в золото. Подсчитай крупинку за крупинкой зернышки соли. Переплыви через расплавленный шоколад на лодке, вылепленной из снега.

Забавно, что никто никогда не задавался вопросом – что же заставляло злого монстра добиваться столь невероятных успехов?

– А пока, – сказал Габриэль, – начинай настаивать молоко на ванили и приступай к карамели. – И прежде чем он закончил говорить, у него на огне уже стояли сотейники, один со стручком ванили, плавающим в молоке, а другой – с сахаром. – Следи за ними, пока будешь делать choux.

Джоли усмехнулась, заполняя тестом кондитерский мешок.

– Не думаю, что это хорошая идея – заставить непрофессионала делать что-то еще, пока он пытается приготовить карамель.

Габриэль озадаченно посмотрел вокруг.

– Ты же ничего больше не делаешь. Просто выжимаешь тесто на противни. Разве ты не можешь одновременно следить за сотейником?

Джоли рассмеялась.

– Ты должен притормозить. Никто другой не может двигаться с такой же скоростью, что и ты.

Он нахмурился.

– И что это должно означать? Ты говоришь о… черт побери, я не умею… притормозить!

– Смотри. – Джоли поймала его запястье. Он замер. – Просто смотри на меня. Я непрофессионал. Скажи мне, что делать, объясни все уловки и приемы, чтобы мои навыки стали лучше, но дай мне самой делать все. Каждый раз, когда ты увидишь, как я делаю что-то, и подумаешь «О, если бы она только знала, как это надо делать» или «Вот что она должна знать», то сразу говори мне, а я запишу и отберу для читателей самые удобные для них приемы.

При слове «читателей» он моргнул.

– Putain, Джоли, ты сразу должна была предупредить, что в этот раз говоришь не о сексе. А я-то слушаю и ломаю голову. Я могу вообразить очень много невозможного, но чтобы ты разрешила объяснять тебе, как улучшить твои сексуальные навыки, – такое мне даже и во сне не могло привидеться.

– Надеюсь, и ты не имел в виду секс, когда сказал, что не умеешь притормозить, – сухо сказала Джоли, не успев подумать.

Он усмехнулся – очень медленно. И его руки снова замелькали.

– Нет. Смотри, Джоли, карамель скоро расплавится, и ее надо обработать быстро. – Он наклонил сотейник над горелкой, поскольку сахар уже расплавился и начал становиться золотистым. – А молоко должно настаиваться медленно, и ты должна дать ему кипеть на медленном огне очень-очень долго. – Он протянул ладонь над сотейником, проверяя температуру. – И эти petits[76] choux, – его большая рука накрыла ее руку, лежащую на кулинарном мешке, и сжала, приятно и медленно, – должны попасть в устойчивый, четкий ритм, пока все не будут… готовы.

Она перевела взгляд с того места, где он полностью обхватил ее пальцы, вверх по сильным рукам, на его тело, находившееся так близко к ней, и, наконец, на лицо. Он наклонился к ней еще больше, и его улыбка стала плутовской.

– И я могу делать все это одновременно.

Он был невозможен. Он был таким аппетитным. Она отчаянно хотела укусить его самодовольный рот.

– Конечно, – сказал он томно, – я не хочу, чтобы ты чувствовала себя так, будто у тебя на уме только одно. Я все время повторяю, что не возражаю, но я думал о более полной картине, чем один только секс. О чем-то общем – он широко взмахнул руками, будто очерчивая пузырь, и затем сделал рукой несколько движений взад и вперед между ее грудью и своей.

– Тебя никто никогда не бил? – спросила Джоли. – В это так трудно поверить.

– Кажется, твой отец бросил в меня сковороду через всю кухню, когда мы в последний раз здорово поругались, но я поймал ее.

– И швырнул обратно?

– Меня же обрызгало горячим маслом, Джоли! Конечно, швырнул обратно. Он был вне себя.

Забавно, что ее самыми яркими воспоминаниями об отце, относящимися к тому же времени, были те, как в час ночи они с отцом, полулежа на кушетке, наслаждались картофельными чипсами. Они сонно обсуждали все подряд – школу, политику, еду, планы Джоли на будущее, а также то, что ей будет чертовски лучше, если она не выйдет замуж за шеф-повара. А потом один из них или оба они засыпали.

Сквозь стеклянные стены офиса она видела припадки ярости, случавшиеся с отцом в кухне. С ее места все казалось ярким и захватывающим, будто она смотрела из безопасного укрытия на вспышки молний и грозовые тучи. Но она никогда не испытывала их действие на себе. Потому что он видел своих дочерей так мало времени, что старался сохранять с ними свое терпение.

Терпение. Она посмотрела на Габриэля, который испытывал ее терпение. Это было восхитительно. Будто ей хотелось биться головой о его грудь и получать от этого удовольствие.

– Я всего лишь сказала, что тебе следует помнить о тех, кто действует медленнее тебя. – И опять он, нахмурившись, подозрительно взглянул ей в лицо. Джоли добавила: – Не торопись.

Он продолжал хмуриться.

– Я умею не торопиться, когда это необходимо, Джоли, но…

– Просто поверь мне.

Он уставился на нее, а затем фыркнул со смешком:

– Забавно. Спасибо. Нет.

– Я немного разбираюсь в том, что касается кухни, – натянуто сказала Джоли.

Он моргнул.

– Я все время теряю нить разговора. Ладно. Кулинарное искусство. Создание чего-то прекрасного. – Его рука молниеносным движением смахнула с горелки сотейник с карамелью. – Pardon. Я знаю, что должен действовать медленнее, поверить тебе и дать тебе делать все самой, но сожженная карамель пахнет и вправду жутковато.

– И именно поэтому мы должны быть уверены, что непрофессионал не попытается делать карамель, одновременно думая о других вещах, – твердо сказала Джоли.

– Ну, тогда для тебя это будет тяжелым делом, потому что ты всегда думаешь по крайней мере еще об одной вещи.

Глава 15

Но с crème pâtissière[77] дела пошли лучше, сказал себе Габриэль. Было меньше споров. Ну вообще-то ему нравилось спорить, а если бы и Джоли не нравилось, то она, конечно, уже давно перестала бы. Но он стремился к чему-то еще более обольстительному, чем хороший спор.

К более роскошному.

Более соблазнительному.

К тому, что он ощущал, когда они смешивали ванильное молоко с золотистой карамельной массой, и его рука направляла ее руку. У нее на лице было счастье, когда он учил ее, как избегать комочков или когда она снимала пробу с густого золотистого крема. О, так вот почему он выбрал этот рецепт. Он напоминал ее. Что же делает с ним réligieuse с фисташковой карамелью?

– И наполни каждое пирожное точно как надо, – сказал он, становясь серьезным. Но в подергивающихся уголках его губ оставалась улыбка, когда он наконечником кондитерского мешка проделывал отверстие в основании трубочки из теста и выдавливал в нее крем.

Джоли подозрительно изучала его лицо.

– Ты уверен, что это я всегда начинаю думать о сексе?

– Я знал это! – воскликнул он самоуверенно. – Я знал, что твои мысли опять пойдут по этой дорожке! Non, mais…[78] Джоли, сконцентрируйся.

Она начала разглядывать противни с choux, готовыми к заполнению кремом.

– У тебя, должно быть, много терпения, – сказала она задумчиво. – Тебе предстоит заполнить этим сто трубочек.

Она уморит его. Он задохнулся, стараясь не смеяться, но все же рассмеялся так, что случайно облил всего себя чертовым кремом.

И теперь уже Джоли чуть не лопнула со смеху. Ей даже пришлось опуститься на пол, а ему пришлось вытянуть руку перед ней, чтобы не дать одному из его су-шефов столкнуться с таким неожиданным препятствием.

О боже, она великолепна! И делает его таким счастливым.

Габриэль поставил Джоли на ноги и почувствовал, как от возбуждения у него закружилась голова. Теперь все, что он мог сделать, – это не делать ничего. Он провел руками по ее рукам, обхватил ее щеки и низко пригнул голову.

– Теперь тебе придется слизать это с меня, – проворчал он, все еще смеясь.

Ее тоже душил смех, а глаза распахнулись и невольно метнулись вниз по его телу, а потом вверх.

Merde, он только что опять стал проклятым чудовищем. О чем, черт возьми, он думал? Ему хотелось объяснить ей, что он не имел в виду то, о чем она подумала. Конечно, если ей случайно понравилась эта мысль, то он действительно имел это в виду, и тогда… ладно, пришло время опять свалить на нее вину за все его грязные мысли.

– Крем, Джоли. Попытайся сосредоточиться.

– Я знаю, что мы говорим о креме, – безучастно сказала Джоли, и ее зрачки расширились так, что остался лишь узкий зеленый ободок. Она пальцем подцепила немного крема с его куртки и, попробовав на вкус, отправила в рот.

Putain, как соблазнительно. Он не мог понять, на самом ли деле она думала только о креме для пирожных. Существует довольно большая вероятность, что его мысли могут пуститься в особом сексуальном направлении гораздо быстрее, чем ее.

Перед его мысленным взором встали две картины. На одной Джоли слизывала теплый золотистый крем с его обнаженного тела. А на второй – ну, там было другое.

И теперь в безбожных мучениях он будет разрываться между этими картинами всю оставшуюся часть проклятого дня.

Джоли встряхнулась и несколько раз моргнула, а потом повернулась, чтобы сосредоточиться на choux.

– Лучше уж я закончу заполнять их.

Он не был уверен, что ей следует продолжать практиковаться в сжимании чего-то поблизости от него. Во всяком случае, не теперь, когда при каждом движении ее рука, казалось, сжимает какую-то часть его тела – сердце, заднюю часть шеи, чл… мужское достоинство. Но как же чертовски приятно было бы ощущать, как маленькая рука разминает его напряженную поясницу, которая все еще побаливает после чрезмерной утренней тренировки.

С другой стороны, он должен учить ее готовить десерты. Это было указано в контракте, который он должен выполнять. Габриэль вздохнул, положил локти на стойку, чтобы никому не мешать, и кивнул.

– Продолжай. – Но не смог подавить медленную усмешку и подмигнул. – Я научу тебя всем приемам, какие только знаю.

К тому времени, когда Джоли закончила наполнять пирожные кремом и покрывать их глазурью, от напряжения закусывая то губу, то кончик языка, Габриэль уже ощущал себя расплавленной горячей массой воображаемого удовольствия, и все, что он мог делать, это прятать лицо в ладонях и стонать.

Но потому, что он мог делать всякие невозможные вещи и иногда, правда очень редко, даже сдерживать себя, то протянул руки, чтобы помочь Джоли развязать фартук.

Она убрала с покрасневшего лица выбившиеся пряди волос и тяжело вздохнула.

– Ох, не понимаю, как ты целыми днями делаешь все это и даже не устаешь.

На ее лице было написано такое восхищение, что ему с большим трудом удалось прикусить язык и не произнести отнюдь не королевское замечание об отсутствии усталости. Он же не виноват, что может делать это целыми днями. Она продолжала дарить ему эти открытия.

А потом он не мог не думать о них.

Она делала его таким же одержимым сексом, как и она сама.

Она провела рукой сзади по своей шее, поднимая конский хвостик, потом начала сгибать и поворачивать плечи и шею, затем взглянула на часы. Десять тридцать. Габриэль помог ей снять куртку повара просто потому, что действительно наслаждался, раздевая ее, и поднял ее блокнот, который был заполнен каракулями и заметками. В правом верхнем углу Габриэль увидел свою Розу. Джоли окружила ее сердечком, снова и снова обрисовывая ручкой один и тот же контур, пока не продавила бумагу. Увидев сердечко, он чуть помедлил, затем захлопнул блокнот и вручил его ей.

Мгновенно сбросив собственную куртку, он вышел вместе в Джоли в переулок, преследуемый самыми грязными мыслями.

Например, о том, как взять ее в свои объятия и целовать так долго, чтобы потом хватило сил выдержать интенсивность работы в обеденное время.

Или о том, как во время поцелуя прижиматься бедрами к ее бедрам, потому что от возбуждения ему безумно хотелось прикоснуться к ней. И затем…

– Спасибо, – радостно сказала она, прежде чем он успел дотронуться до нее. – Это было чудесно.

Ууу. Видишь? Как раз в то самое время, когда его мысли счастливо сосредоточились только на сексе, она что-то произнесла и закружила вихрем все его чувства. Как после этого мужчина может думать о работе?

– Позволь мне убраться с твоего пути и не мешать тебе во время обеда. Тем более что мне все равно надо встретиться с Даниэлем Лорье.

Его руки замерли на полпути. Ему даже показалось, что она вывернула ему на голову одну из тех наполненных льдом ванн, что стояли в его кухне.

– Тебе надо что?

– Встретиться с Даниэлем Лорье. Знаешь его? Он работает в Le Relais d’Or.

Она смотрела удивленно, будто не могла себе представить, что кто-то не слышал о Даниэле Лорье.

– Конечно, знаю, – с раздражением ответил Габриэль. – Лея Лорье – в некотором смысле моя кузина. Его жена. – Он выделил слово «жена». Мужчина не может быть чересчур осторожным. Женщины всегда считали Даниэля весьма соблазнительным. Когда он бывал на телевидении, то ведущие едва не облизывали его вместо его тарелок. Однако он держался с нежной и забавной твердостью, будто повторял: «Я женат». У Габриэля же всегда появлялась надежда, что симпатичная телеведущая могла бы влюбиться в него самого достаточно сильно, чтобы выдержать больше месяца, но каждый раз его глупое сердце было растоптано. Чертовски самодовольный счастливо женатый Даниэль. – Я помог ему сохранить кондитерскую кухню, когда на его плечах внезапно оказался целый ресторан после смерти отца Леи.

Это было как раз тогда, когда уволенный отцом Джоли Габриэль работал и копил деньги, чтобы открыть собственный ресторан. Но он не мог просто смотреть, как его четвероюродный брат по браку тонет в той засасывающей пучине, какой было руководство легендарным трехзвездным рестораном. Даниэлю было всего девятнадцать лет, и он еще даже не поднялся до су-шефа, когда умер отец его подруги, известный шеф-повар. Габриэль на секунду притих, погрузившись в воспоминания, почти прощая Даниэлю, что тот женат уже одиннадцать чертовых лет на женщине, которая считает, что солнце всходит и заходит на нем. И ведь это при том, что у Леи не было ни единого шанса увидеть, как на Даниэле заходит солнце, так как на закате он всегда находился в кухне.

– Боже, он был на удивление худым мальчишкой. Но таким напористым.

Точно таким же, как Габриэль. Но Даниэль превратился в настоящего чертова принца, элегантного, никогда не теряющего самообладания. Габриэль не мог даже представить себя таким. Даниэль всегда чувствовал себя довольно хорошо после того, как заканчивались съемки, – смеялся и своей энергией вовлекал хозяев шоу в свое веселье. Даниэль чувствовал, будто входит в дома зрителей, и они принимают его энергию. А однажды, когда Габриэль смотрел клип Даниэля со всей его изящной, сдержанной страстью, то хотел вжаться в кресло из-за того, каким огромным был он сам. Как не соответствовал всем принятым нормам и стандартам, был слишком неправдоподобным. Но если бы ему дали свободу в посудной лавке, он никогда не сломал бы ни единой вещи, даже не порвал паутинку, спряденную между тарелками, а люди всегда думали, что он непременно сделает это.

– Ох! – Джоли взволнованно хлопнула в ладоши. – Я могла бы взять у тебя интервью о нем, записала твои воспоминания о вашем первом годе работы. Было бы потрясающе! Так невероятно, что ему удалось удержать ресторан!

Габриэль помрачнел.

– Ты должна работать со мной.

Думать обо мне. Целиком сосредоточиться на мне.

– Мне нужна какая-нибудь история, чтобы оправдаться перед отцом, – объяснила Джоли.

– История, значит? – Габриэль скрестил руки на груди и нелепо смутился, потому что это движение заставило вздуться его мышцы. Вот Даниэль, тот всегда засовывал руки в карманы, и никто никогда не мог понять, сердится он или нет.

– В любом случае для этой кулинарной книги мне нужны и другие шеф-повара с юга Франции. И еще вкусная еда, пока я работаю над книгой. Я слишком много внимания уделила десертам. Даниэль Лорье как раз тот, кто мне нужен!

Габриэль до боли сжал зубы. Даниэль всегда был чертовски безупречен. В девятнадцать лет управлял трехзвездным рестораном и в то же время смог удержать Лею Лорье, женщину, которая отдала ему всю свою жизнь и думала, что он заслуживает этого.

– Я должен быть центром твоего внимания. Твоей сбывшейся мечтой.

– Да ладно тебе, Габриэль. Ты будешь занят работой уже через пять минут. А так как Даниэль Лорье делает своего су-шефа главным поваром, то становится свободнее и может спокойно сесть и поговорить со мной. Я попрошу его рассказать о том, как он решил не каждый день сам управлять рестораном. Ты можешь себе такое представить? Чтобы шеф-повар решил уступить власть? Я уже продала одну большую статью на эту тему и чувствую, что могла бы добиться большего.

– Сколько проектов у тебя в работе одновременно с моим контрактом? Другая кулинарная книга, статьи о Даниэле…

– Вот так я и зарабатываю на жизнь, Габриэль. Несколько проектов сразу. Я люблю писать о кулинарии, но кулинарные книги требуют много времени, и деньги за них поступают крайне медленно.

Могла бы жить за мой счет, подумал он угрюмо. Денег у него более чем достаточно. Но если он предложит ей такое, она, вероятно, в ярости накинется на него.

С другой стороны – лицо его прояснилось – он никогда не пытался встречаться с теми девушками, которые финансово зависели бы от него. Хотя, возможно, деньги убедили бы кое-кого смотреть сквозь пальцы на его неудачные рабочие часы.

– Я всегда пишу статьи для дополнительного дохода. То, что выясняется во время моих исследований для книг, превращается в отличные небольшие произведения. Иногда это может быть что-то совсем короткое. Например, заметка о том, какие блюда готовит Габриэль Деланж, когда ему надо быстро пообедать дома.

– Картофельные чипсы, – сказал он с раздосадованным смехом. – Но не волнуйся, я могу придумать хороший быстрый салат, о котором ты и напишешь.

– Или что сделал бы Габриэль Деланж, если бы жизнь подарила ему лимон, – продолжала она, и ее глаза уже горели от избытка идей.

– Мой tarte citron[79], но я мог бы придумать совсем новый десерт, если захочешь. Или пять совершенно новых десертов. Какой длины статью ты хочешь написать? А десерты должны быть простыми? Или лучше придумать такое, чего никто другой не сможет сделать?

Она на секунду встретилась с ним взглядом, и улыбка озарила ее лицо.

– Ты такой милый!

Это он-то милый? Он просто пытается отвлечь ее внимание от Даниэля Лорье и привлечь к себе.

Она подняла руку и погладила его по щеке, удивив и себя, и его. Но не отдернула руку. Он замер от ее прикосновения и глубоко вздохнул, глубже впитывая ощущение ее руки.

– Спасибо, – пробормотала она.

– За что?

Неужели за то, что он шантажом заставил ее работать с ним, угрожая навредить здоровью отца?

Она, казалось, подбирала слова, но ее ладонь все еще лежала у него на щеке.

Опять забыл побриться…

– За то, что ты… вот такой, – сказала она наконец, будто это все объясняло.

Безусловно, это многое объясняло. За то, что он… вот такой. Габриэль уставился на нее, не в силах шевельнуться. Она внезапно вспыхнула, уронила руку и выскочила из переулка.

Чтобы встретиться с Даниэлем Лорье.

С мужчиной, который уже доказал, что может заставить женщину влюбиться в него на всю жизнь.

Глава 16

– Габриэль Деланж упомянул, что помогал вам в первый год после смерти Анри Розье, – сказала Джоли. Она едва поспевала за сдерживаемым, элегантным, пожирающим пространство шагом Даниэля, пока они шли по залам двухсотлетнего каменного здания, превращенного шеф-поваром Анри Розье, отцом жены Даниэля, в знаменитый Le Relais d’Or. Раньше в этом здании извлекали масло из роз, фиалок и жасмина, которыми славилась эта местность, и Джоли могла бы поклясться, что все еще чувствует их ароматы вблизи каменных стен. Хотя, возможно, это кухонные запахи. Шеф-повара Анри Розье, у которого хватило смелости выйти из семейного парфюмерного бизнеса, считали родоначальником тенденции использовать в блюдах едва уловимые цветочные ароматы.

– Верно. – Мелькнула сдержанная улыбка, та самая, которую так хорошо ловили телекамеры. Губы Даниэля поднимались всего на пару миллиметров, но его собеседник чувствовал, будто соприкоснулся с чем-то величественным. – Это было… интересное время. Я совсем не был готов управлять трехзвездным рестораном. Но едва ли я мог уйти и оставить его на плечах Леи. Ей самой было только восемнадцать, и ей надо было заботиться о двух младших братьях. А шеф-кондитер, который работал у ее отца, без зазрения совести нас бросил. Так что нам очень повезло, что ваш отец уволил Габриэля. Если бы Габриэль не помог нам из родственных чувств, мы… – Даниэль запнулся и покачал головой, не в силах произнести слова «потерпели бы неудачу». Может быть, он не верил, что способен потерпеть неудачу, просто мысль о ней все же приходила ему в голову.

– Возможно, и ему повезло, что вы нуждались в нем. – Интересно, если бы ее отец бросился спасать кого-то вместо того, чтобы снова и снова переживать поражение после потери звезды, пошло бы это ему во благо? – Вероятно, вы дали ему возможность сделать что-то нужное, а не сдаться без боя.

Улыбка Даниэля стала ярче. Нет, не больше или шире, но великолепнее. Было понятно, что за этой улыбкой скрываются сильные переживания.

– Чтобы Габ сдался? Думаю, вы не очень-то хорошо его знаете.

– Значит, он вам понравился? – предположила Джоли. Ей было трудно догадаться, о чем думает Даниэль. И не только он. Трудно было читать мысли всех шеф-поваров, работу которых она изучала. Теперь, когда она об этом подумала, то поняла, что каждый из них старался не раскрывать свою личность. Но Даниэль определенно был самым твердым. Настолько сдержанным, что нельзя было понять, как его тело не раскалывается от эмоций, упакованных так плотно. Вероятно, поэтому он мог в таком огромном количестве и так молниеносно создавать свои фантастические блюда. – Вам нравилось работать с ним? – уточнила она.

Даниэль взглянул на Джоли сверху вниз, и она почувствовала теплоту в его серых глазах.

– Я никогда не встречал такого, как Габ. Он казался сумасшедшим. – И Даниэль, никогда не допускавший вычурных жестов и обычно державший руки в карманах, если не был занят работой, широко развел руками, будто не было другого способа выразить сущность Габриэля.

Джоли улыбнулась.

И в ответ на ее энтузиазм лицо Даниэля приобрело еще более теплое выражение.

– Даже по сравнению с Анри, который был настоящей силой природы, Габ был огромен. Ему было только двадцать три, и на его теле не было ни одного лишнего грамма, так тяжело он работал. Но и тогда уже можно было почувствовать его энергию. Теперь она стала еще больше. И даже когда вы стоите в двух метрах от закрытой двери, то все равно понимаете, что Габриэль Деланж находится за этой дверью. Вы просто чувствуете его. – Даниэль засмеялся. Звук был низкий, ровный, совсем не такой, как полный энергии счастливый смех Габриэля. – А иногда слышите.

Джоли тоже засмеялась, вспомнив, как рык Габриэля заставлял ее кожу трепетать, и ей захотелось плюнуть на это интервью и со всех ног помчаться назад, чтобы снова это почувствовать.

Даниэль вышел на оживленную террасу своего ресторана. Его руки опять оказались в карманах. Казалось, он рассеянно смотрит вокруг. Но Джоли знала шеф-поваров. Ей было понятно, что внимательные серые глаза видят каждый квадратный сантиметр, и горе тому, кто поставит что-нибудь в миллиметре от нужного места.

В дальнем конце не был занят один-единственный маленький столик, и было ясно, что он зарезервирован для них.

– И он такой безнадежный романтик. – Даниэль покачал головой, медленно улыбаясь. Джоли всмотрелась в него, удивляясь глубине его симпатии. Шеф-поварам не было свойственно с такой теплотой относиться друг к другу. Некоторым из них всегда хотелось удостовериться, что все знают, какой повар действительно лучший.

– Вы и вправду так думаете? – спросила она, и выражение ее лица смягчилось помимо ее воли.

Серо-стальные глаза Даниэля быстро взглянули на нее.

– Вы не обращали внимания на ту Розу, которую поместили на обложку книги своего отца?

Ой, у стали может быть очень острый край. Но, по крайней мере…

– Вы знаете, что Розу сделал Габриэль? – спросила Джоли.

– Каждый шеф-повар знает это. Вы просто дурачите читателей. И еще тех chefs cuisiniers, которые настолько поглощены собой, что искренне верят, будто они авторы всего, что выходит из их кухонь.

– Значит, если Габриэль поместит Розу в собственную кулинарную книгу, никто не подумает, что он ее скопировал?

– Едва ли, – подтвердил Даниэль. – Все уважали бы его за то, что он заявил права на собственный десерт. – Даниэль взглянул на часы в скромном, но элегантном титановом корпусе, которые отлично подходили к его сильному запястью, и поглядел вокруг. Позади них на лестнице почувствовалось движение. Джоли автоматически отошла, чтобы освободить дорогу официантам, но вместо них подошла женщина со светлым, как солома, конским хвостиком. Она коснулась рукой спины Даниэля.

Он повернулся и взглянул на нее. Его улыбка изменилась – уменьшилась, но эмоций в ней стало еще больше. Появилось нечто сильное, но обузданное, и Джоли была потрясена этим. Ничего себе, это же… Быть такой любимой – на что это может быть похоже?

Она взглянула на женщину, когда Даниэль представил ее как свою жену. Лея Лорье обладала исключительной красотой, которой не соответствовали ни небрежно завязанный конский хвостик, ни отсутствие косметики, ни высокие скулы, ни костлявые запястья и длинные испачканные краской пальцы. Она была похожа на супермодель, чье угловатое тело казалось неуклюжим во время передышки и становилось ошеломляюще красивым, когда начинались съемки. Только Лее не была нужна фотокамера. Как только она встретилась глазами с Даниэлем, лицо ее осветилось, и эта щедрая лучистость придала сияние ее красоте, которое было бы невозможно подделать никакими уловками фотографа или осветителя.

И в Даниэле все смягчилось и, казалось, расслабилось. Он подвел их к накрытому столику и, помогая сесть, отодвинул стул сначала для Джоли, а затем для жены.

Джоли заметила, что Лея тоже следит за всем, что происходит в ресторане. Даниэль сочувствующе улыбнулся, встретившись взглядом с женой после того, как она закончила проверять, нравятся ли посетителям за соседним столиком блюда, которые официант только что поставил перед ними.

– Нам необязательно есть тут, – обратился к жене Даниэль. – Возможно, было бы лучше пойти в соседний ресторан. У тебя вроде бы есть пара кузенов в Sainte-Mére, у которых не так уж плохо.

Лея иронично улыбнулась мужу, показывая всем видом, что вернулась к своим собеседникам.

– Итак, мадемуазель Манон берет у меня интервью о моем решении назначить главного повара, – начал Даниэль, поднимая брови, будто приглашая жену высказать свое мнение.

– Что ты уже успел ей рассказать? – спросила Лея вместо этого.

У него опять появилась сдержанная, но в то же время неимоверная улыбка, – та, в которой было так много теплоты.

– До сих пор мы говорили о Габриэле Деланже.

Она засмеялась с явным удовольствием.

– Габ замечательный. Думаю, вам никогда бы не удалось поделить ресторан между собой. Ему хотелось контролировать все, но ресторан был твоим, и ты должен был им управлять. И Даниэлю действительно удалось переломить ситуацию в первый же год. – Она очень тепло взглянула Джоли в глаза. – Что вы думаете о Габриэле?

Джоли опустила глаза, покраснела и сама удивилась этому. Надо же, предательские щеки.

Лея же выпрямилась с радостным видом. Потом поймала быстрый взгляд мужа, опять взглянула на Джоли и больше ничего не сказала.

– Вернемся к решению о назначении главного повара, – твердо сказала Джоли. – Как вам удалось достичь той точки, когда вы немного отстранились, оставив ежедневный контроль в руках другого повара?

Подошел официант. Джоли сделала паузу, чтобы хоть немного насладиться роскошной возможностью выбора блюд, и когда наконец выбрала и подняла взгляд, то увидела, что рука Леи лежит на руке Даниэля, а он наблюдает за Джоли с легкой удовлетворенной улыбкой. Она была довольна, что позволила проявиться своему восхищению, когда изучала меню.

Она дождалась, когда отойдет официант, и повторила вопрос о выборе главного повара. Когда берешь интервью, надо проявлять настойчивость.

– Мне не надо было больше ничего никому доказывать, – медленно сказал Даниэль. – Все уже давно доказано на кухне.

Он взял Лею за руку, не глядя на нее. Его сильный большой палец погладил жилки ее руки, на ощупь нашел пятно засохшей краски и мягко потер его.

Джоли позволила паузе затянуться, чтобы дать Даниэлю возможность рассказать что-нибудь еще.

– Я хотел получить шанс чаще бывать со своей женой, – все еще тихо и осторожно сказал Даниэль. – И с самим собой. Я подумал, что, возможно, не должен выкладывать на тарелки всего себя по крупицам, чтобы кто-то их съел. Возможно, будет достаточно, если они время от времени будут лишь понемногу откусывать. Когда достигаешь этой точки, наступает пора передать другому повару часть своей работы.

– Тому, кто хочет дать съесть себя живьем? – тревожно пробормотала Джоли. В ее голове пронеслись образы отца и Габриэля. Энтузиазм Габриэля. Мрачная депрессия отца, как будто его проглотили целиком, а потом выплюнули.

– Да, – уверенно сказал Даниэль. Лея сплела свои пальцы с его пальцами и сжала его руку.

– А что чувствовали вы? – спросила ее Джоли.

Лея долго молчала, и ее сияние становилось слабее, но не из-за чего-то плохого, а так, будто лучи солнца мягко рассеивались в облаке.

– Большое счастье, – наконец мягко сказала она. И затем, через секунду, которой Джоли опять позволила тянуться: – Знаете, так хорошо, когда у тебя есть время, чтобы быть чем-то еще. Вы же понимаете? Ведь вашим отцом был Пьер Манон.

Джоли попыталась скрыть глубокую печаль, которая охватывала ее всякий раз, когда кто-нибудь упоминал ее отца в прошедшем времени. Будто либо его вообще не было в живых, либо в лучшем случае он больше не имел права называть себя собственным именем. Неудивительно, что и у отца было похожее ощущение – будто все у него уже в прошлом.

Впрочем… Разве он сам хотя бы отчасти не был виноват в том, что у людей возникло такое отношение к нему? Он сам считал потерю звезды собственной смертью. А ведь мог бы вернуться к борьбе и показать всем, что еще жив.

Джоли подняла руку и потерла шею.

– Вам ли не знать, как должность главного повара вытесняет из жизни все остальное, – сказала Лея.

