Дэвид Гриффитс

ЕКАТЕРИНА II И ЕЕ МИР

Статьи разных лет

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

В сборник трудов одного из лучших знатоков России XVIII века Дэвида М. Гриффитса «Екатерина II и ее мир. Статьи разных лет» вошли переводы не только публиковавшихся прежде в западных периодических изданиях и сборниках работ автора (в том числе двух предисловий, написанных им: одно — к англоязычному изданию Жалованных грамот 1785 года, другое — к монографии Хью Д. Хадсона-мл. о Демидовых и металлургической промышленности в России XVIII века){1}, но и тех статей, которые в силу разных причин оставались неопубликованными, некоторые из них — в течение нескольких десятилетий. К этой группе относятся пять из семнадцати статей, представленных в сборнике{2}.

Составители выражают благодарность автору, предоставившему свои рукописи для перевода и публикации, а также редакции журнала «Уральский исторический вестник», позволившей воспроизвести на страницах этого сборника ранее опубликованный в этом издании авторизованный перевод статьи «Пролетарии по указу: история приписных крестьян в России (1630–1861 гг.)», написанной Дэвидом Гриффитсом в соавторстве с Хью Д. Хадсоном-мл. и Брюсом Дж. Дехартом.

Майя Лавринович

Игорь Федюкин

Александр Каменский.

Русский XVIII век Дэвида Гриффитса

За последние двадцать лет на русский язык переведено немало трудов западных историков-русистов, в том числе книг по истории России XVIII века. Читателя, знакомого с этими книгами, вряд ли нужно убеждать в том, что английские, американские, французские, немецкие, итальянские ученые, посвятившие всю свою жизнь серьезному изучению истории и культуры далекого прошлого нашей страны, — это по большей части люди, симпатизирующие России, хорошо знающие и понимающие нашу страну. К числу таких ученых, несомненно, принадлежит и американец Дэвид Марк Гриффитс.

Особенность данной книги заключается в том, что она представляет собой не монографическое исследование, а сборник статей. Среди историков нередко встречаются ученые, которые работают преимущественно в жанре научной статьи и не любят или не умеют писать длинные многостраничные сочинения. В случае с Гриффитсом это не так, поскольку он является автором фундаментального исследования о начальном периоде русско-американских отношений, в основу которого положена его докторская диссертация и которое, к сожалению, до сих пор остается неопубликованным именно в силу своего объема{3}, значительно превосходящего принятые стандарты американских научных изданий. Однако и в качестве автора статей Гриффитс завоевал репутацию одного из ведущих западных специалистов по России XVIII века, чьи работы оказали серьезное влияние на его коллег на Западе и в самой России. Впрочем, необходимо оговориться: как и с трудами других западных коллег, с работами Гриффитса российские историки смогли впервые познакомиться лишь в конце 1980-х — начале 1990-х годов. На протяжении десятилетий советского времени вся западная историография России клеймилась как исключительно «буржуазная», большая часть зарубежных научных изданий если и проникала в наши библиотеки, то отправлялась прямиком в спецхран, а непосредственное общение с иностранными коллегами было редким и проходило под бдительным надзором «искусствоведов в штатском». Считалось, что владеть иностранными языками для советских историков-русистов — излишняя роскошь, и если упоминания о зарубежных исследованиях и попадали в историографические обзоры, то исключительно ради их критики.

Не секрет, что изучение русской истории на Западе превратилось в самостоятельную научную область лишь во второй половине XX века, когда в условиях конфронтации с СССР и «холодной войны» правительства западных стран и частные фонды стали щедро финансировать соответствующие исследования{4}. Само это обстоятельство, казалось бы, подтверждает тезис советских пропагандистов о том, что вся западная историография России лишь играла отведенную ей роль в идеологической борьбе с коммунизмом, а потому спецхран и был самым подходящим местом для работ зарубежных ученых. Однако в действительности — как часто бывает, когда власть пытается предпринять что-либо при помощи профессионалов, — результат оказался не вполне тем, на который рассчитывали.

На первый взгляд, для целей идеологической борьбы с коммунизмом следовало сконцентрировать усилия исключительно на советской истории. Но в том-то и дело, что формирование западной русистики определялось не только политическими нуждами, но и тем, что, собственно, движет наукой — стремлением понять. Именно стремление понять эту необычную страну, победившую фашизм и запустившую первого человека в космос, но упорно отгораживавшуюся «железным занавесом» от остального мира и угрожавшую ему, как казалось, своим атомным арсеналом, пробудило острый интерес к ней и привело в западную русистику сотни молодых ученых, основа мотивации которых была не столько идеологической, сколько сугубо научной. При этом для того, чтобы понять Россию, резонно полагали они, необходимо было обратиться не только к советской, но ко всей ее тысячелетней истории. К тому же, когда русистика сформировалась как самостоятельная отрасль западной исторической науки, выяснилось, что, несмотря на все идеологические установки, которым историки, конечно же, тоже были подвержены, и в этой, как и во всякой другой, научной области невозможно достичь единомыслия. Существующий в западной русистике спектр взглядов и концепций всех периодов российской истории чрезвычайно широк, за последние десятилетия в ней состоялось немало научных дискуссий, и уж конечно западные историки никогда не выступали как сплоченный отряд борцов единого идеологического фронта. Поэтому, как осторожно заметил Майкл Дэвид-Фокс, «влияние “холодной войны” на американские исследования России — тема не такая простая, как ее часто представляют… она заслуживает особого внимания со стороны ученых, которым она, к сожалению, до сих пор была явно обделена»{5}. Во всяком случае, очевидно, что влияние идеологии «холодной войны» на западных историков было далеко не столь всеобъемлющим, как это представлялось советским борцам с «буржуазными фальсификаторами истории», хотя, конечно же, их исходная система ценностей, не говоря уже о методологических установках, была совершенно иной, чем у советских историков. Необходимо также иметь в виду, что западная русистика неизбежно реагировала на все изменения, которые происходили в мировой исторической науке, и появлялись работы, написанные в русле и «новой социальной истории», и тендерной истории, и истории ментальностей и других направлений, которые российские историки начали интенсивно осваивать лишь в постсоветский период.

Что же касается истории XVIII века, то в попытках понять Россию ей была отведена особая роль, поскольку именно тогда наша страна превратилась в империю, стала играть активную роль на международной арене, но главное — приобрела многие из тех черт, которые сохраняла на протяжении последующих столетий. Успешному изучению этого периода способствовали два важных обстоятельства. Во-первых, в результате грандиозной по своим масштабам работы русских дореволюционных историков по публикации документов XVIII века была создана весьма репрезентативная источниковая база, позволявшая исследовать многие проблемы российской истории этого времени без обращения к архивам, доступ к которым зарубежных ученых был затруднен. Во-вторых, вынужденные работать в узких методологических и идеологических рамках, советские историки сконцентрировали свое внимание на достаточно узком спектре проблем преимущественно социально-экономической истории, оставляя значительные лакуны, которые и заполнялись западными коллегами. Одной из таких лакун являлась политическая история России середины — второй половины XVIII века[1]. Эпоха Екатерины Великой и стала предметом профессиональной деятельности Дэвида Гриффитса.

Выпускник Колумбийского университета (1964), где он учился у Марка Раева, Дэвид Гриффитс уже через три года, что по американским меркам очень короткий срок, защитил в Корнельском университете диссертацию, написанную под руководством Уолтера Пинтнера, а с 1968 года и вплоть до выхода на пенсию в 2007 году, то есть почти сорок лет, преподавал в Университете Северной Каролины в Чепел Хилле. За эти годы он принял участие в многочисленных научных конференциях и опубликовал десятки статей, завоевав, как уже отмечалось, репутацию одного из лучших знатоков русского XVIII века. В своем резюме, составленном в 1997 году, профессор Гриффитс определил область своих научных интересов следующим образом: «Россия XVIII века. Социальная и интеллектуальная история. Марксизм». Если первый из названных компонентов описывает предметную область, которой посвятил себя историк, второй — научные направления, в которых он работал, то третий компонент — марксизм — может показаться несколько неожиданным. Однако, как убедится читатель, именно подобное сочетание оказалось чрезвычайно плодотворным: оно позволило Гриффитсу получить серьезные научные результаты.

Представленные в данном сборнике статьи тематически распадаются на две основные группы — работы, в которых автор пытается проникнуть во внутренний мир Екатерины II и через него понять мотивы ее политической деятельности, и внешняя политика России в период борьбы североамериканских колоний Британии за независимость. Несколько особняком стоит предисловие, написанное Гриффитсом к вышедшей в 1986 году книге его ученика Хью Хадсона-мл. «Подъем семьи Демидовых»{6} и посвященное дискуссиям советских историков о «генезисе капитализма» в России{7}. Казалось бы, задачей предисловия к книге молодого ученого должно быть пояснение читателю значения его работы. Но предисловие Гриффитса выполняет эту задачу лишь косвенно, являясь по сути самостоятельным исследованием, в котором прежде всего обращает на себя внимание доскональное знание автором советской историографии. Надо заметить, что если советские историки зачастую делали вид, что зарубежной историографии России не существует вовсе, то их западные коллеги внимательнейшим образом следили за всем, что печаталось в СССР. Детальное знание советской историографии, как легко убедиться, характерно для всех работ Гриффитса{8}, однако в данном случае речь идет к тому же о проблематике, находящейся, как может показаться, несколько в стороне от его основных научных интересов.

Предисловие Гриффитса к книге Хадсона — это взгляд американского историка на острейшую проблему советской исторической науки, остававшуюся таковой на протяжении всего времени ее существования. С одной стороны, очевидно, что ответ на вопрос о том, когда в России зародился капитализм, имел откровенно политическое значение, поскольку это был вопрос, принципиальный для создания концепции русской истории, которая соответствовала бы марксистско-ленинской теории (что само по себе имело важное идеологическое значение) и одновременно подтверждала бы правильность и научную состоятельность этой теории. Стремясь решить эту проблему, советские историки, таким образом, явно выполняли «заказ» коммунистической власти, но, с другой стороны, столь же очевидно, что сам факт попыток ее решения путем не прекращавшихся многие десятилетия научных дискуссий свидетельствует о том, что их участники вовсе не воспринимали свои споры как схоластические. Большинство из них искренне считали положения Маркса и Ленина реальным научным фундаментом своих исследований. Установление истины было для них не менее важно, чем для их партийных начальников, а сам дискутировавшийся вопрос воспринимался как реальная научная проблема, и ради ее решения велись серьезные исследования, результатом которых было введение в научный оборот значительного эмпирического материала[2].

Знакомясь с работой Гриффитса, нельзя не почувствовать, что он это хорошо понимал и к соответствующим научным изысканиям и интеллектуальным поискам своих советских коллег относился с очевидным уважением. Собственно, в этом ответ на явно напрашивающийся вопрос: зачем вообще американскому историку понадобилось читать все эти перегруженные цитатами классиков марксизма работы советских историков и тем более писать о них? При этом и сам Гриффитс, включающий марксизм в сферу своих научных интересов и явно хорошо знакомый с трудами Маркса и Ленина, несомненно, был в состоянии адекватно оценить существо спора. Однако показательно, что он предпочел воздержаться от каких-либо оценок, и если современный читатель и обнаружит в его тексте скрытую иронию, то это скорее общая особенность его авторского стиля: ироничная интонация ощущается в статьях Гриффитса по отношению и к Екатерине II, и Фрэнсису Дейне, и другим героям его исследований.

Перечитывая сегодня работы Гриффитса, легко поддаться естественному чувству горечи при мысли о том, на что были потрачены интеллектуальные усилия и драгоценное время нескольких поколений несомненно талантливых ученых, чьи труды напоминают поиски черной кошки в черной комнате[3]. Однако это не совсем верно, и предисловие к книге Хадсона, будучи своеобразной иллюстрацией к истории советской исторической науки (тем более ценной, что представляет собой взгляд со стороны, позволяющий лучше понять ее особенности), весьма наглядно демонстрирует, что и в СССР, попадая в поле исторической науки, даже откровенно идеологические проблемы становились ареной подлинно научных поисков. Это особенно важно в свете того, что в последние десятилетия советский период в истории исторической науки нередко представляется так, будто его не существовало вовсе или он был в интеллектуальном отношении совершенно бесплодным, не создал никакого нового знания, поскольку советские историки как борцы идеологического фронта лишь выполняли заказ коммунистической власти.

Для предисловия Гриффитса к книге Хадсона характерна не просто попытка пересказать содержание дискуссии советских историков о генезисе капитализма, но и стремление реконструировать и понять идейные основы взглядов сторон. Таким образом, в сущности, это работа не просто по историографии, но и по интеллектуальной истории. На этом же подходе основывается и весь комплекс работ американского историка о Екатерине II и ее политической деятельности.

Стремление проникнуть во внутренний мир Екатерины было для Гриффитса, как легко заметить по публикуемым в данном сборнике статьям, развитием подхода, на котором в значительной мере основывалось уже его диссертационное исследование. Надо при этом заметить, что в советской историографии серьезные исследования о начальном периоде истории русско-американских отношений стали появляться лишь со второй половины 1960-х годов{9}, а в американской, в зависимости от того, какие именно действия русских властей оказывались в центре внимания историков, традиционно делался вывод о том, что Екатерина либо поддерживала, либо, напротив, не поддерживала борьбу североамериканских колонистов за независимость, симпатизировала либо не симпатизировала им. Причем очевидно, что данный сюжет, менее чем какой-либо другой, мог избежать влияния идеологической борьбы периода «холодной войны». Гриффитс же фактически предложил рассматривать проблему в новом ракурсе — сквозь призму мира идей и представлений сторон. Он попытался реконструировать мотивы, которыми руководствовалось русское правительство и прежде всего сама императрица, причем не только мотивы чисто политические, связанные с конъюнктурными внешнеполитическими соображениями, но и идейные. Историк задался вопросом о том, каков был образ Войны за независимость в сознании Екатерины, воспринимала ли она ее как «бунт», подобный пугачевскому, как революционное движение или как борьбу за свободу, за реализацию принципов Просвещения. Полученные в ходе исследования результаты показали, что дело было не в симпатиях или антипатиях императрицы, которая явно не сумела оценить историческое значение происходящего и с точки зрения которой война в далекой Северной Америке имела значение лишь постольку, поскольку ослабляла Англию и предоставляла России большую свободу действий, но которая при этом была твердой сторонницей сохранения в Европе сложившегося политического порядка и баланса сил. Важное значение, как удалось показать Гриффитсу, имело и то, что у обеих сторон были весьма смутные и искаженные представления друг о друге, что ярко проявилось, в частности, в распространявшихся в Америке слухах о прибывающих на помощь англичанам русских полках. Много лет спустя подобный подход естественным образом привел историка и к вопросу об отношении Екатерины к Французской революции — вопросу, также связанному с многочисленными историографическими стереотипами. Примечательно при этом, что, как и в случае с Войной за независимость, историк рассматривает взгляды русской императрицы в развитии, причем не только констатируя сам факт их эволюции, но и обнаруживая причины, ее обусловившие. Важное значение в статье «Злодеи, фанатики, адвокаты: взгляды Екатерины II на Французскую революцию» имеет замечание Гриффитса о том, что само понятие «революция» в современном значении еще не было знакомо Екатерине, поскольку оно сложилось позже, как раз под влиянием событий во Франции. Реконструкция мира человека прошлого через его язык — еще одна особенность научного метода американского историка.

Почти не обращая внимания на сложившиеся в историографии стереотипы о любвеобильной, лицемерной императрице, провозглашавшей одно, а делавшей совсем иное, с самых ранних своих работ анализируя огромное письменное наследие Екатерины, Гриффитс пытался разобраться в том, как она мыслила, какими категориями оперировала и что в них вкладывала. Стоит отметить, что первоначально в своих оценках екатерининской России западная историография ориентировалась в основном на русскую дореволюционную историографию. Последняя, в свою очередь, была представлена преимущественно историками, принадлежавшими к либерально-демократическим слоям русской интеллигенции, в целом критически относившимся к русской монархии и соответственно оценивавшим ее политическую деятельность. Формирование нового, самостоятельного взгляда на этот период русской истории началось на Западе в 1960-е годы благодаря прежде всего работам Марка Раева, Роберта Джоунса, Дэвида Рансела, Джона Ле-Донна, Джона Александера в США{10}, Пола Дьюкса, Исабель де Мадариаги, Роджера Бартлетта в Великобритании{11} и Дитриха Гайера в Германии{12}. Решающую роль сыграл выход в свет в 1981 году фундаментальной монографии Мадариаги «Россия в эпоху Екатерины Великой»{13}, положившей начало новому этапу в изучении темы. Эта книга стала основой для новых направлений научных поисков и для появления как новых обобщающих трудов о екатерининской России, так и новых биографий императрицы{14}.

Подход, предложенный Гриффитсом, сегодня представляется чем-то само собой разумеющимся. Для современного историка является аксиомой, что для того, чтобы понять человека прошлого и через это понимание прийти к объяснению его поступков, нужно попытаться проникнуть в его внутренний мир, реконструировать мир идей и представлений, которыми он жил. Однако в 1970-е годы применительно к русской истории XVIII века такой подход был еще достаточно необычным. Но Гриффитс этим не ограничился: отталкиваясь от реконструкции мира идей и представлений, в котором жила Екатерина II, он проанализировал ее реформаторские замыслы, в частности в социальной сфере. Полученные результаты представлены в публикуемом в данном сборнике предисловии к изданию Жалованных грамот 1785 года, осуществленному историком в соавторстве с Джорджем Манро.

Вышедшее в 1991 году, это издание явилось первой полной научной публикацией грамот не только на английском, но и вообще на иностранном языке. Казалось бы, для российского читателя публикация Гриффитса и Манро может представлять лишь историографический интерес, однако она была выполнена столь безукоризненно с точки зрения археографических требований и снабжена таким богатым справочным аппаратом, что ее использование стало обязательным для всякого исследователя, занимающегося соответствующей проблематикой.

Взяв за основу тексты грамот из Полного собрания законов Российской империи, публикаторы сверили их с официальными сенатскими публикациями 1785 года и последующих лет, а также с тогдашними же официальными переводами на немецкий и другие языки. Это позволило выявить ряд разночтений и уточнить несколько неясных для толкования мест документов{15}. Издание было снабжено приложениями, важнейшим из которых стал черновик екатерининской грамоты государственным крестьянам, не переиздававшийся с 1877 года. Также в приложении были помещены таблицы параллельных мест всех трех грамот и отдельных их частей. Столь тщательная источниковедческая и археографическая работа с текстами грамот стала еще одним кирпичиком в основание концепции, изложенной Гриффитсом в предисловии к изданию.

Научная значимость предложенной американским историком концепции прежде всего состоит в попытке оценить законодательство Екатерины как воплощение ее реформаторских замыслов. За давно и хорошо известными текстами грамот Гриффитсу удалось разглядеть целостную политическую программу, отражающую ясные и взаимосвязанные представления императрицы о форме общественного устройства. Важно, что при этом историк отринул попытки оценить эти представления в традиционных для историографии и модернизирующих прошлое категориях консерватизма или либерализма. Столь же несостоятельным, с его точки зрения, является и характерный для советских историков «классовый подход». Понять замысел Екатерины, утверждает Гриффитс, можно лишь через знакомые ей самой понятия и категории «регулярного государства» с сословной структурой. Многие предшественники историка не увидели этого, поскольку не находили в России второй половины XVIII века ничего похожего на западноевропейские сословия того времени. Но искусственно, директивным путем создавая в России то, на формирование чего в других европейских странах ушли столетия, Екатерина, видимо, не пыталась копировать современные ей зарубежные образцы. Создаваемые ею социальные структуры должны были соответствовать своим аналогам в Европе на более ранних стадиях их существования.

Еще одно препятствие, всегда возникавшее на пути исследователей, изучавших Грамоты 1785 года, связано с отсутствием в лексиконе Екатерины слова «сословие». К моменту выхода в свет публикации Гриффитса и Манро история этого слова в русском языке была детально проанализирована в специальной статье Грегори Фриза, доказавшего, что современное значение оно обрело лишь к концу первой четверти ХIХ века{16}. По существу, эту статью можно рассматривать как первую в историографии работу по истории понятий на материале русского XVIII века. Гриффитс же, констатировав, что даже в словаре вряд ли можно найти понятие, описывающее несуществующее явление, в свою очередь, проанализировал целую группу слов, использовавшихся в документах этого времени для описания составлявших русское общество социальных групп, показав, как долго и упорно искала нужное слово Екатерина. Важнейшее значение имеет вывод историка о том, что три екатерининские грамоты вместе с изданными ранее Учреждением для управления губерний 1775 года и Уставом благочиния 1782 года должны были составить конституцию России — в том, разумеется, значении этого слова, которое было распространено в Европе до Французской революции. Оценка Гриффитсом реформаторского замысла Екатерины и результатов его воплощения носит, конечно же, дискуссионный характер, но она была естественным следствием того, в каком состоянии находилась в момент написания статьи историография проблемы эффективности екатерининских реформ. В последние два десятилетия российскими историками предпринято немало усилий для изучения функционирования созданных этими реформами судебных органов и органов сословного самоуправления, а также самих сословий дворянства и горожан{17}.

Однако и сегодня можно констатировать, что пройдена лишь небольшая часть пути и окончательные выводы делать еще рано.

Любой историк, берущийся за изучение прошлого, всегда стремится внести в свою тему что-то новое. Собственно, в этом — в производстве нового знания — и состоит смысл науки. Но в истории невозможно найти временной период или проблему, которая в той или иной степени не была бы уже ранее затронута в работах ученых. И потому, вероятно, более, чем в какой-либо другой науке, в истории первостепенное значение имеет знание исследователем того, что было сделано его предшественниками. Более того, зачастую некие априорные знания и представления, с которыми историк приступает к изучению своей темы, даже если сам исследователь этого не сознает, являются плодом усилий его коллег, работавших до него. С этой точки зрения выход в свет на русском языке сборника статей Дэвида Гриффитса, многие из которых давно стали классикой историографии екатерининской России, восполняет существенную лакуну в истории изучения этой проблематики. При этом можно не сомневаться, что работы американского историка с интересом прочтут не только профессионалы, но все интересующиеся русской историей XVIII века.

Часть 1.

ЛИЧНОСТЬ ИМПЕРАТРИЦЫ

(Ре)конструкция идентичности: Екатерина II

Появление на российском престоле в XVIII столетии иностранцев, а если говорить точнее, немцев у многих вызывает удивление. Как нередко считают, напряженность, возникавшая между немецкой идентичностью и чувством национальной гордости россиян, должна была служить источником целого спектра проблем и для самих правителей, и для их подданных. Претендующий на трон иностранец мог, конечно, пытаться подстроиться под свое новое окружение, но в конечном итоге ему (или ей) суждено было навеки остаться чужим в чужой стране. Совсем как в шекспировских пьесах, правитель мог все свое царствование потратить на попытки преодолеть собственное выпадение из существующих конвенций. Вероятно, это было так и в случае Екатерины II. Как уверяет нас Саймон Диксон, автор недавней биографии императрицы, она, например, с таким усердием соблюдала русские религиозные обряды именно потому, что ей нужно было «опровергнуть подозрения, связанные с ее иностранным происхождением»{18}. Но, несмотря на все усилия, она, судя по всему, была обречена на положение чужестранки в русской среде.

Императрица не только не принадлежала к роду Романовых — в ее жилах не было вообще ни капли русской крови! Но действительно ли это означало, что ярлык иностранки, пришельца извне, был закреплен за ней навечно? Насколько жесткой и прочной была категория «иностранности»? И в самом ли деле именно иностранное происхождение раз и навсегда предопределило идентичность Екатерины или были и какие-то другие, возможно даже более значимые, маркеры? Если да, то какие? Наконец, могла ли императрица хоть как-то сама влиять на собственную идентичность или же эта идентичность была задана от рождения?

В этой статье мы исходим из предположения, что, прежде чем делать выводы о восприятии ее идентичности в публичной сфере и о ее собственных попытках формировать это восприятие, необходимо принять во внимание то, как она осмысляла собственную идентичность. Наиболее очевидной отправной точкой для изучения этого вопроса является собственноручное описание ее жизни при дворе в годы, предшествовавшие ее восхождению на престол в 1762 году. Эти записки часто ошибочно называют мемуарами{19}(как и мы будем их именовать в этой статье): они действительно были бы таковыми, если бы императрица продолжила описывать свою жизнь и после 1762 года. Однако это не соответствовало ее замыслу, ведь к этому году она уже достигла своей цели, а именно сформировала для себя желаемый образ и, коли на то пошло, утвердила свое право царствовать вместо своего мужа — выходца из рода Романовых. В той мере, в какой мемуары Екатерины посвящены не отзывам на значимые события, свидетелем которых она стала, а ее развитию как личности и конструированию ею своего образа, их можно считать автобиографией. Этот жанр позволил ей представить себя публике не такой, какой она была на самом деле, а такой, какой она желала выглядеть.

* * *

Сама Екатерина отмечала:

…тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе. Это замечание я считала всегда безошибочным, ибо нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что естественно всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца{20}.

Относилось ли это и к самой императрице, которая в литературе часто представляется как немка и которой в силу своего иностранного происхождения приходилось прилагать большие усилия, чтобы удержать на голове узурпированную ею корону?

Как показывает ее собственное приведенное выше замечание, никто лучше самой Екатерины не понимал, что ей придется приспосабливаться к взглядам ее подданных. С первого же дня своего пребывания в Петербурге она сознательно стремилась казаться если не прирожденной русской, то, по крайней мере, не иностранкой. Для этого она предприняла целый ряд шагов, которые могли сделать ее образ более привлекательным для подданных. Во-первых, как сообщает Екатерина в своих мемуарах, она старательно изучала русский язык, проводя за занятиями ночи напролет{21}. В эпоху до Карамзина и Пушкина, когда русский литературный язык еще не представлял собой единую систему, она преуспела в своем начинании до такой степени, что говорила и писала по-русски лучше, чем многие ее придворные. Разумеется, государственные секретари правили ее русскоязычные указы, но то же самое они делали и с ее корреспонденцией на французском. Частная переписка государыни с Григорием Александровичем Потемкиным, которую она вела преимущественно по-русски и без участия редакторов, обнаруживает ее мастерское владение разговорным языком, способность подражать галантному слогу, любовь к идиомам и уменьшительно-ласкательным формам и частое использование гипербол{22}. Многие из этих характерных особенностей русского языка Екатерины очевидны уже во «Всякой всячине» — сатирическом журнале, который она издавала в конце 1760-х годов. Тем же отличаются и ее пьесы, разнообразные истории, словари, оперные либретто, полуофициальная переписка и другие сочинения. Само количество написанных ею текстов делает императрицу чуть ли не самым плодовитым русскоязычным писателем XVIII века, за исключением, может быть, только Петра I. Петр III, если верить его жене/вдове, в большинстве случаев предпочитал русскому языку немецкий.

Желание императрицы приспособиться к новому окружению распространялось и на религию, бывшую в тот период, пожалуй, ключевым показателем «чужеродности»{23}. Быстро осознав важность такого шага, императрица не задумываясь обратилась в православие, якобы не увидев в нем разительных отличий от лютеранства, в котором она была воспитана. По той же причине она прилежно соблюдала церковные обряды. «Только на первой неделе поста я нашла нужным говеть, — пишет она в своих мемуарах, — для того, чтобы видели мою приверженность к православной вере»{24}. С другой стороны, она не колеблясь высмеивала тех, кто слишком усердно исполнял обряды или, как масоны, чересчур серьезно относился к своей вере{25}. Подобно архиепископу Ростовскому Арсению Мацеевичу или масонам, такие люди были фанатиками, а к фанатикам больших симпатий Екатерина не питала.

Петра Федоровича, конечно, обвинить в религиозном фанатизме никто не мог. В отношении к религии, как, впрочем, и во всем остальном, Екатерина не преминула подчеркнуть различие между собой и своим супругом. В то время как она охотно свыкалась со своим новым вероисповеданием, он категорически отказывался отступиться от лютеранства, чтобы польстить своим будущим подданным. Екатерина не забыла подчеркнуть, что во время Великого поста великий князь якобы ел мясо, контрабандой доставляемое в его апартаменты в карманах верных слуг{26}: так мало уважения он испытывал к религиозным чувствам русских. Во всяком случае, именно так представляла дело императрица в своих мемуарах. Чтобы подчеркнуть свою готовность подстраиваться, она заостряет внимание на нежелании мужа последовать ее примеру. В ее изложении он превращается в пародию на иностранца — в немца.

Екатерина стремилась понравиться, завоевать доверие своей новой родины и другими способами. Она, например, заявляла о своем пристрастии к парной бане — удовольствию, чуждому ее мужу{27}.[4] Она окружила себя фрейлинами исключительно русского происхождения, в то время как Петр оставался верным своим голштинским компаньонам. Таким образом, императрица рассматривала свою национальность не как раз и навсегда определенную данность, а как нечто поддающееся манипулированию и улучшению. Не имея возможности изменить ее полностью, она старалась, по крайней мере, сделать ее более приемлемой.

* * *

Разумеется, в итоге императрица все равно осталась иностранкой. Но так же обстояло дело и с ее тезкой Екатериной I, равно как и с правительницей Анной Леопольдовной (хотя последняя, как и Петр III, имела в своих жилах некоторую долю крови Романовых). И точно так же, конечно, обстояло дело с большинством европейских суверенов XVIII века. Правящая в Британии королевская династия изначально была голландского, а затем ганноверского происхождения, причем первый из Ганноверов вообще не умел говорить по-английски. Также как Тюдорам и Стюартам до них, Ганноверам пришлось противостоять законным претендентам на престол, бывшим по происхождению шотландцами. Большинство польских королей этого времени были выходцами из Саксонии; в самом деле, решение Екатерины II возвести на польский трон природного поляка, потомка Пястов, было воспринято как разрыв с традицией и вызвало сопротивление со стороны патриотически настроенных поляков. Точно так же правители многих итальянских государств родились не в Италии. Прусская династия была немецкой по происхождению, но Фридрих Великий настаивал на том, чтобы при его дворе говорили исключительно по-французски. То же и Мария Терезия: она хоть и не была «иностранкой» по отношению к своим немецкоязычным подданным, однако управляла империей, подавляющее большинство жителей которой говорило на каком угодно языке, только не по-немецки.

Вкусы правящей элиты везде были крайне космополитичны. Представители этого круга разговаривали на одном языке, читали одну литературу, переписывались с одними и теми же сочинителями, смотрели одни и те же театральные постановки, слушали одну и ту же музыку, танцевали одни и те же танцы и нанимали одних и тех же архитекторов, художников и садовников. Отличить одного правителя от другого было нелегко. Фигура иноземца на троне была столь распространенным и общепринятым явлением, что в манифестах Пугачева не удается найти ни одного указания на чужестранное происхождение Екатерины II. Ее могли обвинять в неверности по отношению к собственному супругу, но не в иностранном происхождении. Не встречаются подобные обвинения и в направленных против Екатерины филиппиках архиепископа Ростовского Арсения Мацеевича или Александра Радищева.

Не русская по крови, Екатерина, очевидно, не была и Романовой. Или все-таки была? Биологически, разумеется, она не имела к Романовым никакого отношения. Но как монарх она могла сделать ответ на этот вопрос менее однозначным. Она могла связать свое имя с именем самого динамичного и самого маскулинного из своих предшественников — Петра Великого. Отстранив от власти Петрова внука, она не замедлила присвоить себе право на символическую преемственность по отношению к первому императору. На протяжении всего своего царствования, но особенно в первые годы правления, она представлялась публике как наследница короны Петра{28}. По ее заказу Федор Степанович Рокотов написал несколько портретов, где Екатерина изображена со скипетром, указующим в сторону бюста Петра I. Многие принятые ею законодательные меры обосновывались утверждением, что ее «возлюбленнейший дед» поступал так же{29}. Однако невозможно представить себе более выразительный символ ее амбиций, чем «Медный всадник» скульптора Этьена Фальконе, установленный ею на берегах Невы. Надпись на постаменте — «Петру I Екатерина II» («Petro primo Catharina secunda») — обнаруживает связь между двумя правителями, которую так стремилась утвердить императрица. Если Петр был «Отцом Отечества», ей поднесли титул «Матери Отечества». Елизавета Петровна, в силу своей принадлежности к слабому полу, представляла собой менее убедительный символ. Тем не менее как дочь Петра она, разумеется, была Екатерине «возлюбленной теткой». Во всяком случае, именно так Елизавета Петровна именуется в законодательных актах новой императрицы{30}.[5]

* * *

Если проблему своего происхождения Екатерина II могла попытаться решить установлением хотя бы символической связи с правящей династией, куда сложнее было решить проблему, связанную с ее принадлежностью к женскому полу: статуи и статуты тут помочь не могли. Именно в XVIII столетии, когда правителя по-прежнему мыслили прежде всего как военачальника, судью и законодателя, монарх в юбке вызывал особенно много вопросов[6]. Успешный правитель, по общему мнению, должен был обладать такими чертами, как превосходство, смелость, решительность, стойкость перед лицом неприятностей, беспристрастность и амбициозность. Столь необходимые правителю, эти черты считались и типично мужскими, ибо правитель представлялся отцом своего народа, обязанным защищать его, обустраивать и наказывать, как того требовали обстоятельства.

Это не значит, что у женщины вовсе не было положительных качеств: хотя в иерархии мироздания она и мыслилась как подчиненная мужчине, она тем не менее была божьим созданием и потому также имела надежду на спасение. Ее достоинства, часто называемые добродетелями, включали набожность, скромность, целомудрие, самопожертвование, нежность и заботливость, лучше всего подходящие для выполнения традиционных функций женщины как хранительницы домашнего очага. Но женские добродетели, как бы замечательны они ни были, не годились для правителя[7].{31} Столь же физически неспособная к ведению войны, сколь эмоционально — к управлению государством, женщина-правитель казалась аномалией. Успешно исполнять обе роли — и женщины, и правителя — она просто не могла.

Царствование Екатерины, как это было и с ее предшественницами, порождало потоки злословия[8]. Главной причиной было то, что правление женщины нарушало самую священную из иерархий: превосходство мужчины над женщиной. Однако так ли это? Действительно ли у женщины полностью отсутствуют мужские качества? Екатерина так не считала. В начале своих мемуаров она описывает, как разочарован был ее рождением отец, надеявшийся на появление сына{32}. Тем не менее сама она претендовала на обладание как раз многими маскулинными качествами. В тех же мемуарах она заявляет, что «была честным и благородным рыцарем, с умом несравненно более мужским, нежели женским». (Впрочем, не желая быть понятой превратно, Екатерина тут же оговаривается: «…внешним образом, я ничем не походила на мужчину; в соединении с мужским умом и характером во мне находили все приятные качества женщины, достойной любви»{33}.) В часто цитируемом отрывке из «Генриады» Вольтер описывает визит французского короля Генриха IV в Англию и его похвалу королеве Елизавете как одному из величайших мужей своего времени. Фридрих II, желая польстить Екатерине, применил эти слова Вольтера к российской императрице{34}. С Фридрихом соглашались многие. Французский посланник граф де Сегюр, например, заметил, что «судьба по странному капризу хотела дать супругу малодушие, непоследовательность, бесталанность человека подначального, а его супруге — ум, мужество и твердость мужчины, рожденного для трона»{35}. Или, как заметила в 1787 году супруга британского морского офицера в разговоре с зашедшим к ней в гости Франсиско де Миранда, «по императрице нельзя судить о слабом поле вообще, поскольку она женщина необычная»{36}.

* * *

Одно дело приобрести интеллектуальные качества мужчины, другое — выглядеть как мужчина. Дабы продемонстрировать, что она — правитель, обладающий всеми необходимыми маскулинными качествами, императрица работала не только над собой, но и над тем, как видит ее общество. Среди прочего она иногда заимствовала мужской облик, вернее, мужское платье. Переодевание в одежду противоположного пола не было новинкой при русском дворе: российские императрицы баловались переодеванием со времени смерти Петра I. Как выясняется из собственных мемуаров Екатерины, такое «превращение» часто практиковалось во время маскарадов императрицы Елизаветы Петровны. «Тетка» Екатерины обожала надевать мужской костюм, выгодно подчеркивавший мужественность ее фигуры. Похоже, Елизавета, кроме того, получала почти садистское удовольствие от смущения мужчин, пытавшихся передвигаться по переполненным бальным залам в юбках с громадными фижмами. Чтобы уж окончательно их унизить, она запрещала им при этом скрывать свои лица за масками{37}.

Склонность Екатерины к подобным развлечениям менее явна. Однако тягу к переодеванию обнаруживают, например, замечания, оставленные ею в «Распоряжении о придворном маскараде». В порыве фантазии она наметила возвести две лавки, предлагающие маскарадные костюмы для дам и для кавалеров. Придя в свою лавку, мужчины обнаружили бы там только женское платье, а женщины в своей — исключительно мужское. И так, переодевшись все в одежду не своего пола, они отправились бы на бал{38}. И фантазии императрицы не остались только на бумаге. В своих сочинениях она подробно повествует о том, как на маскараде в 1763 году она (опять) переоделась гвардейским офицером и притворно флиртовала с юной хорошенькой Настасьей Долгоруковой. Ее маскарад был так успешен, что польщенной княжне якобы и в голову не пришло, что за ней ухаживает женщина, а вдобавок и государыня!{39} Подобное мальчишество (да простится мне такая игра слов!) продолжалось до самого конца царствования Екатерины{40}.

Такие вопиющие нарушения тендерных конвенций, разумеется, не предназначались для всеобщего обозрения — они ограничивались придворными кругами. Но определенный смысл в них был. Ясно, что трансвеститом императрица не была. Из того, что нам о ней известно, она рядилась в мужское платье явно не ради гомоэротического удовольствия. Не была она и транссексуалом — в частной жизни она вполне комфортно чувствовала себя в роли и в теле женщины. Скорее всего, переодевание преследовало цель политическую: оно помогало ей преодолеть сложившийся у придворных образ суверена, лишенного мужских качеств и потому непригодного к управлению государством. Переодевание помогало ей в этом постольку, поскольку оно стирало наиболее заметное внешнее различие между мужчиной и женщиной.

* * *

Ричард Уортман заметил, что с принятием Петром 1 императорского титула Россия стала отождествляться с императорским Римом, а российский монарх — с образом военного вождя-триумфатора, воплощения силы{41}. Екатерина, разумеется, осознавала, что ее несоответствие ожиданиям публики связано главным образом с ее неспособностью выступать в роли военачальника и что по этой причине ее восшествие на престол может вызвать недовольство в армии{42}.[9] Поэтому, отправляясь на следующий день после переворота арестовывать собственного мужа, она ехала во главе своих войск в костюме лейб-гвардейца. Мало того, она сидела на лошади по-мужски, хотя по традиции женщинам приличествовало ездить только в дамском седле{43}. Такое поведение было ответом на восприятие женщины как существа мирного, даже миротворца по своей природе. Подобно Жанне д'Арк, она стремилась показать, что может одеваться и, соответственно, действовать как воитель, что и она тоже способна командовать мужчинами.

Июньский переворот 1762 года был, возможно, уникальным эпизодом, однако существовали и регулярные способы транслировать образ правительницы женского пола, но обладающей мужскими качествами. Один из этих способов также позволял выйти за пределы придворного общества и донести присвоенную императрицей маскулинность до более широкой публики, даже до необразованных слоев. Такую возможность давали гравированные портреты. В эпоху, когда портретная живопись набирала популярность в России, гравированные портреты были дешевы и продавались в беспрецедентных количествах{44}. Царские портреты были квинтэссенцией «культа» правящего монарха{45}. Подчеркивая на парадных портретах свою воинственность, императрица делала свой образ более приемлемым для широкой публики. Несколько наиболее популярных портретов императрицы, исполненных вскоре после ее восхождения на трон, придавали ей андрогинные черты. Особенно распространены были портреты и гравюры, изображающие ее в форме гвардейца Преображенского полка. Пожалуй, наиболее известна среди них работа официального придворного художника Виргилиуса Эриксена. (В том варианте портрета, где она изображена верхом, она опять сидит по-мужски, а не по-дамски, что придает ей дополнительную маскулинность{46}.) Кажется, посредством живописи Екатерина доносит до зрителя ту же идею, какую высказала Елизавета Английская, обращаясь к войскам в Тилбери накануне сражения с испанской Армадой: выступая в своей ипостаси монарха, она вполне способна вести себя по-мужски[10]. На тех портретах, где Екатерина не облачена в форму гвардейца, ее воинственность обозначается другими способами: она либо сидит в седле по-мужски, либо демонстрирует знаки ордена Св. Георгия — легко опознаваемую награду, присуждавшуюся за отвагу на поле боя и поэтому чисто мужскую{47}. Екатерина настолько преуспела в своих усилиях размыть ограничения, накладываемые ее полом, что, желая высказать ей похвалу, современники, равно как и потомки, превозносили ее за проявления мужественности[11]. Критикуя же, они порицали ее за женские слабости.

* * *

Симона де Бовуар считала, что склонность Екатерины II к переодеванию в мужскую одежду была проявлением «стыдливого отказа от своей женственности». В свою очередь, этот отказ, по мнению де Бовуар, был формой комплекса неполноценности{48}. Но, как кажется, все на самом деле было гораздо сложнее. Внимательное прочтение мемуаров Екатерины обнаруживает с ее стороны осознанное стремление к конструированию для себя публичной идентичности, приемлемой для людей, которыми она вскоре начнет или уже начала управлять. Исходя из предположения, что идентичность — свойство не врожденное, а приобретенное и потому вполне управляемое, она взялась за построение собственного социального «я». С этой целью она обзавелась среди прочего новой национальностью, новым языком и новой религией; представила себя в качестве преемницы своего «деда» Петра Великого; а когда это было для нее удобно, прибегала к «размыванию» тендерных ролей, подчеркивая маскулинные элементы своего образа. Проявленная Екатериной при конструировании собственной идентичности исключительная гибкость не означает, что идентичность эта была не вполне подлинной. Приспособление к обстоятельствам стало неотъемлемым элементом поведения императрицы, а ее поведение, в свою очередь, элементом ее идентичности.

Традиционное понимание идентичности предполагает противопоставление личного, «субъективного» самоопределения индивида и его «объективного» образа в глазах окружения. В рамках же социально-конструктивистского подхода интерес представляет не «точность» самоопределения, но его социальные и политические функции. Будучи виртуозным политиком, Екатерина осознавала, как важно управлять собственной идентичностью или, говоря иначе, управлять процессом выработки знаков и символов. В рамках привычной для нее эпистемологии, основанной на невзаимности (non-reciprocal) и иерархичности, это было вполне осмысленной стратегией. Ее цель, говоря современным языком, заключалась в том, чтобы создать морально-императивную модель суверена. И нет ничего удивительного в том, что она в этом преуспела. Ведь одной из самых примечательных особенностей России конца XVIII века было отсутствие всяких попыток поставить эту модель под сомнение. При всем нашем желании так и не удается найти примеры популярных пародий, которые бы обыгрывали национальность или сексуальность императрицы, или каких-либо других символических инверсий в фольклоре или в его визуальном воплощении — лубках. Несомненно, правление Екатерины вызывало определенное сопротивление, но сопротивление это не было направлено на конструируемую императрицей систему знаков и символов. Когда системе этой в конце концов все же был брошен вызов, он пришел извне и возник под влиянием Французской революции. Но это уже совсем другая история.

Жить вечно: Екатерина II, Вольтер и поиски бессмертия

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Металлов тверже он и выше пирамид;

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру, но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти станет жить,

И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,

Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;

Всяк будет помнить то в народах неисчетных,

Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о боге

И истину царям с улыбкой говорить.

О муза! возгордись заслугой справедливой,

И презрит кто тебя, сама тех презирай;

Непринужденною рукой неторопливой

Чело твое зарей бессмертия венчай.

К. Гораций Флакк.

«Оды». Кн. III, 30. «Памятник».

Переложение Г.Р. Державина. 1795

Не вдаваясь в обсуждение качества посвященных ей работ, можно смело утверждать, что российская императрица Екатерина II не обойдена вниманием исследователей. Ее внутренняя и внешняя политика досконально изучались как марксистскими, так и немарксистскими исследователями. Однако никто из них ни разу не попытался обнаружить мотивы, лежавшие в основе екатерининской политики, а не зная мотивов человека, как можно понять его намерения? И, не понимая намерений императрицы, можно ли надеяться определить настоящую перспективу ее политики? Думается, нет. С целью выявления мотивов екатерининской политики мы избрали косвенный путь и обратились к изучению отношений между императрицей и самым известным из ее западных корреспондентов — Вольтером, отношений, уже неоднократно служивших материалом для исследований.

Обобщая, можно сказать, что существуют два способа интерпретации этих отношений. На Западе превалирует мнение, что императрица обхаживала философа[12] с целью польстить собственному самолюбию. Сторонники этого подхода настаивают на том, что Екатериной II руководило желание снискать одобрение окружающих. С этой целью она описывала себя Вольтеру как либеральную правительницу, озабоченную благоденствием подданных, тогда как на самом деле она всего лишь преследовала традиционные деспотические цели. На словах проповедуя философию Вольтера, она на практике проводила политику в духе Макиавелли{49}. А что же Вольтер? Какую роль этот сценарий отводит ему? Роль беспомощной жертвы, введенной в заблуждение ловкой императрицей, либо, напротив, наемного поставщика похвал{50}. В соответствии с этой интерпретацией отношения Екатерины II с Вольтером строились на тщеславии и наивности или лицемерии.

Не слишком отличается от него и советский подход, неизменно отталкивающийся от пушкинского обвинения императрицы в «отвратительном фиглярстве в сношениях с философами её столетия»{51}. Однако, как положено марксистам, советские исследователи внесли в это уравнение элемент классового анализа, изображая императрицу правительницей, которая любой ценой пыталась предстать либеральным монархом, но не затем, чтобы удовлетворить свой эгоизм, а с целью замаскировать классовую сущность своего режима{52}. Ее заигрывания с Вольтером выставляются как еще один образчик политического лицемерия, столь пышно расцветшего в период ее правления. Что до Вольтера, то он вновь предстает одураченным простофилей или, изредка, лицемерным торговцем недостоверными сведениями.

Помимо своей неспособности удовлетворительно объяснить поведение Вольтера советский подход терпит неудачу и в установлении связи между целями и средствами. Без объяснений остается то, как именно либеральность императрицы в глазах западноевропейцев могла помочь ей сгладить классовые противоречия у себя дома, в России. Угнетенное крестьянство, несомненно, пребывало бы в полном неведении относительно каких бы то ни было транслируемых за границу образов императрицы, тогда как внутри империи чрезмерно либеральный образ мог ощутимо навредить ей в глазах таких традиционных групп интересов, как консервативная аристократия и церковные иерархи. И мы знаем, что так в действительности и случилось{53}. Приходится, таким образом, констатировать, что императрица поддерживала отношения с Вольтером не ради общественного мнения внутри страны, но в ущерб ему.

Как бы поверхностны ни показались эти интерпретации екатерининской страсти к одобрению, они тем не менее способны подвести нас к пониманию мотивов императрицы. Внимательно перечитывая ее корреспонденцию с философом, можно убедиться, что она и впрямь была одержима желанием добиться его одобрения. Впрочем, искала она не только его одобрения, но и заверения в том, что ее политика достойна похвалы и в качестве таковой будет оценена потомками. Хотя в настоящей статье и не представлены подробные свидетельства, относящиеся к этому аспекту переписки императрицы с Вольтером, здесь показывается, что Екатерина II сознательно формировала свою политику в соответствии со стандартами, установленными Вольтером и его собратьями по перу.

Восприимчивость Екатерины II к лести отмечалась многими современниками, включая британского посла в Петербурге Джеймса Харриса, писавшего, что «императрица, будучи невообразимо тщеславна, охотно верит всему, что кажется ей согласным с ея величием и силою»{54}.[13] Дабы слова дипломата не были сразу отсеяны как отражение избытка желчи у высокомерного англичанина, чье предложение о союзе с Англией было незадолго до того отвергнуто императрицей, мы можем присовокупить к ним схожий отзыв Петра Васильевича Завадовского, бывшего фаворита Екатерины{55}. Василий Осипович Ключевский, которого подобные наблюдения не могли оставить равнодушным, пытаясь их осмыслить, пришел к выводу, что одобрение значило для Екатерины то же, что «аплодисменты для дебютанта»{56}. Подобно многим другим ученым, Ключевский приписал тщеславие женской слабости, контролировать которую правительница была не в состоянии. Ключевский не сумел увидеть в тщеславии Екатерины свойство, считавшееся скорее маскулинным, а следовательно, более допустимым, — озабоченность собственной репутацией. Именно поэтому ученый не смог сколь-нибудь серьезно проникнуть в глубинные мотивы императрицы.