– И всех остальных. – Джоли была вынуждена согласиться. Надо же, куда свернул разговор, а ведь предполагалось, что это интервью будет не о ней. – Жену, детей, друзей, себя самого.

Лея вышла замуж в восемнадцать, в момент ужасного кризиса – внезапная смерть ее легендарного отца, два младших брата, которых нужно воспитывать, и всемирно известный трехзвездный ресторан. Все это легло на ее плечи. Поэтому Джоли не могла винить ее за то, что она попала в водоворот, когда вышла замуж за того, кого прекрасно понимала, – за шеф-повара, который в этот водоворот уже был затянут.

Сколько времени отречение от собственной жизни казалось Лее естественным? Смотрела ли она хоть иногда на людей, живущих нормальной жизнью – такой, какая могла бы быть и у нее? Задумавшись об этом, Джоли поняла, чему мать так хорошо научила ее: женщина должна быть сумасшедшей, чтобы выйти замуж за суперзвездного повара.

– Значит, теперь тебе не нужен обед? – Габриэль хмуро смотрел на Джоли со своего балкона, будто готов был перепрыгнуть разделявшее их расстояние и придушить ее. Он почему-то полагал, что ее будет непреодолимо тянуть в его кухню, когда она, проголодавшись, вернется к двум часам, к концу обеденного времени, чтобы съесть все те вкусности, которыми он решил побаловать ее. – В «Макдоналдсе» наелась?

– Я пообедала с Даниэлем Лорье, – ответила Джоли, и ее слова взбесили Габриэля.

– О, значит, пообедала.

Что за чертово самообожание у этого человечишки! И это после того, как Габриэль спас проклятую кухню Даниэля! Возможно, Лазурный Берег не так велик, чтобы вместить их обоих.

– У его жены такая широкая душа, – сказала Джоли. – Похоже, она так же готова отдать всю себя другим, как и он. Интересно, как ей это удается?

– Это ты видишь Лею такой, – сказал он, пытаясь разомкнуть челюсти, чтобы Джоли не показалось, будто он цедит слова сквозь зубы.

Еще с тех пор, когда Даниэлю было всего девятнадцать, у него была женщина, которая изливала на него щедрую теплоту своей души. И Даниэль был моложе его, черт подери. Даниэль и Лея встречались год до того, как поженились.

Ну почему женился именно он?

Даниэль работал больше времени, чем Габриэль. Даниэль участвовал во всех телевизионных шоу, в которых были соревнования шеф-поваров, а Габриэль считал, что от них одни неприятности. Что у Даниэля было такого, чего не было у Габриэля и что привлекло к нему такую верную и преданную женщину, как Лея? Джоли тоже разглядела это в Даниэле?

Почему он? Почему не я? Почему?

Ему захотелось посильнее пнуть что-нибудь, чтобы не признаться, как ему больно.

– И она великолепна, – отметила Джоли, и в ее глазах появилась искра юмора.

Габриэль скрестил руки на груди.

– Прекрасно. Ты знаешь, насколько мне это безразлично?

Джоли, быстро моргая, секунду смотрела на него. Утром она поставила горшок с таитянскими гардениями на свой балкон, и аромат, плывущий с ее стороны, был таким пьянящим и сладким, что соперничал даже с самим жасмином.

– Поэтому я сомневаюсь, что он флиртует с другими женщинами, – объяснила она с самой малой долей радостного изумления.

Он раскинул руки.

– Черт побери, ты когда-нибудь смотрелась в зеркало, Джоли?

Merde, неужели он только что признал, насколько ревнив? Ревнует женщину, которая считает его ревность смешной, потому что ей не составит труда бросить его? Неужели он никогда не сможет научиться обуздывать себя?

Она снова моргнула. И зарделась от удовольствия. Она, казалось, не имела ни малейшего представления, что говорить дальше. Нагнув голову, Джоли провела пальцами по одной из своих гардений, тайком поглядывая на Габриэля через дурацкую пропасть в три этажа.

Он подергал балконные перила, проверяя их прочность и желая убедиться, что они не обрушатся, когда он оттолкнется от них. Поскольку ее взгляды… Черт возьми, у мужчины не должно быть трехэтажной пропасти между ним и такими взглядами!

– Эй! – Она выпрямилась и разогнула пальцы. – Даже не думай об этом.

Он подарил ей сладкую улыбку.

– О, только об этом я и думаю. – Его улыбка стала хитрее, когда он наклонился над пропастью. – А вот о чем ты думаешь, Джоли? Не поделишься со мной?

– Если ты хоть раз попытаешься прыгнуть, я убью тебя! Вдруг ты умрешь! Или сломаешь спину и останешься на всю жизнь парализованным! Не смей!

– Ты хочешь убить меня, чтобы я не умер?

Она оторвала цветок гардении, раздавила его в руке и швырнула лепестками в Габриэля. Он попытался поймать их, но они проплыли слишком далеко от него и медленно опустились на мостовую.

– Ааа, – сказал он. – Теперь ты бросаешь цветы мне на балкон. Разве это не мило? Может, и на гитаре сыграешь?

Пальцы Джоли зловеще вцепились в край большого горшка с гарденией. Габриэль был совершенно уверен, что сможет поймать его, но сможет ли Джоли бросить его достаточно далеко – вот в чем вопрос. Габриэль не хотел, чтобы пострадал случайный прохожий.

– Пойдем погуляем, пока ты не решилась на что-то отчаянное, – сказал он. – Ты же и сама знаешь, что я нравлюсь тебе больше, когда нахожусь в пределах досягаемости.

Габриэль предпочел бы, чтобы она сидела у него на коленях, терлась своими бедрами об его бедра и сводила его с ума, пока он целует ее. Но все равно было так хорошо сидеть рядом с ней на каменной стене возле площадки для игры в шары. Просто сидеть в тени сосен и ничего не делать, лишь смотреть, как внизу, под горой, люди спускаются к морю, и слышать за спиной тихое постукивание шаров и гул стариковских голосов. Помнит ли она, как успешно и безжалостно манипулировала им во время их первого поцелуя, всего лишь в нескольких метрах отсюда?

– Сам-то ты пообедал? – внезапно спросила она.

– Рафаэль изобретал что-то новое с confit[80] барашка. Я и попробовал.

Неужели это забота о нем? Его губы изогнулись в улыбке, и он посмотрел вниз, потирая большим пальцем джинсы.

Она так чертовски симпатична. И неужели готова считать это свиданием?

– Я думаю, что Даниэль и Лея пытаются понемногу сбавить обороты, – сказала она, озадачив его.

Где, черт возьми, витают ее мысли? Где-то далеко, за обедом у Даниэля?

– Ты имеешь в виду их брак? – в ужасе спросил он. Они всегда казались такими счастливыми. Это заставило его сожалеть и ревновать, но так как в сердце он был безнадежным оптимистом, у него все же теплилась надежда.

– Нет! Речь о том, сколько своих сил они вкладывают в ресторан. Думаю, они пытаются построить более уравновешенную жизнь. Чтобы не забывать себя. Чтобы завести настоящих друзей и проводить с ними время.

Габриэль бесстрастно обдумывал ее слова. Ммм. На самом деле? Но значит, у Даниэля не будет той проблемы, которая есть у него. Всякий раз, когда Габриэль пытался сделать выходным днем пятницу или субботу, то обнаруживал, что не было абсолютно никого, с кем он мог бы провести время, и дурацкий вечер тянулся так тускло и холодно, что он возвращался к работе, где мог вложить душу во что-то. У Даниэля есть возможность вложить душу в свою жену. А скоро, наверное, и в детей. Размышляя об этом, Габриэль ссутулился сильнее.

– Почему бы нам не пригласить их на обед? – предложила Джоли. – Мне они очень понравились. И мне интересно, как они с Леей собираются найти такой баланс.

Почему бы нам не пригласить их на обед… Будто мы – пара. Он почувствовал мгновенный прилив энергии и попытался задавить его так сильно, как только мог, но это оказалось не так-то просто.

– Несомненно, – выдавил он достаточно нейтральным тоном. – В понедельник или вторник было бы лучше всего. Я позвоню Даниэлю. – И тут же все испортил, потому что ухмыльнулся: – Нам?

Джоли заморгала, минуту обдумывая возможные последствия того, что только что сказала, и смутилась.

Но он же просто пошутил.

Ее взгляд скользнул в сторону, потом вернулся, и в нем было любопытство. Она знала, что он был не из тех, кто сначала предложит что-то, а затем отступит на шаг, когда собеседник уже даст согласие. Глядя на нее, он подумал, что запутал ее. Но все же надеялся, что она найдет правильный ответ.

Он наклонился к ней, чтобы она не искала слишком долго, до того, как начнет сомневаться в нем, и поцеловал.

Глубоким, жаждущим, неторопливым поцелуем.

В конце концов, куда торопиться? Ведь в своих мыслях она уже отвела время для развития их долгосрочных отношений и решила, что они будут парой. Он снова усмехнулся и закончил поцелуй, прежде чем всплеск желания мог бы сразить его.

Кто-то из играющих в boules стариков не смог удержаться.

– Давай, попытайся еще разок. Видно, ты никогда не сдаешься?

Габриэль замер, а потом потянул Джоли, чтобы она встала на ноги. Он сжал зубы. Проклятые семидесятилетние деды. Делать им нечего, кроме как насмехаться над мужчинами намного моложе их. Они же знают, что не получат отпор. И черт бы побрал эти маленькие городки на холмах, где все знают, что в течение десяти лет он терпел фиаско со свиданиями. Да, за эти годы он поцеловал нескольких женщин, но почему чертовым дедам приспичило вспоминать об этом прямо сейчас?

Габриэль увлек Джоли по переулку к каменной лестнице, которая теперь стала его самой любимой лестницей в мире. Возбуждение немедленно охватило его, лишь только нахлынули воспоминания. Если бы он оказался на месте собаки Павлова, то рефлексы у него вырабатывались бы чертовски быстро.

– Попытайся еще разок, – требовательно и возмущенно повторила Джоли слова старика. Возможно, он сможет украсть у стариков все boules или сделать что-то похлеще. Это заставило бы их страдать, хотя и недостаточно. – Что это значит?

Он выдвинул подбородок вперед. И скрестил бы на груди руки, но ему удалось овладеть ее рукой, и она не пыталась выдернуть ее.

– Ты помнишь, что всегда бросаешь мужчин, когда устаешь от них? Вот и меня всегда бросали.

И разве не замечательно признаться в этом той, кто, вероятно, могла бы быть с тобой каждый проклятый день всей твоей оставшейся жизни?

Джоли остановилась под высоко натянутой веревкой с тремя рубашками и повернула Габриэля лицом к себе.

– Женщины бросали тебя? – недоверчиво переспросила она.

Его сердце переполнилось радостью, а сам он был сбит с толку. Выходит, она не понимает женщин, которые делали то же самое, что так нравилось делать ей?

Джоли приблизилась к нему и прикоснулась пальцами к его груди.

– Они не сходили с ума по тебе? – мягко спросила она, вновь пожирая его глазами.

Он стремительно прижал ее к себе в жарком объятии, страстно целуя ее, но вскоре ему пришлось ухватиться за ближайшие железные перила, чтобы напомнить себе, что они находятся в общественном месте. Его дыхание прервалось, когда он еще крепче прижал ее к себе. Наконец он заставил себя поднять голову, и Джоли, тяжело дыша, прижалась щекой к его груди. Она вцепилась руками в его рубашку и прижалась к нему всем телом. Ее торжествующая, переполненная желанием радость не давала ей упасть. Хотя она чувствовала себя такой слабой…

Он же ощущал себя чертовски сильным. Настолько сильным, что мог бы нести ее в одной руке, и проломить дверь, и сорвать с них обоих одежду, и…

Он сделал долгий, с придыханием, вдох, чуть-чуть покачиваясь, пытаясь успокоиться.

Джоли потерлась о него щекой и сильнее вцепилась в его рубашку, не желая отодвинуться. Сквозь тонкую ткань футболки он ощущал ее быстрое дыхание. Она была такой гибкой. Он мог бы просто подхватить ее на руки, ведь до ее квартиры надо пройти всего несколько улиц. Все увидели бы их, а потом, когда она пришла бы в себя и все поняла, ей бы захотелось от стыда провалиться сквозь землю, а он бы все воспринял как должное.

Даже испытал бы яростное ощущение победы, спеша по улицам в ее квартиру с нею на руках, на виду у всего мира.

Он с трудом вздохнул, лаская рукой ее спину. Надо успокоиться.

Наконец-то она взглянула на него, и он быстро наклонился, чтобы сорвать с ее раздвинувшихся влажных губ еще один поцелуй.

Он не чувствовал своей вины. Она посмотрела на него снизу вверх, не отрывая щеки от его груди. Ну и где ему брать силы, чтобы держать себя в руках?

Один поцелуй, и другой, и еще три. Его рука соскользнула с перил, настойчиво лаская волосы Джоли, отводя выбившиеся пряди от ее лица. Прикосновения губ были так восхитительны! Поцелуи, ее ответ – ему все было мало.

Маленькая собачка мадам Делатур начала обнюхивать его лодыжку, и это оказалось спасением. Ему удалось оторваться от Джоли. Он увидел, как мадам Делатур проходит мимо, старательно отводя взгляд, и на ее лице держится почти нейтральное выражение, за исключением разве что небольшой улыбки, изогнувшей ее губы.

– Я больше не могу прикасаться к тебе. – Ему не хватало воздуха. – Я могу умереть.

Заведя руки за спину, он вцепился в кованые железные перила. Джоли вынудила себя сделать шаг назад, но ее взгляд потерялся на Габриэле. Ее глаза медленно переходили с его пальцев, обхвативших железо, на жилистые руки, потом на незащищенную, неприкрытую грудь.

Он зажмурился и отвернулся.

– Non[81], non, non, не смотри на меня так, Джоли. Ты и понятия не имеешь, как…

Вероятно, она не имела понятия. Казалось, его чувства всегда были сильнее, чем у кого бы то ни было. Он был особенным, беззащитным, порабощенным своими чертовыми чувствами.

Он взглянул на Джоли. В ее глазах горело желание. Чернота ее зрачков опять поглотила золото ее радужки. Она подняла руку и очень нежно коснулась его напряженной груди.

В нем вспыхнул гнев. Черт бы ее побрал, она не должна так играть с ним. Жестокая маленькая женщина. «Я брошу тебя, когда мне захочется».

– Я должен вернуться к работе, – проворчал он и ушел так быстро, как только смог. Ему понадобился целый час, чтобы успокоиться и чтобы желание бить окружавших его людей головами о стену сменилось желанием разбить свою голову. Ты идиот. Какой дурацкий момент, чтобы выйти из себя.

Ведь она явно начинает сходить по тебе с ума.

Глава 17

Невероятно, какой мощный прилив энергии и удовольствия испытывал Габриэль, пока возвращался ночью домой. Он держал курс в направлении квартиры Джоли. Он помнил, что если сделает небольшой крюк и окажется у ее двери вместо своей, то, вероятно, получит удар по голове.

Вечером она не пришла в ресторан, и настроение Габриэля было мерзким. Да ладно, ведь тебе это нравится, и ты здесь только три с половиной дня в неделю. Не трать время впустую.

Он чуть не окликнул ее, чуть не начал умолять ее зайти к нему, когда она проходила мимо кухни его ресторана, что тоже привело его в дурное настроение. Он продолжал надеяться, что она простит его за то, что он оказался таким connard и пришел без приглашения. Но он не позвал ее и провел дрянной, весь на нервах, вечер, все время проверяя черный ход в надежде увидеть, что она идет по переулку. И каждый раз отворачивался от двери, сокрушенный, рычащий от разочарования.

Много, слишком много места в его жизни занимают эмоции. Иногда ему хотелось стать уравновешенным, хладнокровным и сдержанным, как Даниэль, merde, – но потом он бросал эти попытки. Ему было ужасно трудно представить себя таким. Он боялся стать скучным, двумерным. Кому бы хотелось жить так, будто он – жестяной лист?

Но… merde. Габриэль постоял с минуту у своего дома, глядя на балкон Джоли. Какое искушение! Какой соблазн бросить камешек, спеть соблазнительную серенаду. Посвистеть ей, чтобы она вышла. Он усмехнулся. Они отдавали его на ее милость, все эти чувства. Она прикасалась к нему пальцем, и он был в раю. Убирала палец – и он оказывался в аду. И при этом сама она осмотрительно не спешила.

Ну, иногда не так уж и осмотрительно, но она хотела не спешить, соблюдать осторожность. Никто другой не может двигаться с такой же скоростью, что и ты. Тебе следует помнить о тех, кто действует медленнее тебя.

И если ты добьешься того, чего хочешь, – меня, – то ценой твоего собственного сердца, потому что мне нравится бросать мужчин.

И он снова станет жертвой.

Он сжал кулаки и заставил себя подняться по лестнице, ведущей к его квартире. Всегда есть возможность перепрыгнуть на ее балкон, если он окончательно спятит, решил он, испытав прилив тестостерона.

Приняв душ, Габриэль прошел в кухню, чтобы немного поесть. Посередине кухонного стола лежал пакет картофельных чипсов, и это озадачило его. В кухне он всегда клал все точно на свои места. И все всегда лежало там, где он хотел.

Однако Джоли приводила его в замешательство. Возможно, он действительно забыл прибраться.

Он потянулся к пакету и увидел на нем записку, написанную на большом листе белой бумаги. Mange quelque chose de plus équilibré[82] – было на бумаге. Съешь кое-что более полезное. И стрелка в сторону холодильника.

Габриэль почувствовал стеснение в груди и с трудом вздохнул.

К холодильнику он подходил с опаской. Будто кто-то мог сыграть с ним злую шутку, и лишь дверца откроется, то что-нибудь взорвется, или выпрыгнет змея, или произойдет еще что-то в этом роде.

Нет. Два простых стеклянных контейнера. Один с рисом и – его сердце сильно забилось, когда он отогнул крышку другого – что-то с красной чечевицей. Он опустил голову и вдохнул чистый аромат кинзы и другие, более богатые, землистые ароматы, подчеркнутые кинзой. Дхал[83].

Хорошее, сытное и здоровое, чего он никогда в жизни не поел бы в собственном ресторане, где не подавали индийской еды.

О боже! У него, кажется, глаза на мокром месте? Она сделала это после того, как он разозлился и удрал от нее, как ублюдок?

Джоли не ложилась допоздна, потом долго бранила себя за это и отправилась в кровать примерно в полдвенадцатого. Она крутилась и вертелась под тонким убежищем простыни, глядя в открытые окна, выходящие на балкон. Тихий стук в дверь раздался немного после полуночи. Она почувствовала, что это он, опасный монстр, стоит в темноте и хочет войти.

На сей раз она надела джинсы и рубашку поверх пижамы. Она просто не могла быть столь бесстыжей, чтобы во второй раз открыть дверь почти голой, особенно зная, кто там. Большая тень наклонилась в дверном проеме.

– Чего тебе?

Она забыла включить свет. И стоящий в дверном проеме Габриэль был темнее, чем окружавший его полумрак, будто ночные тени сгустились в неясное и огромное пятно. Он был воплощенной опасностью.

Он бросил взгляд на ее растрепанные волосы.

– Ты спала? – спросил он, глубоко дыша, но вовсе не из-за подъема по лестнице. Он же привык на работе к огромным физическим нагрузкам.

– Только что заснула.

– Жаль, – сказал он. В его голосе прозвучало неподдельное сожаление. Но он не уходил. Предплечьями он уперся в дверной косяк и не отводил глаз от Джоли. У нее появилось подозрение, что он пытается сдержать себя, чтобы не прорваться внутрь.

– Как ты попала ко мне домой? – пробормотал он.

О, значит, нашел подарок. Ее сердце сжалось с радостным трепетом. Было так приятно заботиться о нем. Но очень-очень глупо.

– Взяла ключ у Рафаэля.

– Ах, так вот почему он казался таким довольным. – Габриэль перенес больше веса на руки. – Почему ты не пришла в ресторан?

На ее лице замерцала улыбка, которой не удалось разгореться из-за напряжения, нараставшего в комнате.

– Ты избалуешь меня, позволяя заходить каждый раз во время еды, будто я бездомная кошка.

– Ты не бездомная, – сказал он. – И мне хочется баловать тебя.

Она скользнула ближе к нему, не в силах сопротивляться. Его предплечья были прижаты к дверному косяку, и он будто предлагал ей свое тело. Ей хотелось почувствовать как можно больше его тепла и силы. Ей хотелось испытать и опасность, исходящую от него, и райское чувство защищенности, возникающее при поцелуях, – как было в том переулочке.

– Если я тебя поцелую, ты ведь не бросишь меня на кровать, потому что уверен, что я хочу этого? – Ее брови резко опустились, и на долю секунды решительность на ее лице сменилась страхом и болью.

– Я никогда бы так не сделал. Putain, ты ведь и в самом деле считаешь меня чудовищем.

Он перестал опираться на руки и отстранился от нее.

– Я не имела в виду… – она покачала головой и положила руку на его напряженное плечо. Он замер. Потом снова медленно оперся на предплечья. – Я не это имела в виду. Я не открыла бы тебе дверь, если бы думала, что ты причинишь мне боль. Но я сама не понимаю, что делаю. Ты больше любого, кого я когда-либо встречала в своей жизни. Ты заполняешь каждый дюйм пространства. И ты прав, думая, что я хочу тебя. Но это не означает, что я буду делать это с тобой.

Он покачал растрепанной головой.

– Это похоже на диету, а я их ненавижу.

Ее пальцы сами собой распрямились на его плече, стремясь ощутить его тело. Его плечо напряглось под ее рукой, а предплечья, держащие Габриэля на расстоянии от Джоли, испытали еще больше давления. Ее пальцы прошлись по его напрягшимся мускулам, отыскивая другие мышцы. Спина, мышцы живота, бицепс, предплечья…

– Они от дьявола, – выдохнул он. – Диеты. Садомазохистские.

– Но иногда нужно следить за тем, что кладешь в рот, – сказала она, обняла его за шею, приподнялась и поцеловала.

Он всем телом прижался к дверному косяку и овладел ее ртом, долго и жадно. Он не опустил рук. И не пытался прикоснуться к ней. Просто его голова и шея напряженно согнулись, а ее руки скользнули с его затылка и обхватили подбородок, пока она целовала и целовала его. Он был для нее всем. И ей все было мало.

Он тихо застонал, когда она наконец отступила. А затем раздалось низкое и опасное рычание, и она почувствовала, будто ее всю облизали горячим языком.

Она заставила себя отступить на шаг и отвела от него руки, пытаясь обрести равновесие.

Жилы на его руках вздулись и стали как натянутые веревки, а кулаки сжались над дверным проемом. Он не убирал их оттуда.

– Это биология, ведь так? Женщины запрограммированы на то, чтобы сделать правильный выбор, убедиться, что мужчина окажется хорошим… партнером. – Его губы скривились. – А ты думаешь, что я не могу быть именно таким. Вот и появляется невидимая ограда. Ведь так?

– Я просто не понимаю, что делаю, – повторила она тихо. – Ты такой большой.

Он вздрогнул, все еще опираясь о косяк.

– Ты убиваешь меня.

– Ты так и будешь держать руки на двери? – прошептала она.

– О, putain, ты просто потрясающая, – выдохнул он и нагнулся, чтобы она смогла овладеть его губами.

Она провела руками по его волосам и плечам, прижимаясь к нему, пока целовала и целовала его, изо всех сил пытаясь оказаться как можно ближе к нему, прижаться к нему всем своим телом без его помощи.

Но у нее не получалось, и это сводило ее с ума. Она продолжала все крепче и крепче целовать его, будто открываясь ему. Она проводила руками по тугим мышцам его спины, потом ее пальцы опять заскользили по его груди и впились в плечи. И так несколько раз. Она пыталась и пыталась, но никак не могла получить достаточно его тепла.

А Габриэль так и не дотронулся до нее. Он упирался руками в косяк, и ей показалось, что он может проломить его. И в самом отчаянном желании отдавал всего себя ее поцелуям.

Все, что захочешь.

Он обещал. И сейчас позволил ей делать с ним все, что только она могла, не давая ей взять верх над ним. Невозможность сделать что-то большее губила ее еще сильнее, чем просто ощущение его тела.

После многолетних занятий йогой Джоли не была слабой, ни в коем случае. Она могла подтянуться к нему. Она могла обхватить его бедрами и долго-долго висеть на нем. Она могла прижаться к нему, пока не начинало казаться, что разделяющая их одежда сгорает от жара их тел и должна исчезнуть.

Но она все еще не могла оказаться так близко к нему, как ей хотелось.

Она извернулась на нем, сильно сжимая бедрами его бедра, и без конца целовала его, а он так и стоял, опираясь о дверной косяк. Она целовала его безумно. Необузданно.

– Джоли. Джоли.

Он умолял, и ее имя звучало как просьба. Его тело было так напряжено, что, казалось, мускулы могут разорвать, разбросать его. Он боролся за ее губы, заставляя ее потерять рассудок.

Нет, эту битву он уже выиграл. Почему бы ей не заставить его убрать руки от двери?

Ей хотелось почувствовать их на своей спине. Ей хотелось, чтобы они сжали ее бедра, ее ягодицы. Ей хотелось, чтобы их тела дико переплелись в ее постели. Ей хотелось свести его с ума так, чтобы он овладел ею.

Но, черт возьми, все это не вело к установлению долгих, счастливых, плодотворных рабочих отношений. То, что он возбужден и умирает от желания, было очевидно. Но кроме ее имени, он больше ничего не произнес, ничего не попросил. Он сжался в ее безумных объятиях, выгнулся к ней и целовал ее, потеряв рассудок.

Но так и не убрал рук от двери.

Она наконец соскользнула с его тела, будто грязевой оползень, беспомощно сошедший со склона горы. Именно настолько разрушенной она чувствовала себя теперь. Всю ее трясло.

Она качнулась вперед и буквально упала ему на грудь, не в силах удержаться из-за горячего желания, от которого дрожало все ее тело.

– Джоли. – Его голос был хриплым и таким тихим, что она едва смогла услышать его. Она ласкала его грудь, и ее руки дрожали, будто безумство обуяло ее. – Пожалуйста, скажи, что я могу снять руки с этой putain de porte[84].

Она подвигала головой по его груди вверх и вниз в знак согласия, дрожа всем телом, не в силах взглянуть на него и отчаянно желая, чтобы он сдался.

Он поднял ее за бедра, просто подхватив прямо с пола, и захлопнул за собой дверь. Затем быстро пересек комнату, подошел к кровати и замер с ней на руках, удерживая ее над кроватью в вертикальном положении.

– И бросить тебя прямо на нее? Поскольку я уверен, что ты очень сильно этого хочешь.

– Да. – Стон прозвучал, будто мольба, пока она извивалась в его руках. – Да, пожалуйста.

И он бросил ее. Бросил на матрац и оказался над ней, стремительный, как лавина, и начал срывать с нее рубашку через голову.

И засмеялся, хрипло и отчаянно, когда увидел, что под рубашкой у нее маленькая белая ночная пижамка и ничего больше. Ему захотелось проверить, есть ли на ней мальчишечьи шорты с кружевными краями, и он рывком расстегнул ее джинсы

– Bébé[85], я не ожидал такой провокации, когда говорил, что буду обращаться с тобой, будто я хороший человек, а не чудовище. Хочешь, чтобы я был чудовищем?

– Хочу. – Изогнувшись, она изо всех сил прижалась к нему бедрами. – Хочу.

– Bordel. – Он сдернул с нее джинсы и куда-то бросил. – Ну, тебе это удалось.

Ее руки скользнули по его рукам и задержались, чтобы погладить темно-красные вмятины, оставшиеся от дверного косяка.

– Прости, я не хотела…

Он провел шероховатыми ладонями по всему ее телу, схватил за плечи и прижал к матрацу.

– Если скажешь, что не хотела зайти так далеко, я потеряю остатки моего чертова рассудка.

– Ну… не хотела, – прошептала она и провела руками вниз, пока не нашла застежку джинсов. – Но не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.

Он дрожал, копаясь в кармане джинсов. Потом она, возможно, будет злиться на него за то, что он появился в ее квартире в полночь с презервативом в кармане. Сейчас же она просто старалась помочь надеть его.

Он отбросил ее руку, будто она могла причинить ему боль.

– Все это будет довольно плохо и без того.

– Плохо?

Обида колола ее, даже когда он оттянул в сторону мальчишечьи шорты и трусики, которые были под ними.

– Безумно. – Он расположился против нее, пальцами отодвигая шорты и трусики, чтобы не мешали, пока резинка не впилась в кожу ее бедра. – Грубо. – Она непреднамеренно выгнула бедра вверх и обхватила его ногами. Он вошел в нее одним диким толчком, и она застонала от чистого удовольствия, которое принесло ей это первое сильное движение. – Быстро. – Секунду он сверху вниз глядел на нее, пытаясь не шевелиться, чтобы ее тело приспособилось к нему. Но вместо этого оно беспомощно извивалось, желая движения. – Putain. Я почти уверен, что ты сочтешь мои манеры чудовищными.

– Никаких приглашений типа «Сначала дамы»?

Она прижалась к нему бедрами, и ей удалось сделать это движение дразнящим.

– О, minette[86], мне этого так хотелось. Но ты и понятия не имеешь, что только что сделала со мной.

Он снова с силой вошел в нее, заставив ее охнуть. Ее тело, ведомое наслаждением, целиком принадлежало ему.

– Мне казалось, ты уверен, что можешь делать невозможное.

Она передвинула его руку с бедра на низ живота, на свою эротическую зону.

Его звериный оскал сверкнул даже в темноте.

– Все хорошо, chaton[87]. Почему бы нам не узнать, сколько еще невозможного мы успеем сделать до завтрака?

Никогда в жизни ее тело не двигалось так, как он заставлял его двигаться. Он сделал так, что она испытала оргазм вместе с ним. Он действовал с какой-то безжалостной решимостью, и его большой палец действовал, будто волшебная палочка, творящая чудеса. Джоли наполнялась желанием, пока его толчки становились все сильнее и сильнее.

Она укусила себя за собственный большой палец, чтобы удержаться и не закричать, когда волны наслаждения обрушились на нее, а потом будто разорвали на части. И она потерялась в них, когда он, удерживая ее ягодицы своими сильными руками, последний раз проник в нее.

После этого он нависал над нею еще некоторое время. Когда же она открыла глаза, он просто смотрел на нее, и в темноте она не могла понять выражения его лица. Он убрал волосы с ее лица, а затем ускользнул в ванную. Она услышала недолгое журчание душа. Он возвратился обнаженный, насухо вытертый полотенцем, и свет из душа падал на его великолепное тело.

У нее пересохло во рту, несмотря на полное насыщение им. Это было все равно что увидеть божество, сошедшее с небес к смертным.

Дикое божество. Древнее божество. Из глубоких, темных, первобытных времен.

У него и на самом деле было прекрасное тело. Худое, с очерченными мышцами тело столь физически активного человека, что его самой большой проблемой было съедать достаточно много, чтобы сохранять свой вес. Плечи, развитые тренировками в спортзале. Тугие ягодицы. Его мужское достоинство, торчащее из темных завитков.

Неужели опять возбужден? Так скоро?

Он скользнул в кровать, оказавшись у нее за спиной, и крепко прижал ее к своему телу. И прежде чем она смогла расслабиться после секса в его крепких объятиях, он обхватил рукой ее грудную клетку и сжал, будто в тисках. Другая его рука скользнула между ее бедер. Она тихо застонала. Ее последний оргазм был так недавно, что для следующего потребовалось бы совсем немного времени. Его рука чуть-чуть отступила, как раз достаточно, чтобы вызвать у нее разочарование. Тихое рычание заставило всю ее кожу затрепетать от сладостного предчувствия.

– Не торопись, minette. Это тебе в наказание. Я хочу, чтобы ты хорошенько поняла, что делала со мной, пока я стоял в дверном проеме.

Глава 18

Габриэль спал, хотя солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Девять часов – очень поздно для него. Огромный, он растянулся поперек двуспальной кровати Джоли, почти не оставив ей места. Если она не хотела, чтобы мужчина занимал ее пространство, то она выбрала совсем не того человека.

Все ее сосредоточенное на нем счастливое существо тянулось к нему так же, как он тянулся к этому дешевому матрацу. От этого она чувствовала себя так, будто карабкалась на утес, пытаясь удержаться, а скала рушилась под ее ногами.

Она попыталась вывернуться из-под руки Габриэля, а он заворчал в ответ на ее усилия, неохотно открывая глаза. С такого близкого расстояния она могла видеть все полосочки в синеве его глаз.

Джоли покраснела от усилий, но все же высвободилась. Когда она уже ускользала от него, он кончиками пальцев попытался ухватить ее, но опоздал, и она встала.

– Merde, – сказал он у нее за спиной. – Пожалуйста, скажи мне, что синяки в форме пальцев на твоих бедрах оставил не я. Нет, нет. Лучше не говори этого.

– Они ни от кого другого, – сухо ответила она, пытаясь найти хоть что-то, чтобы прикрыть себя. Но ей на глаза попались только мальчишечьи шорты с кружевным краем. Она не хотела идти за ними при таком ярком солнечном свете, и поэтому стремглав помчалась в ванную.

Когда она вернулась после долгого горячего душа, завернутая в полотенце, ей все равно пришлось копаться в своем чемодане в поисках одежды. Она взглянула на Габриэля и увидела, что у него на голове лежит подушка, которую он крепко прижимает сильными руками.

Она подобралась ближе. У него тоже были синяки. Они шли наискосок по его рукам и имели форму дверного косяка.

Он стянул с головы подушку и посмотрел на Джоли. Глубоко в его глазах было что-то настороженное, опасливое.

– Сожалею, что был так груб. Я знаю, что обещал обращаться с тобой нежно. И хотел этого.

Она слегка улыбнулась. Не смогла удержаться. Хотя она была смущена, но было что-то необыкновенное в том, каким необузданным она сделала его. От этого она почувствовала себя, как кошка, наевшаяся сливок.

Часть его настороженности исчезла. Но он продолжал смотреть на Джоли. Подсунув подушку под голову, он протянул к ней руку.

– Как насчет нежных утренних объятий?

Она засомневалась, сможет ли опять обнажиться для него после такой бурной ночи. Ей было нужно время, чтобы привыкнуть к ощущению близости с ним.

– Думаю, ты опоздаешь на работу.

Его рука упала на кровать. На его лице все еще было выражение чувства глубокого удовлетворения. Однако Джоли поняла это только тогда, когда это выражение исчезло, потому что она только что растоптала это его чувство. Скрывающаяся в глубокой синеве его глаз настороженность вернулась, как маленькое морское чудо-юдо, в существование которого никто никогда не верил.

Ей следовало бы дать себе пинка еще и за то, что упомянула о работе. Если хоть раз он позабыл о работе, то, ради бога, оставь ему эту возможность. И не имеет значения, что случится с твоим ощущением пространства.

– Конечно, это их озадачит, если я приду немного позже. Надо бы предупредить Рафа.

Но он продолжал лежать, настороженно вглядываясь в нее, не проявляя ни малейшего желания двигаться.

Она попыталась вытащить одежду из лежащего на полу чемодана и поняла, что распаковка вещей вовремя имеет то преимущество, что одежда оказывается в ящиках. Гораздо выше. И когда она сама завернута в такое тесное полотенце, ей не надо наклоняться, чтобы достать нужную вещь.

Она начала нагибаться и засомневалась. Развернулась так, чтобы ее ягодицы не были обращены к Габриэлю. Увидела, как он следит за ними взглядом, пока ягодицы отворачиваются от него. Джоли снова начала нагибаться. Увидела, что он с явным наслаждением проследил взглядом за ее ложбинкой, когда та стала видна. Снова выпрямилась. Подумала о том, чтобы сесть на корточки. Но от этого полотенце раздвинется, и…

И она с отчаянием взглянула на него, надеясь, что, может быть, примерно через секунду он отправится в ванную, и тогда она сможет спокойно одеться.

Он перекатился и сел на край кровати, приподнялся, но вместо того, чтобы встать, начал сползать вниз вдоль матраца, еще немного… и сел на пол.

– Думаю, что мог бы сказаться больным. Ты ведь использовала меня.

Он сказал это с небольшим ударением на слове «использовала». В его взгляде чувствовалось ликование. Затем он пошевелил плечами и потянулся, ощущая все мышцы.

Небольшая улыбка неудержимо росла в уголках ее рта. Уж точно она сделала кое-кого счастливым.

– Будет сложно позвонить в собственный ресторан и сказаться больным, особенно в городке такого размера. Кого-нибудь пошлют навестить меня, а потом все будут друг другу жаловаться на то, что шеф делает все, что захочет. А если я поймаю кого-нибудь из них за тем же самым… то уже ничего не смогу с этим сделать. Придется прятаться в твоей квартире весь день.

Он постарался выглядеть так, будто отчаянно нуждается в убежище, но синева в его глазах была слишком яркой.

– Скажи им, что сегодня утром ведешь переговоры по делам, связанным с кулинарной книгой, и что Рафаэлю и твоим су-шефам придется справляться самим точно так же, как если бы ты был приглашен на телешоу или был судьей на каком-нибудь concours[88].

– Это, несомненно, сработает, – лениво сказал он, явно развлекаясь. – Мне нравится твой способ вести переговоры. Так до чего мы договорились? У кого меньше оргазмов, тому самые большие отчисления? Вроде компенсации. В таком случае ты не сможешь много извлечь из нашего соглашения. – Он усмехнулся.

А она-то думала, что он высокомерен и самодоволен.

– А вообще-то для переговоров уже слишком поздно, – сказал он. – У нас есть железный контракт. – Внезапный, удивительно темный взгляд и небольшое ударение на словах «железный контракт». – Ты не можешь пересмотреть условия.

– Хочешь сказать, что ты не можешь, – возразила она. – Ведь это тебе хочется украсть мои отчисления.

– Не я виноват в том, что тебя так легко соблазнить, – усмехнулся он, очень довольный собой, а она ахнула и отшатнулась, сделав шаг назад.

Он не отводил глаз от ее лица.

– Что я такое говорю? О нет, я не имел в виду… Джоли, я просто дразнил тебя из-за того, сколько раз ты… merde. Я не имел в виду… – Он закрыл лицо руками.

Его жесты такие выразительные. И эксцентричные. Она улыбнулась. Каждая его частица простиралась в целый мир.

Он застонал в ладони и поднял голову с внезапно возникшей уверенностью в себе.

– То, что я могу что-то сделать, не означает, что это легко и просто. Могу поспорить, никто никогда не давал тебе испытать пять оргазмов за ночь. – И снова усмехнулся.

Если бы у нее в руке была подушка, она бы колотила ею его по голове, пока комната не наполнилась бы пухом. К сожалению, чтобы добраться до подушки, ей нужно пройти мимо него, и она не была уверена, что для нее все сложится так, как она захочет.

Она отбросила влажное полотенце, – какого черта пытаться скрыть свое тело от мужчины, который подарил тебе пять оргазмов? – и повернулась к нему спиной, доставая лифчик и трусики. От удовольствия он тихо пророкотал что-то, разглядывая ее. В зеркале она видела, как он сжимает в кулаке ее мокрое полотенце и глубоко вдыхает через него.

Ее запах.

Этот мужчина.

Он заставил ее растаять. Он заставил ее захотеть делать все, что ему было от нее угодно. Но какой же надо быть сумасшедшей, чтобы влюбиться в шеф-повара? Ты наслаждаешься их работой. Ты любишь тот созидательный, великолепный, безжалостный, подгоняющий их задор, который они вкладывают в свое дело, но это все, что ты берешь от них. Ты никогда не пыталась проникнуть в их несуществующую личную жизнь.

Никто не может проникнуть в нечто столь тонкое, как волосок.

А этот шеф-повар – непреклонный враг ее отца. Он шантажом заставил ее быть здесь с ним, а не там с Пьером Маноном, с кем она должна быть.

Она подозревала, что осуществить этот шантаж ему было так же легко, как пнуть ногой котенка, но не хотела признать это вслух ни себе, ни кому бы то ни было еще. Иначе ее вина за то, что она здесь, стала бы слишком большой.

– Ты не чувствуешь, что тебя чересчур сильно использовали? – внезапно спросил он. И вот она снова появилась у него, эта его настороженность.

Как мило.

– Мне нравится мое тело. Хорошо, что кто-то может использовать его.

Она усмехнулась, глядя на Габриэля.

Казалось, ее слова немного смутили его, будто для него было совершенно неожиданно, что женщине может понравиться, когда он ее использует. Неужели все женщины на юге Франции были полными идиотками? Но потом он медленно улыбнулся ей в ответ.

– В любое время, как только тебе захочется, ну, чтобы твое тело было полезным кому-то и чтобы его ценил кто-то, кроме тебя, то просто дай мне знать. А я сделаю все, чтобы тебе даже не пришлось просить.

Она засмеялась.

А затем подумала: «Боже, неужели он думает, что это начало прекрасного романа?»

А это и вправду начало прекрасного романа? Впереди у них как минимум год совместной работы над кулинарной книгой. Но ее романы никогда не были столь долгими. Все ее мужчины оказывались такими напористыми и цепкими. Они окружали ее жизнь чем-то вроде тяжелого намокшего плаща, который ей приходилось сбрасывать со своих плеч.

Она могла бы поспорить, что Габриэля не так-то просто будет сбросить с плеч. Сама мысль об этом заставила ее губы изогнуться. С другой стороны, он не так уж и окружал ее жизнь. Он был полон энергии. Ничто в нем не вызывало у нее ощущения придавленности. Совсем наоборот. Он пропитывал ее жизнь весельем.

Надев через голову тонкий вязаный джемпер цвета морской волны, она повернулась и секунду смотрела на него. Она могла бы сказать, что он был таким мужчиной, который никому не позволит что-то «делать» с собой. Слишком инициативный, слишком высокомерный, слишком большой. Но вчера вечером он заставил себя стоять в дверном проеме, пока она не поняла, чего хочет.

Итак… что же все-таки она собирается с ним делать?

Габриэль направился в душ. На его лице блуждала ленивая, легкая улыбка. Он до отказа открыл кран и медленно соскользнул спиной по стене, пока не оказался на полу, упираясь ногами в противоположную стену. Струи воды били в него, текли в глаза.

Что он наделал?

Никаких внезапных движений. Знал же, что не должен делать резких движений, когда ее рука так сильно сжимает его сердце. Конечно же, она вырвала из груди его сердце. Сейчас она стоит и брезгливо разглядывает его, будто оно какое-то неприглядное и окровавленное. И не знает, куда бы его положить, чтобы оно ничего не испачкало.

Он опустил голову на руки, и вода ударила его по затылку. Он чувствовал, будто его грудь широко раскрыта, но никто не протянет ему ее сердце, чтобы заполнить эту ужасную зияющую дыру.

Что же, в конце концов, он только что сделал с собой?

Глава 19

Джоли едва успела упомянуть о возвращении в Париж, как Габриэль возмутился. Спор разгорелся мгновенно.

– Ты провела здесь совсем не три дня! И не вернешься до вторника. К тому же еще один день мы потратим на обустройство твоей квартиры. Пятница на этой неделе должна быть моей.

– Габриэль, у тебя же вечером в пятницу будет большой банкет для актеров из Канн, получивших César[89]. Когда же ты найдешь время для меня?

Габриэль толкнул носком ботинка ближайшую стойку, и его движение было подозрительно похоже на пинок.

– Ночью, – пробормотал он.

Джоли скрестила руки. Конечно, она не очень-то возражает против того, что может произойти ночью, особенно если у него еще останутся силы, но должна же она провести черту.

– И в пять утра, – добавил он. Его выражение было задумчивым, пока он не поднял глаза и не уловил ее взгляда, а затем сложил руки, будто защищаясь. Это так подействовало на его бицепсы, что Джоли ощутила некоторое возбуждение. – Что скажешь?

– В пять утра я уже буду ехать в Ниццу, чтобы успеть на первый поезд. Я говорю «нет». Эта неделя должна быть очень короткой, как мы с тобой договорились, потому что в понедельник я буду занята с папиными врачами.

На его лице появилось противоречивое выражение. Так было всегда, когда она говорила о чем-то, связанном с инсультом отца, – жалость, какой-то намек на страх, оскорбленное разочарование из-за того, что он это чувствует. А еще ревность, обида и могучая застарелая ненависть. Он скрестил руки и впился в них пальцами.

– Если бы ты осталась, то смогла бы быть на кухне и наблюдать, могла бы чего-нибудь пожевать, а может, написать статью или что-то в этом роде, например, «Праздник для звезд», – убеждал ее Габриэль.

Он ведь и вправду совсем не умеет проигрывать? Все время возражает, приводит все новые и новые доводы.

Его идеи казались фантастическими. Делать то, что он предложил, было намного лучше, чем смотреть, как отец катает скалку по столу с таким видом, будто у него в жизни больше ничего не осталось.

– Габриэль, – отчаянно сказала Джоли. – Остановись. Не цепляйся за меня так сильно. – Он отступил на шаг, и его лицо погасло. – Прости. – Джоли потерла виски. – Я не это имела в виду, просто я… – Она сделала вдох, и ее голос упал. – Не усложняй все еще больше.

Снова война выражений у него на лице, и вдруг ярко вспыхнуло удовольствие.

– А это сложно?

Джоли впилась в него взглядом.

– Pardon, – настала его очередь говорить. – Я просто имел в виду, – неудержимая радость опять залила его лицо, – сложно со мной расстаться? Или сложно вернуться, – его голос помрачнел, – к Пьеру Манону?

Имя ее отца Габриэль всегда произносил таким же тоном, как и слова «этот ублюдок». Иногда «этот мерзкий ублюдок», но слово «ублюдок» было всегда.

– Послушай, я не хочу больше говорить об этом. Мы заключили соглашение…

– И ты его не выполняешь, – быстро сказал он. – Мы договорились о полных трех днях в неделю.

– И это означает, что я в Париже с пятницы до воскресенья, – решительно перебила его Джоли. – Поэтому уезжаю сегодня вечером. Как договорились.

– Что? – Руки Габриэля взлетели в негодовании. – Сегодня вечером? Почему бы не завтра утром?

– Потому что тогда не будет трех целых дней в Париже, – сквозь зубы сказала Джоли. Как будто ей самой хочется провести целую ночь в поезде, а потом справляться с депрессией отца вместо того, чтобы вечером свернуться клубочком и печатать заметки о прошедшем дне в уютной квартире недалеко от трехзвездного ресторана, куда она могла бы зайти, когда бы ни пожелала перекусить. И все это в ожидании мужчины, который умеет подарить женщине пять оргазмов подряд!

– И насколько поздно сегодня? – В голосе Габриэля прозвучало что-то похожее на панику. – Я думал… putain, Джоли.

– Я рассчитывала успеть на пятичасовой поезд. Поеду, когда закончится послеобеденный перерыв, – сказала она.

– Ты даже не останешься поесть? – угрюмо спросил он.

Черт возьми, это было таким нечестным искушением. Он был до невозможности неотразим.

– Прекрати!

– Ты могла бы сесть на поезд в девять. Все равно ты уедешь так поздно, что не увидишь отца до утра.

Джоли была в нерешительности.

– Тогда я не успею на метро. Хотя такси, наверное, будут на вокзале даже поздно ночью.

А может, и не будут. На самом деле она никогда не возвращалась в Париж так поздно.

Габриэль начал хмуриться.

– Где находится твоя квартира? В безопасном районе? Черт возьми, будет уже три утра, ведь так? Я не… не важно. – Он заворчал, и ее кожу стало покалывать везде, особенно соски. – Просто… ладно. Отправляйся пятичасовым поездом. Putain. А может быть, тебе следует уехать в четыре.

Он хмуро смотрел на свои ноги, а бицепсы на его скрещенных руках бугрились от расстройства.

– Спасибо, – ужасным голосом сказала Джоли, – что разрешил.

Он бросил на нее быстрый и дикий взгляд и что-то пробурчал.

Ничего себе. Все так наполнено желанием. И он заботится о ее безопасности. Возбужденный и милый. И чрезвычайно требовательный.

Он сжимал и разжимал кулаки, лежащие на сгибах его локтей.

– Так в этот раз ты собираешься вернуться в понедельник? Как и предполагалось? Согласно, знаешь ли, нашему контракту.

– Я сяду на первый же поезд в понедельник утром, – пообещала Джоли.

И не испытает ли она острые ощущения, когда потащится на вокзал к пяти утра?

– Но тогда ты не доберешься сюда раньше полудня! Ресторан же закрыт в понедельник! – Габриэль говорил тоном ребенка, у которого только что отняли Рождество.

Неужели провести с ней утро было для него Рождеством? – подумала Джоли с искрой радости.

– Хорошо. Я могу приехать поздно вечером в воскресенье. Поездка длится пять с половиной часов, и если отправлюсь в восемь, то приеду в полвторого ночи. – А потом надо еще на машине доехать сюда, протискиваясь сквозь темноту этих до невозможности узких улиц, к тому же будучи усталой.

Он еще больше нахмурился:

– Почему не днем в воскресенье?

– Потому что тогда я проведу в Париже только два с половиной дня. Я же говорила, что у моего отца недавно был…

– Инсульт. – На этот раз Габриэль пнул стойку значительно сильнее. – Да. Я понял, понял. – Наступила пауза, и Джоли подумала, что Габриэль хочет прекратить разговор. – Но почему мне все время достаются половинки дней? У меня получается только два полных дня. Почему все привилегии достаются ему?

Джоли смотрела на него, разинув рот. Негодование нарастало.

– Прости, но как ты думаешь, кому принадлежат мои дни? Я не шоколадный батончик, который можно разделить между вами.

Он снова заворчал, наклоняя голову. Потом медленно вздохнул и немного расслабился.

– Pardon, – пробормотал он. – Ты права. – Он протянул к ней руки и заключил ее в объятия. И хотя его мускулы все еще были слишком напряжены, это объятие успокоило ее. Пока он не заговорил снова. – Ты намного более особенная, чем шоколадный батончик. И на вкус ты тоже лучше. Когда-нибудь я приготовлю то, что покажет, кто ты.

Он заставлял казаться возможным абсолютно все в жизни, но сейчас, черт побери, выглядел отчаявшимся.

Она уткнулась ему головой в грудь.

– А мне приходится проводить в поезде одиннадцать часов в неделю! Не считая времени на дорогу от дома до вокзала и от вокзала до дома!

Он очень тяжело вздохнул и крепче обнял ее.

– Чертов Пьер Манон, – пробормотал он так тихо и жалобно, что она едва услышала. А возможно, и не должна была услышать.

Пусть Габриэль и был горячее расплавленного сахара, но уж точно он был не без своих проблем.

Глава 20

– Salut, Papa[90], – бодро сказала Джоли и наклонилась, чтобы поцеловать отца в щеку.

– Ну и как он? – спросил тот. – Даниэль Лорье.

– Он только что выдвинул своего помощника на должность главного повара, хочешь верь, хочешь нет. Так он отступает на шаг. Пытается выкроить больше времени для семьи. – Она искоса взглянула отцу в лицо. Какое именно выражение она хотела увидеть на его лице, она и сама не знала. Но ей бы не хотелось дать ему понять, что она ожидает от него какой-то реакции. Но какой? Сожаления о том, что ставил свой ресторан выше своей семьи? А он вообще-то вспоминает об этом?

– Даниэль Лорье учудил такое? – недоверчиво переспросил отец. – Что-то случилось? До него дошли слухи, что ресторан скоро лишат звезды? И он хочет, чтобы вина была на ком-то другом?

– Вряд ли, папа. – Джоли отвернулась, ощущая странную печаль. Она не нашла в его словах и в выражении его лица ничего из того, чего ждала. – Ты больше не думал о приглашении, которое прислал Люк Леруа? – осторожно спросила она, уже не глядя на отца.

Он встал с кушетки, подошел к окну, ступая левой ногой немного медленнее и тяжелее, чем правой, но не так уж и плохо. Джоли нравилась его физиотерапевт, не желавшая отступать.

– Помнишь, я брала у него интервью на прошлой неделе, и он сказал, что Лесе будет рад принять нас для проведения мероприятий в честь выхода твоей кулинарной книги? – сказала она. – Люк предложил, что и он, и его шефы сами выберут рецепты подаваемых блюд.

Hôtel de Leucé[91] был всего лишь одним из самых знаменитых ресторанов мира. Но конечно, переместился на более высокое место, когда соперничающий с ним ресторан Пьера Манона в отеле «Люкс» потерял свои позиции. Еще когда у ее отца было три звезды, у Leucé были только две. Теперь ситуация сменилась на противоположную – или, точнее, у ее отца вообще нет звезд, поскольку он отошел от дел, но все знали, что именно под его руководством «Люкс» получил третью звезду, а потом потерял ее.

– Почему? – резко спросил Пьер Манон. – Из жалости ко мне?

Джоли прикусила губу. Энергия, легкость и жизнерадостность, которые она впитала в Sainte-Mère, исчезли в борьбе с тяжестью, царившей в этой квартире.

– Думаю, из-за меня, – осторожно сказала она.

Отец сжал кулак – левый – медленно, осторожно и сильно.

– Потому что я с ним работаю, папа. Думаю, он предложил это в виде дружеского жеста. – Даже теперь, когда она работает над другими книгами, неужели отец воспринимает ее не как человека, а всего лишь как имя, напечатанное крошечным шрифтом?

– Пять лет назад эти идиоты забрали одну из моих звезд, дали звезду этому мальчишке, и теперь он будет готовить по моим рецептам, чтобы мне помочь? Ты можешь не думать, что это из жалости, но я сразу узнаю жалость, когда ее вижу.

Джоли долго молчала.

– Думаю, он хотел помочь мне, – повторила она. – На самом деле он очень приятный парень, прячущийся под могучим самообладанием. Думаю, ему нравится помогать людям осуществлять их мечты.

Отец фыркнул.

– Тех, кто брал интервью у Люка Леруа, так много, что и сосчитать нельзя. Думаешь, ты для него такая важная птица, что он будет организовывать мероприятие в твою честь?

Джоли сжала зубы. Слезы, внезапные и быстрые, начали жечь глаза, и она часто заморгала, чтобы удержать их.

– Хорошо, папа. Пойдем, погуляем в Люксембургском саду? Зайдем в бистро на углу и поедим там.

Ее отец никогда не ощущал угрозы в знакомом бистро.

Три дня спустя Джоли устраивалась на сиденье скоростного поезда, идущего на юг, к Ницце. Поездка была для нее как пилинг души. Непрестанное быстрое движение поезда будто смывало сначала вину, затем тревогу, и опять появлялся яркий, чистый оптимизм.

На самом деле не так уж плохо провести в дороге пять с половиной часов.

Она напечатала заметки о своих кухонных испытаниях рецептов и о работе с Филиппом Лионнэ в эту пятницу. Написать рецепт его миндального печенья так, чтобы любой домашний повар понял, как его испечь, было вызовом. Затем просмотрела клипы на YouTube, в которых Габриэль демонстрировал десерты для той или другой телевизионной станции – большой, забавный, заражающий всех своей энергией. Набросала несколько закулисных историй для публикации на следующей неделе в своем блоге. И еще просмотрела сообщения Габриэля, отправленные в выходные дни. В них было множество фотографий различных острых и сладких блюд, которые были приготовлены или дегустированы в его ресторане и которыми он хотел соблазнить ее. И спрашивал время от времени: «Уже голодная?»

О да! Он делал ее голодной, возбуждал желание. И заставлял улыбаться.

Она становилась все счастливее по мере приближения к нему. Кроме тех моментов, когда вина за то, что она уехала в воскресенье, не проведя этот день с отцом, пыталась проскользнуть обратно. Джоли не была полностью уверена, что отец знал, чем заняться с ней в выходные. Да и сама она не могла придумать ему занятия, но все еще съеживалась при мысли, что оставила его одного.

И все же она была в поезде, а отец остался один. Она пыталась убедить себя, что делает это для защиты его от Габриэля, хотя совершенно точно знала, что Габриэль никогда ничего бы не сделал, чтобы причинить боль ее отцу. У нее на душе становилось все светлее, и нетерпение ее росло со скоростью более пяти километров в минуту. Однако чувство вины никак не отступало, тревожа ее, заставляя чувствовать себя некомфортно. Какая-то ее часть желала свободы, но, по правде говоря, такой свободы не могло быть у человека, если в его сердце постоянно жило сострадание.

Она приехала в Sainte-Mère в одиннадцать часов вечера, когда Габриэль еще работал, и передала записку для Рафаэля. Он вышел быстро, как только смог. Посетители поворачивались посмотреть на него, когда он проходил через salle[92] с белой аркой, и спрашивали друг друга: «Кто это?»

– Это будет ночь Габа, – сказал Рафаэль с усмешкой, похожей на усмешку брата. Рафаэль выглядел так, будто мог бы быть мореплавателем, пиратом или – в наши дни – просто путешественником, который прокладывает свой путь вокруг света. Ростом и лицом он был очень похож на Габриэля, только косматые волосы были немного темнее, а глаза – серо-зелеными, и выглядел он более… обветренным, как от борьбы со стихиями, будто после работы занимался виндсерфингом. – Чем могу тебе помочь?

Джоли почувствовала, будто становится на тысячу фунтов легче только от его уверенности, что Габриэль будет взволнован.

– Можно мне снова взять твой ключ?

Он усмехнулся, копаясь в кармане.

– Почему ты просто не попросишь у него дубликат? Ты же знаешь, он тебе его даст.

«Знаю ли я?» – подумала Джоли. У нее перехватило дыхание, а затем она икнула и выдохнула со свистом. Ух ты!

«Хочу ли знать?»

Ну да. В некотором смысле это заставляло ее сердце замирать от восторга. И это пугало ее. «Никогда ни при каких обстоятельствах не заводи отношений с шеф-поварами, – говорила ей мама. – Они высосут из тебя все соки и никогда ничего не дадут взамен».

«Не вздумай влюбиться в кого-нибудь из моих шеф-поваров. – Это слова отца. – Или в любого другого шеф-повара. Найди кого-нибудь, с кем ты сможешь построить жизнь».

Осторожнее, говорила какая-то часть ее самой, беги прочь, чтобы защитить себя. Не дай мужчине высосать из тебя жизнь. Не дай ему забрать твое счастье и раздавить его, будто тяжелым грузом.

И все же, каким бы он ни был большим, каким бы ни был жадным, но никогда Джоли не воспринимала Габриэля как груз. Или как все всасывающий вакуум.

– Просто чтобы ты знала: у нас за несколькими столиками запоздавшие посетители, поэтому он не сможет вернуться домой раньше полуночи, – сказал Рафаэль.

– Да, – согласилась она. – Я знаю, как это бывает.

Рафаэль снял со связки ключ и, прежде чем отдать его Джоли, долго смотрел на нее. На мгновение его усмешка исчезла.

– Будь осторожна с моим братом, Джоли.

Ой-ой-ой. Вряд ли она понимает, как быть осторожной с Габриэлем.

– Не… merde. Не… не заставляй его влюбиться в тебя еще сильнее, если собираешься его бросить, когда он тебе наскучит.

Наскучит? Габриэль?

Счастье устроилось в ней, как мурлычущая кошка на коленях, которую никто не собирается спихнуть.

Не заставлять его еще сильнее влюбиться в меня?

– Он не такой уж и скучный, – сказала она.

– Мне тоже нужно повстречать девушку – автора кулинарной книги. – Рафаэль просительно возвел руки к небу. – Скажем, тебя, когда ты будешь расстроена из-за него.

Джоли рассмеялась.

– Я была расстроена из-за него даже раньше, чем его встретила.

Рафаэль вздохнул.

– Такое вмешательство в чужие любовные дела по-настоящему не срабатывает. Ведь так? Просто… не делай ему ничего плохого, ладно?

Например, не бросай его. Потому что ты нужна ему. Так же, как нужна отцу. Джоли ждала появления того тяжелого ощущения, будто чей-то груз опустился на нее, того знакомого чувства, что мужчина высасывает из нее больше, чем готов вернуть.

Ее все еще подстегивало любопытство, и она пыталась выяснить, где прячется это чувство, когда уже входила в квартиру Габриэля.

Потом она забыла обо всем этом, смеясь от предвкушения, когда смывала с себя дневные тяготы в душе его квартиры и натягивала маленькую белую пижамку. Свою любимую.

Она читала книгу, когда на ступеньках послышались его шаги, и ее тело немедленно загудело от адреналина. Устремившись к двери, она бегом пересекла комнату и улыбнулась ему.

– Сюрприз!

Лицо Габриэля засветилось. Усталость сменилась вспыхнувшей радостью, и в следующий миг Джоли исчезла в медвежьих объятиях.

– Pardon, – сказал он, когда наконец выпустил ее. – Я знаю, что мне нужен душ. – Но вместо этого обхватил ее лицо руками и подарил ей глубокий поцелуй. – Джоли. Это лучше любого Рождества. Я больше никогда не буду приходить домой с прежним настроением. Теперь я всегда буду приходить с надеждой.

Он был таким большим. Как много он чувствовал и как мало скрывал это! Она рывком встала на цыпочки, а ее сияющее лицо по-прежнему было в его руках.

Его пальцы погрузились в ее волосы, а потом он неохотно вытащил их.

– Пусти меня в душ. Сегодня был сумасшедший день.

– Я приготовила дхал, – сказала Джоли, идя за ним.

Он остановился в прихожей так внезапно, что она уткнулась в его широкую спину. Он повернулся, взял в ладони ее голову и опять очень страстно поцеловал.

– Это просто, – сказала она, слегка смутившись, потому что те блюда, которыми он угощал ее, получали международные награды. – Я приготовила его из продуктов, оставшихся с прошлого раза.

– Ты извиняешься? – недоверчиво спросил Габриэль. – Джоли. – Он снова поцеловал ее, яростно и горячо. Теперь она стояла, опираясь о стену. – Дай мне принять душ, прежде чем я упаду от усталости. Ладно?

Он оттолкнулся от стены и быстро ушел, на ходу срывая с себя футболку. На полсекунды стала видна гладкая мускулистая спина, а потом дверь ванной захлопнулась за ним.

Ммм.

Она дала ему пару минут, оставшись там, где он оставил ее прижатой к стене, и слушала журчание воды по его красивому, неутомимому и неудержимо влекущему телу.