Благодаря Артуру О. Лавджою у нас сегодня есть то, чего так не хватало Ключевскому, а именно удобный плацдарм, позволяющий по-новому взглянуть на проблему. В серии лекций, прочитанных в колледже Брин Mop (Bryn Mawr College), Лавджой привлек внимание к явлению, которое он окрестил «одобряемостью» approbativeness), это — «стремление к одобрению или восхищению собой, своими действиями и своими достижениями со стороны коллег и побуждение их к выражению этих чувств, — иными словами, “любовь к похвале”». В раннее Новое время, утверждал Лавджой, одобряемость была не только важным, но и весьма желательным фактором мотивации{57}.

В чем же именно заключалась связь между одобряемостью и мотивацией? В конце концов, влечение к удовлетворению собственного эго или просто амбиции нередко сводятся к погоне за славой — стремлению, которое довольно часто связывается с именем Екатерины II. Другой британский посланник, Роберт Ганнинг, докладывал, к примеру, что за каждым поступком Екатерины стояло «безграничное желание славы» и что «достижение этой славы служит для нее целью, гораздо выше истинного блага страны, ею управляемой»{58}. Ганнинг здесь полагает, что екатерининская любовь к похвале несовместима с благом нации. Немногие из его современников соглашались с ним. Уильям Ричардсон[14], который провел в России четыре года в качестве домашнего учителя, высказал гораздо более распространенное мнение, указав на взаимосвязь между этими двумя целями. «Великое множество ее поступков, — писал он, — настолько великое, что в совокупности они составляют отличительную черту ее характера, проистекает либо от желания творить благо, либо от тяги к славе. Если от последнего, то следует признать, что похвала, к обретению которой она столь страстно стремится, во многих случаях есть похвала ее гуманности»{59}. При всем своем многословии англичанин здесь всего-навсего пересказывает афоризм Тацита, вложенный тем в уста Тиберия, — афоризм, часто цитировавшийся в XVIII столетии: Contemptu famae, contemni virtutes[15].

В век, когда никто уже не полагался на добродетель как основу государственного управления и лишь немногие были готовы довериться врожденному рационализму абсолютного правителя, похвала и стремление к ней играли ключевую роль. Согласно Лавджою, предполагалось, что любовь к похвале была «искусно внедрена в человека его Творцом как замена Разуму и Добродетели, которыми тот не обладает, и представляет собой единственный субъективный стимул, побуждающий его к хорошему поведению, а также составляющий мотив практически всех видов поведения, необходимых для поддержания доброго порядка в обществе и для прогресса человечества»{60}. Иными словами, одобряемость трансформировала эгоизм в общественно полезные поступки, таким образом стимулируя добродетель, вместо того чтобы соперничать с ней[16]. Ричардсоновская «похвала гуманности» становится, согласно Лавджою, всеобщей страстью.

Хотя Лавджой не сумел вывести из своего исследования все возможные заключения, однако мы признательны ему за его исключительно важные догадки о поведении человека раннего Нового времени. Теперь можно привлечь сочинения Екатерины II и ее современников, чтобы проиллюстрировать эти догадки, и переписка императрицы с Вольтером окажется в этой связи особенно важным источником. Статьи из «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел» Дидро и д'Аламбера, снабдив нас некоторыми определениями той эпохи, помогут воссоздать контекст, в котором происходил этот обмен письмами.

Императрица любила читать «Энциклопедию», особенно в ранние годы своего царствования{61}. Статьи энциклопедистов произвели на нее такое впечатление, что в «Наказ» Уложенной комиссии она включила весьма значительные цитаты из них{62}. Дабы ознакомить с учением «Энциклопедии» своих подданных, Екатерина заказала перевод множества извлечений из нее Собранию, старающемуся о переводе иностранных книг{63}. В «Энциклопедии» Екатерина могла прочесть, что как похвала может увести по ложному пути, точно так же и слава может оказаться мимолетной. Однако репутация, заслуженная великими деяниями, ведет к славе — подобающей награде величию. Как провозгласил Вольтер в статье «Слава, славный, славно, прославлять», тяга к славе — поведение, ожидаемое от великих людей, ибо величие свое они обретают именно благодаря и посредством этой страсти{64}. Что до властителей, то, как подчеркнул Жан Франсуа Мармонтель в другой энциклопедической статье, похвала, репутация и в конечном итоге слава произрастают из попечения правителя о государственном интересе{65}.

Императрица не склонна была исключать себя из категории великих мира сего. Как писал князь Михаил Михайлович Щербатов, она «славолюбива, трудолюбива по славолюбию»{66}. Наблюдавший ее издалека Фридрих Великий мог оценить ее passion pour la gloire[17].{67} Но она знала, что категория времени принципиально важна для обретения славы. Ибо, как бы ни были единодушны аплодисменты современников, лишь течение времени обеспечивало историческую перспективу, необходимую для вынесения окончательного суждения относительно ценности той или иной личности. Суждение принадлежало будущему, ставшему настоящим, то есть потомкам. Екатерина разделяла взгляды XVIII столетия, согласно которым потомки играли главную роль в увековечении славы. В ответ на обещание Вольтера, что ее незадолго до того опубликованный «Наказ» обеспечит ей вечную славу, она заметила: «[Законы, о коих так много говорят, не совсем еще окончены.] Но ах! Кто может ручаться за их доброту? Конечно, не нам, но потомству предоставлено решить сию задачу»{68}. Это ощущение отражало мысли, высказанные Дидро в статье «Энциклопедии» «Потомки»: «Благовоспитанные люди, великие мужи любого толка — все они имеют в виду [суждение] потомков»{69}. Женщина до мозга костей, Екатерина тем не менее думала о себе как об одном из этих великих мужей.

Почему все же императрица так упорно домогалась одобрения потомков? Ответить на этот вопрос нам опять поможет «Энциклопедия», на сей раз статья «Нравственная жизнь». Автор статьи шевалье де Жокур подчеркнул, что «мысль о том, чтобы увенчать себя славой в памяти потомков, очень льстит, пока ты еще жив», после чего трогательно заметил, что «это нечто вроде утешения и возмещения ущерба от естественной смерти, на которую мы все обречены»{70}. Продолжать жить в памяти потомков означало, как указал Карл Бекер, превозмочь смерть{71}. Очевидно, именно такой вид бессмертия подразумевал еще один британский дипломат в России, герцог Букингемский, сказавший, что императрица намеревалась «передать потомкам свое имя и свою славу»{72}.

Если резюмировать сказанное, наградой, ожидавшейся от потомков, было бессмертие — не традиционное, даруемое душе истинно верующего, но десакрализованное, гарантирующее сохранение имени и деяний человека на века. Такое бессмертие, хотя и обещавшее меньше потенциального удовлетворения, чем его традиционная форма, тем не менее было более привлекательно по сравнению с полным исчезновением с лица земли. Несомненно, именно это Дидро имел в виду, когда писал для «Энциклопедии» статью «Бессмертие, бессмертный». Из 75 строк, составляющих эту статью, всего 30 посвящено традиционному определению бессмертия. Дидро заметил: «Я сильно удивляюсь тому, что тот, кто проповедовал людям бессмертие души, не убедил их, что когда их не будет, они услышат над своей могилой различные мнения о себе»{73}. Твердо намереваясь изменить положение вещей, Дидро объявил, что бессмертие может быть определено как такая форма жизни после смерти, какую великий человек приобретает в памяти человечества. Собираясь действовать, великий человек всегда принимает во внимание, что скажут о нем грядущие поколения, и действует в соответствии с этим, даже если его поступок означает великую жертву. «Мы жертвуем своей жизнью, мы перестаем существовать реально, чтобы жить в их воспоминании», — настаивает он. И все — во имя туманной перспективы заручиться благоприятным суждением потомков.

Это толкование было бы неполным, если бы в него не вошли заключительные слова статьи Дидро о том, что «если бессмертие, рассматриваемое под таким аспектом, есть химера, то химера великих душ»{74}. Химера или нет, однако еще один британский дипломат, на сей раз сэр Джордж Макартни, рассуждал именно об уместности включения императрицы в ряды тех, чье поведение определялось перспективой символического бессмертия, когда сообщал: «…неуемная в создании себе репутации, она притязает на ношение каждого венца, коим только может украсить слава. С неустанным пылом обхаживает она знаменитостей, и каждое ее слово, каждый поступок направлены на обретение бессмертия»{75}. В этом, я беру на себя смелость утверждать, и кроется ключик — ключик XVIII столетия, с помощью которого можно проникнуть в мотивацию множества поступков Екатерины, особенно первой половины ее царствования.

Неудивительно, что представление, именуемое в данной статье символическим бессмертием, было в XVIII веке общим местом, ведь, как подчеркивал Питер Гей, этот век стал свидетелем мощного возрождения интереса к классической античности, особенно к Римской республике. Именно римляне снабдили XVIII век понятием символического бессмертия, информирует нас энциклопедическая статья «Нравственная жизнь». Продолжение жизни в памяти потомков, писал шевалье де Жокур, «было истоком величайших деяний римлян»{76}.[18] Из сочинений Екатерины II мы знаем, что и она разделяла общее восхищение Римской республикой, которая представлялась ей, так сказать, раем на земле. Среди книг, которыми она зачитывалась еще в бытность свою великой княгиней, были «Анналы» Тацита, биография Цицерона, а также «О духе законов» и «Размышления о причинах величия и падения римлян» Монтескье. Однако автором самого удачного портрета самоотверженного законодателя, обретшего бессмертие, был Плутарх. Из его «Жизнеописаний» Екатерина вывела представление о своей собственной потенциальной роли в истории — представление, подкреплявшееся интеллектуальной атмосферой ее времени и наиболее эффективно популяризованное авторами статей «Энциклопедии», цитированных выше. Одной из характеристик героя в понимании Плутарха была республиканская добродетель, присущая некоторым его персонажам даже после того, как республика сменилась империей. Абсолютная монархиня Екатерина Великая была непреклонна в своем убеждении, что она — республиканка в классическом смысле слова{77}.

Поэт и художник не нуждаются в хронистах для увековечивания их деяний: их работы говорят сами за себя. Но кто воспоет государственного деятеля? А точнее, кто оценит деяния Екатерины и вынесет благоприятный вердикт ее притязаниям на символическое бессмертие? Эта задача выпала на долю писателей: ведь без них, как отметил Фридрих II, «невозможно обрести сколь-нибудь продолжительную славу»{78}. Роль, которую этот взгляд на историю отводил писателям, прекрасно соответствовала тому, что думали о себе они сами. Дидро настаивал, что литераторы — единственные законные судьи всем, кто претендует на бессмертие. Потомки, обещал он, согласятся с их вердиктом. Множество мудрых правителей, предостерегал он, кануло в Лету за неимением писателей, способных их воспеть{79}. Это предупреждение он повторил в другой статье «Энциклопедии» под зловещим заголовком «Забвение»{80}. Однако Екатерина искала не любых писателей, а философов — выразителей мнения образованной публики. И не всякий философ годился ей в певцы, но лишь те из них, кто были склонны положительно оценить ее усилия — продолжать реформы в России: Дидро, Мармонтель, Жокур и особенно Вольтер. Последнему, самому неутомимому пропагандисту античных добродетелей, она писала добродушно, но откровенно: «Что до меня касается, я не желала бы поставлена быть в число тех, кого столь долго люди боготворили, ни от кого другого, кроме вас и достойных друзей ваших»{81}. Соответственно, именно от Вольтера и его коллег ожидала императрица подтверждения правильности выбранного ею пути, а также и сопутствующих заверений в том, что они инициируют процесс ее прославления — прелюдии к бессмертию[19].

Разумеется, некоторые из них откажут императрице в возможности обессмертить свое имя: не потому, что не одобряют предпринимаемые ею меры, но просто потому, что она всего лишь женщина. Согласно распространенному в XVIII веке мнению, влечение к славе и бессмертию — эксклюзивная прерогатива сильного пола. Из-за своей предположительно более хрупкой конституции женщины скорее удовольствуются тщеславием, чем настоящей славой[20]. Вольтер не разделял этого мнения. Не соглашался он и со своими коллегами Руссо, Мабли, Рейналем и Кондильяком, критиковавшими любую попытку модернизировать Россию посредством заимствования западноевропейских традиций и институтов и утверждавшими к тому же, что подобные меры создадут не хороших европейцев, а лишь плохих русских. Вольтер с симпатией относился к программе действий Екатерины, особенно потому, что был склонен преувеличивать стерильность допетровского прошлого, плодотворность петровских реформ и решимость императрицы активно продолжать реформы. По его мнению, Екатерина была Семирамидой — не Мессалиной.

Вольтер тем более был склонен преувеличивать желание императрицы завершить трансформацию России еще и по той причине, что Екатерина нужна была ему ровно в той же мере, в какой он нужен был ей. Для Вольтера, разочарованного и в Людовике XV, и в Фридрихе II, Екатерина была последним из правителей, кого он мог прославлять как своего приверженца. Он умер в полной уверенности, что она справится с относительно несложными требованиями, которые он ей предъявлял, и таким образом обретет искомое бессмертие.

Философу не было нужды выискивать для подражания образец величия в античности. Прекрасно подходящий идеал был прямо под рукой: Генрих IV, так удачно для Екатерины прозванный Великим. В самые сложные моменты Екатерина любила думать о себе как об «истинной жене Генриха IV» — это прозвище было предложено ей Дидро{82}. Ей, конечно же, польстило, а возможно, показалось предзнаменованием предсказание скульптора Этьена Фальконе (обращенное изначально к Дидро, но предусмотрительно пересказанное последним императрице) о том, что «те люди, кои родятся чрез несколько веков, будут взирать на нее как мы на Генриха IV… Правосудие веков опускается лишь на могилы»{83}. А кто завершил увековечивание Генриха IV, начатое Гардуэном де Перефиксом и его «Историей короля Генриха Великого»? Не кто иной, как Вольтер, своей эпической «Генриадой». Впечатление, произведенное этим сочинением на императрицу, было столь велико, что она вновь и вновь обращалась к нему за уроками и советами, и особенно часто в разгар Французской революции{84}.[21] Разве не было у нее оснований полагать, что Вольтер и ее опишет в том же духе? Конечно были.

Один из немногих философов, поощрявших французскую монархию в ее борьбе с парламентами, Вольтер ничего не имел против абсолютизма до тех пор, пока тот избегал произвола. Если же где-то, как в России, деспотизм одерживал верх, то Вольтер просил лишь о том, чтобы абсолютизм подчинялся закону. Отсюда его энтузиазм по получении французского перевода «Наказа» Уложенной комиссии: «Посему будьте уверены, что в потомстве имя Ваше более всех будет прославлено»{85}. Точно так же соответствовало его ожиданиям и решение императрицы «уважать веру, но никак не давать ей влияния на государственные дела»{86}. Конфискация ею церковных имений порадовала его безмерно, равно как и политика религиозной толерантности, о которой было объявлено менее чем через год после восшествии на престол{87}. Отмена пыток при ведении судебного следствия, еще один из проектов Вольтера, была заявлена в «Наказе» Екатерины и более или менее строго соблюдалась на практике, невзирая на оппозицию со стороны значительной части дворянства. Учитывая умеренность политических требований Вольтера, у него не было никаких оснований подозревать, что императрица не сможет им соответствовать.

В сфере внешней политики дела обстояли еще лучше. Вольтер мечтал об изгнании турок из Европы, и это его желание в точности соответствовало планам Екатерины. Поэтому, когда война между Россией и Портой все-таки началась, философ стал настолько ревностным приверженцем и пропагандистом российского оружия, что Екатерина высказала уверенность в том, что «освободившееся от страстей потомство простит меня за этот народ [турок], а то, что Вы пишете, немало будет этому способствовать»{88}. В самом деле, получив очередное известие о победе русских, Вольтер поклялся, что, если войска императрицы сумеют овладеть Константинополем, «тогда сочинят “Екатериниаду”»{89}. Вольтера поражало до глубины души, что императрица могла придерживаться курса реформ, добиваясь в то же время успехов на поле битвы.

Перечисляя все поступки, которыми императрица заслужила симпатию Вольтера, не следует забывать и сделанную ею прививку против оспы в то время, когда даже в Сорбонне противились подобным мерам по религиозным соображениям. Кроме того, были еще жесты, обращенные непосредственно к литераторам. Екатерина пригласила Дидро и Д'Аламбера перенести печатание «Энциклопедии», подвергавшейся гонениям во Франции, в Ригу; она предложила Д'Аламберу должность наставника при своем сыне Павле; она выкупила библиотеку Дидро и затем назначила его библиотекарем пожизненно; она заказала русский перевод многих сочинений французских просветителей. Взятые вместе, поступки Екатерины объясняют, почему Вольтер счел возможным с чистой совестью утверждать: «…бывши одинаких с Вами мыслей о всех деяниях, ознаменовавших царствование Ваше, взирал на них как на происшествия, имеющия довольно близкое сходство с теми, кои я сам делал; ибо поселения всякого художества, хорошие законы и терпимость всех вер суть мои страсти»{90}. Как непременное следствие: «Вы, будучи вкупе Победительницею и Законоположницею, приуготовили Своему имени безсмертие»{91}.

Как видно из переписки, Вольтер запустил процесс обожествления императрицы уже при ее жизни. Его письма к ней полнятся игривыми выражениями преданности «Пресвятой Владычице Петербургской», чьи ноги он целует со всевозможным уничижением{92}. Вместе с Дидро и Д'Аламбером он возводит «алтари» своей богине, и закономерно, что он подписывает этот панегирик как «Храма Вашего Жрец»{93}. В другом письме он и Дидро — «светские верообращатели, проповедующие богослужение святой Екатерине»{94}. «Вашего Императорскаго Величества обожатель Вольтер» взывает: «…слава в вышних[!]»{95}. И он в состоянии служить ее культу, полностью осознавая, что «моя императрица никогда не совершит ни единого шага, который не вел бы ее к тому прекрасному храму памяти, что она себе воздвигла»{96}. Вольтер здесь, пожалуй, немного дерзок на язык, но его слова отражают символы, питавшие воображение обоих участников переписки.

Перефразируя Цицерона, Екатерина II мечтала с помощью Вольтера преодолеть смерть и льстила себе упоительной надеждой, что память о ней переживет ее на века. Эта надежда могла смягчить ужасный парадокс уникальной личности, обреченной неминуемо упокоиться в обезличивающей всех могиле. Выражая такую озабоченность потенциальным вердиктом потомства, Екатерина отражала систему ценностей тех, кого она более прочих уважала как интеллектуалов, Вольтера в первую очередь. Другие государственные деятели этого периода разделяли те же ценности. К примеру, на другом конце Европы Георг III, обращаясь к лорду Бьюту[22], таким образом сформулировал несбывшуюся мечту реформировать правительство: чтобы, «когда мы оба умрем, память о нас уважали и почитали до скончания веков»{97}. Точно так же лорд Норт[23], почуяв приближение смерти, «очень тревожился о своем характере и славе: ему хотелось бы знать, как он выглядит и будет выглядеть в глазах людей после смерти»{98}. По ту сторону океана мы находим Джона Адамса[24] в крайнем волнении из-за грядущего приговора потомков: он опасался, что его противники Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон присвоят его заслуги и сопутствующее им бессмертие, которое он считал принадлежащим себе по праву{99}.[25] Этот феномен не ограничивается рамками дореволюционной эпохи: французские революционеры, такие как Робеспьер, прислушивавшийся к той же римской республиканской традиции, что и Екатерина, были весьма чувствительны к мнению потомков{100}.

Чувствительность к приговору грядущих поколений, как можно заключить из приведенного выше списка, особенно велика у тех, кто не может найти утешения в формальных рамках религии. Именно так обстояло дело и с российской императрицей. Несмотря на то что проникнуть в религиозные чувства монарха может быть затруднительно, особенно если этот монарх одновременно является главой государственной церкви и его публичные обязанности затмевают его частные верования, кажется вполне очевидным, что Екатерина считала религию прежде всего инструментом общественного воспитания. Ее собственный переход в православие прошел безболезненно именно потому, что для нее, как и для Генриха IV, церковная догма значила мало. Решив не настраивать против себя православную церковь, как это сделал ее муж, Екатерина скрупулезно соблюдала все обряды. Но ее настоящее отношение ко всему, связанному с религией, пожалуй, лучше всего отразилось в нелицеприятном отзыве о Москве: «Кроме того, никогда народ не имел перед глазами больше предметов фанатизма, как чудотворные иконы на каждом шагу, церкви, попы, монастыри, богомольцы, нищие, воры, бесполезные слуги в домах…»{101} Другое свидетельство принадлежит князю Щербатову, жаловавшемуся на то, что императрица, «упоенна безрассмысленным чтением новых писателей, закон христианский (хотя довольно набожной быть притворяется) ни за что почитает»{102}. Несмотря на типичную для Щербатова резкость суждения, вполне вероятно, что оно отражало истинное положение дел: императрица была если не агностиком, то уж наверняка деистом{103}.

Не найдя утешения в православной церкви, Екатерина утратила, выражаясь языком психиатра Роберта Джея Лифтона, эффективный способ отрицания власти смерти или, по крайней мере, способ примирения с мыслью о смерти. Три прочие символические типы поведения, которые Лифтон определяет как способы справиться со страхом смерти, были ей в равной мере недоступны. Биологическое бессмертие позволяет человеку «продолжать жить» в своих отпрысках. Однако, учитывая отношения Екатерины с ее единственным сыном Павлом, родство которого с Петром III она поставила под сомнение в своих автобиографических записках, эта форма бессмертия привлекала ее мало. Более того, люди XVIII столетия еще не были знакомы ни с символическим бессмертием, достигаемым посредством единения с природой, ни с эмпирической трансцендентностью, где осознание течения времени преодолевается с помощью наркотических препаратов, спортивных упражнений и тому подобного. Поскольку императрица никогда не претендовала на звание гения, бессмертие, достигаемое артистическими усилиями, подобное тому, которого добились Вергилий и Цицерон, было ей явно заказано. Она признавалась всем и каждому, что не умеет ни слагать стихи, ни сочинять музыку{104}. Она могла, однако, мудро управлять страной, вводить законы и показывать пример их соблюдения, подчиняясь им сама. В общем, она могла создать «регулярное» полицейское государство. Именно это, с благословения Вольтера, она и попыталась сделать, понимая, что в случае успеха ее замысла она может быть уверена, что имя ее сохранится на веки вечные. Это знание (вновь прибегнем к теории Лифтона) отвечало ее потребности «перед лицом неотвратимости биологической смерти поддерживать внутреннее ощущение непрерывности — того, что было до нее, и того, что будет после, — иными словами, ощущение, что она продолжает существовать как индивидуальность»{105}. Если бы Екатерине пришлось самой выразить ту же мысль в классических терминах, она, вполне вероятно, обратилась бы к «Памятнику» Горация, приведенному в качестве эпиграфа к данной статье:

Так! — весь я не умру, но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти станет жить…

Идея символического бессмертия, сколь бы полезной она ни была, ни в коей мере не объясняет полностью поступки Екатерины[26]. В некоторой степени она их проясняет. Представление о символическом бессмертии проливает новый свет на отношения императрицы с Вольтером. Если уж на то пошло, оно также помогает выявить интеллектуальный контекст, в котором она действовала, — контекст, который наиболее ясно представлен авторами соответствующих статей в «Энциклопедии». В лучшем случае это понятие позволяет понять мотивацию, стоявшую за поступками Екатерины в первые годы ее царствования, — желание добиться одобрения со стороны ключевых фигур среди литераторов, особенно Вольтера. Фокусируясь на намерениях, а не на результатах, можно свести к минимуму искушение полагаться на анахронистические суждения — искушение, которому историки екатерининской России не могли противостоять. В итоге остается императрица, жаждущая добиться символического бессмертия, стремясь соответствовать стандартам, установленным Вольтером и его собратьями по цеху. Хотя со времен египетских фараонов правители стремились достичь бессмертия, воздвигая памятники самим себе, лишь Екатерина, единственная среди российских правителей XVTII века, попыталась избежать забвения, соизмеряя свои действия с ценностями, пропагандировавшимися прогрессивным общественным мнением Европы. Поскольку (правильно или нет) просвещенный деспотизм чаще всего ассоциируется с Просвещением, а Просвещение с Вольтером, мы неизбежно приходим к выводу о том, что попытки Екатерины приспособиться к стандартам, заданным Вольтером, как раз и наполняли екатерининский просвещенный деспотизм его «просвещенным» содержанием.