Потом она вошла в ванную и подошла очень близко к струям. У него не было ванны. Был выложенный кафелем душ, окруженный стеклом, и она просто смогла войти между стеклянными створками.

Он замер с вытянутой рукой, но другая рука, полная мыльной пены, продолжала скользить по его ребрам.

– Я не могла ждать, – сказала она, шагнула под льющуюся воду и встала рядом с ним.

Ее маленькая белая курточка и мальчишечьи шорты мгновенно стали прозрачными и прилипли к ее коже. Он издал такой стон, будто получил удар мячом в живот. Мыло выскользнуло из его руки и упало на пол.

– О, merde, – пробормотал он безумным глухим голосом. – Джоли, ты убиваешь меня.

Она напряглась, а вода продолжала струиться по ее мокрому телу. Впервые в жизни она вошла к мужчине под душ и ожидала встретить горячий и счастливый прием.

– Прости. – Она попыталась шагнуть назад, но его рука быстро вытянулась и схватила ее, будто стальным зажимом. – Если ты устал, – натянуто сказала она, пытаясь вырваться из его захвата. Она не надеялась, что сможет, но просто хотела показать ему, что сопротивляется.

– Я не устал, я в ужасе, Джоли. – Все еще держа ее одной рукой так, что она не могла сбежать, другую, намыленную руку он положил ей на грудь, на прозрачный мокрый хлопок. – Ты невероятна. – Его голос стал ниже. – Джоли. Я обещал правильно относиться к тебе, а ты такое вытворяешь со мной. Я так счастлив, что даже не знаю, что мне с собой делать, и тогда ты добавляешь секс. А я даже не могу вспомнить, как меня зовут. – Его рука беспомощно согнулась на ее груди, и она издала горловой звук, когда наслаждение пробежало по ней. – Ты превращаешь меня в животное. – Рука, держащая ее за руку, скользнула с нее и легла на другую грудь. Он приподнял обе ее груди вверх, прижал одну к другой и потерялся в том, что увидел. – А на следующий день ты даже не знаешь, хочешь ли меня, – пробормотал он очень тихо. Звук шел из самой глубины горла, и Джоли едва смогла его услышать.

Откуда ей было знать, что делать утром с таким крупным мужчиной? Поэтому она помедлила с ответом, а он скользнул руками вниз по прилипшей мокрой ткани и положил ладони ей на бедра, приподнял ее и посадил верхом на свое нагое тело, отчего она потеряла способность к членораздельной речи. Казалось, ничто не отделяет его твердую плоть от нее. Ничто, кроме этого раздражающего, отчаянно возбуждающего скольжения прозрачной мокрой ткани.

Он повернул ее к себе, двигая взад и вперед. Душ лился по ее лицу. Он смотрел на струи воды, будто зачарованный, а его голова была намного выше душа. Он двигался все сильнее и сильнее, видя, что совершенно беспомощная Джоли оказалась в плену стихийных сил: его самого, воды и собственного желания.

Его лицо покраснело, а возбуждение превратило его в нечто… в животное. Дикое. Опасное. Внезапно он повернулся, чтобы защитить ее лицо своим телом, толкнув ее спиной к стене душа, и она моргала мокрыми ресницами, глядя на него, чувствуя себя нелепо благодарной за то, что была спасена от того, чему он подверг ее.

– Я продержусь тридцать секунд. – Его голос был гортанным. – У меня все может завершиться прямо здесь. Ты не представляешь себе ни того, как выглядишь, ни того, что делаешь со мной.

– Мне нравится, – признала она шепотом. – Мне очень нравится превращать тебя в дикаря. – Она покрутила бедрами, и мокрая ткань внизу коснулась ее чувственных нервных окончаний. – Подари мне оргазм тоже через тридцать секунд.

– О нет. – Он приподнял ее вверх, скользя ею по стене. Охватил губами через ткань одну грудь и втянул в себя так, что Джоли всхлипнула. – Тебя я собираюсь мучить не меньше часа. Но думаю, это будет потом.

Но так не получилось. Внезапно изменив решение, он упал на колени и положил ее бедра себе на плечи так, что она оказалась на нем верхом. Он поднял голову и смотрел на Джоли снизу, а вода все текла и текла ему на лицо. Он ждал, пока она не поймет, что сейчас произойдет, и как она будет извиваться, когда потеряет голову, испытав внезапное столкновение смущения с желанием. Его руки крепко держали ее за бедра так, что она не могла ускользнуть.

И тогда он приблизился к ней губами, целуя ее прямо через ткань. Она слегка вскрикнула, вцепились ему в волосы и сильно потянула.

– Еще двадцать девять секунд, – сказал он и укусил ее нежно, с изысканной мягкостью, будто дегустировал крошечный, хрупкий кусочек шоколада. – Двадцать пять. – Он опять начал медленно целовать ее чувственный бугорок через ткань, прикасаясь почти неуловимо, но страстно, будто хотел, чтобы она растаяла у него на языке. И она почувствовала, что и вправду тает, всхлипывая, перебирая пальцами его волосы.

– Двадцать две. Двадцать одна. Как тебя зовут?

– Габриэль, – простонала она, беспомощно подергиваясь в железном захвате его рук.

– О, здорово! Ты тоже забыла свое имя. Двадцать. О, Джоли.

Ее тело начало неудержимо дрожать. Голова откинулась назад в волнах наслаждения. Когда они накатили на нее, Джоли понимала только то, что могла бы утонуть в них, утонуть прямо здесь, под струями воды. Потом окружающий мир медленно вернулся к ней, и это был мир, состоящий только из его тела. Габриэль опять держал ее, стягивая с нее мокрые мальчишечьи шорты.

– Думаю, у меня есть еще пять секунд, – сказал он хрипло и толкнулся глубоко в нее раз, другой, потом опять, и опять, будто не мог остановиться, не мог притормозить. – Ma belle[93], ты такая… такая… – Казалось, он растерял все слова. И лишь отодвинувшись от нее, наконец нашел то единственное слово, которым мог описать ее. Рывком придвинулся к ней, снова с силой вошел в нее и произнес: – Моя.

Габриэль прижал Джоли к стене всем своим телом, будто одним глубоким заключительным движением потребовал ее и заявил свои права на нее, и она всем телом прижалась к нему в сладостном объятии…

Глава 21

Кровать у Габриэля была намного больше, чем у Джоли. Однако он растянулся так, что занял почти все пространство. Проснувшись, Джоли поняла, что лежит на боку, свернувшись на самом краю, а ее ноги свисают почти до пола. Рука Габриэля лежала на ее талии, удерживая от падения. Она медленно и осторожно повернулась к нему. Он спал так же крепко, как и в прошлый раз. Ей даже показалось, что его тело навечно оставит на кровати свой отпечаток.

Она слушала звук его дыхания, близкого, тихого и интимного. Тепло и тяжесть его руки придавливали ее к мягким хлопковым простыням.

У нее была по крайней мере одна мысль о том, что делать с ним утром. Она опять свернулась, прижавшись к нему, перебросила через него ногу и опять заснула.

Когда она проснулась во второй раз, Габриэль все еще спал как убитый. Должно быть, было уже близко к полудню, что заставило ее губы скривиться. Неужели это именно то, что он так решительно не хотел пропустить в понедельник утром? Свой сон? Или думал, что если она будет рядом, то он сможет рано встать и пропустить свое еженедельное восстановление сил после короткого сна по ночам?

Она тоже всю неделю мало спала. Работала или читала допоздна, проводя время в тишине, а вставала рано, потому что любила рассветные часы. А одно утро отдавала безделью, чтобы набраться новых сил.

Но настал момент, когда она уже не могла дольше лежать. Тихонько встав, она проскользнула в ванную. Приняв душ, попыталась расчесать волосы, и от боли ее глаза наполнились слезами. У Габриэля не было кондиционера, а после вчерашнего ее волосы превратились в спутанную массу. Она обернула вокруг себя полотенце и, держась за расческу, застрявшую в волосах, направилась к двери, чтобы выглянуть и посмотреть, не пойдет ли он в ванную, пока она будет пытаться расчесать свои спутанные волосы.

Теперь он лежал на спине, держась за подушку обеими руками и сжимая ее. Одна его нога была согнута в колене. Взор устремлен в потолок.

Боже, какое у него красивое тело!

Ее взгляд скользнул по его животу, отметив слабый загар, который позволял предположить, что иногда, наверное по выходным, он занимается каким-то пляжным видом спорта, и более бледную линию на бедрах вокруг той интимной части его тела, которая никогда не видела солнца, но сейчас была обнажена для нее.

Жар охватил ее. И еще гордость, что он желает ее.

Этого хватило бы, чтобы заставить женщину пересечь комнату, сесть на него верхом и снова завладеть им. О, если бы только ей удалось вытащить из волос эту чертову расческу!

Мышцы его живота дрогнули.

– Putain, что я сделал такого, что заставило тебя плакать? – спросил он.

Она взглянула ему в лицо и обнаружила, что он осторожно наблюдает за ней.

– Ты такой пылкий, – беспомощно сказала она. – Возможно, не стоит все время повторять это тебе.

Он перекатился на бок и оперся на локоть, приподняв бровь.

– Мне это приятно.

– Да, но ты и без того слишком высокомерен.

– Ты все время говоришь это. Но я здесь и смиренно предлагаю себя к твоим услугам, пытаясь делать все, что ты хочешь. И не имеет значения, насколько неразумны твои требования. – Он выглядел очень довольным собой.

Габриэль выводил ее из себя, как никто другой в целом мире. Она особенно сильно дернула расческу, наказывая себя за очевидное желание того, что он мог бы сделать с ней.

– Ну, так в чем дело? Джоли, пожалуйста. Не надо стоять там и плакать из-за меня. Скажи мне, что я такого сделал.

– Это все из-за волос, – сквозь зубы ответила она. – Я плачу вовсе не из-за тебя, ты… ты… высокомерное животное.

Он сел, свесив ноги.

– Это абсолютно нечестно. Сперва ты входишь ко мне под душ в этой своей маленькой пижамке, которая сразу становится прозрачной, будто в порнофильме, а потом жалуешься, что мужчина превратился в животное. Я стараюсь изо всех своих чертовых сил. Иди сюда.

Он сунул подушку между своих раздвинутых ног.

Она резко остановилась, с подозрением переводя взгляд с подушки на его раздвинутые ноги и обратно.

Его брови поднялись, а потом он улыбнулся.

– Когда я рядом с тобой, ты, честно говоря, никогда не думаешь ни о чем, кроме секса. И ты уверена, что должна бросать в меня камни за то, что я животное? Давай я лучше помогу тебе с волосами. И с твоей стороны нечестно, что ты своим видом подаешь мне мысли о том, чем ты могла бы заняться, пока я буду это делать.

Она прищурилась, глядя на него.

Он громко засмеялся, натянул простыню на свои бедра, тщательно подоткнул и, напустив на себя вид строгой монахини, взглянул на Джоли.

– Сядь сюда. Спиной ко мне, Джоли. Спасибо.

Она подвернула под себя ноги, испытывая сильное искушение положить свою мокрую голову на эту псевдопуританскую простыню. Но прежде чем она успела бы сделать это, он одной рукой нагнул ее голову, прижав лбом к своему бедру, а другой осторожно высвободил расческу.

Совсем не больно.

Когда же расческа начала плавно скользить по ее волосам, все мышцы ее спины медленно расслабились, и она безвольно опустилась на его колено. Он был так осторожен, этот мужчина. Он казался таким большим, таким полным жизни. Даже опасным, будто мог бы легко сломать что-нибудь просто силой исходящей от него энергии. Но каждый день, даже в самый разгар своего рева, он создавал своими мощными руками невыразимо изысканные, хрупкие и сложные вещи. Этот мужчина, который всегда очень быстро шел к тому, что хотел, тем не менее тратил столько времени, сколько было необходимо, чтобы в совершенстве делать те деликатные десерты.

И не было случая, чтобы что-нибудь сломалось в его руках.

Она ни разу не почувствовала, что он дернул ее за волосы. Обеими руками он разбирал самые спутанные пряди, но и тогда она могла быть уверена, что он никогда не порвет ни единого волоска.

К тому времени как он закончил распутывать волосы с одной стороны и перевернул ее голову, чтобы заняться другой стороной, Джоли успела погрузиться в чистое блаженство и совершенно расслабилась.

– Ты знаешь, для чудовища… – мечтательно пробормотала она, ласкаясь щекой о его бедро.

Он скользнул своими сильными руками под ее руки и поднял ее, потом положил на кровать так, что ее спина оказалась у него на груди.

– Я умею быть нежным, Джоли. – Он взял ее руку и повернул так, что сверху оказалась самая чувствительная часть локтя и запястья. Небольшое дуновение прошло по ее нежной коже, будто он обдувал золотой пылью нечто восхитительное. – Разве я раньше не показывал тебе этого?

Он будто осыпал всю ее золотом, едва ощутимо дуя на нее. Он никуда не спешил после замечательной ночи, и она смогла почувствовать себя столь особенной, что даже всплакнула.

Он слизнул слезы с ее щек, и ей показалось, будто он не знает, что делать с этим особенным вкусом.

Габриэль сидел над тарелкой с теплым золотистым омлетом, мягким и воздушным. На омлете лежала точно необходимая толика масла, и ложка сливок, и чуть-чуть смеси разных сыров, и несколько крупинок морской соли. Джоли была хороша на кухне. Но, конечно, не так хороша, как он. Просто уверенна и довольна. Он становился ужасно счастлив от одного лишь взгляда на нее. Но стоило ему представить себе, что теперь у них с Джоли всегда будет такой неторопливый завтрак по понедельникам и вторникам, да еще, возможно, маленькие дети будут забираться на колени и требовать добавки… как ему стало до тошноты страшно.

О, putain. Дети? Выучишься ли ты, черт возьми, обуздывать себя когда-нибудь?! Насколько сильную боль ты хочешь испытать?

– Знаешь, ты первая женщина, ну, разумеется, кроме моей матери, которая когда-либо готовила для меня.

Она озадаченно взглянула на него.

– Знаешь, я очень эгоистична, но…

– Нет, ты не такая.

– На самом деле такая, – честно сказала она, будто должна была исповедаться себе.

Это разозлило его.

– Заткнись, Джоли. Ты не знаешь, о чем говоришь.

Эгоистичная? Она?

Та, которая изливала весь свой энтузиазм и ощущение чуда на все, что бы он ни делал. Отдавала свое тело – о, как она отдавала его! Готовила ему ужин. И завтрак. Потому что хотела это делать. Ездила из Парижа в Sainte-Mère и обратно, чтобы удовлетворить двух безумно жадных мужчин.

Он смотрел на омлет. Неужели все остальные люди в ее жизни были эгоистами куда большими, чем он? И заставили ее считать, что эгоистичной была именно она?

– Ты и вправду ешь это на завтрак, когда живешь в Штатах? – спросил он, чтобы уйти от собственных мыслей. – Яйца? Я мог бы привыкнуть к ним. – Putain. Не мог прикусить себе язык? Конечно, он еще как мог привыкнуть к ним. В этом и заключалась его чертова проблема. Он мог бы очень легко привыкнуть, а она очень легко могла упорхнуть и даже не заметить, как рухнет его мир, когда исчезнет центр этого мира.

Но может быть, это и была ее защита от поглощенных собой людей – ее способность расставаться с ними.

А может быть, ее отец так сильно давит на ее жизнь, что она не может выносить никого другого? Поэтому отец всегда побеждает?

Или, может быть, – всего лишь может быть, – она так же цепляется за мысль, что способна бросить любого, как женщина цепляется за спасательный жилет, пытаясь пересечь Ниагарский водопад, потому что этот жилет дает ей уверенность, хотя и не может сделать ничего существенного. Ему захотелось, чтобы спасательный жилет был и у него.

Глаза Джоли мерцали, и она внимательно посмотрела на него, затем перевела взгляд на то, что делала теперь. Она ставила на стол американские блинчики, смеясь, дразня его, что он привыкнет к американскому завтраку, – привыкнет к американскому завтраку! – и каждый раз, когда она переворачивала очередной блинчик, подбрасывая его точным быстрым движением сковороды, он чувствовал, будто и его сердце тоже оказывается в воздухе в свободном падении.

Он задерживал дыхание каждый раз, когда сковородка оказывалась точно под летящим, кружащимся блином и ловила его. И затем медленно выдыхал, чувствуя странное успокоение от негромкого звука, когда блинчик шлепался на сковородку. Джоли очень ловко ловила вращающиеся, свободно падающие предметы. Ни один блинчик не оказался на чертовом полу.

Он не мог поверить, что ищет благоприятные знаки в том, что она умеет переворачивать блинчики!

– Я хотела сказать, что я довольно эгоистична, но…

– Ты когда-нибудь перестанешь повторять это? Merde.

– Мне кажется, что другие женщины, с которыми ты встречался, были теми еще штучками. Они когда-нибудь смотрели на что-нибудь, кроме своего отражения в зеркале? Я хочу сказать, ты, наверное, потому хватался за них, что они были хорошенькими, а ты любишь отдавать себя людям, и они с радостью позволяли тебе это делать, ничего не давая взамен. – Она с громким стуком поставила сковородку на плиту. – И даже не пошевельнув пальцем, – пробормотала она.

Он уставился на нее, внезапно подумав, не инопланетянка ли она. Вдруг ее перенесли на Землю с какой-то чужой планеты? Может быть, надо проверить в Интернете, как выглядит человек по имени Джоли Манон?

– Я же Габриэль Деланж. Вполне естественно, они считали, что готовить буду я.

Не делал ли он раньше то же самое, что и Мэтт, то есть встречался с женщинами, которые не умели видеть его, но хотели, чтобы видели только их.

Какое же везение, что он встретил ее! Она видела его. Она все время смотрела прямо на него и улыбалась тому, что видела. О господи! Но как же ему страшно!

– В самом деле? Им никогда не приходило в голову, что ты можешь устать после тринадцати часов беспощадной физической работы? Или что ты голоден? Ведь известно же, как сгорают калории при такой работе.

А ведь она разозлилась, понял он с удивлением. Так же сильно, как разозлился он, когда она обозвала себя эгоисткой.

– Почему же тебя бросают, Габриэль? Скажи правду. Иная красотка может стать стервой только потому, что ты не пригласил ее выпить. Хотя и не мог пригласить, потому что в твой ресторан прилетал на вертолете президент Франции, чтобы поужинать вместе с лидерами половины свободного мира, и тебе нужно было работать, и для тебя это сказочный вечер, о каком ты мог только мечтать. Ведь этому ты и посвятил всю свою жизнь. А той красотке просто хочется, чтобы ты все это взял да и бросил. Потому что она, видите ли, не может понять, как можно провести вечер за чтением какой-нибудь чертовой книги или уговорить подруг придумать что-то в понедельник вечером самим, без парней.

Габриэль с удивлением посмотрел на нее. Ничего себе. Она набралась кухонного языка гораздо больше, чем можно было от нее ожидать. А ведь она всегда находилась за стеклянными стенами офиса своего отца.

Свое мироощущение она тоже довольно ясно выразила.

– Я, ммм…

– Ешь свои блинчики, – сказала она, сдвигая очередной золотистый блинчик со сковородки ему на тарелку. – Еще нужно, чтобы в этой квартире всегда был кленовый сироп. Я куплю его в La Grande Épicérie[94], когда буду в Париже.

Неужели она хочет привезти в его квартиру то, чем будет пользоваться еще долгое время?

Женщины, с которыми он встречался раньше, оставляли после себя только средства для ухода за волосами. И если много месяцев спустя после того, как она бросит его, он обнаружит бутылки кленового сиропа в своих шкафах и вспомнит это утро… Как он сможет выжить?

Джоли подвинула к нему горшочек розмаринового меда вместо кленового сиропа и села напротив со своим собственным блинчиком, всего одним, и порцией омлета, маленькой по сравнению с его огромной порцией, предназначенной для оголодавшего мужчины. Она встретилась с ним взглядом, и ее глаза были такими яркими и теплыми, что он тихонько вздохнул от отчаяния. Может быть, пришельцы прислали ее, чтобы окончательно уничтожить его?

– Раз уж мы заговорили о вечере понедельника, я поговорил с Леей, – отчитался он. – Она сказала, что им очень хочется приехать.

Джоли выглядела очень довольной – всего секунду, – а потом внезапно сообразила что-то и закрыла рот рукой, а глаза ее округлились.

– О нет… Я буду готовить обед для Даниэля Лорье?

Вообще-то Габриэль вроде как надеялся, что готовить будет он, а Джоли будет накрывать на стол. А может быть, они могли бы готовить вместе. Это так чертовски привлекательно. Однако… Минуточку. Он напрягся.

– Ты готовишь обед для меня. Почему тебя должен волновать Даниэль Лорье?

– Потому что если я испорчу его еду, то не смогу искупить это великолепным сексом, – сокрушенно сказала она. И звонко рассмеялась.

Да уж. Если у него не получится убедить ее, что его сердце стоит того, чтобы за него держаться, то когда она вырвет его, выбросит и уйдет, у него в груди останется адски ужасная огромная чертова дыра.

И тогда он точно не выживет.

Глава 22

Габриэль и Джоли очень весело проводили время в кухне. Они смеялись, щипали друг друга за мягкие места, угрожали, что кое-кто пожалеет, что вмешался в работу другого, а после пары рычаний Габриэль прижимал ее своим большим телом спиной к стойке и притворялся злодеем. И она даже не могла сосчитать, сколько раз это было.

Джоли не вспоминала о своих страхах, пока не открыла дверь и они с Габриэлем не увидели, как Лея улыбается Даниэлю, который что-то говорит ей. Оба Лорье мгновенно повернулись к ним и сразу прекратили обмениваться взглядами, но Джоли не могла забыть, какое выражение лица было у Леи.

Как это ей удается – давать мужу такую любовь и поддержку, будто они являются источником его жизненной энергии? Интересно, а возвращает ли он ей такую же часть себя? И стоит ли оно того?

Или с самой Джоли что-то не так? Неужели она не может дать своему отцу достаточно любви и поделиться с ним своим энтузиазмом? Неужели боится предложить свою безмерную любовь и поддержку Габриэлю, который так явно заслуживает и то и другое? Может быть, она унаследовала эгоизм матери? Старый гнев, о котором она уже давно забыла, мощной волной поднялся внутри ее. И вдруг оказалось, что в ней до сих пор не погасли такие старые эмоции, как ярость и боль, идущие из ее детства, когда мать развелась с отцом и увезла дочерей на другую сторону Атлантики, так что они почти не видели отца. Ярость, которая выросла, но выучилась принимать сторону матери как единственно верную. Ладно, скажем, более верную.

При мысли о том, что можно измениться и стать такой же, как Лея, которая отдает всю себя любимым людям, внутри у Джоли все вздрогнуло. И все же нельзя было отрицать, что щедрость духа Леи сделала эту женщину необычайно красивой. Даже Джоли хотелось наслаждаться ее теплом, несмотря на краткую вспышку негодования на нее за то, что она лучше Джоли.

Ну почему она лучше? – не хотела сдаваться Джоли. И почему способность безмерно отдавать себя другим делает ее лучше?

Она подняла голову и, взглянув на Габриэля, заметила сожаление на его лице, когда он смотрел на пришедшую пару. Потом, подавив сожаление, он нагнулся, чтобы расцеловать Лею в щеки.

Иногда Джоли начинала ненавидеть эту французскую традицию поцелуев в щеки. Хотя Джоли и помнила, что Габриэль и Лея дальние родственники, но, тщательно изучив этот вопрос, она также узнала, что для мужчин нет препятствий, чтобы любить свою троюродную сестру и чертовски желать завоевать ее для себя.

Габриэль выпрямился и, пожав Даниэлю руку так оживленно, что тому пришлось перестать целовать Джоли в щеки, втащил его с Леей в квартиру.

Джоли нравилось наблюдать за двумя шеф-поварами сразу. Несмотря на возникшую еще раньше ревность, Габриэль, казалось, был очень рад видеть Даниэля. И вскоре стало очевидно, что он все еще чувствует нежную, в стиле старшего брата, гордость за своего более молодого коллегу. Должно быть, эта гордость зародилась еще в те дни, когда Габриэль начал помогать Даниэлю управлять его кондитерской кухней и давал разные полезные советы, которые были спасательным кругом для неискушенного молодого человека.

Даниэль обладал весьма сдержанной элегантностью, а энергия Габриэля была столь бурной, что буквально заполняла всю комнату. У Джоли сложилось причудливое впечатление, будто черная дыра и сверхновая звезда пытаются вместе усидеть за обедом, но тем не менее взаимно уважают чужое пространство. Джоли была бы рада понять, каковы впечатления Габриэля от контраста между нею и Леей. Самоотверженность против эгоизма? Великодушная, щедрая мать-богиня против упрямой смертной?

Габриэль сказал, что Джоли не была эгоисткой, но вряд ли он мог не заметить, как разительно Джоли отличается от Леи. В конце обеда Джоли вздохнула, велела себе не быть смешной и пошла в ванную – просто на всякий случай еще раз проверить, не стерлась ли губная помада. Поскольку Лея забыла накрасить губы, то Джоли могла, по крайней мере, извлечь из этого хоть какую-то пользу: она могла бы заставить свои губы выглядеть более соблазнительными.

– Ты спятила, знаешь? – пробормотал Габриэль, стоя в двери ванной и глядя, как критично Джоли рассматривает себя в зеркало. Она взглянула на его отражение, и ее сердце моментально зажглось.

– Знаю, – с сожалением сказала она. – Но ты должен признать, что она великолепна. – Когда Лея смотрела на Даниэля, то такой и была.

– Конечно, великолепна, – ответил Габриэль с удивлением и, возможно, с ноткой раздражения. – А себя ты какой считаешь?

Джоли бросила помаду, подошла к нему и обняла его обеими руками за талию. Он поднял ее и поцелуем стер сразу всю помаду.

– Je t’aime[95], — сказал он, резко выпустил ее и вернулся к гостям.

И оставил Джоли стоять, ухватившись за раковину, и в растерянности смотреть на то место, где он только что стоял, будто он оставил после себя пустое пространство, которое ничто не могло заполнить.

Putain. Это было все, что Габриэль мог сделать, чтобы не застонать вслух и не разбить свою голову об один из горшков с геранью, стоявших на его балконе, или чтобы не сделать что-то еще. Неужели он никогда не сможет научиться обуздывать себя? Сколько миллионов раз он говорил себе не торопиться, действовать осторожно? И вот, пожалуйста, просто взял и вот так проговорился. Она была такой симпатичной и так страстно обняла руками его талию, будто там для них и было самое прекрасное место, а потом посмотрела на него с такой удивительной улыбкой. Просто смешно, что она волнуется из-за Леи.

«Посмотри на Даниэля», – подумал он с тоской, когда его протеже слегка улыбнулся жене. В его серых глазах жил целый мир любви – и в наклоне головы, и в том, как он время от времени слегка проводил кончиками пальцев по ее бедру.

Но Даниэль не навязывал Лее своих желаний. И не бросал свое сердце так, будто швырял какой-то прыгающий мячик, который будет просто счастливо скакать по кругу и, вернувшись, займет место хрупкого, испуганного, жизненно важного органа, каким и было его, Габриэля, сердце.

Габриэль засомневался, опять вспомнив того девятнадцатилетнего Даниэля, который, едва выйдя из детства, женился на Лее. Прекрасно. Так может быть, Даниэль и вправду беспечно бросил ей свое сердце, но, но… ему же было всего девятнадцать лет. А Габриэлю сейчас тридцать четыре. Ему уже следует лучше разбираться в таких вещах.

Но проблема в том, что когда Джоли так смотрит на него, то заставляет его думать, будто для него возможно все. Даже связать с ней свою жизнь.

И когда она наконец вышла из ванной, то в ее взгляде были осторожность, смущение, сомнение и удивление. И его сердце перестало прыгать, будто мячик, и ухнуло вниз.

Джоли утянула Лею на балкон, чтобы полюбоваться видом улиц. И это было по-своему хорошо, потому что Габриэлю вовсе не было надо, чтобы сейчас Джоли болталась вблизи него и Даниэля, замечая контраст между холодным и элегантным принцем и ревущим неуправляемым чудовищем. Но когда бы Габриэль ни встречался с ней глазами сквозь балконную дверь, вид у Джоли был такой, будто он адски сильно поразил ее.

Черт побери!

Ему удалось угостить ее еще одним бокалом вина, которое принес Даниэль. Оно было вполне достойно того, чтобы угодить вкусу трехзвездного шеф-повара. Вино действительно было выше всяких похвал, поэтому не было похоже, чтобы она сопротивлялась.

Но до сих пор Джоли не бросилась на него и не сказала: «Я тоже тебя люблю».

А прошло уже целых полчаса!

Черт возьми!

– С тобой все хорошо? – глядя в ошарашенное лицо Джоли, осторожно спросила Лея. Она не была уверена, что ей стоит вмешиваться в отношения Джоли и Габриэля. Ночь, опускавшаяся на старый город, была прекрасна. Время исчезало, и Джоли с Леей как бы становились вечными, будто уже простояли больше тысячи лет и могли бы неподвижно простоять еще тысячу. Можно было бы предположить, что улица в этот час будет спокойнее, чем днем, но нет, – она даже стала более шумной. С одной стороны слышался смех, с другой – звяканье посуды. В одной квартире кто-то играл на гитаре, в другой женский голос пел под эту гитару. Звучала песня о любви. Джоли вдруг поняла, что наблюдает за колышущимися занавесками, из-за которых доносится музыка, и пытается догадаться, мужчина играет или женщина, смотрит ли музыкант на окно поющей женщины, знакомы ли они друг с другом или только хотят познакомиться. – Ты выглядишь так, будто получила плохие вести, – наконец произнесла Лея.

– Нет, не плохие. Нет, – удивленно ответила Джоли. «Я тебя люблю». Вовсе не плохие. Впрочем, пугающие. Ошеломляющие. Но она упрямо не хотела быть ошеломленной. Но энергия Габриэля была такой мощной, такой невыразимо зажигающей.

– Ты часом не поссорилась ли с Габом? – спросила Лея. – Или мы пришли в неподходящее время? Если так, мы можем уйти.

– Нет, конечно, нет, – заверила Джоли, теперь и вправду испытывая ошеломление и замешательство. Как такой женщине, как Лея, удается быть столь чувствительной к потребностям почти незнакомого ей человека? Не трудно ли ей это? Боже, Джоли не хотела заботиться даже о потребностях собственного отца, когда он чувствовал мрак и отчаяние. Она не хотела заботиться даже о потребностях Габриэля дольше, чем пару часов в день, и то, возможно, только в его выходные. А потребности Габриэля на самом деле были забавными из-за его неутолимости. Почему ей понадобилось так много времени, чтобы просто сделать то, что ей хотелось сделать, то есть позаботиться о себе? – Я просто кое о чем задумалась. Прости. – «Je t’aime». Как такое коротенькое выражение может дать так много пищи для размышлений?

На улице гитарист завершил песню о любви и начал что-то более веселое, дразнящее. Приятное контральто перестало звучать, но Джоли могла бы поклясться, что на занавесках женщины, которая пела предыдущую песню, появилась тень. Будто она смотрела через улицу из прозрачного укрытия. Джоли стало интересно, оба ли они знают эту вторую песню? Была ли это шутка или флирт, которых она не понимает?

– Как тебе это удается? – внезапно спросила она Лею.

Та взглянула на Джоли дружелюбно, но так, будто не поняла вопроса.

– Как тебе удается быть женой шеф-повара? Так полно отдавать себя ему. Ты никогда не… не устаешь?

Лицо Леи на секунду потемнело, и она отступила на полшага, пока не оперлась о перила балкона, будто Джоли только что напала на нее и причинила боль. Ничего не говоря, Лея смотрела на свое вино.

Ооо.

Джоли виновато отвела взгляд. Гитарная песня снова сменилась медленной минорной мелодией с тихим звуком, сопровождающим ее. Через секунду Джоли поняла, что этот тихий звук на самом деле был голосом гитариста. Значит, мужчина. Пел он так тихо, что она не была уверена, может ли его слышать женщина на другой стороне улицы. Возможно, он тоже не был в этом уверен.

Только на мгновение она позавидовала придуманному ею деликатному ухаживанию, при каком в их распоряжении оказывалось все время мира, чтобы пройти – словно бы на цыпочках по яичной скорлупе, не раздавив ее, – путь от одиночества до настоящих отношений, на ощупь найти собственный путь к тому, чего они хотели. Габриэль, возможно, уже давно просто перепрыгнул бы через балкон. У него не было кнопки «Стоп». На самом деле, возможно, следует подумать о том, чтобы запирать свою балконную дверь. Просто чтобы удостовериться, что у него не будет искушения сделать какую-нибудь глупость и покалечиться.

– На самом деле ты должна быть осторожна, – произнесла Лея, и Джоли с удивлением взглянула на нее. Она думала, что разговор уже закончен, поскольку оказались затронуты слишком деликатные темы. – Надо придержать что-то и для себя. На самом деле ни один мужчина не нуждается в том, чтобы отдавать ему себя целиком. Или не должен нуждаться. Я, как бы сказать, пытаюсь этому научиться.

Боже, неужели то выражение на лице Леи, когда она смотрела на Даниэля, и было ее попыткой сдержать себя? По сравнению с ней Джоли начинала чувствовать себя Злой Ведьмой Запада.

– И ты должна делать все возможное, чтобы дать и ему сохранить что-то свое для себя, – спокойно сказала Лея. – У них, у этих шеф-поваров, есть очень сильное стремление без сожаления отдать себя полностью.

Губы Джоли искривились.

– Иногда я думаю, что я и есть то, что Габриэль хочет сохранить для себя.

– Ну да, – сказала Лея так, будто это было самым естественным в мире. – В этом и весь фокус. Уравновесить себя с тем, что ему на самом деле от тебя надо.

Джоли изучающим взглядом смотрела на Лею, будто та хранила все тайны Вселенной. В конце концов, она была замужем за шеф-поваром уже одиннадцать лет, и у них не было даже намека на развод. С другой стороны, Лея всего на несколько лет старше ее. Почему же Джоли чувствует себя такой незрелой?

– Это прекрасно, – сказала Лея, и Джоли поняла, что Лея тоже смотрит на гитариста и на полупрозрачные, туманные занавески, отделяющие его от женщины в другой квартире. Занавески, которые и гитариста, и певицу удерживали на безопасном расстоянии друг от друга. – Быть любимой вот так.

Джоли услышала, как прерывисто вздохнула Лея, и взялась за перила балкона. Ей было не по себе. Она не понимала, как заданный вопрос мог так быстро привести ее прямо к сердцу почти незнакомой ей женщины.

Лея вздохнула, и голос ее окреп.

– Но ты должна быть осторожна с тем временем, которое вы отводите друг для друга. И для себя по отдельности. Ради вашей же пользы.

Джоли немного подумала, слегка покачиваясь под гитарную мелодию, и наконец покачала головой:

– Должно быть, я слишком эгоистична. Я хочу, чтобы у меня было личное пространство.

На мгновение все смолкло.

– Я даже не уверена, что правильно тебя поняла, – сказала Лея тоном, который Джоли не смогла распознать. В нем не было ни печали, ни сожаления, ни зависти, а как бы намек на что-то подобное. – Но иногда я думаю, что нам с Даниэлем совсем бы не повредило, если бы мы смогли еще немного повзрослеть перед нашей женитьбой, чтобы у каждого из нас был бы шанс развиться, лучше узнать самих себя. Своего рода эгоистичность, если ты хочешь это так называть. Начать развивать это на теперешнем этапе нашей жизни достаточно сложно, и делать это можно только с большой деликатностью и осторожностью.

Ух! Джоли немного наклонила голову, пытаясь не слишком показывать, что разглядывает Лею в мягком ночном свете так, будто видит пришельца с чужой планеты.

– Я бы не отбрасывала эгоизм, если он у тебя есть, – с некоторой иронией сказала Лея и подняла бокал вина для тоста. Но не успела Джоли поднять бокал в ответ, как поняла, что жест предназначался Даниэлю, который мог его видеть через балконную дверь. – Даже малая толика может иметь большое значение, если позаботиться о том, чтобы тебе безоговорочно поверил самый необыкновенный человек в твоей жизни.

«Но есть только один способ узнать это, – подумала Джоли. – Попробовать самой».

Может быть, когда она все обдумает, то не будет так плохо чувствовать себя из-за того, что не так щедро, как Лея, отдает себя. Довольно странно, но она даже почувствовала некоторую гордость.

Глава 23

– Знаешь, мы сегодня ничего не сделали для книги, – сказала Джоли, когда супруги Лорье уехали, а она закончила помогать Габриэлю загружать посудомоечную машину.

Когда она вернулась с балкона, у нее был очень задумчивый вид. Габриэль постарался дать ей время, чтобы она успела еще немного подумать и наконец-то поняла, что тоже любит его. Видишь, как счастлива Лея? Она любит шеф-повара.

Конечно, Даниэль – чертов принц. Может быть, его легче любить.

– Чего?

Они сегодня ничего не сделали для книги? Какое отношение это имеет к тому, есть ли в ее маленьком твердом сердечке ответная любовь? Подумать только, а ведь он сказал ей, сколь щедрой и бескорыстной она была.

Габриэль пнул ногой посудомоечную машину, чтобы закрыть ее. Черт возьми. Она может делать мужчине блинчики до тех пор, пока ему не захочется положить голову на стол и разреветься, но она не может признаться, что любит его? Что же с ней не так? Ее что, испортили сразу после рождения?

Вот дерьмо, ну конечно, она же дочь Пьера Манона, и очень даже вероятно, что ее испортили. Этот человек испортит кого угодно.

– Завтра нам придется сосредоточиться на работе, иначе мы никогда ничего не сделаем, – сказала она. – Я ведь здесь ненадолго, помнишь?

Как будто об этом можно забыть!

– Вероятно, придется в четверг вернуться в Париж немного раньше, чтобы я успела сразу же проверить, как идут дела у отца. Я же уехала рано утром в воскресенье.

От возмущения Габриэль едва не лишился речи.

– Ему не нужно столько твоего внимания, Джоли! Ему не угрожает опасность. И есть кому присмотреть за ним, когда ты уезжаешь. Он ходит к физиотерапевтам, да и ты проводишь с ним целых три дня в неделю!

«Это мне нужно больше твоего внимания!

За все, что отнял у меня Пьер Манон, он должен отдать мне свое самое драгоценное сокровище!»

И когда Габриэль заберет Джоли, то покажет Пьеру bras d’honneur[96]. Может быть, еще и отставит при этом средний палец.

Она нахмурила брови, и взгляд ее стал таким, будто она пытается понять, о чем он думает.

«Что ж, если ты не можешь понять меня, тебе лучше не мечтать о таких, как Даниэль. Ведь только так мужчины и становятся столь галантными принцами, знаешь ли – скрывают от всех большую часть себя».

– Ну, я, пожалуй, пойду.

Эти слова ошеломили его так, что он будто превратился в каменное изваяние. И пока он стоял неподвижно, она успела уйти.

«И все? Я сказал, что люблю тебя, и это все, что ты смогла сказать мне в ответ? У тебя же было три чертовых часа за обедом, чтобы что-то придумать».

За то время, которое понадобилось Габриэлю, чтобы прийти в себя, она успела спуститься по лестнице на все три этажа. А пока поднималась на третий этаж своего дома на противоположной стороне улицы, в Габриэле постепенно нарастала ярость, в конце концов ставшая неистовой. Ему захотелось так бешено взреветь, что от ужаса затихли бы и все его четыре кухни, и весь город в придачу, и тот чертов гитарист, который сводил его с ума. Да пойди же, наконец, постучи в дверь своей поющей соседки и познакомься с ней, merde.

В квартире Джоли зажегся свет. Габриэль вышел на балкон.

– Ты смотришь, Джоли?

Сквозь двери балкона Габриэль заметил, как в гостиной промелькнула тень и замерла. Он влез на железные перила шириной два сантиметра, покачался на них и… прыгнул через пропасть! Джоли вскрикнула, но от испуга звук застрял у нее в горле и поэтому прозвучал сдавленно. А Габриэль уже тяжело приземлился на ее балконе, будто никакой пропасти не было и в помине.

Ее сердце забилось в безумном гневе, и в голове застучала кровь.

– Ты кретин. Ты imbécile[97]. Ты безмозглый, безмозглый…

Он всем телом толкнул ее, свалив на пол, но одна его рука оказалась под ней, чтобы смягчить удар при падении.

– Давай же, – прорычал он, заставив ее почувствовать свое тело легким, как крылышко бабочки, в то время как его тело было большим, мускулистым и опасным. – Скажи мне еще раз, какой я безмозглый.

Она почувствовала мгновенный прилив адреналина из-за прикосновения его железных мускулов, и от вспыхнувшего желания негромко выдохнула: «Оох!» Она боролась одновременно и с собой, и с ним, отпихивая его и извиваясь. Он целовал ее страстно, с тихим рычанием, шедшим откуда-то из самой глубины его горла. Когда же его рык почти лишил ее способности ударить его еще раз, он скатился с нее. И снова зарычал.

Она вскочила, разъяренная тем, что смогла вскочить. Ведь она испытывала наслаждение от тех особенных фантазий в эротических дамских любовных романах, когда героиню соблазняют, срывают с нее одежду…

– Ты кретин!

– Но здесь всего лишь два метра, Джоли. А разве ты боишься высоты?

Помня, что на улице открыты все окна, она подавила свой второй вопль, и он тихо прозвучал у нее в горле.

Габриэль сел.

– Это было довольно сексуально. Почему бы тебе не пробежаться, чтобы я мог еще разок тебя поймать?

Она прищурилась, глядя на него. Ее глаза метали молнии, и ей всерьез захотелось изо всех сил стукнуть его. Однако она повернулась и направилась в кухню, в то единственное место в квартире, где горел свет.

Оттуда бросила взгляд в темную гостиную. Секунду помедлила, почувствовав в себе появление восхитительного трепета.

И выключила свет.

В гостиной царила абсолютная тишина.

В темноте Джоли выскользнула из двери в дальнем конце кухни и прокралась по коридору.

– Джоли?

Она помедлила. Сердце теперь билось как сумасшедшее из-за того, что она еще не придумала, где будет прятаться.

– Джоли? – В его голосе снова был слышен рокот, низкий и опасный. – Ты ведь напрашиваешься на неприятности.

Что ж, да. Если он до сих пор не понял, что сейчас ей нравятся неприятности, то, значит, его представление о себе весьма далеко от реальности.

Снова тишина. Даже собственное дыхание казалось ей слишком громким.

Скрипнула половица.

Нырнув в ближайшую дверь, она оказалась в запасной спальне, где не было мебели.

Ну, давай, ищи!

Где бы спрятаться?

Негде.

Она распласталась за дверью.

Тишина. Она напряженно прислушивалась, не скрипнет ли где половица. Пыталась отследить, куда направляется Габриэль. Он двигался, как… как зверь. Такой огромный зверь с изумительно легкой поступью. С изяществом хищника. Джоли могла представить себе, как он крадется в темноте, и его глаза выискивают добычу.

Почему она напрашивается на то, чтоб он ловил ее? Если она боится потерять себя, то почему ей так хочется быть пойманной? Неужели ей не хочется, чтоб у нее был выбор? Неужели ей хочется, чтоб он лишил ее возможности ускользнуть от него?

Тихое рычание наполняло квартиру, поднимая все волоски на ее теле и все больше возбуждая ее. Ее уже охватило наслаждение, замешанное на адреналине. Сердце загрохотало, когда он открыл дверь и ступил в комнату.

Джоли быстро, как только могла, выскочила в дверь и пробежала мимо него, успев ощутить прикосновение его пальцев и всеми нервами почувствовав тихое рычание.

И сразу же кинулась в следующую комнату, чувствуя у себя за спиной что-то большое и угрожающее, что уже настигало ее.

И когда он едва не поймал ее, она непроизвольно пискнула, ощутив первобытный страх и восторг.

Едва не поймал? Она никак не могла ускользнуть от него в таком маленьком пространстве, ведь у него такая быстрая реакция. Он просто позволял ей удирать. Играл с ней, как кошка с мышкой.

Чтоб она поняла, что ей вовсе не хочется убегать.

А он все играл и играл с ней, пока она, как та бедная мышка, не начала сходить с ума от ужаса. Тихий злобный смех проносился над ней, пока она кралась мимо него. Его пальцы задевали ее снова и снова, пока она не превратилась в сплошную массу адреналина, желания и огромного восхитительного страха.

Он играл с ней, пока она не сдалась, не в силах больше выдерживать это. Тогда она выпрыгнула из-за двери, как только он вошел в комнату, и оказалась у него на спине с громким криком «Буу!!!».

Он подпрыгнул на полметра, не меньше. Ее возбуждение перешло в почти истерический смех из-за того, как удачно она напала на Габриэля. Сумасшедшее желание заставляло ее сердце бешено колотиться.

Он тоже начал смеяться, но тише и гораздо опаснее, снял ее со спины и потащил к кровати.

– О, Джоли, теперь у тебя точно будут большие неприятности!

Глава 24

Пусть то, как ее тело реагировало на него, и тешило самолюбие Габриэля, но она не выкрикивала при каждом оргазме «Люблю тебя, люблю тебя, ты великолепный бог секса в человеческом облике». И это ему было очень неприятно. Даже доводило до бешенства. Что, черт возьми, не так с его душой? Почему она не хочет владеть им безраздельно?

Ведь все остальное, что у Габриэля есть, она заполучить очень хочет.

– Не понимаю, – запротестовала Джоли, когда на следующее утро Габриэль тащил ее по улицам к парковке, расположенной под стенами старого города. – Разве нам не надо хоть что-то делать для кулинарной книги?

– А мне не хочется, – проворчал он. – У меня два выходных в неделю, и у меня есть полное право наслаждаться ими. Работать мы сможем завтра.

Она с негодованием уперлась руками в бедра и попыталась двигаться так, будто у нее были связаны ноги. Он почувствовал слабый намек на сопротивление, но к тому времени, когда обратил на это внимание, они уже спускались по лестнице и были примерно на ее середине. Уже не было смысла возвращаться.

– Значит, ты шантажом вынудил меня проводить здесь четыре дня в неделю, чтобы два из них я была твоей сексуальной рабыней?

– Если ты называешь это четырьмя днями, то у тебя проблемы со счетом. Четыре дня минус тринадцать часов, еще куда ни шло. А я, по-твоему, кто? Твой сексуальный раб? Ведь это ты только и делаешь, что думаешь об одном и том же. Неудивительно, что я так истощен. Поэтому мне нужно время, чтобы выбраться из города и подумать.

Она свирепо взглянула на него. Он отпер свою машину, открыл дверцу и замер, придерживая ее для Джоли.

Она перевела взгляд на обтекаемый серебристый автомобиль. Такой она видела впервые, и ее брови немного приподнялись.

– Чтобы привлекать девочек?

– Ну… да.

С таким распорядком дня, как у него, мужчина должен пытаться делать все возможное.

– И получается?

– Нет, – ответил он с негодованием. – Привлекает мужчин. Но вообще-то, это прекрасная машина. – Он немного помолчал и затем вопросительно взглянул на Джоли. – Знаешь, наверное, я никогда не пойму женщин. Даже за миллион лет. Ну вот, например, что тебе нужно?

Джоли провела пальцами по тыльной стороне его руки, держащей дверцу, когда проскальзывала на низкое кожаное сиденье. Это прикосновение вызвало во всем его теле едва уловимую дрожь, сопровождаемую удовольствием. Она улыбнулась ему, и он сразу же забыл, что раздражен тем, как легко ей удалось сделать его своим секс-рабом.

– Ты такой сладкий. А если ты встречался с девушками, которым было нужно что-то другое, то это объясняет твою проблему.

Такой ответ его озадачил, и он замолчал. Не разговаривая, они ехали по извилистой дороге, поднимавшейся все выше в холмы. Путь пролегал через garrigue[98], спутанную массу средиземноморских кустарников и трав с яркими пятнами желтых цветов. Иногда дорога становилась слишком узкой, и при встрече с другими машинами Габриэлю едва удавалось удерживать два колеса над обрывом. Спускаясь с холма, они впитывали ароматы тимьяна, лаванды, розмарина и сосны, – сильные, незабываемые, напитанные солнцем ароматы garrigue.

Наконец они добрались до крохотного старинного городка, так высоко расположенного над морем, что можно было бы совсем забыть о людях, толпящихся на берегу. Были только Габриэль и Джоли, древние камни, глубокая синева Средиземного моря, темная зелень холмов, старая церковь и маленький каменный фонтан, в котором тихо журчит вода. Райский уголок. Городок в этот час рабочего дня был таким безлюдным, что казался совсем покинутым.

А еще здесь было бы так хорошо услышать «Я тебя тоже люблю», подумал он и тяжело вздохнул, прислонясь спиной к церковной стене и сунув руки в карманы, как это всегда делал Даниэль. Неужели он, Габриэль, опять слишком торопится?

И почему она так боится влюбиться в него? Неужели он так мерзко выглядит?

Черт возьми! А что, если со всеми теми парнями, которых Джоли в конце концов бросала, она тоже поначалу была такой же восторженной, жаждущей и восхищенной? Ты такой сладкий. Конечно, ты мне нужен, но…

– Мама все время повторяла, чтобы я не связывалась с шеф-поваром, – неожиданно заговорила Джоли. Сев на стенку возле старого кривого кипариса, она смотрела на море и на один из туманных зеленых островков. Со своего места у церковной стены он мог видеть только ее профиль.

Он напрягся. И сильнее прижался к камню, ощущая себя проигравшим. Он чувствовал в себе много прекрасного, удивительного. И огромное стремление к красоте. И энергию. И любовь. Он мог отдавать свое сердце только вместе со всем этим. Стоило начать вести себя иначе, как у людей сразу же возникало впечатление, что у него сердце ужасного чудовища. Но все, что было замечательного в нем, женщины почему-то принимали за нечто такое, что делало Габриэля неподходящим для того, чтобы его можно было любить.

«Я не смогу сделать так, чтобы она и полюбила меня, и не бросила», – подумал он, обращаясь к древнему каменному городку. В ответ была тишина, будто город давал Габриэлю возможность подумать. Проворковала голубка, тихо и жалобно, и Габриэлю захотелось отделаться от таких мыслей, стряхнуть их, как утка стряхивает с себя воду. Неужели он чуть не сказал вслух: «Я не смогу сделать»? Кажется, это не пустые слова, раз они крепко засели у него в голове.

– Может быть, твоей маме это не нравилось, – сказал он.

Джоли повернулась, не вставая со стенки, и с иронией взглянула на него.

– Ты так думаешь?

– Ее муж был одержим едой и желанием быть лучше всех. У него бурно проявлялись эмоции. Да и характер никак нельзя назвать спокойным. Кроме того, ей часто приходилось оставаться одной.

– Это и разрушило нашу семью. Знаешь, как мало я видела папу после того, как мне исполнилось пять лет?

Габриэль на мгновение умолк, подыскивая слова. Он понимал, что сейчас нельзя просто произнести первое, что пришло в голову, как он часто делал.

– Я едва помню твою маму. Она так редко приходила в кухню. Но Пьер… Ненавижу его. Он так и не изменился. Когда мы с ним подрались сковородками и он уволил меня, он был точно таким же, как когда я только начал работать на него. Поэтому трудно поверить, что он был иным до того, как женился. Возможно, твоя мама вышла за него, желая, чтобы он стал кем-то другим, чтобы изменился.

«Какой же я идиот! Ведь знал, как больно оказаться брошенным через месяц или через шесть лет! А как же, должно быть, больно, когда тебя бросают после десяти проклятых лет и уходят, забрав трех дорогих тебе маленьких девочек?

До чего же все чертовски плохо. Может быть, я не смогу это сделать вообще никогда». Ему стало плохо от одной только мысли, что Джоли тоже бросит его, украдет детей и увезет их на другой край земли. Он почувствовал, что вот-вот упадет на колени под этим кипарисом и согнется дугой. И вдобавок его стошнит.

Он глубоко вздохнул, сильнее прижался спиной к камню и стал задумчиво смотреть на море, вдыхая запахи кипариса, солнца и древности. Его поразили собственные мысли о вечности, бесконечной выносливости моря, вековой стойкости камня. Putain, non[99]. «Я-то уж точно не уползу от страха в свое кухонное звериное логово и не буду размышлять там о своих ранах, пока не умру в одиночестве».

– Возможно, твоей матери и не нравилось, – уверенно сказал он, – но тебе-то, Джоли, нравится.

Она впилась пальцами в каменную стену и внезапно повернулась к нему лицом. Ему показалось, что он никогда не видел никого прекраснее Джоли, сидящей в тени кипариса на фоне морской сини. Хорошо было бы иметь с собой фотоаппарат. На тот случай, если ты больше никогда не увидишь ее такой.

– Ты любишь еду. Знаешь ведь, что любишь. Любишь приходить в мою кухню. Любишь, когда я кормлю тебя. А я люблю тебя кормить. Вероятно, мы могли бы построить на этом целую жизнь. Счастье каждый день.

Он увидел, как при словах «целую жизнь» ее глаза распахнулись. Опять он действует слишком быстро, черт возьми. Никогда он не научится сдерживать себя так, чтобы другие могли его выдержать.

Ну и ладно. Он ринулся вперед.

– Тебе нравится, когда я страшен. Ты… играешь с этим. Даже наслаждаешься.

Ее губы застенчиво изогнулись.

– Ты похож на маршмеллоу, только большого размера, Габриэль. Это уж точно не страшно.

Он был немного обижен тем, что не страшен ей, особенно после того, как чуть не ударился головой о потолок, когда она прошлой ночью выскочила из темноты и вспрыгнула ему на спину.

– И ты любишь быть одна. Ты сама говорила. Ты любишь свернуться клубочком и провести в тишине хотя бы несколько часов в день, размышляя о собственной работе. И чтобы тебя в это время никто не тревожил. Может, баланс между моей и твоей работой разрешит твою проблему с мужчинами и удовлетворит твою потребность в личном пространстве?

Ее губы искривились сильнее, а глаза стали очень зелеными.

– Тебе даже нравится ритм моей жизни, насколько я мог это понять. Я никогда не просил тебя вставать в пять тридцать и не спать до полуночи ради меня. Ты просто сама так поступаешь.

Она пожала плечами.

– Я всегда была такой. Это началось, когда я была еще подростком. – Ее взгляд скользнул в сторону, потом она опять посмотрела ему в глаза. – Когда приходила к отцу.

В его жизни ничего не может быть хуже, чем остаться в долгу у Пьера Манона за то лучшее, что случилось в его жизни, то есть за дочь Пьера Джоли.

– Вот. Видишь? – Габриэль поднял руки, как бы открывая себя для Джоли, и его сердце опять забилось слишком быстро. – Я думаю, мы идеальная пара. – Если, конечно, забыть о том, что она дочь той женщины, которая показала ей, как можно бросить мужа даже после десяти лет супружеской жизни. Он оттолкнул предательскую мысль и продолжал держать свои руки вытянутыми вверх, хотя его сердце жалобно умоляло спрятать его в ладони и убрать в какое-нибудь более безопасное место.

Неужели все это казалось ей таким отвратительным?

Putain, маршмеллоу? После всех тех прекрасных блюд, которые он показал ей, маршмеллоу было лучшим сравнением с его сердцем, какое она смогла придумать? Проклятие, она же кулинарная писательница!

– Если пренебречь тем, что именно сейчас я нужна отцу, который живет в Париже и кого ты, конечно, ненавидишь, – с трудом сказала Джоли и вздохнула.

Проклятие! Ну, как ему решить эту проблему?

Немного позже Габриэль снова сел за руль, и они отправились еще выше в холмы. Извилистая, как спагетти на тарелке, дорога превратилась в настоящий серпантин, состоящий из одних поворотов, будто из макарон-колечек, и в голове Габриэля возникли мысли о скручивающихся, вращающихся струях расплавленного сахара, которыми можно украсить нечто восхитительное. Они въехали в parc naturel[100] и остановились на парковке.

Он растянулся на склоне, впитывая чистое яркое небо, на что редко мог выкроить время в остальные дни недели. Джоли села рядом, обхватив руками колени. Может быть, пыталась набраться храбрости и сказать, что любит его? Она глубоко вздохнула, и его сердце с надеждой вспыхнуло против его воли.

– Он так подавлен, – тихо сказала Джоли, а его сердце врезалось в чертову стену и грохнулось на землю. Проклятие! Не надеть ли на свое сердце защитные доспехи или что-то в этом роде? – Он в депрессии с тех пор, как потерял третью звезду и перестал работать.

Габриэль молчал. Ему и самому пришлось очень нелегко, когда Пьер уволил его. Вдобавок это произошло всего через несколько недель после того, как его бросила девушка, – бросила из-за того, что он отдавал всего себя своему шеф-повару. Прошло несколько месяцев, прежде чем Габриэль разозлился достаточно сильно, чтобы собраться с силами и снова начать борьбу. Хотя, честно говоря, ему иногда хотелось, чтобы у него было больше времени на раздумья и жалость к себе. Однако в то же самое время Даниэль и Лея попали в столь отчаянное положение, что он едва ли мог сидеть и залечивать свои раны, не обращая внимания, что ресторан его кузенов рушится из-за неожиданной, как землетрясение, смерти великого шеф-повара. Габриэль искренне восхищался Анри Розье. Даже когда Габриэль был ребенком, ему позволяли приходить в кухни Анри, где он с упоением наблюдал за работой поваров. Потом Габриэль стал учеником Анри, и именно благодаря приобретенным у него знаниям, умениям и навыкам смог стартовать, как ракета, в Париже, когда в девятнадцать лет получил свою первую самостоятельную работу.

И он преуспевал, пока Пьер Манон не уволил его. И нельзя не признать, что из-за этого у Габриэля полностью отсутствовало сочувствие к Пьеру, когда тот потерял звезду. Слова «злорадное удовлетворение» намного лучше описывали тогдашние чувства Габриэля. А потом пришло еще и отвращение с закатыванием глаз, когда Пьер еще и сдался. Габриэлю даже хотелось отправиться в Париж и вытрясти дурь из этого человека – вытрясти физически, собственными руками, схватив пожилого повара за плечи. Но Пьер потерял все права на то, чтобы Габриэль спасал его. Поэтому тогда он просто засунул кулаки под мышки, чтобы удержать руки от действий, и сердито смотрел на компьютер, с помощью которого мог бы купить билет на поезд, и думал: «А вот хрен тебе с маслом. Ты не заслужил моей помощи».

Конечно, потеря звезды могла повлечь разрушительные последствия. Потерять звезду гораздо хуже, чем потерять работу. Габриэль интуитивно чувствовал, что Пьер может провести год на сафари в Африке или сделать что-то еще, но все же в конце концов возвратится и будет бороться.

– И теперь… – Джоли тяжело вздохнула. Она выглядела так печально и отчаянно, будто не знала, что делать.

Ну конечно, она действительно не знает, что делать. Она и должна чувствовать отчаяние из-за того, что говорит с ним о своем отце.

– Я пытаюсь чем-то заинтересовать его. И, знаешь, он не так уж и плох. Посмотрел бы ты на тех, кто лежал с ним в больнице. От одного их вида хотелось разрыдаться. А он вполне мог бы уже восстановиться полностью, но, похоже, просто решил сдаться. А я не могу противопоставить его безволию свою волю.

– И что будешь делать? – резко спросил Габриэль. – Если так и не сможешь противопоставить его безволию свою волю? – Бог знает сколько раз он сам противостоял Пьеру Манону, но противостояние таких титанических характеров каждый раз приводило только к огромным сопутствующим разрушениям и страшным мигреням.

– То же, что и раньше. Буду продолжать работать над кулинарной книгой. Буду по-прежнему пытаться вовлечь его в работу над некоторыми рецептами, потому что… ну, я где-то читала, что людям полезно заново переживать то, чем они гордятся. Кулинарная книга для него – это альбом его достижений!

– Так вот для чего ты начала писать кулинарную книгу, – тихо сказал он, – чтобы показать отцу, как ты им гордишься.

– Что ж, мне и самой нравится работать над книгой, – смущенно произнесла Джоли. – Наконец-то я могу погрузиться в мир шеф-поваров, оказаться в самой его середине. Это так удивительно. Но… может быть, да. Немного и того и другого. Может быть.

– А что ты делаешь, когда он говорит «нет» работе над рецептами?

– Тогда я делаю перерыв. Но не давлю на него, так как не хочу, чтобы у него был лишний стресс. Его кровяное давление…

– Пусть пьет свои лекарства. А если всю оставшуюся жизнь ты будешь уберегать Пьера Манона от стресса или потери самообладания, чтобы не было повторного инсульта, то знай, Джоли, что это в принципе невозможно. Он stressé de la vie[101]. Стресс у этого человека вызывает буквально все.

Этим Пьер отличался от Габриэля, который тем или иным способом высвобождал все свои эмоции.

– И все же я хочу выждать, пока его состояние не станет более стабильным.

– Так тебе советовали его врачи?

Она смутилась.

– Ну, они сказали, что он должен тренироваться и что надо попытаться вовлечь его в жизнь.

Габриэль обдумал это и с укором взглянул на Джоли:

– Думаю, ты просто нянчишься с ним.

– У него же только что был инсульт!

Габриэль покачал головой.

– Для меня это звучит так, будто ты нянчилась с ним долгие годы. С тех самых пор, когда он трусливо удрал и бросил работу в ресторане вместо того, чтобы взять себя в руки и через два года открыть новый ошеломительный ресторан. Он же Пьер Манон, putain. Ему не нужно, чтобы с ним нянчились. О, я уверен, он упивается этим. Больше пятнадцати лет его семья жила на другой стороне океана. Кому же после этого не захочется получить такое внимание к своей персоне? Уж точно не этому самовлюбленному человеку. А если бы ты спросила меня, я бы ответил, что одна из причин его депрессии – это желание удостовериться, что он и впредь будет получать все твое внимание. Что с ним случится, когда ему станет лучше? А вот что: ты останешься здесь, на юге Франции, где ты действительно счастлива. – Габриэль говорил так, будто излагал всем известные факты. Давным-давно, когда ему еще не было и девятнадцати, он выучился на кухнях кое-чему весьма полезному: если хочешь, чтобы что-то произошло, то говорить об этом надо очень уверенно.