Часть 2.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ

Екатерина II: императрица-республиканка

Pour écrire 1'histoire, l'historien ne saurait négliger de remonter à l'esprit du siècle, sans que son histoire ne s'en ressent; tons les hommes sont homines sur la terre, et chaque siècle a son esprit et sa tendance[27].

Екатерина II. Советы Сенаку де Мельяну о том, как писать российскую историю.

16 июня 1791 года

Сочиняя в середине царствования себе эпитафию, Екатерина II написала для потомков, что обладала «веселостью от природы, душою республиканки и добрым сердцем»{106}. Это упоминание о «душе республиканки» едва ли было случайным: мы вновь и вновь видим, как Екатерина II возвращается к этой теме. К примеру, когда барон Гримм, один из ее самых близких корреспондентов, по возвращении из Рима поведал императрице о том, что в путешествии постоянно думал о ней, у Екатерины уже было готово объяснение: «Поскольку Вы нашли там столь мало древних римлян, это Вам напомнило о душе, самой республиканской из всех, какие Вы знаете, и по случайности это я»{107}. А в начале 1789 года, описывая доктору Иоганну Георгу Циммерманну свои принципы хорошего правления, она заметила: «Я обратилась к философии, поскольку моя душа всегда была в высшей степени республиканской»{108}. Подход ученых, изучающих правление Екатерины II, к использованию ею выражения «душа республиканки» основан на стереотипе. Советские исследователи обычно считают, что открыто заявленные намерения императрицы и позиция, которую эти намерения обозначали, были рассчитаны на то, чтобы пустить пыль в глаза, а саму императрицу признают лицемерной; в основе этого мнения лежит допущение о том, что существовал осознававшийся ею разрыв между объявленными идеалами и деспотичными практиками[28].{109} Несоветские авторы более склонны принимать ее заявления за чистую монету, относя республиканизм к начальной ступени либерализма, вытесненного консерватизмом перед лицом накопившихся вызовов — Пугачевского восстания, Войны за независимость Северной Америки и Французской революции{110}.

Традиционный советский анализ неубедителен с точки зрения теории личности, поскольку он предполагает, что императрица всю сознательную жизнь провела в состоянии конфликта, возникавшего между либеральными высказываниями и консервативной политикой. С политической точки зрения это ничего не объясняет: «либеральный» имидж за рубежом едва ли мог ей помочь в укреплении своих позиций на троне. А в России такая репутация могла только подорвать ее положение, так как образованные части общества — дворянство и купечество — отнеслись бы с подозрением к чуждым политическим доктринам. Анализ как западных историков, так и советских имеет более глубокий недостаток: то, как они используют термины «республиканский», «либеральный» и «консервативный», говорит об отсутствии исторического подхода.

Как предупреждал Джамбаттиста Вико почти два с половиной столетия назад, слова как отражение человеческого сознания остаются во времени неизменными, но смысл, им придаваемый, постоянно меняется. Если мы обратимся к первоначальным значениям терминов, использовавшихся для описания Екатерины II и ее политики в XVIII веке, то увидим, что они не совпадают с тем значением, какое придают этим словам современные авторы. Термины «либерализм» и «консерватизм» предполагают существование ясно сформулированных модерных идеологических альтернатив, которые императрица могла бы свободно принять или отвергнуть, однако фактически такие альтернативы в то время еще не осознавались; и потому неудивительно, что термины «либеральный» и «консервативный» не применялись и не могли применяться современниками к Екатерине II или, если уж об этом говорить, к кому бы то ни было из ее царственных коллег. С другой стороны, о Екатерине II говорили (и сама она говорила о себе) как о республиканке; но подразумевала она совсем не то, что полагают те, кто приравнивает республиканизм к либерализму. Лишь с приходом Французской революции эти три ярлыка приобретают то специфическое новое (модерное) значение, с которым мы связываем их теперь. Из этого следует, что использовать послереволюционную терминологию для описания дореволюционной политической деятельности неверно, и те, кто к ней прибегает, совершают самую частую ошибку историков — накладывают современную модель на прошлое{111}. Было бы и полезнее, и профессиональнее сосредоточиться на рассмотрении системы взглядов, в рамках которой и сама императрица, и ее современники воспринимали ее деятельность. Такой подход должен дать более надежную основу для суждения о правлении Екатерины, суждения, которое, надеюсь, избежит двойной западни — анахронизма в системе взглядов и анахронизма в терминологии. Давайте возьмем один политический термин, который связывают с Екатериной II еще с ее эпохи, изучим эту неуловимую «душу республиканки» и выясним, что сама Екатерина под этим подразумевала.

* * *

В своем правлении Екатерина II в основном следовала по стопам Петра I. Она открыто признавала, что обязана царственному предшественнику: об этом говорит не только знаменитая скульптура, отлитая Фальконе, табакерка с портретом Петра I, которую она всегда носила с собой, но и то, что Екатерина не терпела никакой критики в отношении Петра I. Политика Петра I и Екатерины II образуют единое целое. Акцент на рационализации, категоризации и упорядочении — общее у обоих правителей. Но в одном, очень заметном отношении Екатерина II изменила (как сама считала) петровский обычай. По ее мнению, деспотизм был необходимой чертой правителя в начале века — необходимой, потому что исторической миссией Петра I было силой вернуть Россию на предназначенный ей европейский путь, с которого она сошла во время монгольского завоевания (или, по другой трактовке, в Смутное время). Многие западные авторы, среди них Монтескье, считали, что деспотизм в России неизбежен. Екатерина II не была с этим согласна: уже сам успех петровских преобразований доказывает, что у России общая судьба с остальной Европой; поскольку эпоха петровских преобразований была уже позади, Екатерина утверждала, что Россия готова к правлению, основанному на господстве права. Что такое «Большой наказ» Екатерины II Уложенной комиссии, которую она собрала в 1767 году, чтобы составить новый свод законов для Российской империи, как не логическое обоснование самодержавия без деспотизма? Равенство перед законом и равенство в соблюдении закона, а не разделение властей или ограничение монарха конституцией — вот решение, которое, как утверждала Екатерина, лучше всего подходит российским традициям и обстоятельствам. Глава V «Наказа», многое заимствовавшая из трактата Монтескье «О духе законов» (который в 1775 году Екатерина велела перевести на русский), описывает европейское представление XVIII века о законе: статья 34 учит, что подчинение одному и тому же закону дает в результате равенство для всех граждан в государстве, а статья 35 отмечает, что хорошие законы не дают сильному, злоупотребляющему государственной должностью, угнетать слабого. В последующих статьях мы оказываемся лицом к лицу с классической для XVIII века европейской концепцией свободы. Следом за своим ментором Монтескье Екатерина II тщательно различает два вида свободы — естественную (la liberie naturelle) и политическую (la liberie politique). Первая более желательна, но она и труднее достижима, так как только в очень небольших социумах люди могут наслаждаться свободой так, чтобы она не выродилась в анархию. Свобода в больших государствах по определению относительна, а не абсолютна, и задача исполненного благих намерений самодержца как раз состоит в том, чтобы беречь дух естественной свободы, посягая на нее как можно меньше. «Общественная или государственная вольность не в том состоит, — читаем мы в статье 36, — чтобы делать все, что кому угодно»{112}. Следующая статья предлагает более позитивную точку зрения на политическую свободу: «В государстве, то есть в собрании людей, обществом живущих, где есть законы, вольность не может состоять не в чем ином, как в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть, и чтоб не быть принуждену делать то, чего хотеть не должно»{113}. То, что «надлежит хотеть», в сжатой форме объясняется в статье 38: «Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют…»{114} Наконец, в статье 39 императрица связывает политическую свободу с «спокойством духа» (tranquilite d'esprii). Как отметила Екатерина пятнадцатью годами позже в другом контексте: «Политическая свобода, в отношении к гражданину, состоит в безопасности, под защитой закона, или по крайней мере в мысли о такой безопасности, которая гражданину позволяет не бояться своего соседа»{115}. В совокупности законы разработаны, чтобы определять и защищать личную безопасность, которая, в свою очередь, приравнивается к политической свободе (переданной русским словом «вольность», а не более современным политическим эквивалентом «свобода»). Все это согласуется с учением, изложенным в книге XI трактата Монтескье «О духе законов».

Без кодекса законов не могло быть гарантии политической свободы, а самое обычное средство обеспечить эти законы — конституция[29]. Собрание и кодификация самых полезных для общества обычаев и традиций в их умеренном выражении могли заменить писанную конституцию, как в случае с Англией, где она и не была написана. Однако в отсутствие каких-то установленных законов, гарантирующих свободу прямо или косвенно, монархии угрожало вырождение в самовластное или деспотическое правление, с одной стороны, или в анархию, с другой. «Большой наказ» Уложенной комиссии в таком случае можно толковать как попытку создать конституцию, которая могла бы в равной мере защитить подданного и от неуправляемого своекорыстия ему равных, и от произвольного применения силы со стороны правительства. Политическая свобода должна была возникать из безопасности, проистекающей из признания в законах того, чего каждый вправе ожидать от сограждан и от самого государства. Монархия в состоянии защитить эту свободу, как и любая другая форма правления (это тема статей 14, 15 и 16 «Наказа»). Ничто в «Наказе» нельзя трактовать как предложение ограничить власть монарха; обещается лишь умеренность и порядок в действиях абсолютизма. Этот документ, часто неправильно истолковываемый историками как революционный, положения которого императрица не могла и не хотела соблюдать, на самом деле описывает «многовековую монархическую модель равенства как равного подчинения всех граждан закону короля» в ее классической форме, если использовать в российском контексте удачное описание европейского политического мировоззрения XVII] века, принадлежащее Леонарду Кригеру{116}.[30] Не являясь ни в коей мере революционным, замысел Екатерины — внедрить в России управление, основанное на господстве права, — действительно, как мы увидим, послужил заметному улучшению правового положения россиян по отношению к государству. Если бы ее преемники пошли в том же направлении (Михаил Сперанский пытался в начале следующего века продолжить работу Екатерины, но ему помешало нежелание Александра допустить даже формальные посягательства на его деспотическую власть), в России могло бы появиться Rechtsstaat[31] XIX века прусского образца.

Одной из главных задач «Большого наказа» и Уложенной комиссии, для которой он обозначил общие контуры, было создать среду, в которой русские выступали бы как граждане, равные перед законом, а не как подданные, беззащитные перед произволом правителя. Однако вместо того, чтобы установить прямые юридические отношения между правителем и подданными (модель, чуждую российскому прошлому и еще не принятую в большей части континентальной Европы), Екатерина решила распределить привилегии — или «гражданские права», если использовать более современную терминологию — в соответствии с социальной функцией. Она поступила в полном согласии с сословным мышлением, укорененным в трудах европейских авторов, к которым она обращалась, не забывая также и московскую традицию тягла. Впервые жителям Российской империи были предоставлены (за исключением во многих аспектах помещичьих крестьян) права перед государством; личность была объявлена свободной по причине принадлежности (а не вопреки ей) к сословной корпорации{117}. Чтобы обеспечить гладкую работу системы, Екатерине II пришлось разделить людей на категории, распространив это деление даже на тех, кто под ее категории не подходил. Получившееся в результате общество — структуру которого оформляли Жалованные грамоты дворянству и городам, а также неизданная грамота, выделившая из общей массы государственных крестьян, — носило явно сословный характер, в соответствии с учениями самых значительных наставников Екатерины в вопросах политики: Монтескье, Уильяма Блэкстона и Чезаре Беккариа, а также с политическими системами, существовавшими ранее в Центральной и Западной Европе.

* * *

Разделение общества на юридически оформленные корпорации современные ученые часто осуждают как форму классового правления, подразумевая, что Екатерина II нарушила свои декларации (сознательно, как утверждают советские ученые), даровав несоразмерную долю привилегий дворянству, еще больше притеснив крестьян. Такая трактовка не учитывает различие между сословиями в феодальных обществах и классами в капиталистических обществах, приписывая первым характерные черты, которыми Карл Маркс наделял последних. И что более важно, чтобы доказать правильность этой ложной интерпретации, в равной мере советские и несоветские ученые извратили содержание и, следовательно, цель законодательной деятельности Екатерины. Некоторые ключевые законодательные акты были истолкованы превратно в угоду предвзятым историческим моделям.

В качестве первого примера возьмем Жалованную грамоту дворянству 1785 года. Подробное изучение грамоты, которую обычно неверно представляют как основную уступку дворянству, выявляет, что она утвердила существующие привилегии, а не даровала новые и что условием пользования этими привилегиями все еще было успешное выполнение служебных обязанностей. В то время как статьи 37–40 предусматривали учреждение сословного самоуправления на уровнях губернии и уезда, статья 65 прямо лишала дворян, которые не служили или служили недостаточно, права голосовать или занимать должности. Пока единственным путем к обретению дворянского статуса была Табель о рангах, о чем предупреждали статьи 367–368 «Наказа». Таким образом, дворянству фактически предоставлялся выбор между государственной службой и прозябанием в деревне. Несмотря на эти условия, самодержавие еще не решалось предоставить дворянству самостоятельность; поэтому статьи 38, 39, 41, 43, 44 и 46 требовали, чтобы собрания дворянства тщательно контролировались, а все результаты выборов и решения ратифицировались губернатором или генерал-губернатором. Последний, в свою очередь, непосредственно отвечал перед монархом. Наконец, сама свобода от государственной службы, согласно статье 20, была условной, ибо «во всякое таковое российскому самодержавию нужное время, когда служба дворянства общему добру нужна и надобна, тогда всякой благородной дворянин обязан по первому позыву от самодержавной власти не щадить ни труда, ни самого живота для службы государственной»{118}. При таком взгляде приходится вместе с Дитрихом Гайером заключить, что грамота не была призвана создать отдельную от общества привилегированную касту, а должна была привлечь дворянство на государственную службу более понятным и упорядоченным образом{119}. Привилегии и связанные с ними обязанности дворянства отличались от привилегий и обязанностей других сословий, но принцип сохранялся; Жалованная грамота дворянству никоим образом не опровергает утверждение Дитриха Герхарда о том, что «привилегия выполняет и для индивидуума, и для целых сообществ функцию, которая в модерном мире со времен американской и французской революций — но только лишь с этой эпохи — принадлежит принципиальной идее равенства перед законом граждан государства как единого целого, идее прав человека и гражданина»{120}.

Те историки, которые считают, что Екатерина II старалась угодить дворянству, критикуют ее за то, что она отдала крестьянство на милость дворян; и это составляет еще одно доказательство классового характера правления Екатерины. Конечно, императрица никогда не уделяла серьезного внимания вопросу освобождения крестьян. «Наказ» предсказывает судьбу крепостных: предлагая небольшие выгоды, он также предостерегает (статья 260) от освобождения большого числа непросвещенных подданных. Если мы пойдем дальше и рассмотрим дебаты в Уложенной комиссии, то увидим, что они не выходили за рамки признававшихся всеми принципов крепостного права (если только мы не признаем советское объяснение, что дебаты оставались в пределах этой концептуальной схемы из-за угрозы политической цензуры — неопровержимый аргумент, но один из тех, что предполагают более современный политический контекст). То же самое относится и к вопросу о наделении крепостных правом собственности — проблема, поставленная самой императрицей под влиянием учения физиократов. Вольтер, один из столпов Просвещения, не видел необходимости предоставлять крепостным землю в наследственное владение и тем более сразу давать им свободу. Только монастырским крестьянам, заключил он, следует повысить статус, и Екатерина сделала это уже давно{121}. Другие мнения, в том числе Жана Франсуа Мармонтеля, мало отличались от мнения Вольтера. Уильям Ричардсон, шотландский посланник, посетивший Россию, обобщил традиционное для XVIII века понимание таких вещей, высказав пророчество: «Дать свободу сразу двадцати миллионам рабов означало бы натравить на человечество столько же разбойников и мародеров. Прежде чем рабам будет позволено получить свободу в полное пользование, их следует научить знать, любить и использовать ее блага»{122}. Головоломка, которую Екатерина II и другие монархи так и не смогли решить, — как подготовить крепостных к окончательному освобождению, не меняя или даже не делая видимых попыток изменить существующие отношения между сословиями. Уважения заслуживает Иосиф II[32], предпринявший не выходя за рамки ancien régime первую и последнюю доблестную попытку посредством законов фундаментально реформировать институт крепостничества; его грандиозная неудача показывает сложность проблемы, которая стояла перед просвещенными монархами.

Те, кто изображает императрицу лицемерной и реакционной, критикуют ее не за то, что она не освободила крепостных, а за то, что ухудшила их положение. Ее винят в том, что она якобы принесла в жертву алчности своих фаворитов свободу сотен тысяч (обычно называют 800 тысяч) государственных крестьян. Действительно, продолжая освященную временем традицию, императрица в начале своего царствования раздала несколько тысяч крестьян своим сторонникам в качестве награды. Позднее же крестьяне для таких подарков неизменно брались из имений, конфискованных у мятежных польских дворян после раздела их страны (в этом случае можно прибегнуть к извращенной логике, утверждая, что вряд ли крестьянам было хуже при хозяине одного с ними языка и веры), или же крепостные специально для этого покупались у других российских землевладельцев{123}. В целом соотношение крепостных и государственных крестьян за время царствования Екатерины заметно не изменилось.

Более серьезно обвинение в том, что Екатерина ответственна за распространение крепостного права на Украину. Принципиальное значение для украинского крестьянина имели две идеи, владевшие Екатериной при восшествии на престол: она считала необходимым подвести огромную Российскую империю под общий ряд законов, постепенно аннулируя особые привилегии, которыми незадолго до этого были наделены присоединенные территории{124}, и она была уверена, что перевод крестьянина из одного имения в другое вреден и для экономики, и для крестьянина{125}. Таким образом императрица принялась разрушать особый статус, сохранявшийся в некоторых частях империи, в том числе на Украине. После ряда мер, направленных на централизацию, к числу которых относились отмена гетманства и уничтожение Запорожской Сечи, Екатерина подтвердила указ, запрещавший переход крестьян на Украине и в других местах, впервые изданный Елизаветой Петровной в 1760 году{126}. Результатом этого шага, как заметил сэр Джеймс Харрис, близкий к императрице и придворному кругу, было то, что не только Украина, «но и Ливония, Эстония и Ингрия, обычно называемые завоеванными странами, были поставлены в одинаковое положение с остальной империей». Из этих районов только для Украины крепостное право явилось нововведением. Поскольку отчаянное финансовое положение усугубляла угроза войны с Турцией, дополнительный доход от такой стандартизации политических, экономических и социальных институтов (Gleichschaltung) империи был кстати. «Совершенно справедливый и необременительный» — так Харрис кратко охарактеризовал закон{127}. Поэтому своей целью указ, вышедший в мае 1783 года, преследовал явно административные и фискальные цели, а не социальные. Его последствия, однако, — совсем другая история, и потомки судили о них значительно строже.

Другое частое утверждение сторонников тезиса о классовом характере правления — что императрица показала свое истинное лицо, запретив крепостным крестьянам подавать прошения, — также требует пояснений. Контекст этого указа становится понятным из фрагмента воспоминаний Екатерины, в котором она рассказывает, что ее постоянно осаждали челобитчики. «Я старалась, колико возможно, удовольствовать просителей, сама принимала прошения, но сие вскоре пресеклось, понеже один праздник, идучи со всем штатом к обедне, просители пресекли мне путь, став полукружьем на колени с письмами. Тут приступили ко мне старшие сенаторы, говоря, что таковой непорядок последовал из излишней милости и терпения моего и что законы запрещают государю самому подавать прошения. Я согласилась на то, чтоб возобновили закон о неподаче самому государю писем…»{128} Закон, на который сослались сенаторы, впервые был издан в 1700 году и повторен в 1714, 1719, 1720, 1722, 1725, 1730, 1740,1742, 1752, 1753 и 1759 годах{129}. Он был подтвержден Петром III и Екатериной II в 1762, 1763 и еще раз в 1765 году, последний раз вследствие событий, описанных выше{130}. Но даже этого было недостаточно, и в августе 1767 года был издан указ, объявляющий: «дабы никто Ее Императорскому Величеству в собственные руки мимо учрежденных на то правительств и особо для того персон назначенных челобитен подавать отнюдь не отваживался». Тех «людей и крестьян», которые нарушат закон, следовало бить кнутом и ссылать в Нерчинск, что было более суровым наказанием, чем те, что применялись до этого{131}. На дворянина за подобное нарушение налагали штраф, за повторное — заключали в тюрьму, а при третьем нарушении лишали титула. Из сказанного выше должно быть ясно, что указ отнюдь не был новаторским. В нем различались разрешенные и запрещенные жалобы: люди всех состояний могли подавать прошения по соответствующим каналам; подавать прошения непосредственно в руки императрицы запрещено было всем. Ясно, что тезис о том, что указ Екатерины был издан специально, чтобы отменить право крепостных крестьян подавать жалобы и тем самым подчинить один класс другому, слишком упрощает историческую реальность.

Следует отметить, что, хотя императрица и не предпринимала никаких серьезных мер ни для распространения, ни для отмены крепостного права, она надеялась ограничить его источники. Мы видим не только, что в правление Екатерины резко сократилось превращение государственных крестьян в крестьян помещичьих, но и что по закону государственных крестьян уже нельзя было приписать к частным заводам: это злоупотребление было прекращено после Пугачевского восстания. Сироты и незаконнорожденные дети из государственных учреждений призрения, получившие соответствующее воспитание, объявлялись свободными. Военнопленных больше не превращали в крепостных. Того, кто уже однажды получил свободу, нельзя было снова закрепостить; и чтобы не было в этом вопросе сомнений, Екатерина в своем законотворчестве придерживалась принципа: «Во всех случаях, где сумнительно, вольной ли или невольной, то надлежит решить в пользу воли, и уже никто не может на волю отпущеннаго крепить»{132}. Большое влияние и на русского крестьянина, и на текущий спор оказала секуляризация монастырских имений. Несмотря на сильное давление со стороны дворянства (а в классовом государстве такое давление, скорее всего, оказалось бы решающим), почти миллион крепостных крестьян были подняты в статусе и сделаны государственными, а не переведены в частновладельческие. Нельзя упускать из виду, что подобное повышение распространялось на крепостных, деревни которых были куплены у владельцев для создания уездных столиц в результате губернской реформы 1775 года.

Конечно, крестьянин в правление Екатерины не был осыпан щедротами. Обязанности его были тягостными, привилегий он имел мало. Это было положение, которое досталось императрице в наследство, положение, которое она оставила наследникам, и оно сохранялось вплоть до Нового времени. Но в XVIII веке существовало разумное обоснование для деления общества на сословия, как показывает приведенный выше выборочный обзор актов, относящихся к социальному делению; и, искажая его принципы, в частности касающиеся дворян и крестьян, ученые искажали и это разумное обоснование. Каково же было политическое устройство екатерининского государства?

* * *

Екатерининская Россия явно не была классовым государством в том смысле, какой придают этому понятию ученые, стоящие на позициях марксизма-ленинизма. Как его тогда охарактеризовать? Сама императрица предпочитала название «полицейское государство» (police state), использовавшееся немецким теоретиком Фейтом Людвигом фон Зекендорфом. Судьба этого названия печальна, так как оно имеет такие современные коннотации (как в немецком языке, так и в английском), что ради ясности его, вероятно, следует, изменить на «регулярное государство» (policedstate). До XX века Polizeistaat, или état police[33], было на хорошем счету и обозначало государство, в котором правитель заботился о благосостоянии подданных, активно вмешиваясь в их повседневную жизнь. Как таковое, «полицейское государство» представляло собой отход от средневековой модели политической организации с относительно слабыми связями и шаг в сторону большего упорядочивания и регулирования общества. Полицейское государство стало предвестником современного национального государства, в первую очередь в Центральной и Восточной Европе, где хаотичная личная автономия давала мало надежды на построение такого государства.