Джоли скрестила руки и, нахмурившись, смотрела на него. Bon sang[102], она же копирует отца! Надо же, как сильно проявилось внешнее семейное сходство отца с дочерью!

– Да, я забочусь об отце после инсульта, а ты пытаешься извратить мои слова так, как выгодно тебе.

– Слушай, Джоли, трехзвездная кухня – это тебе не детский сад.

– Да, я заметила, как много шансов ты был готов дать только что нанятому работнику, – сказала она с обидой.

– Если у него нет необузданного желания стать самым совершенным, самым прекрасным…

– Откуда тебе знать, что у меня не было такого желания? – с негодованием перебила она. – Ты не дал мне ни единого шанса.

– Я уволил тебя в основном потому, что хотел пригласить на свидание, – напомнил Габриэль.

– Сексуальные домога…

– Можно я просто напомню, что формально тогда ты на меня еще не работала! Как бы то ни было, если нет достаточно сильного желания, работники всегда уходят. И, Джоли, работа в трехзвездной кухне не для тех, кто любит долгое время проводить в тихом одиночестве, как ты. Ты специально пытаешься увести меня от разговора о своем отце?

Она нахмурилась и посмотрела вниз. А Габриэль продолжал:

– Ну, я не собираюсь нянчиться с тобой. Не в этом. Твой отец провел свою жизнь на трехзвездных кухнях. Он достиг самой вершины. Боролся с такими людьми, как я, и победил. Ты не можешь вовлечь его в жизнь, обкладывая мягкими и теплыми подушками. Он реагирует на возбудители, вызывающие стресс, на необходимость, требования, вызов. Он реагирует на непреодолимое желание стать совершенным, создать нечто прекрасное, доказать, что и сам чего-то стоит. Пьер реагирует на людей, говорящих ему, будто он не может что-то сделать, и вот тогда он начнет действовать. И вовсе не реагирует на тех, кто говорит, что он и так кое-что может и не стоит беспокоиться, если у него получается не так хорошо, как могло бы. Если ты хочешь и дальше уверять его, что вообще-то он способен на многое и не должен об этом беспокоиться, что его дочь будет любить его, пока он спокойно сидит и ничего не делает, то… ну, не знаю. Возможно, он проживет долго и у него не будет еще одного инсульта. Прекрасно. Еще сорок лет он будет смотреть телевизор. Но что чертовски верно, так это то, что он не будет вовлечен в жизнь. Кто угодно, только не Пьер Манон.

Габриэль умолк.

Джоли внимательно разглядывала свои ноги, но зубы ее терзали нижнюю губу.

Габриэль и сам нахмурился, а потом разразился завершающей речью, которой счел необходимым закончить тему:

– И моя кулинарная книга не будет поминками по моей жизни. Она будет моим первым значительным вкладом, а я собираюсь сделать многое. И чертовски надеюсь, что раз твоему отцу еще только пятьдесят пять, то и его кулинарную книгу никто не будет считать поминками.

По той простой причине, что он все еще ненавидит этого человека и не хочет испытывать отвратительное чувство вины за то, что ненавидит его во время поминок.

Глава 25

Джоли с нетерпением ждала отправления поезда. Пять с половиной часов вдали от всех, за исключением незнакомцев. Никто ничего не будет требовать от нее. Ну разве что проверят билет, и, может быть, кто-то пройдет мимо, направляясь в туалет.

Ее первое влечение к Габриэлю можно уподобить струйке воды, вытекающей из трещины в огромной стене. Джоли подошла, чтобы сделать глоток и утолить жажду, как вдруг стена рухнула и водопад увлек Джоли куда-то далеко. От этого захватывало дух и, в отличие от настоящего водопада, доставляло радость. Но поскольку она не могла заставить воду замедлить бег, то не возражала бы, если бы вдруг нашелся островок или скала, где она могла бы посидеть, сделать перерыв и немного подумать. Или просто отдохнуть в одиночестве. Долгая поездка на поезде хорошо подходит для этого.

Если бы только потом, по приезде в Париж, ей не пришлось бы опять иметь дело с депрессией отца.

Чувство вины окутало ее, но через мгновение мысли понеслись обратно к Габриэлю. Она уже представляла, что было бы, если бы она не уехала, а осталась с ним. В этой фантастической картине…

…У нее есть время для себя вовсе не из-за того, что она сидит в поезде, но потому, что на следующее утро Габриэль пошел на работу, а она вернулась в свою квартиру и занялась книгой. Через шесть часов, во время обеда, они снова встретились, чтобы поговорить, или прогуляться, или заняться любовью, или делать все, что придет им в голову. Затем каждый вернулся к своей работе, и спустился вечер, и она скользнула в дверь его кухни, и увидела, как засияло его лицо, и…

Если бы только ее личное время могло каждый день заполняться энергией Габриэля, а еще весельем и восхищением, написанным у него на лице. Если бы только она могла в его свободное время получать то же наслаждение, которое, казалось, он черпал в ней…

«Я тебя люблю».

Что это значило для него?

Все?

Говорил ли он эти слова уже много-много раз и с таким же пылким энтузиазмом всем женщинам, которые в конце концов бросили его?

И еще интересно, это его признание в любви не привело ли его самого в ужас?

Джоли было бы приятно узнать, что она была для него особенной, а не просто женщиной, которая пока не бросила его, потому что все еще терпеливо относится к его распорядку дня.

Очень терпеливо.

Джоли не была уверена, что правильно понимает неспособность его предыдущих подруг находить себе занятие, пока он работает в ресторане. Если им хотелось развеять скуку, то в целом мире они не могли бы найти ничего более захватывающего, чем кухня трехзвездного ресторана вечером в пятницу или субботу! Особенно, когда вечером у трехзвездного шеф-повара появляется возможность угостить свою подругу чем-то особенным…

Конечно, при долгосрочных отношениях, – ну, например, просто предположим, что еще могут быть и дети, – было бы приятно, если бы у него было немножко больше свободного времени в выходные дни, чтобы побыть со своей семьей. И… она с детьми могла бы как-то повлиять на Габриэля. Он был не таким, как ее отец, и было очень трудно представить себе, что Габриэль не захотел бы подхватывать своих малышей на руки с таким же жадным энтузиазмом, с каким подхватывал и ее. А если бы он захотел иметь больше свободного времени, то мог бы заставить своих су-шефов обеспечивать работу ресторана по субботам и воскресеньям без него. Или вообще мог бы закрыть ресторан в воскресенье, согласившись на финансовые потери. Многое можно обсудить, если вы пара, а каждый из вас силен духом и умеет быть одновременно настойчивым и понимающим. Ну неужели они не сумеют вдвоем одолеть все трудности?

Ее родители не смогли договориться о таких вещах, но действительно ли они пытались договориться? Она могла вспомнить лишь то, как они ссорились, и как росла ненависть матери к отцу из-за его одержимости работой.

И опять в своих фантазиях она начала видеть удивительные картины…

…Вот Габриэль играет с детьми, еще ползающими на четвереньках, и рычит страшным голосом: «Сейчас тебя поймаю!» Вот Габриэль с дошкольниками, которые сидят на нем, пригвоздив его к полу после того, как свалили, обхватив своими маленькими ручками…

В животе у нее появилось такое ощущение, будто она взошла на безобидный холм, а дорога вдруг ушла у нее из-под ног. Все это было так… да откуда вообще все это взялось? Однажды она по настоянию мужчины подумала о замужестве и детях, но сразу почувствовала непреодолимое желание сбежать куда-нибудь, где могла бы остаться собой.

…Вот Габриэль делает торт ко дню рождения маленькой принцессы. Их дочурка жила бы словно в стране чудес, полной причудливых сказочных сластей…

«Все, прекрати!» – закричала Джоли своему воображению.

– Филипп Лионнэ, – задумчиво проговорил Габриэль, глядя, как она одевается и собирает компьютер и вещи для поездки. – Вся вторая половина дня в субботу. Разве ему не хочется пойти домой и провести время со своей fiancée?[103]

Джоли усмехнулась и окинула взглядом свою квартиру, чтобы проверить, не забыла ли она что-нибудь.

– Габриэль, я же сказала тебе, он от нее без ума.

– Может быть. – Габриэль лениво развалился на кровати, как лев, наблюдающий за схваткой. – Но последний раз, когда я виделся с ним, женщины так и западали на него. А ты любишь крутых мужчин.

– Нет, не люблю! – с негодованием воскликнула Джоли.

Габриэль быстро взглянул на нее и поднял брови. Он лежал на животе и опирался на локти. На нем не было одежды, и Джоли могла наслаждаться действительно великолепным видом его сильной гладкой спины и упругих ягодиц.

– Я не люблю тебя, потому что люблю крутых мужчин, я… постой.

Габриэль поднял брови, будто вежливо приглашал ее продолжать, но его глаза заблестели, а взгляд стал диким и наполнился решимостью. Он перекатился на бок. Теперь ему было проще смотреть на нее, и одна его рука освободилась. Ею он обхватил Джоли.

– Прекрати! Ты не заморочишь мне голову, чтобы я сказала, что я… Габриэль!

В его диких глазах появился гнев, словно начала собираться гроза.

– Неужели ты никогда не можешь просто ждать, отступив хотя бы на шаг?

– Нет, – сказал он. – Не могу. Я могу упорствовать. Могу принять отказ, но все равно продолжу настаивать на своем. А вот отступить, чтобы избежать неудачи, не могу. Уже пытался.

Она моргнула.

– Со мной?

Он кивнул.

– Когда?

Он нахмурился.

– Я так и знал, что ты даже не вспомнишь.

– А ты чересчур высокомерен! Ты в десять раз хуже любого мужчины, с кем я когда-либо встречалась. Ты думаешь, что можешь просто взять мою жизнь и приспособить к своей?

Переполнившись гневом, он рывком вскочил с кровати и начал искать брюки.

– Знаешь что, Джоли? Ты права. Я возьму. Да, я все до капли возьму из того, что ты дашь мне. Но, черт подери, может оказаться, что и я, черт подери, могу дать тебе что-то взамен.

Он нашел брюки и начал рывками натягивать их с разъяренным видом, но по его глазам было заметно, как ему больно.

– За тебя стоит бороться, – внезапно пробормотал он. – Может быть, ты могла бы, черт возьми, дать мне хотя бы попытаться.

– О, за тебя стоит бороться еще больше, чем за меня! – невольно воскликнула Джоли, ошеломленная тем, что он мог подумать иначе. И смолкла, внезапно осознав, что, возможно, именно этого и боялась – боялась остаться в его великой, огромной жизни чем-то таким же незаметным, как ее имя на обложке, напечатанное мелким шрифтом.

Потому что ей не нравится, когда ее имя печатают мелким шрифтом, поняла она впервые в жизни. Она любила и самих этих невероятных шеф-поваров, и все, что они делают. Она получала наслаждение, когда восхваляла их, рассказывала о них всем, кто пожелал бы купить ее книгу или посмотреть ее блог. Ей хотелось, чтобы то, что она делает, тоже чего-то стоило. Пусть оно и не будет великим, но все равно должно быть замечено и признано. И чтобы ее имя было напечатано в центре и крупным шрифтом.

Габриэль выглядел так, будто был в бешенстве. Полуголый, разъяренный. А когда он был таким, то на самом деле выглядел великолепно. Все его прекрасно очерченные мускулы были напряжены и возбуждали воображение.

– Никогда не думай о себе так. То, что я делаю, это все для тебя. Самое прекрасное, что я смогу сделать в этом мире, будет предназначено только для того, чтобы ты это съела. – Он наклонился ближе и процедил сквозь зубы: – Чтобы доставить тебе удовольствие. Я призывал тебя, будто чертова светлячка, и ты нашла меня. Теперь я думаю только о тебе, когда работаю в кухне. Никогда не смей говорить, что за тебя стоит бороться меньше, чем за меня.

Он склонился над нею, потом опустился на край кровати рядом с ней. Она сидела, скрестив ноги. Его лицо оказалось слишком близко, и она почувствовала, что он пересек границу ее личного пространства. Его глаза блестели, как средиземноморское солнце, их синева почти резала глаз. Джоли подняла руку и согнула ее, защищаясь от его напряженного лица.

Она вдруг задумалась – а действительно ли он любил ее, когда говорил ей об этом? Но потом решила: «Конечно же, любил тогда и любит теперь, а ты просто дура, если сомневаешься. Оскорбительно даже спрашивать об этом».

Ей хотелось сказать: «Я тоже тебя люблю». Но он был таким большим, во всех смыслах, да и знала она его всего лишь несколько недель, если не считать времени, проведенного над кулинарной книгой отца, пока она пыталась создать совершенное описание Розы как отражения души Габриэля.

Он был удивительным, но просто она еще не готова. Будто какие-то мускулы внутри ее слишком напряжены и не могут позволить любви завладеть ею.

Поэтому она и продолжала сидеть неподвижно, смотрела на него и не знала, что сказать. Ее пальцы ласкали его щеку неосознанным легким движением, а сама она тонула в его синих глазах.

Его напряжение постепенно спадало, пока они сидели так, глядя друг на друга, и что-то в ней тоже начало расслабляться, – возможно, те самые загадочные внутренние мускулы.

Габриэль и вправду был удивительным. Она подняла руку, положила на его другую щеку, отодвинув упавшую ему на лоб прядь волос, и пристальнее вгляделась в его синие глаза. Затем начала улыбаться, и как только ее губы начали раздвигаться…

Габриэль тяжело вздохнул и нагнулся, упираясь лбом в ее лоб.

– Просто мне нужно больше твоего времени, – сказал он, обнимая ее. – Терпеть не могу, что ты каждую неделю ездишь в Париж. И мне всегда нужно как-то знать, что ты вернешься.

– У меня контракт, по которому я обязана вернуться, Габриэль! Чего тебе еще надо?

– Я знаю. – Он обнял ее крепче. – Я знаю. Но Пьер…

Она прижалась к нему, однако ощущение неудачи каким-то образом все же проникло в нее, хотя она и была окружена огромной защитной энергией Габриэля. Сможет ли она дальше выдерживать депрессию отца? А если учесть, что произошло между ним и Габриэлем, то как она сможет оставаться с ними обоими, как бы находясь между ними? Иногда она спрашивала себя: неужели необходимость победить ее отца и была той силой, которая притягивала Габриэля к ней? Неужели она и вправду не заслуживает ничего, кроме мелкого шрифта под картинкой? Неужели она похожа на песчинку, которую несет бурный поток и которая скоро затеряется без следа? Неужели она так сильно заблуждается в отношении себя, своей значимости?

– Габриэль, – прошептала она ему в плечо.

– Oui[104], chaton? – прошептал он ей в макушку, и она ощутила нежное прикосновение его дыхания к ее волосам.

– Ты сделаешь для меня Розу?

В ответ молчание. Она почувствовала, как напряглись мышцы рук, обнимающих ее. Потом он отодвинулся.

– Джоли, – Габриэль отвернулся, и лицо его стало жестким, – не проси меня об этом.

Значит, нет. И глупо испытывать такое разочарование. Он ушел далеко вперед от того десерта, все кончено. Роза оставила после себя слишком много боли. Габриэль, конечно, не отстранялся от Джоли, или, во всяком случае, она этого не замечала. И вдруг с тревогой вспомнила, как однажды он сказал: «Я пытался». Но все же ей почему-то казалось, что если он сделает эту Розу для нее, то она сможет полностью доверить себя ему. Она могла только строить догадки, почему так считает. Возможно, потому, что это дало бы ей ощущение, будто он наконец доверил ей самую уязвимую часть себя, пригласил ее в самую хрупкую, самую драгоценную часть своей души. Хотя у Габриэля была масса других способов пробиться к Джоли, получить власть над ее жизнью, удержать ее для себя.

Она вздохнула и прижалась на секунду лбом к его плечу, а потом взяла себя в руки и встала.

– Возможно, сейчас неподходящий момент, но я должна идти, если хочу успеть на поезд, – сказала она.

А Габриэль подошел к окну и стоял там, глядя через улицу на свою квартиру, сжав кулаки и стиснув зубы.

Через час Габриэль смотрел на отходящий поезд и думал о том, что для него не будет больше никакой жизни на этой неделе. Он сжал кулаки в карманах, – стараясь, как мог, изображать элегантного принца, – и затем внезапно спросил себя, будет ли какая-нибудь жизнь на этой неделе для нее.

Сейчас она, наверное, уже устроилась в вагоне поудобнее, готовясь к шестичасовому путешествию навстречу депрессии отца. Чувствует ли она, что вся ее энергия высосана? Не пришла ли она к убеждению, что мужчины только это и делают – высасывают жизнь из женщин, которые позволяют себе любить их?

Чем ближе она к Парижу, к депрессии отца, тем, наверное, сильнее боится любви вообще, а любви к шеф-поварам особенно. А он, Габриэль, даже не может поехать вместе с ней, поскольку, если она узнает, что именно он затеял, то никогда в жизни не позволит ему войти в ее жизнь.

Он и вправду хочет быть принцем для Джоли, но боится, что на самом деле ей нужно чудовище.

Глава 26

Пьер Манон не был таким высоким, как Габриэль, но не был и приземистым, а из-за своего сходства с секретным агентом, каких обычно изображают в кинофильмах, казался крупнее и грубее. Он не следил за своей физической формой и растолстел. Впрочем, этого можно было ожидать от человека, который привык сжигать на работе тысячи и тысячи калорий в день, а потом внезапно перестал работать, двигаться и погрузился в хандру. Левый уголок его губ немного подергивался. Значит, не все так плохо, как боялся Габриэль. К счастью. Иначе даже Габриэль не смог бы довести до конца то, что задумал.

– Габриэль Деланж, – бесстрастно сказал Пьер, когда оправился от потрясения. Он никак не ожидал увидеть Габриэля на своем пороге. – Пришел позлорадствовать?

– Разумеется.

Габриэль уверенно вошел, плечом отодвинув Пьера со своего пути, и направился в гостиную. Конечно, он мог бы пройти мимо Пьера, не задев его, но он приехал в Париж вовсе не для того, чтобы помириться со своим прежним шеф-поваром. И не для того, чтобы нянчиться с ним и тешить его самолюбие. Телефон в заднем кармане придавал Габриэлю уверенности. Пару часов назад, еще когда был в поезде, он переписывался с Джоли. Хотел убедиться, что она все еще на послеобеденной встрече с Филиппом Лионнэ. Она же, в свою очередь, – ну, просто чтобы подразнить его! – прислала в ответ фотографию одного из прекрасных десертов Филиппа, который тот только что предложил ей.

Однако фотография подействовала на него гораздо сильнее, чем просто подразнила. У него появилось сильное желание ударить Филиппа кулаком, но он подумал, что должен привыкнуть к подобным ситуациям, поскольку Джоли была кулинарной писательницей. Поэтому он просто перевел эту дополнительную дозу агрессивной энергии в то, зачем приехал сюда. А приехал он, чтобы побыть чертовым чудовищем.

Он услышал возмущенный вздох Пьера за своей спиной. «Готов на что угодно поспорить, что уже разбудил в тебе кое-какие старые инстинкты! Давай посмотрим, сколько ты сможешь выдержать меня».

Габриэль повернулся и насмешливо посмотрел на Пьера.

– Говорил я тебе, когда ты меня уволил, что пожалеешь об этом? Говорил? Так посмотри на себя. Ты просто жалок.

Пьер Манон выпрямился и напрягся от ярости.

– Как бы у тебя самого не случился инсульт! – От собственных слов Пьер почувствовал себя не совсем хорошо и даже испугался, когда представил, что у Габриэля будет инсульт. Но оттолкнул от себя сострадание. – Ну, раз ты все еще жив, а у меня уже был один инсульт, то сейчас настала твоя очередь злорадствовать. – В голосе Пьера зазвучала насмешка. – Если у тебя еще осталась хоть капля злорадства, при твоей-то жизни.

– Зато ты был жалок уже задолго до инсульта. Ты ничего не стоил без меня, и ты это знаешь. Даже на обложку своей кулинарной книги ты был вынужден поместить мою Розу, иначе на книгу никто бы и не взглянул.

Глаза Пьера загорелись. Забавно, но раньше, когда Пьер так смотрел на Габриэля, тот никогда не обращал внимания на его глаза, а теперь вдруг осознал, что они точно такие же, как у Джоли.

– Не стоил без тебя? – усмехнулся Пьер. – Да ты как был, так и остался всего лишь pâtissier с манией величия.

– И с тремя звездами, – сказал Габриэль.

Губы Пьера сжались. Даже искривленный уголок рта вытянулся в тугую линию.

– Джоли уже сказала тебе, что будет писать мою кулинарную книгу? – бросился в атаку Габриэль, прежде чем Пьер успел произнести хоть слово.

– Она будет что?

– О, вижу, ты попался на ее историю с Даниэлем Лорье, – насмешливо произнес Габриэль. – Да что с тобой? Неужели ты совсем оторван от жизни и уже не помнишь, что возле Ниццы есть и другие шеф-повара?

– Я помню лишь тех, кого следует помнить, – прозвучал язвительный ответ.

О, уже лучше. Глядишь, очень скоро Пьер опять станет прежним salaud.

– И я готов поспорить, что кулинарная книга, которую она напишет для меня, разойдется мгновенно. Потому что имя на ней не будет давно забытым. Я буду рад сам провести показ блюд и буду подписывать книги вместе с ней, пока она не начнет думать, что солнце всходит и заходит на мне.

В зеленых глазах Пьера мелькнула вспышка.

«Да, видно, нам нравится быть героями Джоли. Нам хочется быть чертовыми принцами», – подумал Габриэль.

Ну почему, черт подери, глаза Пьера должны быть так похожи на глаза Джоли?

– Как жалко, что за столько лет ты не потрудился выучить какого-нибудь нового шеф-повара. Возможно, если бы ты хотя бы был способен проводить консультации, то сейчас нашелся бы кто-нибудь, до сих пор достаточно уважающий тебя, чтобы устроить твой рекламный показ. Или даже несколько человек, желающих демонстрировать твои блюда в роли су-шефов.

– Я никогда не пытался стать консультантом! – прошипел Пьер Манон.

Габриэль рассмеялся:

– Не могу поверить! Ты только что оправдался тем, что даже не пытался. Хотел бы уважать тебя еще меньше, но не могу, потому что все мое уважение ты растерял очень давно.

– А другие меня уважают! Люк Леруа просто умоляет меня приехать в Hôtel de Leucé на такой показ.

– Неужели? – Брови Габриэля поднялись. – Первый раз слышу о рекламе твоей книги. Видимо, ей не уделяют много внимания. – Губы Пьера Манона снова сжались, а Габриэль продолжал: – Погоди-ка. Люк? Люк Леруа? Мой прежний су-шеф в «Люксе»? Неужели у него остались нежные воспоминания о тебе?

Глаза Пьера уже горели так же яростно, как тогда, когда он увольнял Габриэля.

– Это же я научил его всему, – процедил Пьер сквозь зубы.

Габриэль фыркнул:

– Больше похоже на то, что он хочет произвести впечатление на твою дочь.

Merde, а ведь Люк Леруа выглядел словно чертово божество, решившее выйти из огня созидания и убедиться, что земля получилась такой, какой он хотел ее видеть. В его присутствии даже элегантный принц выглядел простолюдином. С этим Габриэль ничего не мог поделать, и сердце его тоскливо сжалось.

– Скорее он хочет произвести впечатление на меня, – возразил Пьер Манон. – В будущем году Гуго Фор собирается уйти. Его место должен занять лучший шеф-повар.

Гуго Фор был главным шеф-поваром в Hôtel de Leucé. Габриэлю казалось маловероятным, что Leucé заменит Фора тем, кто, как всем известно, потерял звезду в конкурирующем отеле. Однако Пьер с вызовом смотрел Габриэлю в глаза, и тот издевательски усмехнулся, чтобы немного подпитать этот вызов.

– Да ты просто утешаешь себя, Пьер. Лучше объясни мне, почему твоя дочь должна все время ездить туда-сюда, хотя работает на Лазурном Берегу? В чем дело? Ты даже не можешь получить работу консультанта на юге Франции, потому что слишком долго сидел сложа руки?

Пьер прищурился и ничего не ответил, но зеленый цвет его глаз стал ярче.

– Ну, ладно, я ведь просто приехал позлорадствовать. – Габриэль взглянул на часы. Да, он хотел успеть убраться отсюда до того, как Джоли закончит работать с Филиппом. – Кстати, просто чтоб ты знал. Помнишь ту Розу, которую ты украл у меня? А мою подругу? А мою жизнь? Теперь мне плевать на все это. Все это не стоит и ломаного гроша, потому что теперь у меня есть кое-что получше. Я, – он сделал паузу, – украл твою дочь.

С очень довольным видом он повернулся, вышел из гостиной, и… столкнулся с Джоли.

– Вот черт, – только и смог выговорить Габриэль.

Джоли стояла в холле с сумочкой через плечо, лицо белое, кулаки сжаты. Он даже не услышал, как она вошла.

– Джоли.

Он взял ее за плечи.

Она вывернулась.

– Значит, ты только и делал, что все это время сводил с ним счеты?

Что?

– Значит, все это время ты дурачил меня, и только для того, чтобы отомстить ему?

Габриэль застонал так, будто получил удар ножом в живот. Он не верил своим ушам. Каждый раз, когда они занимались любовью, оба переживали прекрасные, счастливые мгновения, а она говорит «дурачил меня»? Неужели она и вправду думает, что это было игрой ради отмщения?

Ему было так хорошо с ней! Он был готов сделать для нее все что угодно, был готов пойти на риск ради нее! А она с такой легкостью решила, что он ужасен.

Конечно, по существу, она поймала его на совершенно омерзительном поступке. Но разве не могла она хотя бы на миг остановиться и спросить, почему он делает это?

Когда он протянул ей свое сердце, что, черт подери, она увидела? Ну почему все всегда думают, что его сердце должно быть таким чертовски уродливым?

– Ну ты и ублюдок, – сказал Пьер с порога гостиной. Габриэль обернулся и увидел, что тот смотрит на него горящими глазами, сжав кулаки. – Ты действительно преследовал мою дочь? Чтобы отомстить мне?

– Да поди ты к черту, – ответил Габриэль и снова схватил Джоли за плечи, увлекая ее прочь из квартиры. На площадке он прижал ее спиной к двери, и его руки оказались по обе стороны от ее головы.

– Это до сих пор ваши с ним разборки, – с горечью произнесла Джоли. Рот ее искривился, зубы сжались, и золотисто-зеленые глаза начали наполняться слезами. – Не могу поверить, что ты нарочно проделал столь дальний путь, только чтобы причинить ему боль, использовав меня.

Ты нарочно?

Нарочно?

Она должна бы понимать, что он лучше, чем она сейчас думает о нем. Что он ее принц. Merde.

Может быть, сегодня как раз и проявилась одна из лучших черт его характера – способность не останавливаться ни перед чем, чтобы довести задуманное до конца?

– Ты… Я знала, в глубине души ты просто хотел использовать меня, чтобы добраться до него! Я знала это! Знала!

Кровь отлила от лица Габриэля, будто кто-то выдернул пробку из огромной дыры в его душе.

– О, ты знала? – сказал он, едва шевеля губами. – И за все это время никакие мои поступки не заставили тебя думать, что я все-таки лучше, чем кажусь сейчас?

– Ну если и заставили, то только потому, что я была такой же глупой, как моя мать, – огрызнулась она.

Габриэль заговорил так, будто каждое слово причиняло ему боль. Слова звучали резко и отчетливо.

– Твоя мать, которая после десяти лет брака бросила мужа из-за того, что он был самим собой? Это такой глупой ты была? Такой, кто разрушает семью только потому, что это проще, чем жить вместе?

Джоли не отрывала от него глаз, и ее лицо стало совсем белым.

Габриэль прижался щекой к ее лицу и проговорил сквозь зубы:

– Вернись и расскажи отцу, как больно я тебе сделал. Увидишь, что будет.

Он выпрямился и отстранился от нее, потому что его собственная боль стала невыносимой, а затем направился к лифту.

Но сделав всего лишь два шага, повернулся к ней. Гнев, глубокий и могучий, защищал его сердце, почти как стальные доспехи.

– Джоли, я знаю, ты слышала все, что я наговорил Пьеру. Но не понимаю, как ты могла поверить моим словам. Черт тебя подери. Скажи, неужели в глубине души ты всегда думала, что я всего лишь чудовище?

Джоли прошла в квартиру. У нее было чувство, будто и жизнь исчезла, и цвета пропали, и формы. Остались только белые и серые тени. Может быть, ее отец именно так и чувствовал себя в депрессии. Может быть…

Да еще его только что ужасно оскорбил мужчина, который говорил, что любит ее. «Я украл твою дочь. Ха, ха, ха! Вот я и поквитался с тобой».

– Я всегда повторял тебе, не влюбляйся в шеф-повара, – тихо проговорил отец, жалея ее. – Все мы просто поглощенные собой ублюдки. Меньше всего мне хочется, чтобы у тебя были отношения с кем-то похожим на меня.

Сквозь белые и серые тени пробилось сомнение. В том, что сказал отец, заключалась не вся правда. Тот, с кем отец меньше всего хотел бы видеть Джоли, оказался совсем не похожим на Пьера Манона. Конечно, Габриэлю нужно внимание. Но ведь и ей тоже.

Она подошла к окну. Габриэль успел пройти уже половину улицы, сердито пожирая пространство большими шагами.

– Он ничего не может поделать, ты же понимаешь, – сказал отец, и необычная нежность прозвучала в его голосе. Джоли вспомнила времена, когда они вместе бездельничали, сидя на кушетке в два часа ночи, и обсуждали все, что творилось в мире. – Он не может перестать думать, как победить меня, и только потом он думает о тебе. Но это совсем не значит, что он вообще о тебе не заботится.

Джоли сжала зубы, чтобы унять слезы, но в носу у нее щипало.

– Но если он думает, что украдет тебя из моей жизни так, как сделала твоя мать, то может отправляться ко всем чертям, – резко сказал отец, употребив грубое выражение, будто Габриэль пробудил в нем воспоминания о том, как говорят в кухнях. – Я вполне могу найти себе место в Провансе. И рестораны на Лазурном Берегу будут умолять меня о консультациях. Я же, черт побери, Пьер Манон.

Джоли, все еще моргая, отвела взгляд от улицы. Лицо отца прояснилось, хотя мускулы были напряжены. Он непрерывно сжимал и разжимал левый кулак.

– На какой день Люк назначил демонстрацию кулинарной книги? – резко спросил отец таким тоном, какого она не слышала уже пять лет.

– На ближайшие выходные, – медленно сказала она. – По крайней мере, так было запланировано.

– Тогда нам надо пробежаться по программе и посмотреть, что следует сделать, – твердо сказал Пьер. – Я хочу, чтобы этот показ стал выдающимся событием.

Джоли быстро повернулась, чтобы взглянуть на улицу. Но Габриэль уже исчез за углом.

Глава 27

Габриэль ушел последним и теперь сидел в переулке, прислонившись к двери кухни. Он глядел на противоположную стену, расположенную так близко, что мог бы ударить по ней кулаком. Если бы, конечно, захотел разбить пальцы о камень.