Екатерина считала полицию и ее сферу деятельности достаточно важной, чтобы посвятить им последние 39 статей «Наказа» (статьи 528–566). «К попечению которой [полиции] все то принадлежит, что служит к сохранению благочиния в обществе», — провозглашается в статье 530 посредством фразы, взятой прямо из Монтескье. В статье 561 Екатерина напоминала своим подданным, что «каждый член общества, какого бы чина и состояния он ни был, зависит от сего правления». Ее правила хорошего правления требовали активной, действенной полиции, такой, которая кроме обеспечения общественного спокойствия занималась бы общественным здравоохранением, следила за соблюдением санитарных норм, поддерживала в обществе нравственность, регулировала трудовые отношения и заботилась о благополучии всего общества. Одним из показателей культурного и политического уровня государства являлась действенность полиции, так что Екатерина могла ссылаться на «мудрецов и глупцов, цивилизованных и нецивилизованных», нисколько не подразумевая деспотизм. «Устав благочиния или полицейский» 1782 года, с подробным описанием различных обязанностей на каждом уровне управления (274 статьи — показатель того, насколько важен был для нее «Устав»), объединяет эти принципы{133}. И хотя полиции было дано право оказывать давление и принуждать отдельное лицо и всю его корпорацию к общественно полезным моделям поведения, оставалась надежда, что ясное изложение гражданских законов заставит население добровольно им подчиняться. Подчинение закону обеспечит максимальную мобилизацию русского общества для достижения целей, поставленных перед ним правителем — и только правителем. Над сословной структурой находился, с характерным для XVIII столетия смешением форм, абсолютный правитель, со всей полнотой полицейских полномочий. В екатерининском варианте хорошо управляемого государства законодательная и исполнительная власть принадлежит исключительно монарху. В главе 19 «Наказа» недвусмысленно сказано, что «Государь есть источник всякой государственной и гражданской власти». В этом Екатерина отошла от Монтескье и его идеи о том, что монархическая власть должна быть ограничена правомочными представительными организациями. (И Дидро, обычно горячо поддерживавший императрицу, здесь воздержался, так как не мог понять, чем же самодержавная власть, сама определяющая границы своих полномочий, отличалась от деспотизма.) Поэтому, продолжая расхваливать преимущества монархии, соответствующей идеям трактата «О духе законов», Екатерина обратилась к немецким политическим теоретикам-полицеистам Якобу Бильфельду (1717–1770) и Иоганну Генриху Готлобу Юсти (1720–1771) для определения функций и сферы власти (повелев еще в начале царствования перевести на русский язык «Institutions politiques» Бильфельда{134}и «Die Grundfeste zu der Macht und Gluckselichkeit der Staaten» Юсти{135})- Отношение Екатерины к немецкой политической мысли того времени нуждается в прояснении, но очевидно, что немецкие бюрократические государства идеально подходили для обеспечения Reservatsfreiheit[34], то есть гражданской свободы (bürgerliche Freiheit), а не свободы политической (politische Freiheit){136}.

Настроенная обычно оптимистично относительно человеческой природы и человеческих возможностей, Екатерина II относилась пессимистично к способности индивида осуществлять свою волю. Хотя сама императрица это отрицала, она обращалась со своими «гражданами» как с подданными, даже детьми, совсем несформировавшимися и поддающимися влиянию окружения. Больше всего это заметно в ее «Записках касательно русской истории», в которых население России представлено по-детски простым и капризным, а князья — мудрыми и разумными. Как отметила Екатерина, «нация отнюдь не повиновалась бургомистрам, но следовала за начальниками или князьями, в которых находила взгляды или личные достоинства, внушавшие ей доверие, нужное для успеха их предприятий»{137}. Бросается в глаза сходство между таким подходом и тем, который был характерен для Локка, Руссо, а также Петра I, а именно: наставник является всем для своего подопечного и несет за него ответственность. Первый слуга государства оказывался всего лишь переодетым хозяином. Екатерина старалась согласовать душу республиканки с деспотической властью таким образом: «Я согласна, что, возможно, это свойство души составляет исключительный контраст с моей неограниченной властью, но все же никто в России не сможет сказать, что я ею злоупотребила»{138}. Вот это нежелание делить власть и отличало деспотическое правление в республиканском духе от собственно республиканизма.

Совершенно естественно, что императрица не была особо расположена к тем, кто отвергал ее систему координат. Любая независимая социальная или политическая инициатива вне Табели о рангах трактовалась как происходящая от завистливого сердца или злых намерений. Мировоззрение (Weltanschauung) императрицы исключало для граждан право предлагать для рассмотрения альтернативные варианты или сопротивляться установленной власти после того, как их варианты отвергнуты. С теми, кто оказывался настолько дерзок, что представлял непрошеные проекты реформ, занимались как со злодеями правительственные следственные органы{139}. С теми, кто открыто бунтовал, естественно, обходились более жестко, предварительно тщательно допросив их, чтобы выяснить, что вдохновило их злодеяния. В случае с Пугачевым были подозрения на подстрекательство Франции — конспирологический тезис, который явно не учитывал истинную причину недовольства, но с которым такие известные люди, как Вольтер, тогда согласились{140}. Про А.Н. Радищева Екатерина решила, что он «заражен французским заблуждением» вследствие «ипохондрии», «сложения унылого»[35] и, «быв с дурным и, следовательно, неблагодарным сердцом», обозлен тем, что не сумел получить повышения по службе{141}. Третья политическая знаменитость екатерининской России, Н.И. Новиков, был классифицирован как «фанатик» (unfanatique), а его масонская организация — как компания ипохондриков, с которыми ни один «благонамеренный человек» не станет водиться{142}. По крайней мере, с XVII века к унынию и меланхолии относились с недоверием (см. труд Роберта Бёртона «Анатомия меланхолии»{143}), и их трактовали как симптомы недовольства (подобную ситуацию в постнаполеоновский период очень хорошо иллюстрирует роман Стендаля «Пармская обитель»). От позднего французского философа до русского масона — всех недовольных существующим порядком могли обвинить в ипохондрии. Для императрицы приемлема была только критика, прикрытая остроумием и добрым юмором, критика, в принципе не касавшаяся основ.

Даже те, кто находился в оппозиции Екатерине и ее режиму, были не в состоянии полностью освободиться от ее абсолютистских представлений. Пугачев, как и его предшественники, выдавал себя за настоящего Петра III; своей сколько-нибудь значимой альтернативы у него не было. Обвиненный своими тюремщиками в дерзости, он публично покаялся и попросил прощения у народа, собравшегося на его казнь, — всё почти так же, как было и со Стенькой Разиным веком ранее. Радищев тоже не разработал кардинально новых форм: он спорит не столько с идеей просвещенной монархии, сколько с ее конкретным воплощением{144}. Как и Пугачев, Радищев малодушно отрекается от своего опрометчивого поступка. Даже Новиков, у которого социальная и политическая критика почти полностью заглушалась его религиозными убеждениями, кидается в ноги императрице и молит о прощении всего лишь за мелкое формальное нарушение закона. Такая реакция объясняется сознанием вины, а не страхом физического наказания. Решительная и уверенная в себе политическая оппозиция, способная освободиться от абсолютистских рамок, будет побочным продуктом общественного и интеллектуального развития только в XIX веке. Политическая дискуссия в XVIII столетии, как и ранее, вращалась вокруг определения того, кто является правителем, а не каковы его полномочия.

* * *

В Европе в XVIII веке было широко распространено убеждение, что политическая структура государства должна соответствовать его особенностям, и одним из наиболее важных факторов признавался размер государства. Лучше, чтобы крупными государствами управляли монархи или деспоты, а республиканские черты больше подходят меньшим образованиям. К формам правления не применялось оценочное суждение: все формы были одинаково правомерны, каждая имела свои преимущества и недостатки{145}. Более крупным государствам, обладающим не только огромной территорией с суровым климатом, но и огромным и разнородным населением, трудности, создаваемые размерами и разнообразием, а также необходимость соперничать с соизмеримыми с ними империями в войне и дипломатии диктуют деспотическую, а не монархическую форму абсолютизма. У небольших государств другой комплекс проблем, и управление в них строится по другим принципам. Среди атрибутов республиканского правления — поглощенность заботой о благополучии граждан, поощрение торговли, мореплавания и производства за счет ослабления средневековых ограничений, благородная политика толерантности и защиты различных взглядов и убеждений. Республиканские ценности заявлялись в политических курсах Голландии, Швейцарии, Великобритании, Швеции, Польши, итальянских городов-государств и иногда Германской империи. Очень большие государства не могли позволить себе такую роскошь и риск. С другой стороны, в республике мог ослабнуть порядок, если своекорыстие и тщеславие дойдут до крайности, отчего могла возникнуть анархия, как случилось в Польше. Узка была тропинка, которой предстояло идти, и только преданность традиции и самоограничение не дадут попасть в западню. Если говорить в целом, считалось, что республика ориентировалась на торговлю, ей была присуща социальная терпимость, но в то же время и консерватизм.

Вслед за Монтескье Екатерина утверждала в «Наказе», что страна, столь обширная, как Россия, требует автократического правления, «ибо никакая другая, как только соединенная в его [государя] особе власть не может действовати сходно с пространством толь великого государства» (статья 9). Но, как мы уже видели, она отказывалась принять вывод Монтескье о том, что российская разновидность автократии должна быть деспотической; императрица возразила в статьях 14–16, что единоначалие может столь же успешно защищать свободу, как любая другая форма правления, даже если при предыдущих правителях так не происходило. Фактически Екатерина объявила, что при мудрой политике Россия может быть преобразована в монархию западного образца, деспотизм может остаться в прошлом. Но на этом императрица не остановилась: она считала, что может гордиться тем, что ей удалось дать большой и сильной империи преимущества, которые ее современниками обычно связывались не с монархиями, а с небольшими, политически незначительными республиками. Екатерина не видела никакой функциональной несовместимости между монархией и республиканизмом (Британия, Швеция и Польша — все они классифицировались как монархические республики, склоняющиеся к олигархии); она стремилась привнести в Россию республиканские добродетели, точно так же как стремилась, с другими целями, сохранить их в Швеции и Польше. Воплощение господства права вместе с духом правления, комбинация добрых намерений, полезного образования и способности распознавать и осуществлять республиканские программы — как раз и отличали решительно, по утверждению императрицы, ее правление от правления ее самого славного предшественника Петра Великого.

В эпоху, когда политика считалась делом общественной морали, Екатерина к своим добродетелям причисляла доброе сердце и добрые намерения. Она считала, что дух ее правления, сочувствие и уважение, какие она проявляла в отношении ко всем, и в первую очередь к угнетенным, достойны большей похвалы, чем ее установления. Как она сама заметила принцу де Линю, «для того, чтобы хорошо действовать в этом мире, нужно начинать с того, чтобы иметь доброе сердце и здравый ум… без этого не сделаешь ничего путного…». Екатерина была убеждена, что этими качествами она одарена в изобилии и что они позволяют ей, и только ей одной, быть выше чьих-то узких интересов и служить общему благу{146}.[36] Сегодняшние историки, с их современными взглядами, с полным правом могут спорить о последствиях ее политики, но им надо быть осторожными и не путать намерения и результаты.

В то время как доброе сердце и добрые намерения, вкупе с должным образованием и знанием людей, давали предпосылки для счастливого правления, только тяжелый труд мог превратить desiderata[37] в конкретные достижения. Зарубежные наблюдатели — принц де Линь, Франсиско де Миранда, Уильям Ричардсон, Джеймс Харрис — единодушно восхищались усердием Екатерины II. Если светские мероприятия не мешали, она утром вставала в 5 и начинала свой рабочий день, который заканчивался только в 10 вечера; в этом смысле она была первым слугой государства. То, что время, уделенное государственным делам, приносило весьма полезный результат, явствует не только из ее собственных утверждений, но и из количества подготовленных ее рукой законодательных документов. Из предшественников только Петр мог сравниться с ней по преданности своему монаршему долгу.

Обсуждая самовосприятие Екатерины как монарха, правящего в республиканском духе, мы увидели, что в общем контексте политической мысли XVIII столетия оно было вполне оправданно. Давайте теперь обратим внимание на отдельные примеры из ее законодательства, относящегося к ключевым областям, и посмотрим, соответствуют ли они провозглашенным ею намерениям.

Екатерина направляла усилия на четко определенные проблемные области, одной из которых было народное образование. У деспотизма нет потребности в образовании, ведь он живет за счет невежества и страха; но республика нуждается в поддержке просвещенных граждан. И хотя в России было два университета (один из которых, Академический университет в С.-Петербурге, не пережил XVIII век), Академия наук и несколько средних школ, готовивших дворян к ключевым постам в государственном аппарате и вооруженных силах, никакой системы народного образования в стране не было. Однако статья 348 «Наказа» объясняла: «Правила воспитания суть первые основания, приуготовляющие нас быть гражданами», и, согласно статье 248, «самое надежное, но и самое труднейшее средство сделать людей лучшими есть приведение в совершенство воспитания». Эти мысли взяты из книги IV «Духа законов» Монтескье, а идея ответственности государства — из работы Бильфельда «Наставления политические» («Institutions politiques»). Кроме составления и издания правил хорошего образования императрица и Иван Иванович Бецкой, занимавшийся при ней всеми вопросами образования, пытались в 60-е годы XVIII века сделать так, чтобы лучшие ученики получили образование в частных и государственных школах, устроенных по принципам, изложенным Локком и Руссо. Результаты — выраженные в потраченных средствах, количестве учеников и пользе от их образования — оказались неудовлетворительны. Отвергнув свои прежние программы, Екатерина в начале 80-х решила заимствовать незадолго до того введенную в империи Габсбургов успешную систему образования. С помощью Янковича де Мириево, серба, присланного ей Иосифом II, в 1786 году впервые была создана система народных училищ, укорененных в деревнях и малых городах{147}. Число учеников обоих полов и разного социального происхождения, которые учились в этих новых народных училищах к концу века, — немногим больше 22 тысяч — не удивляет на фоне успехов XIX века; но если смотреть из 1762 года, то оно производит впечатление. (Показательно, что цифры могли быть еще более значительными, если бы контроль над образованием не был отдан местным приказам общественного призрения, которые не справились с инициативой центральной администрации.) Франсиско де Миранда, великий латиноамериканский революционер, посетивший Россию перед самой Французской революцией, был вынужден отметить: «Судя по всему, когда речь идет о народном образовании, Екатерина Великая не скупится»{148}. Внимание и энергия, которые она уделяла образованию, заставляли многих, например Августа Людвига Шлёцера, рассматривать реформы образования Екатерины как ее самое великое достижение.

Другой целью Екатерины было обеспечить России процветание — как считалось, оно было достоянием исключительно республик. С целью стимулировать развитие сельского хозяйства Екатерина учредила Вольное экономическое общество к поощрению в России земледелия и домостроительства, оно проводило конкурсы работ и публиковало материалы по сельскохозяйственным вопросам. Стремясь ограничить роскошь, Екатерина ввела строгие правила в одежде, запретила азартные игры. Но главной задачей, которую поставила перед собой императрица, было создание «среднего рода людей», который занимался бы торговлей, промышленностью и искусствами. Согласно статье 317 «Наказа», «торговля… водворяется там, где ее спокойствия не нарушают». Добиваясь улучшения условий для распространения торговли, Екатерина отменила большую часть государственных и частных монополий на торговлю и производство, введенные Елизаветой в последние годы правления, и открыла эти области для всех желающих{149}. Такие действия дали тогдашнему ученому-статистику Генриху (Андрею Карловичу) Шторху основание сказать, что, вероятно, не было в мире другой страны, «где внутренняя торговля была бы менее обременена ограничениями и пошлинами, чем в России»{150}. Но одни благоприятные условия не могли произвести современную буржуазию. Никита Иванович Панин предложил сломать преграду, волевым решением приняв в подданство всех проживающих в России иностранных купцов. Такой довольно механистический подход был отвергнут императрицей, проявлявшей в вопросе увеличения полезного населения в ее скудно населенной стране знание просвещенных принципов XVIII столетия, которые она изложила в главе XII «Наказа» словами, прямо заимствованными у Монтескье. Свою заботу она подкрепила указами о создании Канцелярии опекунства иностранных колонистов и структур для привлечения иностранцев{151}. Французский посол отметил: «Никогда, возможно, никакое государство в Европе не предоставляло столь великие преимущества колонистам, какие Россия предложила в 1764 году иностранцам, которые прибудут, чтобы населить ее колонии…»{152} То, что программа оказалась не вполне успешной, говорит скорее о свойственных абсолютизму недостатках, чем о его целях.

Привлечь столь нужных иностранцев, не предоставив им гарантий свободы вероисповедания, было невозможно. Однако религиозная терпимость также являлась и самоцелью. В соответствии с суждениями, высказанными в статьях 494–496 «Наказа» и в книге XXV «О духе законов», Екатерина целенаправленно проводила политику терпимости по отношению к старообрядцам, несмотря на сопротивление православного духовенства. Двойной налог и другие несправедливые обременения, часть которых была наложена на старообрядцев Петром, были отменены. Общая терпимость стала законом в 1773 году благодаря указу, провозглашавшему принципы широкой веротерпимости{153}. В этом российская самодержица повторила политику второго своего кумира из числа монархов — Генриха IV, веротерпимостью которого она восхищалась. Из всех стран континентальной Европы меньше всего преследовалось религиозное инакомыслие в России. Как и подобает просвещенному монарху, Екатерина сама подала пример своим подданным: каждый год во время одного из религиозных праздников «ее исповедник собирал по ее приказу священников всех конфессий и отдавал им почести, устраивая большой праздник, который Екатерина называла обедом терпимости; так и в этот (1785) год за одним столом сошлись патриарх Грюлини, русский епископ Полоцка, греческие архимандриты, католические епископ и приор, францисканцы, иезуиты, лютеранские проповедники, кальвинисты и англиканские кюре»{154}. Какими бы искусственными ни казались нам эти церемонии, они снискали заслуженное одобрение просвещенных современников.

Среди просвещенных умов XVIII столетия кроме религиозной терпимости в моде была тесно с ней связанная свобода самовыражения — доктрина, изложенная в статье 483 «Наказа» (заимствованная из книги XII «О духе законов»), в которой Екатерина заявила, что слова и тексты, которые не ведут к оскорблению величества, не должны рассматриваться как преступления против государства. Подавление письменного слова способствует распространению невежества. Как и в приведенных выше примерах, мы видим, что и здесь императрица действует согласно своим принципам. Случаи политической цензуры в екатерининской России практически неизвестны. (Данных о том, что журналы Новикова закрылись из-за политического, а не финансового давления, нет.) Та незначительная цензура, что была до Французской революции, оправдывалась почти исключительно религиозными мотивами (пример: запрет в 1763 году «Эмиля» Жан-Жака Руссо). В 70-е годы отдельным лицам давалось позволение открывать на оговоренных условиях собственные типографии. Затем в январе 1783 года вышел указ, дающий право печатать произведения всем частным типографиям, при цензурном контроле только со стороны местной полиции{155}. Были введены лишь самые мягкие цензурные меры, на которые намекает «Наказ», но они оказались недейственны, и когда в конце 1796 года правительство пожелало взять под контроль письменное слово, их пришлось изменить. К тому времени тиражи газет, журналов и книг достигли небывалых размеров, и это явление, по словам Карамзина, «приятно всякому, кто желает успехов разума и знает, что любовь ко чтению всего более им способствует»{156}.

Ведущие деятели Просвещения осуждали религиозное преследование и правительственную цензуру как неразумный и негуманный пережиток средневековья; и так же порицалась жестокость уголовных законов, в которой, как считалось, нуждался только деспотизм. Фразами, «украденными» у Монтескье (книга VI), Екатерина выразила в «Наказе» свое отношение к пыткам: «Употребление пытки противно здравому естественному рассуждению: само человечество вопиет против оной и требует, чтоб она была вовсе уничтожена» (статья 123). Это положение прямо противоречило некоторым наказам, данным депутатам Уложенной комиссии, где предлагалось расширить применение пыток. Тем не менее в указе 1767 года, который ссылается на «Наказ», мы видим, что императрица ограничивает применение пыток только случаями извлечения показаний у обвиняемого. Явно большее влияние, чем этот указ или похожий указ 1774 года, имела соответствующая глава самого «Наказа»; в 1782 году, например, князь Потемкин был вынужден сожалеть, что печально известному сыщику С.И. Шешковскому статья 123 не позволяла прибегнуть к пытке, чтобы заставить заключенного, подозреваемого в заговоре против государства и клевете на самого князя, признаться и сообщить больше сведений[38].{157},[39] В соответствии с учением Беккариа, законы, касающиеся преступлений и наказаний за них, были сделаны более гуманными, предписываемые наказания смягчены, и снималась ответственность с друзей и родственников обвиняемого. Смертная казнь сохранялась только как наказание за некоторые преступления против государства и за убийство. Пытка как форма наказания, применяемая не с целью получения сведений, была объявлена полностью противозаконной. В отношении последнего показательна знаменитая казнь Емельяна Пугачева. Вначале он был приговорен к четвертованию и отсечению головы, но по прямому указанию императрицы действия были произведены в обратном порядке, к большому огорчению дворян, например Андрея Тимофеевича Болотова и князя Михаила Михайловича Щербатова, которые жаждали мести и надеялись посмотреть на повторение мучительной казни, какой подвергли столетием раньше Стеньку Разина{158}. Такова была разница в тональности царствований Екатерины и ее предшественников.

Тональность эта определялась установленной императрицей системой приоритетов, и даже не соглашаясь с очередностью этих приоритетов, мы должны все же признать, что наши ценности и ценности двухсотлетней давности сильно отличаются друг от друга.

Другие реформы были в духе эпохи. Вся судебная система была перестроена. Екатерина считала одним из своих самых значительных дел запрет дуэлей. Прокатившуюся по всей Европе волну одобрения прививок против страшной оспы в значительной степени вызвало то, что императрица первой подвергла себя новой процедуре. Этот последний пример обращает наше внимание на неопровержимый факт: во всех приведенных в этой работе случаях императрица формировала общественное мнение, а не шла за ним. Роль законодателя и вдохновителя общественного мнения казалась Монтескье воплощением республиканского духа, столь же важным для благополучия государства, как и сами законы.

* * *

Непосредственным результатом усилий императрицы должно было стать «регулярное» (well-policed) государство. Народное признание ее добрых намерений и деятельности на благо общества должно было стать знаком ее успеха в этой области. Екатерина почитала Генриха IV не только за его религиозную политику, но и за то, что он пользовался народным признанием, несмотря на известное вероломство в первые годы царствования (ситуация, имевшая некоторое сходство с той, в которой находилась Екатерина). Благодаря приверженности долгу и самопожертвованию Генрих сумел стать объединителем и — что ожидалось от хорошего монарха в его патерналистской роли — отцом своего народа. Народное почитание было признанием его достижений. В том поклонении, которое окружало Екатерину, императрица видела подтверждение своим добрым намерениям со стороны общества. И разве описание новогодних торжеств 1784 года, оставленное нам сардинским послом, не свидетельствует об этом одобрении: по словам Парелло, в Новый год двери дворца были распахнуты, императрица свободно ходила среди собравшейся толпы простолюдинов, и «было поэтому очевидно, что она была уверена в любви своих подданных, которые действительно имеют все основания считать ее Матерью Отечества»{159}. Это празднование не только подчеркивает связь с Генрихом IV, но и иллюстрирует тот аспект монархического правления, подражать которому современным демократическим правителям покажется затруднительным.

Любовь к правителю — способ, которым выражала свое одобрение толпа. От образованных сегментов общества можно ожидать более формального выражения признания — в виде публичного восхваления. В более широкой перспективе восхваление послужит предвестником славы и в конце концов исторической репутации — характерный для XVIII столетия подход к бессмертию{160}. (Это отчасти объясняет слабость Екатерины к лести и ее внимание к мнению о ней современников, особенно тех, кто претендовал на звание историка.) И, как У. Ричардсон понял, здесь отнюдь не обязательно имело место противоречие целей. «Многие ее поступки, — отметил он, — столь многие, что даже составляют отличительную черту ее характера, проистекают либо из желания творить добро, либо из любви к славе. Если из последнего, то также следует признать, что похвала, которую она так стремится получить, во многих случаях есть похвала человечности»{161}. Отношения между добрыми намерениями и стремлением к славе было намного более тесными, чем подозревал Ричардсон: слава неизбежно проистекала из желания творить добро, когда последнее были сопряжено со способностью законодательно производить изменения посредством законодательства. Посмотрев на эту взаимосвязь с другой стороны, мы увидим, что Екатерина, стремясь получить одобрение тех, кто принадлежал к признанному ею интеллектуальному кругу — в данном случае Вольтера, Дидро, барона Гримма и других избранных философов, — была склонна выстраивать свои действия в соответствии с их системой ценностей, а также судить о самой себе по тем же критериям, по которым судила о них{162}.