Задрав голову, он смотрел на узкую полоску между возвышающимися над ним домами, на тонкие серебряные лучики звезд. Потом закрыл глаза. Он чувствовал себя… побежденным. Ему опять захотелось провести годик-другой на сафари в Африке, вдали от всех и всего, общаясь только со слонами и антилопами.

Он прекрасно понимал, как сильно рисковал ради Джоли, хотя старался не думать о негативных последствиях.

Впрочем, точно так же он поступал и в других случаях.

Но вот сейчас… сейчас он опять снял броню и протянул кому-то свое живое сердце. В груди жгло. Ощущение было таким, будто кто-то хорошенько отдубасил это сердце скалками.

Что-то легко коснулось его руки. Он вскочил от неожиданности и наткнулся на что-то мягкое. И только через полсекунды, когда увидел Джоли, отброшенную им к противоположной стене, понял, кто это.

– Putain. – Он опустился на колени, чтобы проверить ее ребра; других причин нависать над ней у него не было. – С тобой все в порядке? Джоли, bébé. О, черт возьми, никогда не подкрадывайся к мужчине в середине ночи. И зачем ты приехала в такое позднее время? Я же сказал тебе… о, черт возьми, прости. С тобой все в порядке?

Джоли начала плакать. Вот просто так взяла и разрыдалась.

– Putain. – Он сел на древние булыжники, притянул ее к себе и усадил на колени, затем тщательно ощупал ее ребра, нежно проводя пальцами по всей их длине. – Мне так жаль, bébé.

Он качал ее, будто маленького ребенка.

– Со мной все в порядке. – Она провела руками по его волосам, лицу и плечам, затем крепко обняла его, впившись пальцами в его мускулы. Все его тело отозвалось на ее прикосновение удивительным облегчением. Он уж и не думал, что когда-нибудь почувствует это снова.

Что ж… Возможно, его пораненное сердце, съежившееся для самозащиты, уже начинало строить какой-то план, чтобы показать ей, что он вовсе не чудовище, но…

– Я так рада видеть тебя, – сказала Джоли. – Я не… Я побежала за тобой так быстро, как могла, но ты уже ушел.

– Правда? – У него появилось чувство, будто плотно свернутые вокруг его сердца лепестки начали раскрываться в испуге и удивлении. – Чтобы… все исправить? Ведь это была просто ужасная ссора?

– Я не должна была говорить, что ты используешь меня, – сказала она, и ее захлестнул новый взрыв рыданий. – Я люблю тебя. Тогда я имела в виду совсем не то. Даже не верится, что такие слова сорвались у меня с языка. Ты такой замечательный.

Его сердце замерло, будто последние лепестки не отпускали его. Габриэль не мог понять, почему они панически цепляются за его сердце. Разве не этого он хотел – услышать, как она говорит ему: «Я люблю тебя»?

Но… это всего лишь слова. Их может сказать кто угодно.

Бывшая тоже говорила, что любит его. И другие женщины тоже. И они действительно не лгали. По крайней мере, какое-то время. Если веришь словам, то всегда остаешься открытым и беззащитным, что особенно некстати, когда женщина решает, что не любит тебя достаточно сильно, чтобы… чтобы любить тебя таким, какой ты есть на самом деле.

Габриэль смотрел на Джоли сверху вниз. В его руках она казалась маленькой, полностью принадлежащей ему. Как легко поддаться чувству и отдать за право защитить эти хрупкие плечи свое проклятое сердце, а затем однажды проснуться и обнаружить, что кто-то устал от его дара и бросил его, будто скормил собакам.

Да, Габриэль нарочно давил и давил на психику Джоли, чтобы она произнесла эти слова. Можно было подумать, что он пытается не оставить ей другого выбора, кроме как оглушить его ударом по голове и сбежать.

Он боялся оставить ее в покое, вдруг Джоли сбежит и, чего доброго, выбросит его из своей жизни.

Но она не исчезла, не испарилась, не рванула в свой тихий мирок. Она все еще смотрела на него так, будто на совершенство или языческое божество.

Сегодня днем сбежал он. А она – она приехала вслед за ним.

Он снова провел руками по ее спине и бокам, тайком проверяя, не привиделось ли ему, что она здесь и говорит, что любит его.

Она здесь. Вот ее тонкие мускулы и вот ее податливое тело. И ее запах, такой естественный и чуть несвежий из-за поездки. И слезы, которые она проливает над ним… Проливает над ними.

Теперь ему предстоит сделать выбор. Теперь, когда она с ним, он должен поверить в нее.

Нет.

Это тяжелее, чем казалось.

При том, что второго шанса не будет – уже нельзя будет спрятать свое сердце, чтобы сохранить его. Есть только ее собственная гарантия, поскольку жизнь гарантий не дает. Теперь ему решать, откроет ли он себя для нее.

Джоли прикасалась к нему золотисто-каштановыми волосами, прижималась лицом, вытирая слезы о его грудь.

Да уж… Будто он еще не сделал свой выбор.

Габриэль нагнулся и поцеловал ее изо всех сил, от всей души, вложив всего себя в этот поцелуй, потому что именно этого она и заслуживала. Но он всегда все делал от всей души. И всегда считал, что люди заслуживают большего, чем он мог бы сделать для них, не прилагая усилий.

Он целовал ее, пока она не устроилась счастливо у него на плече, а слезы все текли и текли по ее щекам. Он целовал ее до тех пор, пока и сам немного не расслабился, наконец-то поверив, что она здесь, с ним. Он целовал ее так долго, что у него в легких закончился воздухе. Пришлось откинуть голову на каменную стену и отдышаться.

С благоговением он глядел на звезды. Неужели они всегда были так прекрасны и так близки?

– Как бы то ни было, – пробормотала она ему в плечо, – я кричала на тебя зря.

Ох-ох. Он повернул голову, пытаясь опять поймать ее губы, прежде чем она продолжит говорить. Целовать ее было так прекрасно.

– Разве не смешно, что в пылу ссоры люди иногда обращают внимание на что-то неверное, будто им нужен предлог, чтобы уйти от настоящей проблемы?

О боже, это рассуждение ему совсем не понравилось. Он глубоко вздохнул и постарался напомнить себе, что пять минут назад принял решение верить в нее.

– Габриэль! – Она подняла голову и посмотрела ему в глаза, из-за чего ее голова оказалась под нужным углом, чтобы его губы смогли заставить ее молчать.

Но ведь она проделала такой путь, чтобы после ссоры сказать, что любит его. Может, ему не следует пользоваться моментом и отвлекаться на удовлетворение собственных желаний. Может быть, следует дать ей возможность говорить?

Он обуздал себя, и это был один из тех многих-многих моментов, когда она так и не поняла, какие усилия он приложил, чтобы сдержаться.

– Подумай хоть две секунды о том, что ты сделал. Ты ворвался в жизнь моего отца, рискнул его здоровьем, даже не поговорив об этом со мной, потому что ты всегда полон решимости и намерен получить то, что хочешь. Любой ценой!

– Но ведь он же не чужой нам, Джоли! И я знаю его лучше, чем ты, merde.

На самом деле он знал Пьера намного лучше, чем знал Джоли. Эти мужчины работали вместе по шестнадцать зверских часов в день в течение четырех лет. А потом Пьер вышвырнул Габриэля на улицу. Проклятие! И все это время Габриэль боялся, что она поступит с ним, как ее мать поступила со своим мужем. У нее с обеих сторон были гены, определяющие склонность бросать людей.

– Габриэль! Меня это не волнует. А вот тебе нужна чертова кнопка «Стоп».

– Но ведь сработало, – сказал он с негодованием.

– Однако не смягчило твою обиду! Он все еще мой отец, Габриэль.

– Да, но шефом он был моим.

– Ты же мог довести его до второго инсульта! Просто из-за cвоей чертовой уверенности, что знаешь все на свете лучше меня!

– И что, довел?

– Нет, но ты накалил ситуацию до предела – обсуждал, как Люк Леруа организует показ. Более того, ты посоветовал отцу пообщаться с будущими звездными шеф-поварами здесь, в Провансе, чтобы он увидел, как им понравится постигать кулинарное искусство.

Фактически эти слова и означали, что Габриэль знает ее отца лучше, чем она. Но Джоли все равно не собиралась признавать это. Возможно, ей было слишком больно мириться с этой крамольной мыслью. Он поклялся себе, что сделает все возможное, чтобы его собственные дети знали его гораздо лучше, чем Джоли знает своего отца.

– Габриэль, я стукну тебя по твоей упрямой башке! Ты даже не чувствуешь за собой никакой вины и не собираешься извиняться!

Он попытался представить на своем лице виноватое или извиняющееся выражение. Это же были совсем не те эмоции, к каким он привык. Ведь если собираешься что-то сделать, нет смысла чувствовать за это вину.

– Сожалею, что расстроил тебя.

Он тоже был огорчен. Конечно, он предвидел, что она узнает о его поступке и рассердится. Поэтому заставить себя общаться с Пьером было для Габриэля так же тяжело, как голыми руками достать собственные внутренности.

В отчаянии Джоли резко опустила голову ему на грудь.

– Это совсем не то, что понять, как ты был не прав.

Как вообще он мог ошибаться, если сделал как раз то, что и было правильным? Кажется, иногда она не понимает, что правильно, а что – нет.

– О, ради бога, – сказала она, вглядываясь ему в лицо, – я не могу справиться с твоим характером. Неужели мы так и будем всю оставшуюся жизнь препираться?

В его сердце затеплился огонек.

– О, я на это очень даже надеюсь.

Она смотрела на него, охваченная сразу и негодованием, и удивлением, а затем линия ее губ смягчилась.

– Ты безнадежен, – ласково сказала она.

Ему показалось, что слово «безнадежен» неуместно. У него была надежда, но он не думал, что она захочет об этом поговорить. Это была такая надежда, какую из-за своего изменчивого настроения она может случайно растоптать, хотя потом наверняка пожалеет об этом.

– Даже если ты хотел сделать как лучше, – нехотя пробормотала она.

– Так значит, ты больше не считаешь, что я хотел из мести устроить ему второй инсульт? – спросил он с горечью.

– Но то, что я слышала о вашем разговоре, было ужасно, Габриэль. – Джоли погладила его по плечу исцеляющим жестом, который он так любил. Это было много лучше, чем когда она гневалась на него. Ему хотелось прильнуть к ней, как целительному источнику. – Конечно, я не думала, что ты хочешь его смерти, но…

– Я знаю, что было феерично, но почему это показалось тебе похожим на правду?

– Ты же и сам знаешь, что был бы рад украсть меня у своего злейшего врага. Просто признай это, Габриэль.

– Я беспокоился потому, что твой отец считает, будто ему принадлежит вся твоя жизнь без остатка. Он всегда берет себе самое прекрасное, что случается в моей жизни. Даже когда у него нет преимущества быть отцом самой красивой женщины.

– Так ты и вправду не хочешь злорадствовать над ним?

И только тут Габриэль понял, что на самом деле пугало его. Он долго молча смотрел на нее. Ему было так приятно обнимать ее стройную фигурку. Его сердце предательски громко билось, тяжело, медленно и пристыженно, веля ему заткнуться. Лишь бы она не заметила, какое магическое действие оказывает на него ее присутствие. И он начал думать, что сможет ждать всю оставшуюся жизнь, пока Джоли не поймет, что он вовсе не чертов принц. Дышать ему стало еще труднее.

– Нет, не хочу. И, кажется, понимаю, почему ты поверила. Потому что каждое слово, сказанное мной твоему отцу, было правдой.

Она напряглась и дернулась в его руках. Но еще не пришло время отпустить пташку.

– Я и вправду думаю, что он жалок, что ему надо перестать сидеть сиднем и пора действовать. Я и вправду злорадствую, потому что у меня есть ты. Да, все, что я сказал ему, я это чувствую, Джоли.

Она перестала вырываться из его рук, и ее брови сдвинулись. Взгляд ее стал очень внимательным.

– И я люблю тебя, – продолжил Габриэль. – И сделаю для тебя все на свете. Думаю, уже пытался. – Ему все еще было больно из-за того, что все лучшее в нем, все, что казалось ему таким красивым, до сих пор не перевесило его темную сторону. – И я смогу устроить так, чтобы никогда не быть отрицательным героем твоего романа, хотя на самом деле отчасти я настоящее чудовище.

Она продолжала неотрывно смотреть на него. Ему захотелось скрыть уродливую часть своей души от этого взгляда, но было уже чертовски поздно. И вдруг, к его вящему удивлению, слабая улыбка появилась на ее губах.

– Ты удивительный.

Какой? Его сердце дернулось, а затем просто остановилось, и он не мог придумать, как запустить его снова.

– Я люблю сочетание рева, – она подняла его руки и поцеловала пальцы со стороны ладони, – и нежности. Я люблю тебя.

Правда? Даже зная это? Он положил пальцы, которые она целовала, ей на лицо и обвел его контур своими большими пальцами. Правда? Она и вправду любит его?

– Ты все это сделал для него, ведь так? – сказала она тихо, и он взглянул на нее недоверчиво. – Все то время, что я думала, будто ты ненавидишь его, ты на самом деле внутри… и правда маршмеллоу.

– Джоли, – его руки напряглись, и он смог притянуть ее к себе, – во-первых… ты классная писательница, поэтому, сделай одолжение, найди что-нибудь более подходящее для описания моего состояния, чем маршмеллоу. А во-вторых, мне очень жаль, что я продолжаю играть роль чудовища в твоей сказке, но ты же слышала, что я только что сказал? Я никогда не сделаю Пьеру Манону ничего плохого.

Она подняла брови, бросая ему вызов.

– Ты хочешь сказать, что сделал все это, только чтобы позлорадствовать, не навредив его здоровью?

– Это приятная сопутствующая выгода. – Такая, из-за которой он чувствовал боль в животе. – Джоли, я сделал это для тебя. Putain. Как ты вообще могла так обо мне подумать? Я не слабак!

– Сделал для меня? – безучастно переспросила она. – Я думала, дело было в вас, шеф-поварах. Вы до сих пор сводите счеты.

Вот теперь ему захотелось биться головой о что-нибудь твердое.

– Отец вверг тебя в печаль, – просто сказал Габриэль. – В течение всей твоей жизни он терзал тебя, иссушил твое счастье, и ты садилась на поезд до Парижа так, будто ступала на борт корабля, который скоро утянет в пучину чудище морское. Отец заставил тебя верить, что ты должна быть одинока, чтобы оставаться такой, какая ты есть. Он провоцировал тебя на протест и заставлял чувствовать себя эгоистичной, потому что так много сил высасывал из тебя, что у тебя не осталось никакого иного способа защитить собственное «я». Мне надоело такое положение дел. Я начал уставать от всего этого, хотел, чтобы ты вся принадлежала мне, поэтому…

– Значит, все дело снова в тебе? Так?

Уголок губ Джоли пополз вверх, пока она смотрела ему в глаза.

Эта мысль ей, кажется, понравилась. Габриэль нахмурился, отвел руки от ее головы и сложил их на своей груди.

Она вытянула руку и положила ему на щеку так, как иногда делала раньше, и ему захотелось потереться об ее руку и замурлыкать. Merde, он не брился уже несколько дней и, наверное, обдерет ей кожу, словно наждачной бумагой.

– Ты спас меня, – сказала она очень нежно. – Ты превратил себя в плохого парня, чтобы спасти меня.

Его дыхание замерло. Неужели она поняла его хоть немного? Поймет ли она когда-нибудь, чего ему стоило такое поведение? Он рискнул столь многим – тем, как она смотрит на него, тем, что она с ним? Он фактически спас своего злейшего врага? И все это ради нее…

– Я люблю тебя, – повторила она, и его уязвимое сердце заколотилось от внезапно вспыхнувшего восторга. Son putain de coeur[105]. Жизнь была бы намного легче, если бы у него не было такого сердца. Но тогда он бы и близко не подошел к такому счастью. Она прижалась в поцелуе к его подбородку. – Ты невозможен, но есть что-то прекрасное в том, насколько ты невозможен.

Это поразило его так, будто молния ударила его прямо в сердце. Неужели? Она действительно так думает?

– Я люблю тебя таким. И, думаю, ты очень хотел помочь Пьеру Манону, но не можешь признаться в этом.

– Нет, – решительно сказал Габриэль, крепко целуя ее. – Не хотел. А когда мы сделаем нашу кулинарную книгу, я хочу, чтобы твое имя было напечатано шрифтом того же чертова размера, что и мое. Чтобы ты привыкла чувствовать себя на переднем плане и в центре событий.

– Издатели никогда не согласятся с этим условием, – сказала Джоли так печально, что он поцеловал ее улыбку, просто чтобы вспомнить, какое это восхитительное чувство – ощущать сладость поцелуя на губах. – Они захотят напечатать твое имя крупно, чтобы обеспечить продажи, а мое имя совсем мелко.

– Они захотят сделать все, о чем я их попрошу, или мы пойдем к другим. Ах да! Ведь у нас с тобой может быть одна фамилия, и тогда не потребуется так уж много дополнительного места.

Она ахнула, потом вывернулась и спрятала лицо у него на груди, беспомощно смеясь. Или это опять были рыдания? Он нахмурился, а потом повернул ее голову, пытаясь разобраться, плачет она или смеется.

– Габриэль, ты безнадежен. Ты никогда не научишься притормаживать.

– И что? Джоли, ты же понимаешь, я не допущу, чтобы фамилия Манон была на моей кулинарной книге. Я помню, как ты снова и снова повторяла: «Я Джоли Манон», будто умоляла кого-то изменить эту фамилию. Ну а я… я просто хотел сперва убедиться, что секс будет хорошим, вот и все.

Теперь она смеялась громко, и звук уносился в темноту. Габриэль расслабился, будто на него повеял ночной бриз.

– Я люблю тебя, – снова сказала она. Ночной бриз пробежал по его волосам, будто нежные, ласковые пальцы. – Но ты никоим образом не сможешь относиться к Пьеру Манону как к тестю.

– Да я уже считаю Пьера Манона своим тестем, – сквозь зубы сказал Габриэль. – Просто тебе не нравится, как я к нему отношусь.

– Но я не представляю себе, как ты сможешь выдерживать его, когда он будет проводить половину своего времени здесь, на Лазурном Берегу, пытаясь научить твоих соперников, как превзойти тебя. Ты не думал, что тебе будет трудно ответить на такой вызов?

– Да, – сказал он равнодушно. – Думал. Я думал о том, что каждую неделю ты проводишь по двенадцать часов в дороге. Представлял, какое у тебя лицо, когда ты возвращаешься к нему и возишься с ним в полном одиночестве. И еще о том, как не хочется проводить без тебя половину каждой недели и в будущем году тоже, только чтобы избежать близкого общения с putain de salaud de beau-père[106].

Эти слова принесли ему крепкое объятие и поцелуй в шею. Но она так и не ответила «да».

– Послушай, давай немного подождем и посмотрим, не убьете ли вы друг друга…

– Нет, – перебил он, – убьем ли мы с твоим отцом друг друга или нет, это к нам с тобой не имеет никакого отношения. Перестань вспоминать о том, что твое имя напечатано мелким шрифтом. Да и вообще, если я смогу с этим справиться, то и ты сможешь.

– Ты так думаешь? – сухо спросила Джоли.

– Putain, Джоли, ты же не можешь утверждать, что тебе будет легче в одиночку пытаться выбивать его из депрессии в течение многих лет, чем иметь дело с двумя мужчинами, которые орут и швыряют друг в друга все, что подвернется под руку. Мое предложение много интереснее.

Джоли снова засмеялась и положила голову ему на грудь так, как ему нравилось.

– Габриэль, послушай, я не хочу спешить со словом «да». Мы знаем друг друга всего несколько недель. Если, конечно, не считать того времени, когда я еще подростком смотрела из офиса отца, как ты делаешь Розу. Я ценю… твое предположение… но поклянись, пожалуйста, что не будешь заставлять меня ответить «да» еще хотя бы год.

– Думаешь, это возможно? – Габриэль закинул голову и стал задумчиво рассматривать россыпи серебряных звезд. Потом поднялся с неудобного булыжника и понес Джоли по улицам к своей квартире так, как всегда хотел сделать. – Ну, посмотрим.

Поскольку она все время повторяла, что он не умеет притормаживать, он был полон решимости доказать, что она ошибается.

Он подождет неделю, никак не меньше.

Глава 28

Джоли замерла в восторге и мысленно поздравила себя, когда начался показ блюд из ее кулинарной книги. Свершилось! Отец, казалось, помолодел лет на десять. Нет, лучше сказать, не помолодел, а вернулся в свои пятьдесят пять. И больше не был разбитым несчастным стариком, у которого ничего не осталось, – а таким он был многие годы, с того самого дня, как потерял третью звезду.

Как бы ей хотелось, чтобы Габриэль оказался здесь и самодовольно посмеивался, глядя на нее, будто желая сказать: «Я же тебе говорил!» Однако стоило только допустить на минутку, что он может появиться, как у нее начинала кружиться голова. Она понимала, что не получится ничего хорошего, если в разгар показа Габриэль и ее отец начнут швырять друг в друга кастрюли и сковородки, пусть даже это и привлекло бы всеобщее внимание.

Джоли жила в Париже уже больше недели. Габриэль звонил почти каждый вечер и все время был не в духе. А она работала с отцом. Ее настроение улучшалось, по мере того как он все больше и больше сил отдавал подготовке показа в кухнях Hôtel de Leucé. Он до тех пор тренировал су-шефов, которые должны были демонстрировать его рецепты, пока те не начинали делать в точности то, что он хотел. Но когда Пьер решил, что Розу будет делать Патрик Шевалье, помощник Люка, – задание, к которому псевдосерфингист Патрик выказал большой интерес, – Джоли решила стоять на своем.

– Нет, – твердо заявила она, стараясь не показать, что испытывает чувство огромной потери, – Розу мы делать не будем.

– Джоли, ты же сама настояла на том, чтоб она была на обложке! – возразил отец. – Теперь мы просто обязаны ее сделать. Все любят этот десерт, один из моих лучших.

Один из его лучших. Кое-что никогда не изменится. Так стоит ли расстраиваться из-за того, что отец снова и снова подтверждает свое право на все, что выходит из его кухонь?

Тем не менее…

– Нет! – гневно отрезала Джоли. – Папа, я не шучу!

Отец что-то проворчал, но уступил. Может быть, ощутил угрызение совести. А может, решил, что показ у самого Пьера Манона – слишком большая честь для десерта Габриэля.

В сегодняшнем событии были предусмотрены две части: демонстрация приготовления блюд, – но только для тех гостей, которым хватило бы места в кухне, – и дегустация в одной из гостиной отеля, – это уже для всех.

Гости были взволнованы тем, что смогли попасть в святая святых, а отец Джоли самозабвенно играл роль знаменитого шеф-повара. Он взвалил на плечи су-шефов всю основную работу, а сам беседовал с гостями, наносил на блюда лишь заключительные штрихи и затем показывал готовые блюда собравшимся.

Джоли в качестве повара-любителя приготовила несколько блюд и показала, как рецепты из книги помогают новичкам освоить методы поваров-экспертов. И еще она оживленно говорила с людьми. Раньше она сомневалась в своих способностях, но оказалось, что общение дается ей очень легко. Она улыбалась гостям, увлекала их, отвечала на вопросы.

Люк Леруа появился около нее в стилизованной белой рубашке, которую любил надевать, когда его должны были фотографировать за работой. Черноволосый, с совершенно безупречным лицом, он так тщательно контролировал мельчайшие детали в манере держать себя и так следил за выражением своего лица, что казался бесчувственным манекеном. Поэтому он был идеальным партнером су-шефа Патрика Шевалье. Тот стоял по другую сторону от Джоли, златовласый, взъерошенный, с таким блаженным видом, будто только что занимался любовью под пальмой. Хотя, возможно, все было наоборот, – возможно, именно рядом с Патриком Люк смотрелся так выигрышно.

Как бы то ни было, редкая женщина стала бы возражать против того, чтобы стоять между ними и улыбаться под фотовспышками. Патрик смотрел в камеры с долгой, ленивой улыбкой и был похож на льва, который собирается растянуться на скале для послеполуденного отдыха. Честно говоря, есть повара, которые ощущают выброс адреналина при одном только виде фотокамер. Но если вы не из их числа, то показ приготовления блюд будет для вас отдыхом – нетрудным, неторопливым занятием по сравнению со страшно напряженной работой в обеденное время, когда за пять минут нужно создать сто одинаковых десертов и еще пять других.

Внимательные темные глаза Люка радостно скользнули сначала вниз на Джоли, затем на камеры. В тот же момент щелкнули фотокамеры, будто просто не смогли удержаться. Люк и виду не подал, что заметил, хотя, конечно, играл перед камерами. Очертания его подбородка были слишком совершенными.

– Сегодня мы наслаждаемся обществом легендарного Пьера Манона и женщины, которая смогла сделать его гениальность понятной нам всем, – обратился Люк к собравшимся. Отец Джоли стоял с ним рядом, упиваясь своим положением. – Мы с Патриком Шевалье сначала хотели показать пару десертов из кулинарной книги, но, к счастью, оказалось, что один из авторов этой книги испытывает определенное притяжение к тому, кто сможет показать их гораздо лучше любого из нас.

Услышав такое, Джоли быстро взглянула на Люка и только затем почувствовала, как пространство заполняется энергией. Будто некий инфразвуковой рев заставил задрожать всех, кто был в кухне, и привел их в готовность. Она повернулась в тот миг, когда Габриэль в куртке повара выступил вперед.

Люди в толпе ахнули. А затем взорвались аплодисменты.

Габриэль иронично улыбнулся, встал на место Люка между семьей Манон – отцом и дочерью, – на секунду встретился взглядом с Пьером и затем сосредоточил все свое внимание на Джоли.

– Что бы я ни говорил о своих отношениях с Пьером Маноном, а рассказать я могу очень много, – последние слова Габриэль произнес под гул смеха. Среди собравшихся было много кулинарных критиков и экспертов по ресторанному бизнесу Франции, и многие достаточно хорошо знали историю взаимоотношений Манона и Деланжа, – но должен признать, что он всегда побуждал меня расти над собой. Поэтому… считаю для себя честью показать один из тех рецептов, которые я создал, работая под его началом. Было время, когда во Франции этот десерт фотографировали чаще других. И, – он взял с выставочной стойки ближайший экземпляр кулинарной книги и повернул ее к собравшимся, быстро улыбнувшись Джоли, – моей девушке он очень нравится.

Джоли прикусила губу, не отрывая от Габриэля взгляда. Ее отец положил обе руки на стойку и смотрел на своего бывшего chef pâtissier, напрягшись всем телом. Было странно видеть, как отца захлестывает праведный гнев. Это уже был не горький, полный жалости к себе ропот, а здоровая уверенность в необходимости победить всех соперников. Сейчас потребность соревноваться пробудилась в нем снова. Не забывай этот урок, Джоли: если у Габриэля вдруг начнется депрессия, устрой его в компанию конкурентов и сделай что-нибудь, чтобы вызвать борьбу.

– Так вот, Джоли. Это для тебя. – И Габриэль перестал улыбаться.

Перестал играть на публику. Перестал даже замечать собравшихся. Он всегда умел сосредоточить все свое внимание на том, что готовил. Таким умением обладал любой повар, жизнь которого прошла в первоклассных кухнях. И теперь Габриэль словно создал вокруг себя кокон концентрации, замкнулся, отсекая весь остальной мир.

«Так вот, Джоли. Это для тебя». Будто она еще не поняла этого. Он никогда не сделал бы ничего подобного для ее отца и никогда не будет делать для кого бы то ни было еще. Только ради Джоли он смог заставить себя снова сделать ее – Розу, некогда ставшую символом той огромной части его души, которую он отдал безвозмездно служению искусству, и ту сокровенную частичку личного счастья, что была у него украдена… Рисковать столь многим ради других он больше не стал бы.

Габриэль работал так быстро, красиво и сосредоточенно, что лицо его казалось мрачным. Джоли никогда не видела его таким на YouTube, где были выложены другие его показы. На глазах у всех под руками Габриэля рождалось чудо. Дуновение волшебной золотой пыли на тарелку. Шоколадные лепестки с красными и розовыми прожилками вынуты из формы. Должно быть, ночью он проскользнул сюда и все приготовил. Интересно, откуда он звонил ей вчера вечером, упрекая, что она проводит слишком много времени в Париже, хотя у них железный контракт? Отсюда, из этой самой кухни, ухмыляясь и предвкушая, как удивится Джоли?

Маленькая кулинарная горелка пылает в его руках. Пар от чаши с жидким азотом клубится возле его лица. Горячий жидкий шоколад уже вылит в тонкую круглую формочку из твердого шоколада. Все вместе помещено во взбитый мусс из белого шоколада и кроваво-красной малины. Мусс погружен в азот, вынут, полностью покрыт тончайшим золотым листком. А прошло всего десять секунд! Потому что горячее должно оставаться горячим, холодное – холодным, пока не достигнет рта. Тогда и настанет момент смаковать весь жар и весь холод, скрытые в самом сердце полураспустившейся розы.

Габриэль чуть-чуть улыбнулся Джоли, что было совсем не похоже на его обычную широкую ухмылку. И приладил последние лепестки.

– Я лишь чуть-чуть изменил ее для тебя, – пробормотал он и подвинул свой шедевр к Джоли. При этом стоял лицом к ней, а не к гостям.

Почти прозрачные хрупкие лепестки… раскрыты. Как раз как надо. И видно золотое сердце, которое во всех изготовленных раньше Розах Габриэля было спрятано в лепестках, как некая тайна. Но видно не собравшимся зрителям, а только тому человеку, который стоит прямо перед Габриэлем. Только ей.

Беззащитной. Прекрасной.

Страстный гений, презирающий преграды на пути, ведущему к мечте… Необыкновенный мужчина, преподнесший Джоли самый романтичный, самый нежный десерт, который она когда-либо видела.

Словно сквозь туман ярких вспышек фотокамер, она наблюдала эту сцену со стороны. Гости делали снимок за снимком, но ее это не трогало. Происходило нечто грандиозное. Она будто оказалась вместе с Габриэлем в его коконе, на поверхности которого расцветали чудесные фейерверки.

– Но почему? – прошептала она.

Почему сейчас? Почему прилюдно, да еще и для своего врага, признав права ее отца на этот десерт, хотя истинным автором Розы был только он один?

– Думаю, ты ее достойна, – пробормотал Габриэль, глядя на Джоли сверху вниз и улыбаясь едва-едва, осторожно и неуверенно, но в то же время с надеждой. Потом он слегка коснулся большим пальцем одного из внутренних шоколадных лепестков в том месте, где золотое сердце мерцало для Джоли. – И я тоже.

Она почувствовала, что краснеет. Он достоин? Предложить ей Розу?

Ту драгоценную Розу, образ которой он так долго хранил в своей душе, сопротивляясь попыткам извлечь, украсть? Он так сильно любил эту драгоценность. Она заняла огромную часть его сердца, а снова рисковать своим сердцем он просто уже не мог. И вот теперь при всех он предложил эту драгоценность Джоли.