Разочарованные в Людовике XV и Фридрихе II, Вольтер и его коллеги с готовностью рассыпали похвалы российской императрице. Возможно, даже невольно преувеличивая варварство российского прошлого и цивилизованность настоящего и тем самым убеждая себя в том, что эта вавилонская принцесса является главной надеждой просвещения в будущем, они не были жертвами самообмана. Для Вольтера, например, была важна не форма, которую принимало правление (он даже поддерживал французскую монархию в ее конфликте с парламентами — parlements), а его суть. Сдерживает ли правитель деспотизм и утверждает господство права? Разумны и гуманны ли его законы? Стремится ли он поставить церковь под жесткий контроль государства? Принуждает ли к терпимости? Способствует ли распространению просвещения, создавая школы и академии и оберегая науки и искусства? И, наконец, допускает ли он свободу слова?{163} В каждом случае Екатерина не только на словах, но и на деле следовала просвещенным принципам — отсюда и неподдельное восхищение, которое Вольтер и его собратья (confrures) выказывали императрице.

Историки, советские и несоветские, принимающие на веру разрыв между стремлениями Вольтера и достижениями Екатерины, вынуждены сделать логическое заключение, что похвалы первого второй объясняются только наивностью, глупостью или подобострастной лестью. Ни одно из этих объяснений не сочетается с впечатлениями, оставленными первым французским философом «старого порядка» (ancien régime). Вольтер и его современники выдвигали относительно ограниченные политические требования, и если русским какие-то их взгляды и казались радикальными, то это были взгляды на религию. Их политические требования российская императрица сумела удовлетворить и на словах, и наделе. Политические требования, которые императрица не хотела, да и не могла исполнить, выдвинуло уже следующее поколение мыслителей, вышедшее на передний план, когда у Екатерины уже не было времени систематически изучать какую бы то ни было политическую теорию.

* * *

В екатерининской модели социального структурирования можно обнаружить следы французской сословной модели, перекроенной в соответствии с более современными требованиями, в то время как в ее законодательстве о полиции преобладают немецкие образцы. Эти организационные модели в то время еще сохранялись во всей Европе. Во многих случаях они даже пережили Французскую революцию и продолжали существовать и в XIX веке. Большая часть думающей континентальной Европы времен Екатерины легко бы согласилась с высказанным Жаном Боденом в XVI веке предупреждением: «…упразднить все институты и общины означает разорить государство и превратить его в варварскую тиранию»{164}.[40] К тому же мало кто еще тогда всерьез сомневался в совместимости самодержавной власти и республиканизма: общепринятым было противопоставление деспотической власти и республиканизма. И никто не верил в это более горячо, чем Екатерина II.

Когда ее обвинил в деспотизме французский аббат и астроном Шапп д'Отрош, она ответила яростной проповедью под названием «Антидот», в которой опровергла обвинение и попыталась показать взаимодополняющий характер абсолютизма и республиканизма фразами, напоминающими «Наказ». Более того, когда один очень старательный генерал-губернатор[41] просил в 1785 году императрицу о запрете дерзкой пьесы Николая Петровича Николева[42] из-за того, что в ней содержались полемические выпады против тирании, императрица, прочитав пьесу, упрекнула генерал-губернатора, так как пьеса была направлена против «самовластия тиранов», а не против императрицы{165}. (Это касается и разногласий между учеными вокруг тезиса о том, что после Пугачевского восстания и Войны за независимость Северной Америки Екатерина сбросила маску либерализма.) Старшее поколение философов, с Вольтером во главе, было готово принять такое различие (и пользу того, что потомки признают просвещенным деспотизмом); но новое поколение готово к этому не было. Хотя Екатерина жадно читала Монтескье, Вольтера, Дидро, Мармонтеля и Гримма и даже вела обширную переписку с ними, она не поддерживала никаких связей с аббатом Рейналем, Иеремией Бентамом, маркизом де Кондорсе, Мабли и другими, кто перенес акцент с личной безопасности на политическую свободу и понял, что императрица не готовила своих подданных к активной роли в политическом процессе.

Для приговора, вынесенного историей правлению Екатерины, символичной во многих отношениях стала образцовая тюрьма, сооруженная ею в Петербурге как раз перед Французской революцией; желая показать, что Россия по праву занимает место среди других европейских держав, она дала ей гордое имя «Бастилия». Но как только императрица внесла последние штрихи в свое регулярное сословное государство (Standestaat) во главе с абсолютным правителем (1785[43]), она столкнулась с новой группой интеллектуалов, которые утверждали, что государство — это уже не совокупность сословий, а общая сумма автономных «граждан». Следовательно, личная свобода проистекает из участия в государстве, а не из принадлежности к корпорации. Более того, они утверждали, что монархия, если ее не ограничить или не отменить, неизбежно выйдет за ею самой же определенные рамки и превратится в деспотизм. Впервые была предложена четко определенная политическая альтернатива, основанная на иной системе приоритетов[44]. В этом состояло несчастье Екатерины — стать свидетельницей начала эпохи революций, радикально отвергавшей ее абсолютизм с республиканской душой.

Из этого, однако, не следует, что императрица быстро осознала исходящую из Франции опасность. Французская революция, как заметил Альбер Сорель, была событием уникальным в анналах европейской истории. Американскую революцию, которая вполне могла бы послужить предупреждением, в Петербурге трактовали как войну за национальную независимость, а не как прямой вызов существующему политическому порядку. (В русском языке даже не было слова для описания этого события: слово «революция», как и его французский эквивалент, означало всего лишь государственный переворот (coup d'état), подобный тому, что привел Екатерину на трон. Лишь после Французской революции слово приобрело современное значение, а его прежнее значение перешло к слову «переворот».) Естественно, вначале Екатерина не заметила нового содержания во французских событиях и рассматривала их в рамках прецедента. Она приписала их возникновение плохому финансовому управлению, а продолжение — «злой воле» (la mauvaise volonté) вождей революции и пресловутым масонам. Несколько решительно настроенных роялистов, утверждала она, могут легко подавить бунт; «желанию свободы можно также удовлетворить добрыми и мудрыми законами»{166}.[45] (Вполне логично, что она защищала Вольтера от обвинения барона Гримма в том, что он подготовил почву для революции, и утверждала, что он и его современники — «роялисты, все они проповедуют порядок и спокойствие…»{167},[46] Со своей точки зрения, она была права.) По мере радикализации революции Екатерина была вынуждена признать, что «разбойники» полностью захватили власть, но она предрекала, что беспорядок, бесчинство толпы и анархия — неизбежные результаты политической вседозволенности и предельного равенства — в конце концов сменятся деспотизмом под властью «цезаря»-демагога{168}.[47] И опять, со своей точки зрения, Екатерина была права, но она плохо понимала, что этот цезарь-тиран будет действовать в рамках совсем другой политической системы.

* * *

И в заключение. Очевидно, что Екатерина II едва ли являлась ранним образцом современного специалиста по связям с общественностью, осуществляющего обширную программу улучшения своего имиджа дома и за рубежом, вводя в заблуждение общественное мнение. Пропасть между ее словами и делами была не больше, чем у любого другого правителя того времени, а существование такой пропасти означало всего лишь ограниченные возможности, присущие абсолютизму XVIII века. Тщательное изучение ее правления выявляет взаимосвязь между доктриной трактата Монтескье «О духе законов», принципами, заявленными Екатериной в «Наказе», равно и передовыми практиками, отраженными в Полном собрании законов Российской империи, и оценками, дававшимися ее деятельности просвещенными современниками. Подводя итог, можно сказать, что ее политика находилась в гармонии с идеями ее эпохи. В контексте предреволюционной политической мысли Европы ее заявления и практические дела принесли ей право вознаградить саму себя «республиканской душой». Однако до Французской революции республиканизм, как, собственно, и свобода, означал нечто совсем отличное от того республиканизма, который вскоре будет прочно ассоциироваться с якобинством. Совсем не случайно, что после 1789 года императрица более не говорила о себе как о республиканке (несмотря на то что и французским революционерам она отказывала в этом определении). Значение термина изменилось, сдвиги произошли во всей политической системе (по крайней мере, содержательные, если не формальные), однако русская императрица твердо держалась тех принципов, которые приносили успех и славу до революции. И в этом состояла трагедия Екатерины II как императрицы-республиканки.

Екатерина II и меланхолия, или Анатомия политической оппозиции

Среди многочисленных аксиом, наводняющих историографию российского XVIII века, встречается утверждение, что вторая половина века, а в особенности последний период царствования императрицы Екатерины стали временем возникновения политической оппозиции в ее современном смысле[48]. Чаще всего оппозиция связывается с личностью Александра Николаевича Радищева. Считается, что его целью была дискредитация либо свержение абсолютной монархии в ее специфической российской форме и замена ее республикой. Иными словами, Радищеву приписывается привнесение в Россию политических идей нового, модерного типа.

Принято думать, что вызов, брошенный Радищевым, был столь дерзким, что императрица не могла его проигнорировать. Реакция ее не замедлила последовать: Радищева приговорили к смертной казни, милостиво замененной пожизненным изгнанием в Сибирь. Исследователи ссылаются на заслуженное наказание, понесенное первым российским мучеником от политики, как на доказательство того, что императрица осознавала сущность его выпада: ее реакция доказывает, что она видела в действиях Радищева попытку подорвать устои абсолютизма.

Таким образом, утверждение о существовании в екатерининское время политической оппозиции современного типа содержит два взаимосвязанных предположения. Во-первых, что такого рода политическая оппозиция и в самом деле возникла в годы царствования Екатерины II. Во-вторых, что императрица прекрасно понимала политическую значимость этого явления и соответствующим образом на него реагировала.

Совершенно очевидно, что второе утверждение логически подкрепляет правомочность первого. Чтобы установить непосредственную связь между этими двумя предположениями, современному исследователю настоятельно рекомендуется читать радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву» как образец антиправительственной политической пропаганды: ведь та, против кого эта работа была якобы направлена, — сама императрица — прочла это произведение именно так. А если она сама распознала в своем противнике политического оппонента абсолютизма, оппонента модерного типа, то как мы можем отнестись к нему иначе?

Не пытаясь оспаривать утверждения об истинных намерениях Радищева, данная статья попытается разобраться со вторым из двух предположений.

Любые рассуждения о том, как императрица воспринимала предполагаемую оппозицию, должны учитывать, в какие категории Екатерина ее стремилась поместить. Ведь она, как и все мы, испытывала потребность в категоризации, распределении людей по знакомым ячейкам. Существенным элементом этого процесса было умственное усилие, направленное на присвоение ярлыков, — усилие, отраженное в использовавшейся императрицей лексике. Специфические слова, к которым она прибегала, вероятно, несут в себе информацию о том, как она понимала мир, в котором жила и действовала. Изучив многочисленные, но рассеянные по источникам высказывания императрицы и особенно ее лексику, можно получить представление о том, как она воображала себе намерения своего противника[49]. Применив это представление на практике, можно проникнуть в систему политических координат Екатерины. Необходимо также привлечь более косвенные, но тем не менее относящиеся к делу скрытые смыслы для анализа более широкого контекста, в котором реализовывался политический дискурс в XVIII веке. К сожалению, сегодня последняя тема не может быть рассмотрена в рамках данной статьи.

Выделить среди всех возможных фигур Радищева означает выделить специфическую форму политического инакомыслия — форму, основанную на обращении к письменному слову. В русской истории у этой формы протеста было немного прецедентов. Но постольку, поскольку оппозиция государству сама по себе далеко не нова, может быть, полезно вкратце рассмотреть некоторые более традиционные формы протеста, предшествовавшие публикации «Путешествия из Петербурга в Москву».

Почти с самого начала царствование Екатерины вызывало неприятие. Оно принимало традиционные и легко узнаваемые формы: наиболее распространенными из них были религиозное инакомыслие, попытки дворцовых переворотов и казацкие/крестьянские восстания. Давайте кратко проанализируем каждую из этих форм оппозиции.

Религиозное инакомыслие никогда не представляло для Екатерины непосредственной угрозы, однако было источником неприятностей с самого ее восшествия на престол. Примером может служить дело Арсения Мацеевича, архиепископа Ростовского. По мнению Екатерины, он отстаивал старые, восходящие к Никону представления о независимости церкви от государства или даже о главенстве церкви. Секуляризация в 1764 году церковных земель спровоцировала прямое столкновение: Арсений горячо осуждал этот шаг в своих выступлениях с кафедры и в циркулярах. За подобные действия он был лишен епископского сана и сослан в монастырь. Когда он и после этого продолжил выражать несогласие с политикой императрицы, Арсения расстригли и заточили в ревельский каземат{169}.

Это сухие факты. Но для целей нашего исследования важно также, в какую лексическую форму облекала императрица свою реакцию на нападки со стороны Мацеевича. За оскорбление императрицы он был прозван «вралем» и должен был впредь фигурировать в официальных документах как «Андрей Враль». В неофициальной же переписке он именовался «фанатиком»: слово это довольно часто употребляется Екатериной как оскорбительное. Контекст в данном случае религиозный, однако уничижительный оттенок выдает влияние Просвещения. На ум здесь немедленно приходит имя Вольтера, и действительно, термин этот употребляется Екатериной в том числе и в переписке с философом{170}.[50] В данном случае Мацеевич заслужил такое прозвание тем, что взялся по-своему толковать планы императрицы в отношении церковной собственности — вместо того, чтобы просто принять официальную риторику{171}. Соответственно, он подходил под определение фанатизма, предлагавшееся «Энциклопедией, или Толковым словарем наук, искусств и ремесел» Дидро и Д'Аламбера: «фанатиками» считались «те склонные к излишествам умы, что трактуют религиозные максимы буквально и буквально же им следуют»{172}. Иметь дело с подобными людьми Екатерина вообще не хотела, особенно в тех случаях, когда они выступали против проводимой ею политики.

В прошлом именно фанатизм был причиной появления раскола в целом и самосожжений староверов в частности{173}. Именно из-за распространенного в Москве фанатизма императрица старалась избегать этого города[51]. По ее мнению, воспринимать религиозные нормы следовало пассивно, соблюдать их с умеренностью, и уж ни в коем случае не следовало толковать их на свой лад или следовать им с чрезмерным рвением.

Большую опасность, чем религиозный фанатизм, представляли для государства попытки дворцовых переворотов. Как прекрасно было известно императрице, в прошлом несколько таких заговоров увенчались успехом, в том числе и последний — ее собственный. Именно поэтому она так резко отреагировала на предпринятую Василием Яковлевичем Мировичем в июле 1764 года попытку поправить финансовое положение своей семьи путем восстановления на троне императора Иоанна Антоновича, свергнутого с престола еще ребенком. Переворот не удался, и Мирович был казнен.

К какой категории отнесла императрица эту форму бунта? Для нее ситуация была предельно ясна: Мирович был «злодей», им двигали лишь своекорыстные интересы, ради удовлетворения которых он готов был пойти на все — даже на убийство{174}. Вина его усугублялась еще и тем, что он увлек за собой последователей, сыграв на их легковерии. В высочайшем манифесте от 17 августа 1764 года, объявлявшем об аресте Мировича, четыре раза употребляется термин «злодей» и трижды — «злодейство». Там же указывается, что прадед Мировича был изменником, перешедшим на сторону Карла XII и Мазепы в разгар [Северной] войны{175}.[52] Иными словами, с Мировичем все было ясно[53].

Значительно более опасными были восстания, периодически вспыхивавшие на окраинах государства с начала XVII века. Опять-таки, Екатерина не испытывала трудностей в подборе ярлыков для зачинщиков, особенно Пугачева, восстание под руководством которого было подавлено в 1774 году. Подобно Мировичу, Пугачев был «злодеем», воспользовавшимся легковерием своих последователей{176}.[54] В отличие от Мировича, однако, он подпадал под еще две дополнительные рубрики, будучи также «разбойником»{177} и «самозванцем»{178}. Соответственно, никаких политических устремлений императрица нигде и никогда Пугачеву, в отличие от Мировича, не приписывала. Отнеся его к расплывчатой категории «злодеев», она избавила себя от необходимости задуматься о том, не являлся ли разбой, как предполагал наряду с другими Эрик Хобсбаум[55], формой социального протеста.

Таким образом, использование таких терминов, как «фанатик» и «злодей», позволяло создать удобные категории, вмешавшие в себя все обычные формы оппозиции, свойственные России XVIII века. Термины эти были настолько комфортными, на первый взгляд точными и при этом уничижительными, что императрица могла с их помощью объяснить склонность некоторых своих подданных к сопротивлению, не задумываясь о природе этого сопротивления или обоснованности выдвигаемых протестующими требований.

Перенесемся теперь на пару десятилетий вперед, чтобы рассмотреть еще один примечательный эпизод. В 1792 году Николай Новиков был арестован и приговорен к 15-летнему заключению. В чем же состояло его преступление? По мнению советских историков, оно заключалось в распространении идей Просвещения посредством издававшихся Новиковым книг и сатирических журналов. Здесь, однако, сразу же возникают определенные сомнения: к моменту ареста Новикова пик его издательской деятельности уже много лет как остался позади. Когда же, наконец, императрица обратила на Новикова внимание, поведение Екатерины больше всего походило на ее реакцию на традиционное религиозное инакомыслие. Еще в январе 1786 года она направила два касавшихся Новикова рескрипта: один — губернатору, другой — московскому главнокомандующему. В первом она описывает масонские организации, в которых состоял Новиков (как, кстати, и Мирович), как «скопище известнаго новаго раскола» и приказывает Петру Васильевичу Лопухину (который и сам симпатизировал масонам)[56] предупредить Новикова о недопустимости печатания книг, «наполненных новым расколом для обмана и уловления невежд». Во втором рескрипте она приказывает Якову Александровичу Брюсу[57] предупредить Новикова о том же — что книги его «наполнены» «известным расколом»{179}.[58]

К 1788 году императрица подобрала для Новикова еще один термин из своего привычного лексикона. «Это фанатик» («C'est un fanatique»), — сказала она своему личному секретарю{180}. К 1790 году круг волновавших ее проблем расширился и одновременно стал более запутанным: теперь русские масоны были связаны в ее представлении с шарлатаном Калиостро, баварскими иллюминатами и французским мистиком Луи-Клодом де Сен-Мартеном[59]. Придя в ужас от сложившейся в ее воображении картины, императрица приказала арестовать Новикова и провести следствие. Пункт номер 3 в списке вопросов, приготовленных Екатериной для следователей, касается «заведения» Новиковым «новой секты или раскола». Пункт 5-й посвящен «обрядам» этой «секты», в частности «присяге» и целованию креста, «секретности», использованию Писания и т.д.{181}.[60] В секретном предписании генерал-губернатору она поносит заключенного за его «крайнюю слепоту, невежество и развращение… последователей». Его цели? Разумеется, «распространение раскола». Масонов она опять именует «сектой» и участниками «гнусного раскола»{182}.

Как мы видим, императрица описывает Новикова и его последователей с помощью тех же терминов, какие раньше применялись ею к Арсению Мацеевичу. Подобно последнему, Новиков слишком увлекся собственным толкованием Писания. И, подобно Мировичу и Пугачеву, он сумел каким-то образом привлечь сторонников — невежественных и легковерных людей, которых в каждом обществе всегда предостаточно.

Из вышесказанного можно сделать несколько выводов, но один из них заслуживает особого внимания. Сложившаяся в голове императрицы картина позволяла так же легко объяснить форму инакомыслия у Новикова, как раньше — случаи Мацеевича, Мировича или Пугачева, и в 1792 году концепция эта была еще вполне работоспособной. С точки зрения Екатерины, Новиков представлял собой не какой-то новый тип угрозы для государства, а лишь вариацию на прежние темы.

С Радищевым дело обстояло иначе, хотя, как мы увидим, императрица поначалу и его старалась уложить в традиционную схему. По прочтении радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву» Екатерина попыталась было сравнить сочинителя с Мировичем и Пугачевым: он был «бунтовщик хуже Пугачева», заявила она{183}. Но дальше параллели не работали. Тогда она предположила, вполне ожидаемо, что Радищев был религиозным фанатиком, в данном случае последователем Сен-Мартена; это позволяло отнести его к той же категории, в какую попадет и Новиков двумя годами позже. В своих первых письменных заметках на «Путешествие» Екатерина предположила, что автор «едва ли не мартинист; или чево подобное, знание имеет довольно, и многих книг читал»{184}. За этим последовало замечание, что он «исповедует учение мартинистов и прочих теозофов»{185}. В связи с таким подозрением один из первых вопросов, который следовало задать Радищеву во время допроса, касался его членства в кружке мартинистов{186}. Своему личному секретарю она с уверенностью заявила, что Радищев мартинистом был{187}.

Раз Радищев был мартинистом, значит, по определению он был схизматиком. И это обвинение также было ему предъявлено. Цепляясь за знакомую терминологию, Екатерина называла сочинителя «нашим вралем» и замечала, что «много таковых вралей мы видели и имели между раскольниками…»{188}. Она велела своему секретарю проинформировать Радищева, что не усматривает в его сочинении ничего, «кроме раскола и разврату»{189}.

Настаивая на том, что Радищев подпадал под уже существующие категории фанатиков, мартинистов и раскольников, императрица изо всех сил старалась осмыслить его самого и избранную им форму протеста в рамках уже знакомых понятий. Но в конце концов ей пришлось признать, что любые из этих определений были в лучшем случае сомнительными. Ведь религиозный фанатик вряд ли взывал бы к разуму и естественному закону, как это делал автор «Путешествия». Поэтому Екатерина решила подойти к проблеме с другой стороны. Во многих местах книги она усмотрела упомянутый ранее «разврат». На этом основании можно было подвести автора и текст под более убедительные категории. Ведь разврат может указывать на злобное и неблагодарное сердце — суждение, дополнительно подкреплявшееся полным отсутствием в книге самоиронии. Логично было предположить, что автор обладал «унылым» сложением и мир у него предстает «чернажелтого вида»{190}. Императрица продолжала: книга наделенного «дурным и неблагодарным сердцем» автора, «к злости» склонного, являла «злостное толкование» вещей»{191}.

Что же было причиной злости и неблагодарности сердца, породившего такую злонамеренность? С небольшим усилием императрица придумала такой ответ на этот вопрос, который не нарушил бы сложившейся в ее голове системы координат. Она решила, что каким-то образом обидела сочинителя, возможно, отказав ему в доступе ко двору{192}.[61] В конечном итоге она пришла к выводу, что обошла его в продвижении по службе. Разумеется, многие люди добиваются меньшего, чем желали бы; но Радищев, можно было предполагать, был более амбициозен, чем другие: он стремился к высшим постам, но не добился их{193}.[62] Выражаясь нынешним, пусть и слишком современным для императрицы языком, сочинение Радищева дало выход его накопившейся фрустрации. Говоря же словами Екатерины II, Радищев «излил желчь». Она рискнула предположить, что «желчь нетерпение разлилось по всюда на все установленное и произвело особое умствование». Как следствие, он полагался на идеи, взятые у «Руссо, аббе Рейнала и тому гипохондрику подобные»{194}. Радищев, заключила она в конце концов, и сам был ипохондриком, обязанным своим состоянием подавленным амбициям. Как Гамлет объяснял свою меланхолию Розенкранцу, так и Радищев мог бы сказать своей государыне: «…у меня нет никакой будущности» (акт III, сцена 2, пер. М. Лозинского). Именно по этой причине Радищев любил «разпространить ипохондрические и унылые мысли»{195}.

Этот диагноз дал императрице возможность ввести новую рубрику, к которой можно было отнести своих противников. Какого рода категорией была ипохондрия? Русским в то время было свойственно употреблять этот термин равнозначно «меланхолии», хотя некоторые считали ипохондрию более развитой стадией меланхолии. К середине XVIII века в ход вошел еще и третий термин: «желчь» (или иногда «хандра») — производное от греческого слова, означающего жидкость, производимую желчным пузырем.