В мире существовал только один человек, которого Габриэль ненавидел всей душой, но сегодня отдал ему дань уважения. Ради Джоли. И теперь отчаянного Мастера, казалось, даже не заботило, что ее отец был где-то поблизости.

Большим пальцем, прежде ласкавшим изгиб шоколадного лепестка, Габриэль осторожно дотронулся до нижней губы Джоли.

– Я обменяю Розу на тебя, – сказал он тихо, но уверенно.

Его большой палец метнулся вверх и поймал слезинку у нее под глазом, украдкой стирая ее с нежной кожи.

– Уверен, вы извините нас, – обратился Габриэль к собравшимся, обнял Джоли одной рукой и, увлекая ее к выходу, поднял тарелку с Розой.

Пространство у них за спиной заполнил приглушенный шепот восхищения, похожий на далекий шум в поднесенной к уху морской раковине.

– Вечно пытается всех затмить, – очень сухо сказал собравшимся Пьер Манон, когда Габриэль и Джоли исчезли в кладовой. Там всегда поддерживали температуру пятнадцать градусов, но только там и можно было уединиться, если не считать холодильника, где стоял совсем уж страшный мороз. – Ничего не изменилось. – В устах отца Джоли это утверждение прозвучало почти одобрительно. Когда-то он выбрал Габриэля в качестве своего chef pâtissier. Габриэль достал до неба и поймал для Пьера звезду. Несмотря на невозможность мирного сосуществования двух таких могучих личностей, Пьер все же знал цену Габриэлю.

Габриэль проверил защелку на входной двери и захлопнул ее за ними.

– Теперь ты должна ее съесть, – сказал он. – Иначе она совсем скоро превратится в руины.

– Там кольцо? – тихо спросила Джоли. Это было бы так похоже на Габриэля!

Они сели на пол, скрестив ноги, и он поставил тарелку ей на колени.

– Нет. Я, конечно, люблю оригинальные неожиданные решения, но все же не хочу, чтобы ты подавилась. – Из кармана брюк он вытащил маленькую коробочку. – Впрочем, в любой момент, как только захочешь, ты можешь получить его. Или кое-что еще.

Необычайная красота кольца поразила Джоли. Красное золото пронизывало желтое извилистыми нитями. Нежные листочки окружали изящные лепестки таинственной розы, а в самой середине ее сверкал красный, как сердце, рубин.

Раскрыв рот, Джоли смотрела на кольцо, не в силах отвести от него взгляд. Габриэль улыбнулся, сжал руки на коленях и принял позу бесконечного терпения.

– Ешь, Джоли. Я могу подождать.

Первый откушенный кусочек Розы оказался таким необыкновенным, что Джоли едва не вскрикнула. Ей захотелось плакать от жалости. Как сохранить это мгновение навсегда? А потом Джоли закрыла глаза и сосредоточилась на ароматах сложной композиции, объединившей жар и холод, хрупкой текстуре свежевыпавшего снега тонкой формочки, которая едва сопротивлялась зубам, и теплого плотного ganache[107]. У нее на языке смешались и превратились в симфонию ощущения, такие совершенные и прекрасные, такие соблазнительные! Вкус самых изысканных лакомств сосредоточен в одном маленьком кусочке! Неужели в мире может найтись еще что-то, столь же замечательное?

А Габриэль наблюдал за нею, и с каждым съеденным Джоли кусочком в нем возрастало чувство глубокого удовлетворения.

– Думаю, что могла бы сравнить твое сердце с чем-нибудь получше маршмеллоу, – сказала она.

– Ну, тогда ты была не в духе, – произнес Габриэль. – Тебе повезло, что я так терпелив. – Он протянул руку и провел большим пальцем по переливающемуся ноготку на ноге. Конечно, ее туфли с открытыми носами совершенно не подходили для работы на кухне, но ей так хотелось оставаться неземной нарядной и даже гламурной в роскошной обстановке высокой кухни! Он слегка улыбнулся. – Джоли, – он снова протянул ей кольцо, – я уверен, мы оба чувствуем одинаково – у нас все получится.

Она посмотрела на него долгим взглядом, думая о пространстве. Дело в том, что ей хотелось поделиться с ним своим пространством, хотелось отдать ему часть своей жизни. Он так много взял у нее. Но и отдал так много.

Возможно, раньше она никогда не хотела замуж, не была готова отречься от себя, потому что никто не был достоин этого.

– Ты прекрасен. Людей с таким благородным сердцем я раньше не встречала, – мягко сказала Джоли.

Он резко вздохнул и рукой прикрыл свое сердце, будто внезапно ощутив его хрупкость.

– Не маршмеллоу? – спросил он, пытаясь говорить сухо, но получилось довольно грубо.

– Оно такое большое, – ответила Джоли. – И заполняет всего тебя. А еще заполняет каждого, кто окажется рядом с тобой. И все же внутри, – она коснулась золотой пыльцы, оставшейся у нее на тарелке, – я думаю, существует некий драгоценный центр. И если я буду осторожна, если покажу, что ты можешь доверить мне его, то ты отдашь его мне одной.

Он беспомощно двигал рукой по своей груди. Его губы раздвинулись, и она с удивлением заметила, что на щеках у него появились красные полосы.

– Мое сердце кажется тебе прекрасным? – выдавил он, и голос его прозвучал будто из-под земли.

– А разве кто-то думает иначе? – спросила она растерянно и положила свою руку поверх широкой руки Габриэля, все еще прижатой к его груди.

Он ничего не сказал. Но выражение его лица стало таким же, как в тот раз, когда он смотрел на Джоли поверх яичницы-болтуньи и блинов с неописуемым изумлением, будто она перенеслась сюда с другой планеты.

Она просунула пальцы ему под ладонь и нащупала кольцо в его руке, запоздало пытавшейся защитить столь ранимое восхитительное сердце. Джоли извлекла кольцо и некоторое время смотрела на него, потом с нежной и странной улыбкой перевела взгляд на лицо Габриэля. Да, она может разделить свое пространство с этим мужчиной. Борьба за лидерство могла бы стать приводящим в бешенство испытанием, которое продлится целую жизнь. Но пока она будет рядом с Габриэлем, то не испытает унижения и горечи поражения, даже оказавшись внизу турнирной таблицы.

– Да, – ответила она. – Думаю, мы действительно знаем, что у нас все получится. Но только, Габриэль… ты должен дать мне время.

Он посмотрел на кольцо, надетое на самый кончик ее пальца, и опять перевел взгляд на нее.

– Недели хватит? – осторожно спросил он.

– Я думала, больше, лет так шестьдесят или семьдесят, – тихо сказала она и позволила кольцу скользнуть ближе к суставу. – Перестань торопить события, Габриэль.

Он глубоко вздохнул, увидев, что кольцо замерло у нее над суставом.

– Что же касается детей…

От неожиданности она икнула, а затем издала звук, похожий одновременно на полусмех и полустон, и стукнула себя по лбу той рукой, на которой не было кольца.

– Габриэль, ты безнадежен.

– Думаю, как раз наоборот, – осторожно возразил он. – Во мне родилась надежда. И я только собирался сказать, что ты на восемь лет моложе меня. Мы не обязаны торопиться. Я могу подождать еще несколько лет.

– Спасибо, – ужасным тоном поблагодарила Джоли, – за твое терпение. Поскольку ведь это мне предстоит вынашивать ребенка, если что.

– Да все в порядке, – согласился он великодушно. – Я вроде как хочу, чтобы ты была только моей еще несколько лет.

Не успев сказать что-нибудь весьма саркастическое про его великодушное разрешение, Джоли бросила на него взгляд и прикусила язык.

– Ты вроде как хочешь убедиться, что я не брошу тебя? – поняла она, и голос ее прозвучал очень мягко.

Он вздрогнул.

– Я просто… Джоли, я никак не мог справиться с призраком той жизни, которую твоя мать устроила отцу. – «Или мой отец, в некотором смысле, устроил тебе», – подумала Джоли. – Я просто… Честно, я не готов терпеть издевательства и могу умереть.

Джоли подняла руку без кольца и успокаивающе погладила Габриэля по груди прямо над сердцем. Через секунду она кивнула медленно, торжественно, не произнеся ни слова. Понятно.

Его взгляд вернулся к кольцу, застрявшему на первом суставе ее пальца. Он смотрел на него с некоторой опаской, будто оно могло быть тем волшебным кольцом, которое управляет ими всеми.

– Помнишь, ты всегда говорила, что я иду за тем, что хочу получить, и не умею сдерживаться? Я и не подозревал, как мне будет трудно ждать твоего «да».

– Я знаю, ты отдал мне свое сердце без сомнений, – очень нежно сказала Джоли. – Но как считаешь, наступит ли день, когда ты сможешь безоговорочно доверять мне? – До чего же глупой она была, когда хвасталась, что легко бросает мужчин! Ей стало невыразимо жаль. Но она просто пыталась защитить себя, а Габриэль всегда казался таким большим, таким самоуверенным. Почему она не вспомнила о Розе, прежде чем сказала это? Почему не держала рот на замке?

– Возможно, поживем-увидим, – сказал он тихо. Его пальцы сдвинулись и обхватили ее левую руку, а большой палец начал играть с кольцом, двигая его взад и вперед около первого сустава. – Лет так шестьдесят или семьдесят. Я постараюсь. Было бы легче, если бы ты могла каждый день уверять меня в своей любви. Тебе даже не придется ничего говорить, просто смотри на меня так, как ты иногда смотришь. Знаешь, так… с манящей улыбкой.

– Обещаю улыбаться тебе по крайней мере два раза в день, кроме тех случаев, когда буду на отдыхе, – ответила Джоли и притянула руки к своим губам так, что теперь могла целовать его пальцы. – Я планирую ежегодно уединяться на пляже, чтобы на две недели скрыться от требовательного мужа. Не думаю, что в остальные пятьдесят недель будет так уж трудно сообщать, что я люблю тебя. – Она улыбнулась. – И если я когда-либо уступлю своему желанию размозжить тебе голову, то обещаю взять кувалду из поролона.

Его большой палец протолкнул кольцо чуть-чуть дальше по ее пальцу.

– Ты и вправду считаешь, что я хорош для тебя? – едва слышно прошептал он.

– Ну, тебя можно терпеть, – ответила она. Одна его бровь немного поднялась. Черт возьми, это же просто трагедия, когда мужчина с таким необыкновенным сердцем удивлен тем, что кто-то другой понял это. – И да, ты невероятно хорош. – Ее голос стал очень нежным. – Спасибо, что поделился своим большим сердцем со мной.

– Не думаю, что это можно описать словом «поделился», – сказал Габриэль с осторожностью. – Подразумевается, что я сохраняю часть моего сердца для себя.

– Лея предупреждала меня, как важно быть немного эгоистичной, – вспомнила Джоли. – Чтобы оставить лакомый кусочек себе.

– Ты можешь взять на себя ответственность за часть наших отношений? – поинтересовался Габриэль. – Я просто не знаю, как это делается. Я знаю, как присвоить все, до чего смогу добраться… Я умею быть эгоистом, просто не научился сдерживать свои желания. И я… я не хочу учиться этому. Думаю, чтобы я изменился, потребовалось бы что-то такое, что и увидеть-то жутко.

Она наклонилась вперед и крепко обняла его, просто чтобы заслонить и нанести упреждающий удар чему-то плохому, что могло бы случиться в его жизни. Чему-то такому, что и увидеть-то жутко. Вдобавок она подозревала, что химеры в его воображении появлялись, когда он думал о Джоли.

Он сразу же обнял ее, и в промозглой кладовке она ощутила самую уютную в мире теплоту.

– В самом деле? – спросил он после недолгого молчания, и голос его опять прозвучал приглушенно. – В самом деле в моем сердце хватит места двоим?

– О, Габриэль.

Внезапно ей захотелось посильнее отлупить хлыстом всех тех, с кем Габриэль когда-либо был на свидании, и из-за кого ему было так трудно верить ей. Но, впрочем, ей уже давно хотелось отлупить всех его бывших женщин.

– Ты ведь не сбросишь мое кольцо? – спросил он сдавленным голосом, хотя Джоли не хватило бы силенок сдавить его настолько, чтобы удушить в объятиях. Ведь он был таким большим и сильным!

Она высвободила левую руку и показала ее ему. Палец был слегка согнут, достаточно, чтобы не дать кольцу упасть.

– Я не хочу тебя торопить, Джоли, но не могли бы мы сдвинуть его хотя бы на следующую фалангу? Оно же упадет, если ты попытаешься держать его в таком положении еще лет так шестьдесят или семьдесят.

– Габриэль, – внезапно с полной ответственностью заявила она. До нее вдруг дошло, как ужасно должен себя чувствовать человек, который готов отдать себя без остатка вечно отступающим, мятущимся избалованным неженкам, – я не сомневаюсь в тебе, ты знаешь. По моему мнению, ты самый невероятный, удивительный, прекрасный мужчина, которого мне только посчастливилось встретить на жизненном пути. – Ее губы изогнулись. Она положила голову ему на плечо и прошептала: – Наша близость больше похожа на прелюдию. Понимаешь, нужно время, чтобы приспособиться.

Его смех прозвучал хрипловато.

– Джоли, мне нравится, когда ты вот так одержима сексом. Сейчас мы здесь, в кладовке Люка Леруа, и я прошу тебя стать моей женой, а вот там толпа людей и твой отец, но тебя ничто не может отвлечь от мыслей о сексе. – Он усмехнулся. – Конечно, ведь я на самом деле большой, удивительный и чертовски сексуальный.

Она улыбнулась и укусила его за шею, но очень нежно.

Он одобрительно пророкотал что-то и посадил ее себе на колени. Это тоже было очень приятно. Пустого пространства между ними больше не было. Джоли неуклюже попыталась пересечь границы его территории, чтобы посильнее обнять его. Нарушитель из нее получился дурацкий.

– И преданный, – добавила она. – Не забывай!

– Давно надо было сделать тебе Розу, – решительно заявил он. – Если бы я только знал, что она так магически подействует на тебя.

– Да, надо было. Просто ты не был готов. – Она улыбнулась. – А я не хотела торопить тебя. Всему свое время.

Габриэль откинулся назад, чтобы Джоли всем телом опиралась на его руку, а он мог взглянуть ей в лицо. И увидев ее блаженное выражение, сам засветился от счастья.

Потом приподнял ее левую руку.

– Я не хочу откладывать в долгий ящик и надену кольцо тебе на палец, ладно? Чтобы не потерялось ненароком. Так будет удобнее.

– Мне тоже хочется, чтобы ты это сделал, – промурлыкала она. – Раз уж мы начали, нет никакого смысла останавливаться на полпути. Никогда не выбирай половину, даже если пытаешься таким образом перестраховаться. Если у тебя есть шанс получить все целиком – хватай!

– Bon sang, ты иногда прислушиваешься к моим словам, – отметил Габриэль.

И пока он надевал кольцо ей на палец, все в ней расцветало от счастья. Наконец-то она не станет прятаться и осмелится поверить в чудо. Всегда, с самого начала, она хотела его, мечтала открыться ему и для него.

– Кроме того, ты же знаешь, как мне нравится думать о долгосрочном контракте, – сказал Габриэль, сжимая ее пальцы в кулачок и кладя свою руку поверх ее руки, чтобы сверхнадежно сохранить кольцо на ее пальце.

Она укрыла кулачок в его ладони.

– Ты сводишь меня с ума.

Кулинарные эксперименты Габриэля Деланжа

Шоколадная роза для начинающего кондитера

Количество порций: 1

Время приготовления: до 30 минут

Сложность: две звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

50 г черного или белого шоколада отличного качества

1 ст. л. шоколадного сиропа или 1,5 ст. л. жидкого меда

Способ приготовления

1. Разломайте шоколад на кубики и растопите их на водяной бане.

2. Добавьте в шоколад сироп или мед. Помешивайте получившуюся смесь до тех пор, пока она не превратится в «пластилин».

3. Раскатайте «пластилин» на сухой поверхности. При помощи специальной формочки или стаканчика вырежьте из получившегося листа лепестки одного размера.

4. Лепите бутон как бы по нарастающей, добавляя по бокам все новые лепестки.

Советы Габриэля Деланжа:

Отлежавшись, шоколадная масса становится менее клейкой. Не спешите лепить цветок, пока она немного не остынет.

Ванильный мусс

Количество порций: 2

Время приготовления: 5 часов

Сложность: одна звездочка (из пяти)

Вам потребуется:

молоко – 2 стакана

сахар – 1/2 стакана

крахмал – 3 ст. л.

соль – 1/4 ч. л.

ванильный экстракт или ванильный сахар – 1 ч. л.

сливочное масло – 1 ст. л.

Способ приготовления

1. Нагрейте молоко в кастрюле, но не доводите его до кипения.

2. Смешайте в другой кастрюле сахар, крахмал и соль. Вливайте в получившуюся смесь молоко, но осторожно, небольшими порциями, постоянно помешивая содержимое кастрюли. Помешивать смесь надо до тех пор, пока она не загустеет. Не давайте ей при этом остыть, но и не доводите до кипения.

3. Сняв с плиты загустевший мусс, добавьте в него ваниль и сливочное мало.

4. Перемешайте мусс еще раз, разлейте по бокалам и поставьте в холодильник на несколько часов. Приятного аппетита!

Советы Габриэля Деланжа:

Украсьте мусс ягодами, палочкой корицы или листьями мяты. Несмотря на простоту приготовления, этот десерт будет выглядеть изысканно на любом столе.

Шоколадный торт «Мечта парижанки»

Количество порций: 6

Время приготовления: 1 час

Сложность: две звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

Торт:

мерный стакан (200 мл)

мука пшеничная – 1 стакан

какао-порошок – 1 стакан

темный или молочный шоколад – 100 г

сливки – 70 мл

молоко – 1 стакан

сахар – 1 стакан

масло растительное – 50 мл

яйцо куриное – 2 шт.

разрыхлительно теста

форма для выпечки (22–25 см)

бумага для выпечки

Способ приготовления:

1. Просейте муку, добавьте в нее разрыхлитель для теста, какао и сахар. В полученную смесь влейте молоко комнатной температуры. Перемешайте ингредиенты, добавьте растительное масло.

2. Взбейте яйца венчиком в отдельной посуде, затем добавьте их к основным ингредиентам. Полученную массу следует тщательно размешать, чтобы тесто стало однородным.

3. Выкладываем форму для выпечки специальной бумагой, аккуратно вливаем в форму тесто и отправляем будущий торт в духовку. Выпекать «Мечту парижанки» следует около 40 минут при температуре 180–190 градусов.

4. Когда торт будет готов, оставьте его остывать прямо в форме для выпечки. Займемся глазурью. Нагрейте сливки (но не кипятите), покрошите в них шоколад, тщательно все размешайте. Держите кастрюльку на маленьком огне, чтобы глазурь стала однородной.

5. Залейте торт глазурью. Вуаля, вы готовы узнать «Мечту парижанки» на вкус!

Советы Габриэля Деланжа:

В торт можно добавить творожные шарики или вишню из варенья. Вы можете выбрать любой наполнитель, проявите фантазию! Просто положите его на дно формы для выпекания и залейте тестом.

Советы Джоли Манон:

Предварительно разогрейте духовку до 180 градусов, так как процесс приготовления очень быстрый.

Кофейно-вишневое бланманже

Количество порций: 2

Время приготовления: 2,5 часа

Сложность: две звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

молоко – 1 стакан

сливки (ок. 20 % жирности) – 1 стакан

быстрорастворимый кофе – 2 ст. л.

вишни – 1/4 стакана

сахар – 1/2 стакана

желатин – 10 г

вода – 50 мл

печенье (предварительно поломать на кусочки)

Способ приготовления:

1. Замочите желатин в 50 мл воды. Превратите вишневые ягоды в пюре, предварительно вытащив из них косточки.

2. Смешайте в кастрюле молоко, сахар и вишневое пюре. Помешивая смесь, доведите ее до кипения.

3. Добавьте в кастрюлю желатин, предварительно растопив его. Еще раз перемешайте содержимое кастрюли, затем снимите ее с огня.

4. Дайте смеси немного остыть, при этом не забывайте ее помешивать. Остывшую смесь уберите в холодильник.

5. Спустя пару часов достаньте бланманже из холодильника. Разложите сверху кусочки печенья, покройте все ровным тонким слоем кофейной массы. Уберите десерт в холодильник.

6. Бланманже можно будет подать через несколько часов. При подаче блюдо следует перевернуть и аккуратно выложить содержимое на тарелку.

Советы Джоли Манон:

Будьте внимательны с кофейной массой! Не переборщите, иначе десерт окажется с горчинкой.

Тарт тропезьен, или Торт из Сан-Тропе

Количество порций: 6

Время приготовления: 4 часа

Сложность: четыре звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

Тесто:

300 г муки

150 мл молока

3 ст. л. молока (подогреть в процессе)

3 ст. л. сахара

2 ч. л. сухих дрожжей

1 яйцо

1 ч. л. соли

50 г сливочного масла

1 ст. л. коньяка

сахарная пудра

Крем:

50 мл сливок жирностью около 20%

300 мл молока

50 г сахара

50 г сливочного масла

25 г крахмала

1 яйцо

1 желток

1 стручок ванили (разрезать вдоль)

Способ приготовления

1. Смешайте 50 г муки с теплым молоком и дрожжами в большой миске. Всыпьте остальную муку, но ничего не размешивайте. Оставьте миску на один час.

2. Через час поверхность муки должна растрескаться. После этого можно добавить сахар, молоко, яйцо, соль.

3. Взбивайте получившуюся массу миксером в течение минуты. Затем добавьте сливочное масло и коньяк и продолжайте взбивать содержимое около десяти минут, пока тесто не отстанет от стенок миски.

4. Тесто должно быть очень мягким, но эластичным. Оберните его пищевой пленкой и поставьте в холодильник на 30 минут.

5. Сформуйте из теста шар. Переложите его в форму и поставьте на противень. Поместите противень в теплое место на 45 минут, чтобы тесто заполнило всю форму.

6. Разогрейте духовку до 180 °C. Выпекайте торт в течение 25–30 минут, а затем переложите остывать на решетку.

7. Влейте в кастрюлю молоко и добавьте туда стручок ванили. Вскипятите содержимое. Снимите кастрюлю с огня и оставьте молоко настояться в течение 40 минут.

8. Взбейте ванильное молоко с сахаром, яйцом и крахмалом. Крем почти готов! Варите его, помешивая, пока он не начнет густеть. Снимите с огня и добавьте масло.

9. Когда крем остынет, добавьте в него взбитые сливки. Поставьте кастрюльку в холодильник.

10. Разрежьте выпечку по горизонтали на два коржа, промажьте кремом и посыпьте сахарной пудрой.

Готово!

Советы Габриэля Деланжа:

Следите за тестом. В нем не должно быть комочков! Это роскошное французское лакомство стоит того, чтобы над ним потрудиться!

Миндальный пирог с карамелью

Количество порций: 4

Время приготовления: 2 часа

Сложность: три звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

миндаль – 300 г

сахар – 250 г

яйцо – 4 шт.

ликер (например, кофейный «Калуа») – 30 мл

лимонная цедра – 3–4 ч. л.

для карамели:

вода – 1/2 стакана

сахар – 1 стакан

сливки (20–22 % жирности) – 1/2 стакана

Способ приготовления:

1. Измельчите миндаль в комбайне.

2. Взбивайте яйца миксером или венчиком до образования пышной пенки. Добавьте в яйца сахар, продолжайте их взбивать. Добавьте ликер и лимонную цедру, когда смесь станет кремовой и немного вязкой.

3. Время добавлять измельченный миндаль. Делайте это очень аккуратно, двигая венчиком снизу вверх, чтобы орехи распределились равномерно по смеси. Оставьте примерно 50 г миндальной стружки для украшения пирога.

4. На дно разъемной формы уложите лист бумаги для выпечки. Дно и бока формы смажьте сливочным маслом и припудрите мукой. Заполните форму тестом и поставьте будущий пирог в разогретую до 180 градусов духовку. Оставьте на 25–30 минут. Если верх начнет подгорать – накройте пирог листом фольги.

5. Когда пирог будет готов – оставьте его остывать. А в это время смешайте сахар с водой в маленькой кастрюле. Поставьте ее на огонь, чтобы довести жидкость до кипения.

6. Снимите сироп с огня, добавьте в него сливки. Если появятся комочки, варите карамель еще минуту, чтобы она стала однородной. Продолжайте варить карамель до готовности на водяной бане.

7. Намажьте карамелью верх и бока пирога. Украсьте его миндальной крошкой.

Советы Габриэля Деланжа:

Чтобы карамель приобрела благородный золотой оттенок, после того как она закипит, уменьшите огонь и варите ее еще 15–20 минут. Не закрывайте карамель крышкой и не размешивайте.

Примечания

1

Coulis – масса, приготовленная из овощного или фруктового пюре (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Chef pâtissier – шеф-повар выпечки; иногда так называют шеф-кондитера (фр.).

3

Glaçage – глазурь (фр.).

4

Звезда Мишлен присуждается французской компанией «Мишлен». Их количество определяет рейтинг ресторана.

5

Amour-propre – эго, себялюбие (фр.).

6

Jardins du Luxembourg – дворцово-парковый ансамбль в центре Парижа (фр.).

7

Fontaine Delange – Фонтан Деланжа (фр.).

8

Aux Anges – У ангелов (фр.).

9

Auberge – сельская гостиница с рестораном (фр.).

10

Service! J’ai dit service, merde – Подавайте! Я сказал, подавайте, черт подери (фр.).

11

Service, s’il vous plaît! – Подавайте, пожалуйста (фр.).

12

Merde – putain – грубые ругательства (фр.).

13

Connard – идиот, козел и т. п. (фр.).

14

C’est toi, le connard, putain! – Сам козел! (фр.)

15

Bleu, blanc, rouge – синий, белый, красный (фр.).

16

Meilleur Ouvrier de France – Лучший работник Франции (фр.).

17

Petits commis – мелкие служащие, помощники (фр.).

18

Sainte-Mère, Sainte-Mère-Centre и Sainte-Mère-Vieux-Village – названия городов (фр.).

19

Bon, allez – Ладно, начинайте (фр.).

20

Parfait – замечательно (фр.).

21

Financier – бисквитное пирожное (фр.).

22

Шамбор – замок, шедевр французского Ренессанса.

23

Tenez – держите (фр.).

24

Tiens – держи (фр.).

25

Vous – вы (фр.).

26

Tu – ты (фр.).

27

Putain de père – очень грубое ругательство (фр.).

28

Hôtel de Leucé – Отель де Лесе (фр.).

29

Mise-en-bouche – маленькая по размеру закуска (фр.).

30

Chef cuisinier – главный повар (фр.).

31

Plat – поднос (фр.).

32

Grains de beauté – родинка (фр.).

33

Pardon – извините (фр.).

34

Enfin – наконец (фр.).

35

Fesses – ягодицы (фр.).

36

La Rose – Роза (фр.).

37

Livre de cuisine – кулинарная книга (фр.).

38

Trousse de toilette – косметичка (фр.).

39

Chaton – котенок (фр.).

40

Des putains d’idiots – грубое ругательство (фр.).

41

Bordel – черт возьми (фр.).

42

Salaud – подлец, мерзавец (фр.).

43

Le connard – козел, придурок (фр.).

44

Fiancé – жених (фр.).

45

Vieux village – старая часть города (фр.).

46

Bonjour – здравствуй (фр.).

47

Bise – поцелуй (фр.).

48

E.Q. – коэффициент эмоций.

49

I.Q. – коэффициент интеллекта.

50

Pute – сучка, шлюха (фр.).

51

Pucette – малышка (фр.).

52

Eau de rose – розовая вода (фр.).

53

Bonne chance – в добрый час (пожелание удачи) (фр.).

54

Excusez-moi – извините (фр.).

55

Cure-dents – зубочистка (фр.).

56

Colorant rouge – красный краситель (фр.).

57

Тасманский дьявол – млекопитающее семейства хищных сумчатых.

58

Boules – шары (фр.).

59

Café – кафе (фр.).

60

Perrier – минеральная вода с природным газом из источника на юге Франции (фр.).

61

Vraiment – В самом деле (фр.).

62

Terrain de boules – площадка для игры в шары (фр.).

63

Tu te fous de moi? – Ты надо мной издеваешься? (фр.)

64

Je t’assure – я тебя уверяю (фр.).

65

«Le Relais d’Or» – название ресторана.

66

Saint-Amour – название города.

67

Arrondissements – административные округа (фр.).

68

Biscuit – бисквит (фр.).

69

Sorbet – фруктовое мороженое (фр.).

70

Millefeuille – наполеон (фр.).

71

Eclair au chocolat – шоколадный эклер (фр.).

72

Salon de chocolat – шоколадный салон (фр.).

73

Chou (мн. число choux) – изделие из теста для десертов, трубочка (фр.).

74

Pâte – тесто (фр.).

75

Fort – сильно (фр.).

76

Petits – маленькие (фр.).

77

Crème pâtissière – заварной крем (фр.).

78

Non, mais – надо же (фр.).

79

Tarte citron – лимонный торт (фр.).

80

Confit – конфи, в данном случае мясо, приготовленное в собственном вытопленном жире при температуре не выше 85 °C (фр.).

81

Non – нет (фр.).

82

Mange quelque chose de plus équilibré – дословно: съешь что-то более сбалансированное (фр.).

83

Дхал – индийское пюре из бобов.

84

Putain de porte – проклятая дверь (фр.).

85

Bébé – малышка (фр.).

86

Minette – лапочка, киска (фр.).

87

Chaton – котенок (фр.).

88

Concours – конкурс (фр.).

89

César – национальная кинопремия Франции (фр.).

90

Salut, Papa – Привет, папа (фр.).

91

Hôtel de Leucé – Отель де Лесе, упоминаемый также в других книгах автора (фр.).

92

Salle – зал (фр.).

93

Ma belle – моя красавица; голубушка (фр.).

94

La Grande Épicérie – название магазина (фр.).

95

Je t’aime – я тебя люблю (фр.).

96

Bras d’honneur – крайне неприличный жест согнутой в локте рукой (фр.).

97

Imbécile – слабоумный, дурак (фр.).

98

Garrigue – гарига, заросли низкорослых вечнозеленых кустарников, карликовой пальмы и многолетних засухоустойчивых трав на каменистых участках побережья Средиземного моря (фр.).

99

Non – нет (фр.).

100

Parc naturel – заповедник (фр.).

101

Stressé de la vie – под стрессом от жизни (фр.).

102

Bon sang – восклицание «черт побери!»; «бог ты мой!» и т. п. (фр.).

103

Fiancée – невеста (фр.).

104

Oui – да (фр.).

105

Son putain de Coeur – его проклятое сердце (очень грубое выражение) (фр.).

106

Putain de salaud de beau-père – чертов козел тесть (очень грубое выражение) (фр.).

107

Ganache – крем из шоколада, сливок и масла (фр.).

Content

Лора Флоранд
Француженки не верят джентльменам

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Кулинарные эксперименты Габриэля Деланжа

Шоколадная роза для начинающего кондитера

Ванильный мусс

Шоколадный торт «Мечта парижанки»

Кофейно-вишневое бланманже

Тарт тропезьен, или Торт из Сан-Тропе

Миндальный пирог с карамелью

Примечания