У нас нет времени вдаваться в историю развития этого диагноза, легко прослеживаемую от Аристотеля до Роберта Бёртона[63]. Достаточно сказать, что в разлитии желчи винили множество причин: одни считали эти причины физическими, другие — психосоматическими. Помимо прочего, Бёртон называл в качестве причины подавленные амбиции. И это объяснение не было чуждо русским, принимавшим на веру психосоматическое происхождение меланхолии. Так, графиня Румянцева сообщала, что Семен Романович Воронцов слаб вследствие ипохондрии, потому что его обошли продвижением по службе{196}.[64] По мнению императрицы, зависть тоже могла вызвать приступ меланхолии[65]. Причины меланхолии лучше Екатерины распознать не мог никто, ведь в середине 80-х она и сама стала ее жертвой, полностью выпав из привычного уклада жизни. В данном случае причиной послужила череда скоропостижных смертей: сначала бывшего первого министра Никиты Ивановича Панина, затем бывшего фаворита Григория Григорьевича Орлова, а затем и тогдашнего фаворита Александра Дмитриевича Ланского[66]. Получив столь убедительное напоминание о собственной бренности, императрица впала в глубокую депрессию[67]. Знаменитое путешествие в Крым, изначально запланированное на весну 1785 года, призвано было унять «боль ипохондрии», а книга Иоганна Георга Циммермана «Об уединении» окончательно излечила ее{197}.

И если относительно причин этого расстройства мнения расходились, симптомы его сомнению не подвергались. Запор считался не только причиной, но и результатом меланхолии[68]. Но существовали и более очевидные признаки: больной был бледен лицом, кожа его становилась холодной и сухой. Он казался скучающим и даже мрачным. Имевшие склонность к учению меланхолики особенно ценили одиночество и книги. Обнаруживая симптомы того, что позже назовут депрессией, ипохондрик отличался повышенной чувствительностью, даже гипер/сверхкритичностью, и склонялся к мизантропии{198}. Симптомы удачно обобщил Джеймс Босуэлл[69]:

Если бы ипохондрик увидел в положении других хоть что-то великое или хорошее или привлекательное, он мог бы из сочувствия присоединиться к общему удовольствию. Но его разъеденное коррозией воображение разрушает в его глазах все, на что он ни посмотрит. Все, что есть великого в общественной жизни, все, что есть привлекательного и подкупающего в науке и искусствах, рождает в нем… равнодушие и даже презрение{199}.

Императрица была очень неплохо знакома с этими симптомами: в середине 70-х ипохондрией страдал ее фаворит Петр Васильевич Завадовский, под воздействием своей болезни придававший, по словам Екатерины, «противныя толкования» всему, что его окружало{200}. Меланхолики часто находили отдушину в сочинительстве, которого императрица одобрить никак не могла. Вот как она это описывает:

Человек с начала зачинает чувствовать скуку и грусть, иногда от праздности, а иногда и от читания книг: зачнет жаловаться на все, что его окружает, а на конец и на всю вселенную. Вольный вздумает строить замки на воздух: все люди не так делают; и само правительство, как бы радетельно ни старалось, ни чем не угождает. Они одни по их мыслям в состоянии подавать совет, и все учреждать к лучшему{201}.[70]

Это описание недуга, как может заметить внимательный читатель, сильно напоминает ранее изображение фанатизма. Его связь с Радищевым тут несомненна.

Екатерина называла своих критиков меланхоликами и в других сочинениях[71]. Знала бы она, на что употреблял свое время страдавший меланхолией князь М.М. Щербатов, она бы еще более утвердилась в своих подозрениях{202}.[72] Его сочинения, так же как книга Радищева, были исполнены черной желчи; однако, в отличие от Радищева, меланхолия не привела его к самоубийству.

Именно тогда, когда императрица пыталась осмыслить то, что сделал Радищев, она столкнулась с необходимостью найти объяснение Французской революции. Не вдаваясь в подробности, замечу только, что она не более в этом преуспела, чем в случае с Радищевым. Как можно предположить, она пыталась распределить французских революционеров по категориям, которые прежде служили ей верой и правдой. Так, например, с Пугачевым она сравнивала не только Радищева, но и членов Национального собрания{203}.[73] Это означало, что революционеры были «разбойниками»{204}, «бандитами»[74] и «самозванцами»{205}. Всеобъемлющим названием для них было слово «злодеи»{206}. Более того, они распространяли «лихорадку», «болезнь». Они страдали французским «безумием». Уже не меланхолики, они, однако же, еще не были и политическими оппонентами. Императрица по-прежнему пребывала в плену своих ментальных категорий[75].

Озарение наступило только в последние годы ее жизни и было связано с переосмыслением ею «республиканизма» — сравнительно безобидного ранее термина, который она никогда с Радищевым не связывала. Пока этого не произошло, она тщетно пыталась втиснуть французских революционеров, как ранее и Радищева, в категории, соответствующие ее системе политических координат. Если считать императрицу надежным показателем, это означает, что в отношении политического сознания того времени Французская революция была значительно более драматическим водоразделом, чем мы привыкли полагать.

В заключение можно предложить два дополнительных наблюдения. Во-первых, документальные свидетельства показывают, что отождествление политического инакомыслия с проявлением психического заболевания ни в коем случае не было изобретением советских психологов: Екатерина II опередила их на добрых полтора столетия; руководившие ею допущения были, возможно, сформированы сходным типом мышления. Во-вторых, кто может с уверенностью заявить, что диагноз, поставленный ею Радищеву, не соответствовал действительности?!

Злодеи, фанатики, адвокаты: взгляды Екатерины II на Французскую революцию{207}

Французская революция, сообщает нам Альбер Сорель[76], была совершенно новым историческим феноменом — настолько новым, что именно благодаря ей в обиход все

го остального человечества вошли модерные политические понятия и даже соответствующая терминология. Надолго изменилась и сама структура политики{208}. Поскольку Французская революция так радикально порвала с политическим прошлым, вполне естественно, что она вызвала враждебность со стороны тех, кто видел в ней угрозу для себя. Обычно предполагается, что наибольшую опасность события во Франции представляли для правивших в то время европейских монархов, незамедлительно и крайне негативно отреагировавших на провозглашение революционных принципов.

Исследователи сходятся во мнении, что ни один из этих правителей не испугался революции так, как российская императрица Екатерина II. Многие считают Французскую революцию последним из целого ряда событий, превративших Екатерину в оплот реакции. Первым в этой цепочке, говорят историки, было восстание Пугачева, научившее ее (если только она действительно усвоила урок), что народные массы следует запугивать и подавлять. Затем была Война за независимость Северной Америки, убедившая ее, что республиканские идеи могут оказаться опасными. Согласно большинству западных ученых, взятие Бастилии, объединившее в себе социальный вызов с политическим, завершило трансформацию Екатерины из либерального правителя в реакционного{209}. По мнению советских марксистских исследователей, до недавнего времени монополизировавших российскую историографию, эта метаморфоза всего-навсего «сорвала маску» с классовых воззрений феодальной правительницы, всегда остававшейся верной своей консервативной сущности, невзирая на все заигрывания с философами. Лицом к лицу столкнувшись с «французской буржуазной революцией XVIII века», как ее называли марксисты, Екатерина оставила все претензии на либерализм и перешла к неприкрытым репрессиям[77]. Постсоветские российские историки, по-прежнему следуя парадигме «феодализм-капитализм», куда помещали результаты своих исследований их предшественники, похоже, начинают сомневаться в механистичности, с которой она применялась[78].

Насколько правильной является эта общепринятая интерпретация екатерининского отклика на Французскую революцию? В самом ли деле она так быстро и решительно отреагировала на нее, как мы привыкли считать? Действительно ли она немедленно распознала в парижских событиях прямой вызов своему самодержавному правлению? Судя по источникам, это не так. На деле, как будет доказано в данной статье, Екатерина никак не могла осознавать, что события, свидетелем которых она явилась, были «революционными» и, следовательно, представляли собой новую угрозу самодержавию: только потомки с высоты прожитых лет были в состоянии вынести такой приговор. Скорее императрица пыталась истолковать происходившие перед ее глазами знаменательные события с помощью понятных ей на тот момент терминов. Ее усилия, как мы увидим, успехом не увенчались.

Обнаруживая склонность к историческим изысканиям, императрица попыталась проследить связь новых явлений с прежними. Для этого ей требовалось найти прецеденты: соотнести происходящее во Франции с эпизодами из прошлого, которые она уже когда-то успешно встроила в свою систему ценностей, и применить к новому подходящую старую терминологию. Такой подход к пониманию природы вещей вполне естественен, ведь Екатерина была твердым приверженцем циклического взгляда на историю. Как утверждает Святое Писание, «нет ничего нового под солнцем», все происходящее ныне, несмотря на определенные внешние различия, имеет свои аналоги в событиях прошлого[79]. Поэтому прошлое служит надежным проводником в настоящем и даже в будущем[80]. С течением Французской революции и по мере нарастания ее опасности в поисках объяснения происходящему Екатерина хваталась то за один, то за другой прецедент. Но это ей не помогло. Только когда она признала поражение, окончательно перестала искать аналогии и отказалась от готовой терминологии, связанной с известными случаями из прошлого, — только тогда императрица начала, наконец, в какой-то степени осознавать уникальность Французской революции. Это осознание приходило к ней постепенно: одно откровение за другим если и не вело ее к истине, то, по крайней мере, уводило все дальше и дальше от заблуждений. И все же полное прозрение наступило слишком поздно, чтобы дать ей возможность проанализировать происходившее независимо, не полагаясь на привычные категории.

Рамки данной статьи позволяют лишь кратко обрисовать попытки Екатерины отыскать аналогии и соответствующую терминологию для описания начального периода Французской революции и ключевых деятелей революции, а затем интегрировать их в свою систему политических взглядов. Сделать это я собираюсь не с помощью официальных документов, многие из которых создавались в связи с определенными задачами внешней или внутренней политики. Моими источниками послужат спонтанные замечания императрицы — такие высказывания, которые предположительно лучше всего отражают ее истинные, непоказные чувства{210}. Исследуя термины, которыми пользовалась государыня в разговорах о событиях во Франции, автор этой статьи попытается хотя бы в некоторой мере восстановить ее образ мышления. Выводы (по необходимости всего лишь предварительные), которые удастся сделать на основании этого анализа, должны позволить нам лучше понять не только реакцию Екатерины II на первые годы Французской революции, но и способ, помогавший государыне интегрировать новые, особенно несущие в себе отрицательный потенциал, понятия в уже существующую систему представлений.

* * *

Парадоксальность политических воззрений Екатерины II, которую она и сама очень любила подчеркивать, заключалась в том, что она преклонялась перед английским народом и в то же время терпеть не могла Георга III и его политику. С другой стороны, она ненавидела французскую нацию, но восхищалась Людовиком XVI, в котором видела способного преемника Людовика XIV{211}. Верная своим взглядам, она радостно приветствовала действия французского короля, когда в поисках решения проблемы острого бюджетного дефицита тот созвал сначала собрание нотаблей, а затем Генеральные штаты (при этом вдвое увеличив в них число представителей третьего сословия). В начале своего царствования она и сама примерно так же обходилась с аристократами, сказала Екатерина своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому, вероятно, имея в виду созыв Уложенной комиссии в 1767 году{212}. Преодолев насущные финансовые проблемы — задача, решить которую, по мнению императрицы, было вполне по силам министру финансов Жаку Неккеру, — Франция могла бы вновь занять утраченное было ею положение одной из ведущих европейских держав. По крайней мере, именно это государыня пророчила графу Луи Филиппу де Сегюру, французскому посланнику в Санкт-Петербурге{213}. Если у Екатерины и были какие-то сомнения в исходе этого предприятия, она связывала их с возможным упорством «парламентов против власти королевской», а также потенциальным вмешательством британцев, которым на руку было сеять разброд и шатание в рядах своего извечного противника{214}. В целом, однако же, слишком занятая накануне революции собственными военными и дипломатическими проблемами, императрица, кажется, не слишком переживала по поводу внутренних французских дел или не считала их достойными внимания{215}.

Затем пришли известия об отставке Неккера и о взятии Бастилии, заставившие императрицу пересмотреть свое мнение о Людовике XVI{216}. Иван Матвеевич Симолин, ее посланник при версальском дворе, сравнил тревожные события с Варфоломеевской ночью, с той разницей, что теперь на поверхность вышел не религиозный фанатизм, а «политический энтузиазм», который лучше было бы и дальше ограничивать традиционными запретами{217}. Почему страстям было позволено затмить рассудок? Ответ на это был прост: с поддержанием порядка и дисциплины не справилось правительство. Кто же нес за это ответственность? Король. Еще недавно столь теплое отношение к нему исчезло без следа: императрица теперь не задумываясь винила короля во всем. В конце концов, он «всякой вечер пьян и им управляет кто хочет, сперва Breteuil [Бретей], партии королевиной, потом prince Condé et comte d’Artois [принц Конде и граф д’Артуа]…»{218} Чем метаться из стороны в сторону, ему следовало бы взять в союзники мудрейшую из партий, а именно маркиза де Лафайета (племянника графа де Сегюра), и сделать того своим защитником{219}.[81]

Генрих IV, который был для императрицы идеалом политической добродетели, несомненно, пошел бы по предлагаемому ею пути. Кто лучше него умел рассеять фанатизм и примирить противников? И все же, если бы кто-то отказывался помириться, «добрый Анри» (le bon Henri) встал бы во главе своей знати и подавил бы всякое оставшееся сопротивление{220}. Какой бы путь он ни избрал, он бы сделал все, чтобы подчинить анархию порядку: в этом Екатерина была твердо уверена. К сожалению, как выяснилось, Людовику XVI было далеко до Генриха IV: как теперь отмечала императрица, «он не осознает ни места своего, ни положения»{221}. Что начиналось всего-навсего как финансовый кризис, вылилось в полномасштабный политический переворот, и все по попустительству Людовика XVI, объявляла Екатерина. Всегда внимательная по отношению к историческим прецедентам, императрица предсказывала (и не уставала повторять свое пророчество), что после того, как бесталанного короля перевезут из Версаля обратно в Тюильри, его постигнет участь английского короля Карла I{222}. Реализация этого пророчества, конечно, не сулй^а ничего хорошего ни для Людовика, ни даже для Франции; однако казалось, что для России она представляет не большую непосредственную опасность, чем некогда казнь Карла I.

С самого начала реакция Екатерины на события во Франции была обусловлена не страхом за свою собственную безопасность, но оценкой потенциального влияния этих событий на дипломатическое положение России. Перед лицом непрестанной вражды со стороны Великобритании и Пруссии — двух держав, которые, по убеждению Екатерины, подстрекали против России соответственно турок в 1787 году и шведов в 1788 году, — она теперь считала Францию неотъемлемой частью своих дипломатических планов. Если, объединившись, эти державы и в самом деле объявили бы России войну, что Екатерина временами считала вполне возможным, ей пришлось бы положиться на военную помощь не столько Габсбургов, сколько Бурбонов, потому что ее союзник Иосиф II увяз в восстании в австрийских Нидерландах{223}. Однако, оказавшись втянутым в кризис, французское правительство не выказывало достаточной жизнеспособности{224}. Неумение противостоять англо-прусской революции в Соединенных провинциях в 1786 году[82] было первым симптомом французского бессилия. Посол императрицы в Версале заверил ее, что с созывом Генеральных штатов и проведением давно назревших реформ Франция может еще оказаться потенциально ценным союзником. Однако не прошло и недели с падения Бастилии, как ему пришлось признать, что России больше не приходится рассчитывать на помощь Франции{225}.[83] Королевская власть стояла на грани исчезновения, а вместе с ней — и дипломатические планы суверена посла Симолина.

Императрица опасалась, что падение монархической власти, сопровождаемое усилением республиканских институтов, предвещает полное исчезновение Франции как великой державы — единственной, способной противостоять британской военно-морской мощи{226}. Поскольку британский премьер-министр Уильям Питг не скрывал своего удовольствия в связи с беспорядками во Франции и желал бы их дальнейшего продолжения, Екатерина пришла к логичному выводу, что эти волнения и начались-то благодаря английским деньгам и прусским интригам и ими же и подпитывались, ровно так же, как в Соединенных провинциях. (Сама Франция незадолго до того точно так же провоцировала беспорядки в британских североамериканских колониях.) Непосредственной целью двух союзников, решила императрица, было распространение республиканских институтов в надежде таким образом парализовать французскую нацию{227}. Конечной же их целью, как подозревала Екатерина, было расчленение несчастного французского государства — достижению этой цели она всеми силами препятствовала. Государыня мрачно заключила, что Россия была единственной крупной державой, желавшей сохранения территориальной целостности Франции{228}. Из этого следовало, что в интересах России было сделать все возможное для восстановления авторитета Франции на международной арене, после чего закрепить союз с благодарным королем[84]. Чтобы это стало возможным, нужно было восстановить политический порядок.

Императрице было очевидно, что помимо иностранных интриг свой вклад в несчастья, поразившие Францию, внесли также чрезмерная свобода и тщетная погоня за равенством. Как верную последовательницу Монтескье ее неприятно поразил отказ знати от своих привилегий и последовавшее за этим de facto уничтожение сословных корпораций{229}.[85] Уравнительный инстинкт, считала она, погубит нацию. Равенство, как было известно каждому, — враг соревновательности. Без желания отличиться не может быть чести, доблести и стремления выделиться, а без них не бывать величию нации{230}. Именно поэтому она была сильно раздосадована известием о том, что 14 сентября 1791 года слабовольный Людовик XVI согласился с новой французской конституцией и тем самым выбил почву из-под ног тех, кто пытался вернуть ему хотя бы часть традиционных королевских полномочий{231}. Затем 22 сентября 1792 года планам Екатерины был нанесен еще больший удар: Франция была объявлена республикой.

Разумеется, республика per se не представлялась императрице чем-то ужасным: в конце концов, Древний Рим — цивилизация, которой она больше всего восхищалась, — на пике своего развития был истинной республикой{232}. Под ту же категорию подпадали некоторые из современных Екатерине государств XVIII века: Соединенные провинции, Швейцария, Венеция, Генуя, Лукка, Рагуза и многие немецкие вольные города. Монтескье указывал{233}, что все республики «по сёоей природе» должны обладать небольшой территорией, даже если они объединены в федерации, такие как Соединенные провинции и Швейцария. Более того, все эти государства занимались прежде всего торговлей. Их выживание и процветание, как показывали уроки древней истории, лишали их возможности преследовать какой бы то ни было иной путь, кроме политики мира и умеренности, заставляя по возможности в любой ситуации оставаться нейтральными{234}. Поэтому они были обречены играть исключительно второстепенные роли на международной арене. Сорель говорил, что в то время как республикам угрожают соседи, сами они не страшны никому. Руководимые соображениями скорее выгоды, чем славы, республики и надеяться не могли на большее, чем поддержание дипломатического status quo.

Не без определенных усилий Франция могла бы вписаться в другую категорию государств, подпадавших под ту же рубрику. Это были крупные монархии, унаследовавшие или приобретшие некоторые республиканские черты. Например, Великобритания демонстрировала известные республиканские характеристики, однако республикой не была. Другим, географически более близким императрице примером была Швеция. Какова же была екатерининская политика по отношению к северному соседу? Поскольку республиканские черты имели обыкновение ослаблять монархию, Екатерина ревностно следила за сохранением в Швеции республиканизма, расходуя огромные средства на финансирование оппозиции, сопротивлявшейся возрождению в стране абсолютной монархии. Еще одним выразительным примером крупной нации, флиртовавшей с республиканскими институтами, была Польша. Чтобы гарантировать слабость своего западного соседа, императрица была полна решимости также и в Польше сохранить республиканские институты, любой ценой, включая военное вмешательство, предотвратить восстановление там абсолютной монархии[86]. Однако в то время, пока Екатерина II стремилась к ослаблению своих соседей, Людовик XV был занят возведением на востоке барьера против русской экспансии. Поэтому его политический курс был направлен на восстановление абсолютизма в Швеции и в Польше. Преследуя каждый диаметрально противоположные политические цели, оба правителя всего лишь реагировали в рамках модели, сформировавшейся много веков назад. Идея заключалась в том, чтобы навязать республиканские институты своим непосредственным соседям с целью их ослабить (даже Франция к середине XVIII века была готова примириться с соседством нейтральных Соединенных провинций) и одновременно помочь восстановить сильную абсолютную монархию в государствах, окружающих своего военного противника. И ни в коем случае императрица и ее облеченные властью «коллеги» не могли и представить себе связи между республиками и революциями, происходившими на их глазах.

Будучи уверенной, что ни одна форма правления по природе своей не лучше другой, императрица была так же твердо убеждена в том, что крупное государство с серьезными притязаниями на могущество может быть успешным, только если оно структурировано, иерархично и управляется монархом. Как она замечала в «Записке» о положении во Франции, составленной ею для себя в конце 1791 года, Франции подходит только одна форма правления — монархическая. Республика, объясняла она впоследствии, представляла собой форму правления, несовместимую «с существованием большого государства»{235}.[87] Учитывая как взгляды Екатерины по этому поводу вообще, так и ее дипломатические соображения, думается, что императрица предпочла бы, чтобы Людовик XVI стал вторым Генрихом IV, а не вторым Станиславом Понятовским. Для Франции существовал лишь один рецепт молодости: во главе государства вновь должен быть поставлен король, которому следует вернуть хотя бы часть его традиционных полномочий, а наряду с королем должны быть восстановлены три сословия, католическая церковь и парламенты{236}. Иными словами, должны быть возрождены в своей основе фундаментальные законы — отражение старого государственного устройства[88], нарушенного Национальным собранием. Что до необходимых изменений, они вполне могут быть произведены на базе наказов (cahiers)[89], принесенных с собой депутатами на Генеральные штаты{237}.[90] В конце концов, революция пустила первые корни именно потому, что депутаты нарушили положения этих наказов{238}. Императрица полагала, что, как только королевская власть будет восстановлена и будут произведены необходимые изменения в правительстве, сопротивление прекратится — за исключением лишь самых отъявленных бунтовщиков. Ведь она, до мозга костей просвещенный абсолютист, верила, что «желанию свободы можно также удовлетворить добрыми и мудрыми законами»{239}. Конечно, самых фанатичных из бунтовщиков, преимущественно парижан, возможно, придется усмирять силой. Но для этого вполне хватит нескольких тысяч солдат.

Франция затеяла свой злосчастный республиканский эксперимент, объявляла Екатерина, потому, что незадачливый король потерял контроль сначала над финансами, а затем и над политикой. В пробитую таким образом брешь ворвались те, кто «напиваются допьяна ежедневно». Они преуспели в этом из-за хорошо известных «легкомыслия, ветрености и природной нескромности французского народа, усилившихся в это несчастное время»{240}. Они получили от Британии поддержку, а возможно, и гинеи.

Сложившуюся в результате ситуацию императрица, судорожно искавшая аналогии, была в состоянии описать лишь с помощью медицинской терминологии. Как она заметила графу де Сегюру, покидавшему временно, как он полагал, русский двор в конце 1789 года: «Вы найдете Францию больную, в лихорадке»{241}.[91] Почти год спустя она повторила свое суждение о ситуации во Франции принцу Шарлю де Линю: «Я считаю этих людей больными…» Последнему она предложила вариант более точного диагноза: «…разве не видывали ходячего гриппа?»{242} Французская нация находилась под воздействием «этой заразы», «этой болезни духа» и даже «этой эпидемии». Подобные приступы случались с Францией примерно каждые двести лет, проинформировала Екатерина своего адресата в Париже, урожденного немца барона Фридриха Мельхиора Гримма, подразумевая, вероятно, под предыдущим «приступом» время правления Генриха IV и его борьбу за власть{243}.

Болезнь положила начало «бунту». Достаточно примечательно то, что тот же термин «бунт» пятнадцатью годами раньше Екатерина употребила и для обозначения начавшегося казацкого восстания — крестьянской жакерии, возглавлявшейся самозванцем Емельяном Пугачевым. Коннотации, свойственные этому русскому термину в XVIII столетии, были вполне ясны: бунт был результатом действий темных, неразумных недовольных, не имевших, помимо определенной ностальгии по прошлому, никакой связной политической программы. «Бунтовщики» — термин, изначально примененный императрицей по отношению к французским революционерам, — были теми невежественными простаками, обычно наивными крестьянами, которые периодически восставали против своих хозяев во имя самозваных претендентов на престол, обещавших вернуть народ обратно, в никогда не существовавшее светлое прошлое{244}. Неудивительно, что в июне 1790 года Екатерина провела прямую параллель между Пугачевым и французскими повстанцами{245}. Беспринципных персонажей, поначалу взявших на себя командование событиями во Франции, она называла в русской переписке «злодеями» (во французской — scélérats) и «разбойниками» (brigands){246} — позорящими терминами, когда-то использованными ею для обозначения главарей пугачевщины и других казацких/крестьянских восстаний. В той же связи она обращалась к затертому от слишком частого употребления слову «самозванцы» (imposteurs){247}.

Ясно было, однако, что зачинщики французского «бунта» были горожанами, более того, парижанами, а не наивными крестьянами. И что бы они ни творили, они уж точно ни себя не объявляли «истинными» правителями, ни пытались посадить на трон «истинного» (самозваного) правителя. Поэтому императрице необходимо было найти другой аналог, который позволил бы как-то классифицировать их и их поведение. В течение недолгого времени она экспериментировала с понятием фанатизма — понятием, тоже имевшим свою собственную специфическую историю. Ранее Екатерина применяла его для описания деятельности энтузиастов, религиозный пыл которых был столь велик, что они уже не вписывались в определенные государством догматические рамки православной церкви. Тех, кто противился секуляризации церковных земель, староверов, последователей итальянского шарлатана Алессандро Калиостро и масонов-мартинистов Екатерина почти механически причисляла к фанатикам. Теперь она навесила тот же религиозный ярлык на зачинщиков французских беспорядков: все они были «фанатиками» (fanatiques){248}. Это обозначение довольно верно объясняло присущие им особенности поведения: сознательное отсутствие всякого уважения к установленному порядку, ревностное стремление к нереалистичным и недосягаемым целям, приверженность этим целям, доходящую до готовности принести ради них в жертву самого себя (или других), и непреклонную враждебность по отношению к тем, кто имеет свое — отличное — мнение.

Однако учитывая ставшие вскоре явными нападки французов на католическую церковь, понятие «фанатики» оказалось не вполне удовлетворительным. В числе перепробованных ею категорий были традиционные возмутители спокойствия: ремесленники в целом и «башмачники и сапожники» (savetiers et cordonniers) в частности{249}.[92] Но кто были эти сапожники? Как их звали? Среди радикально настроенных революционных главарей Екатерина не смогла найти ни одного башмачника и поэтому вскоре отказалась и от этого обозначения. Только после дополнительных мучительных раздумий она наконец пришла к хорошо известному уничижительному термину «адвокаты» (avocats) — его подсказал ей в начале 1790 года Симолин, включивший в формулу еще и «приходских священников»{250}.

Приходские священники, впрочем, ничуть императрицу не интересовали, в отличие от адвокатов. По крайней мере, это был осмысленный термин, дававший возможность составить себе представление о действующих лицах французской драмы. Во-первых, правоведы в их рядах явно были, и многие из них выказывали откровенно радикальные взгляды. По сути, Екатерина уверилась, что в Национальном собрании адвокаты составляли большинство[93]. Их присутствие вполне объясняет моральную испорченность этого органа. Как императрица потрудилась указать барону Гримму, профессия адвоката имела свою специфику: вместо того чтобы руководствоваться принципами этики или качества, представители этой профессии защищали того, кто им больше заплатит. С одинаковым рвением они отстаивали правду и неправду, справедливость и несправедливость. Неудивительно, что, когда они взялись управлять государством, им оказалось так тяжело отличить правое от неправого{251}. Далее, им не хватало опыта управления государством. Как могли адвокаты, поверенные и прочие не имевшие никакого опыта люди, при короле систематически исключавшиеся из системы управления, вдруг ни с того ни с сего начать благоразумно править государством?{252} Чему же удивляться, если они проводят законы, продиктованные сиюминутными нуждами, без малейшей восприимчивости к тысячелетним политическим институтам Франции, ее социальной структуре или традиции? Чего еще приходилось ожидать от людей, не привыкших управлять государством? Людей, не почитающих прошлого, потому что у них самих нет прошлого? Людей, сделавших карьеру на стирании различий между добром и злом?

В своем знаменитом исследовании американской демократии Алексис де Токвиль определил профессию юриста как наиболее подходящую охранителю преемственности и порядка: иными словами, как зародыш аристократии, нацеленной на сохранение всего хорошего, что есть в нынешнем положении вещей (status quo). Адвокатское сословие, одновременно почитающее традиции и тесно связанное с народом, может оказаться самым подходящим гарантом стабильности в юной республике. Впрочем, де Токвиль описывал Соединенные Штаты — общество, от природы не имевшее аристократии и, как тогда казалось, рисковавшее подпасть под власть масс. В зрелых обществах с «природной» аристократией, добавлял историк, адвокаты часто удалены от власти и вследствие этого испытывают политическую неудовлетворенность. В пример он приводил именно ситуацию во Франции{253}. Вторая половина его рассуждений вполне совпадала с мнением Екатерины. Юристы казались ей людьми, наиболее заинтересованными в устранении «природной» знати: она мешала им преследовать собственные, узкие цели. Во французском случае освященные историей институты пали жертвой адвокатских амбиций.

Императрица понимала, что установленная ею связь между адвокатами и постигшими Францию несчастиями имеет свои преимущества с точки зрения как психологической, так и когнитивной. Поскольку в Российской империи адвокатов не было — в русском языке даже не существовало для них исконного, славянского названия, из-за чего пришлось позаимствовать термин из французского, — Екатерина могла быть спокойна, что эти бедствия затронут лишь Францию и, может быть, ее ближайших соседей. В России такое повториться просто не могло. Таким образом, отождествление французских смутьянов с адвокатами позволило ей «обезопасить» от них себя и свою страну.

В соответствии с таким пониманием ситуации во Франции к 1790 году у императрицы выработалась привычка называть революционеров «адвокатами» в уничижительном смысле слова. В течение нескольких последующих лет Екатерина следовала этому обычаю, лишь иногда давая себе труд добавить к этому термину еще один: «прокуроры» (procureurs)[94]. Когда-то этих людей высмеивали в парижских театрах; теперь же правительство «адвокатов, прокуроров и вертопрахов» мстит за это всей нации{254}. Не этим шарлатанам и самозванцам применять учение философов к французской политике. Нация не выкарабкается из постигшего ее кризиса, предсказывала Екатерина, пока не будет высочайше постановлено, что «них)дному адвокату нет хода» в Национальное собрание{255}.

Хотя императрица порицала стряпчих, попытавшихся применить учение философов на практике, следует иметь в виду, что последних она сама до конца своей жизни горячо почитала, особенно Вольтера. Она сама рассказывает о том, как читала и перечитывала вольтеровскую «Генриаду» в надежде обрести в ней поддержку и совет в тяжелые революционные времена[95]. Проблема заключалась в том, что Вольтер и его коллеги-философы предполагали, что пишут для благоразумных людей, таких, например, как сама императрица. В этом они были не вполне правы: философские труды читали и неправильно истолковывали и те, кому они не предназначались. Кто были эти люди? «Прокуроры, адвокаты и все негодяи». Именно им следовало бы понять из философии всю абсурдность своего фанатизма, ан нет: этого не произошло{256}. Куда они влекли Францию? Императрица считала, что сомнений по этому поводу быть не может: «…если адвокаты, прокуроры, люди, не имеющие ни опытности, ни благоразумия, и злонамеренные люди электризуют и перерождают нацию [électrisent et régénèrent la nation], то в это же время они действуют на нее разрушительно»{257}.[96]

Каждый курьер из Парижа заново подтверждал правильность предчувствий императрицы.

Поскольку законники губили Францию вместо того, чтобы избавлять ее от болячек, население никак не могло быть на их стороне. Поэтому логично было предположить, что подавление беспорядков окажется относительно легкой задачей. По крайней мере, так поначалу казалось императрице. Если ее идеальный герой Генрих IV сумел восстановить мир во Франции с помощью каких-то четырехсот дворян, неужели та же задача окажется более сложной сейчас, после того как адвокаты сели в такую глубокую лужу и настроили население против себя? И впрямь, по ее словам, «чтобы прогнать в свои логова нескольких аббатов, прокуроров и адвокатов», нужна минимальная сила{258}. Думая так, в сентябре 1790 года императрица клялась барону Гримму, что ей достаточно было бы и восемнадцатитысячного войска, чтобы зачистить Францию от всех адвокатов и прокуроров{259}. Годом позже она посчитала необходимым поднять планку до двадцати тысяч солдат{260}, впрочем, уже спустя месяц ей показалось, что хватит и пятнадцати тысяч[97], а затем — десяти{261} или даже восьми: двух тысяч казаков и шести тысяч хорватов{262}. Битва при Вальми[98] заставила ее кардинально пересмотреть свою оценку ситуации.

* * *

У Екатерины II не было повода усомниться в своем относительно благожелательном видении Французской революции вплоть до второго полугодия 1792 года. К этому времени она уже разделалась со шведским и турецким конфликтами и была готова уделить больше внимания положению дел во Франции. Немаловажно и то, что в это же время был разрешен так называемый Очаковский кризис, и Франция более не нужна была императрице в качестве противовеса Великобритании и Пруссии. К лишившейся статуса необходимого союзника нации можно было подойти более критически. Кроме того, события во Франции к этому моменту начали принимать такой оборот, что уже не поддавались классификации в привычных категориях. 10 августа была упразднена монархия, ее сменил чисто республиканский режим. Еще более неожиданным было то, что к началу 1793 года стало казаться, что беспорядки не ограничатся Францией, а распространятся и на соседние с нею страны.

Затем 21 января 1793 года сбылось наимрачнейшее пророчество Екатерины: несчастный Людовик XVI и впрямь разделил участь Карла I. Новость о гибели короля добралась до императрицы 31-го числа того же месяца и потрясла ее (не до такой, впрочем, степени, чтобы не отметить, что Пугачев был казнен ровно в тот же день восемнадцатью годами ранее). Императрица, «и больна, и печальна», слегла в постель{263}. Не прошло и нескольких дней, как она разорвала сношения с республиканской Францией и потребовала, чтобы все живущие в России французы, желающие пребывать здесь и далее, присягнули на верность французской монархии{264}. Почти одновременно она послала Гримму, возможно, самое проницательное свое замечание по поводу приведшей ее в недоумение череды событий. Вероятно, под влиянием сочинений аббата Сийеса она заключила, что французское государство было основано тысячью годами ранее франками, покорившими местных галлов; теперь же, замечала государыня, галлы восстали и свергли своих завоевателей{265}.

Хотя гипотезу Екатерины о «франках и галлах» нельзя в строгом смысле считать вторжением на территорию социальной истории, можно утверждать, что она действительно представляла собой прогресс по сравнению с предыдущими ее попытками осмыслить происходящее. Во всяком случае, в этой гипотезе отражается понимание, что причины французской смуты гораздо более серьезны, чем Екатерина считала до тех пор. В частности, эта гипотеза учитывала участие в революционном процессе гораздо более обширного круга людей, чем предыдущая — об адвокатах. Похоже, в конце 1792 года императрица пережила интеллектуальный прорыв, сопровождавшийся осознанием, что ни аналогии с прошлым, ни имеющаяся в ее распоряжении терминология уже недостаточны для описания событий во Франции. Казнь Людовика XVI подтвердила эту догадку. У нее уже не было прежней уверенности в том, как именно классифицировать происходящее, но она была убеждена, что, даже если последствия французских событий не распространялись на всю Европу, они тем не менее представляли собой доселе неведомую угрозу.

Реакция Екатерины вполне соответствовала этому убеждению. Некогда она признавала, что накрывшая Францию смута — далеко не первое социальное потрясение в истории этой страны, но в конце концов монархия всегда торжествует{266}. Теперь она не была уже так спокойна на этот счет. В декабре 1791 года она еще боялась австрийцев «гораздо более, чем старинную Францию во всем ее могуществе и новую Францию с ее нелепыми принципами»{267}. После казни короля Екатерина уже всецело поддерживала австрийские планы по вторжению. Еще в мае 1791 года она не считала для себя унизительным подкуп Мирабо, а после его смерти — Талейрана, с тем чтобы добиться мобилизации французского флота перед лицом предполагаемой угрозы России со стороны Британии{268}. Теперь же она стремилась к альянсу с Британией — заклятым врагом революционной Франции. В первые годы революции императрица была полна решимости сохранить территориальную целостность Франции, тогда как теперь она готова была обсуждать разделение этой страны на части{269}. Когда-то она утверждала, что беспорядки можно подавить силами нескольких тысяч казаков и хорватов. Теперь ей пришлось согласиться с тем, что для этого может потребоваться чуть ли не стотысячное войско{270}. В начальной фазе революции она терпела публикацию в полуофициальных «Санкт-Петербургских ведомостях» русского перевода Декларации прав человека и гражданина{271}, но после гибели Людовика XVI она воспретила ввоз в Россию любых французских периодических изданий{272}. На протяжении почти всей своей жизни она поощряла развитие в империи критической мысли, как правильно утверждал Павел Николаевич Милюков{273}. Теперь же она была полна решимости перекрыть кислород любым независимым идеям. К концу жизни она даже попыталась ввести в России новый жесткий закон о цензуре{274}. Запоздалые изменения во взглядах императрицы на мир и на собственную политику были обусловлены осознанием того, что события во Франции принимали непредвиденный оборот. Под политическим солнцем в конце концов появилось нечто новое, как уже много месяцев твердил ее обеспокоенный посол в Версале{275}. Это положение вещей было настолько новым, что традиционные категории и терминология были не в состоянии его описать.

* * *

Мнение Сореля о том, что Французская революция была беспрецедентным историческим явлением, вполне оправданно. Тем не менее с помощью аналогий удобнее разгадывать, классифицировать и истолковывать происходящее. За неимением прецедентов их приходится изобретать. Именно так поступила российская императрица, столкнувшись с Французской революцией. Не найдя ничего лучшего, она сначала соотнесла французские события с восстанием Пугачева. Общего между ними, правда, было мало, что она и сама быстро осознала. Затем она обратилась к понятию фанатизма, однако вскоре отказалась и от него. Наконец Екатерина посчитала необходимым ограничиться поисками знакомого термина, чтобы адекватно объяснить происходящее. Категория «адвокаты», подсказанная ей российским послом в Версале, в итоге показалась ей самой подходящей. Однако к началу 1793 года она была вынуждена отбросить и этот термин, после чего у нее не осталось и вовсе никаких стратегий, способных помочь ей объяснить то, что творилось во Франции.

Со времен Вильгельма фон Гумбольдта ученые считают язык способом артикуляции мысли, позволяющим индивиду классифицировать человеческую деятельность. Но язык и ограничивает мысль. Этот ограничительный аспект был как никогда более очевиден в случае российской императрицы. Груз ошибочных предположений и отсутствие приемлемых аналогов лишали ее языка, с помощью которого она могла бы проанализировать и классифицировать французские события. Ей еще не было известно слово «революция» в его нынешнем значении — термин, который мог бы помочь ей встроить новые явления в действенную ценностную систему. В то время это слово понималось прежде всего как астрономический термин, хотя во французском языке оно уже начало приобретать политические коннотации, а уж из французского в конечном итоге проникло и в русский. Но до самого кануна взятия Бастилии «революция» в политическом смысле означала исключительно такие явления, как дворцовый переворот вроде того, что привел к власти саму императрицу, или того, который усилил власть Густава III в Швеции. Это слово отражало ретроспективную оценку и обозначало период резких изменений или раскола, в результате которых происходит возвращение к точке отсчета{276}. Значение слова «революция» пока не включало в себя ни восстание низов, ни фундаментальную трансформацию общества, и даже универсальность этого явления была куда менее выраженной.

Обеспокоенная все же тем, как перевести революцию в доступные и понятные ей термины, императрица тем не менее пала жертвой своих собственных лингвистических ограничений, отражавших общую ограниченность ее политической культуры и ее эпохи. Довольствуясь набранным ею за шесть десятков лет жизни словарным запасом для описания тех, кто, по ее ощущению, был виноват в политических неприятностях Франции, она по необходимости вынуждена была прибегнуть к таким неадекватным определениям, как «злодеи», «разбойники», «самозванцы», «фанатики», «сапожники» и в конце концов «адвокаты». Ее политическое окружение просто не в состоянии было предоставить ей более точное наименование. Нужная терминология уже начала формироваться в самой Франции, где новые значения приобретали ранее существовавшие слова, такие как «либерал», «консерватор», «радикал», «реакционер», «конституция» и — да, даже «революционный». В свой срок эти получившие новую жизнь слова распространятся по Европе и в конце концов войдут в состав русского языка. Однако это случится слишком поздно, чтобы помочь императрице, постепенно осознававшей, что происходящее не имело аналогов в прошлом, разгадать его{277}. Следовательно, терминологическая бедность не давала императрице возможности концептуализировать, классифицировать и в конечном счете осмыслить роковые события, происходившие во Франции. Не сумев до конца постичь их, она не успела их испугаться так сильно, как, по мнению позднейших исследователей, должна была бы.

Часть 3.

СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

Дебаты о «торгующем дворянстве»[99] в России: глава из истории отношений между Екатериной II и русским дворянством[100]

(в соавторстве с В. Камендровским)

Следует ли позволять дворянину заниматься торговлей или хотя бы подталкивать его к занятию ею? В XVIII веке этот вопрос регулярно вставал перед европейским законодателем. Под этим вопросом скрывалась более глубокая проблема: сохранять сословную структуру, унаследованную от недавнего прошлого, или стимулировать экономическую деятельность и рискнуть размыть традиционные социальные различия? Простого решения не было.

Правители всех стран, от Франции до России, считали торговлю, и в особенности международную торговлю, главным источником богатства и силы страны. Соответственно они были склонны законодательно поддерживать коммерческую деятельность. Если бы дворяне освободились от клейма бесчестья, с которым связывалось занятие торговлей, то получившие дворянство купцы более не чувствовали бы себя вынужденными отказываться от своего первоначального призвания, что устранило бы основную причину оттока капитала и истощения предпринимательского таланта в государстве. Кроме того, участие дворянства в торговле привнесло бы в оборот деньги, которые иначе оказались бы вложены в недвижимость, превращены в накопления или, что хуже, потрачены на иностранные предметы роскоши. Наконец, коммерция открыла бы новые возможности прибыльной деятельности для сословия, представители которого часто испытывали финансовые трудности. В общем, «торгующее дворянство» принесло бы пользу и самому благородному сословию, и экономике государства.

В умах многих противовесом этим соображениям служило убеждение, что коммерция предполагает особые, чуждые благородному человеку навыки и ценности, питающие личные интересы, которые могут противоречить национальным интересам. Как следствие, торговля считалась несовместимой с исторической миссией дворянства — защитой монарха и его владений. И для монархии, и для дворянства, сохранившего представление о славе и чести, было неприемлемо жертвовать воинским долгом ради наживы, так что традиционное социальное деление необходимо было охранять.

Начиная с XVII века французские государственные деятели, и прежде всего Жан Батист Кольбер, были обеспокоены оттоком капитала из коммерции и промышленности, который происходил каждый раз, когда богатые представители третьего сословия получали дворянство. Опасаясь отрицательного влияния на торговый баланс, эти государственные деятели старались обратить тенденцию вспять, побуждая дворян вкладывать средства в деловые предприятия. Завидуя торговому богатству Англии, череда французских правительств призывала дворян вкладывать капитал в морскую торговлю, оптовую (но не розничную) торговлю и банковское дело, обещая дворянам, что их участие не повлечет унижения их достоинства или утрату ими статуса. Усилия эти, однако, встретили слабый отклик, еще раз доказав, что государство, каким бы абсолютным оно ни было, не в силах законом изменить мнение людей. Эти усилия тем не менее вынесли на публику обсуждение роли дворян в коммерции{278}.

Наиболее серьезным противником попытки государства изменить систему ценностей дворянства был Шарль-Луи де Секонда барон де Монтескье. В своем грандиозном труде «О духе законов» (1748) он утверждал, что участие в коммерции действительно является унижением дворянского титула и, более того, никоим образом не улучшает национальную экономику. «Люди, прельщенные тем, что делается в некоторых государствах, — замечает он, как раз имея в виду попытки подражать британским обычаям, — полагают, что во Франции следовало бы издать законы для поощрения дворян к торговле. Но таким путем можно было бы только погубить дворянство этой страны, без всякой выгоды для ее торговли»{279}. Хотя Монтескье и признавал, что коммерция оказывает цивилизующее действие на общество, однако считал, что она развращает нравы. Он предупреждал, что личное обогащение возможно лишь за счет пренебрежения долгом в отношении других. Стремление к богатству и стремление к славе и чести — различные принципы, одним руководствуется купечество, другим дворянство. В небольших, политически малозначимых республиках, таких как Венеция или Голландская Республика, всем слоям населения может быть позволено заниматься торговлей; но внутренняя сплоченность и военная мощь крупных монархий, окруженных потенциальными противниками (в эту категорию Англия явно не включалась), в первую очередь зависят от чувства достоинства и долга, привитого дворянам. В исключительных случаях достойным купцам может быть пожаловано дворянство; но если дворянам позволить приобрести черты купцов, о/im утратят дух служения и преданности своему монарху с плачевными последствиями для всей страны. И даже Англия, как подозревал Монтескье, вполне возможно, уже начинает понимать истинность этого положения.

За проблемы, поднятые Монтескье, ухватились другие. В 1754 году престижный журнал «Mercure de France» опубликовал (посмертно) «Размышления» (Réflexions) на тему «торгующего дворянства», принадлежавшие перу Арман-Леона де Мадейана де Лепарра маркиза де Лассе (Lassay, 1652–1738). В ответ тем, кто сокрушался об уменьшении состояний французских дворян и хотел повернуть процесс вспять, позволив, как в Англии, всем дворянам заниматься торговлей без потери сословного достоинства, де Лассе предрек, что если дворянам будет доступна коммерческая деятельность, то пострадает боеспособность государства. Торговля, как заявил кадровый офицер, который «никогда не знал других чувств, кроме любви — к славе и к женщинам»{280}, более безопасное и тихое занятие, чем война, и если им это позволить, французские дворяне тут же начнут учить сыновей не воевать, а торговать, предпочитать чести богатство. Поскольку дворянство — источник офицерского корпуса Франции, то вскоре король окажется без людей, способных командовать войсками. Следовательно, в интересах государства необходимо сохранить традиционные границы между занятиями купца и дворянина.

Такие утверждения не остались без возражений. Государственную пользу как аргумент подхватил аббат Койе в опубликованной в 1756 году работе «Торгующее дворянство» (La noblesse commerçante) — длинном памфлете, который, едва появившись, произвел сенсацию. Габриэль-Франсуа Койе (1707–1782), получивший образование у иезуитов популярный писатель, вошедший в общество как наставник принца де Тюренна, рассмотрел эту проблему с точки зрения изменения государственных потребностей. Французской армии, по его подсчетам, требуется максимум тридцать тысяч офицеров, но во Франции по меньшей мере 360 тысяч дворян. Что делать с излишком? Койе предостерегал, что если следовать словам де Лассе, то эти дворяне, обнищавшие и ничем не занятые, будут прозябать в деревне как паразиты общества. Такой образ жизни никому не был на пользу. Если французское дворянство, и в особенности младшие сыновья, действительно хотят послужить государству, то им следует заняться коммерцией, составляющей «главный двигатель государства»{281}. Тем самым они последуют замечательному примеру младших сыновей английских дворян, которые обогатили себя и свою родину, не потеряв достоинства. Стоит лишь взглянуть на то положение, какое Англия занимает среди других стран, чтобы убедиться в истинности этого наблюдения. «Англия, — как выразился аббат, — находилась повсюду»{282}. Даже русский царь Петр Великий, как напоминал читателю автор, признавал, что военная мощь зависит от торгового баланса, и лишал младших сыновей дворян привилегий, чтобы вытащить их из имений и задействовать в другой области экономики{283}. Однако немецкие и польские дворяне, на которых государство не давило, не желали расставаться со своей традиционной ролью, что имело разрушительные последствия для государства и для них самих. Предубеждение против торговли — это именно предубеждение, предвзятое, ничем не обоснованное мнение, которое необходимо разрушить.

Принимая взгляды Кольбера и его последователей, Койе довел их аргументацию до логического завершения: он призвал дворянство заняться розничной, а также оптовой и международной торговлей. Не должно остаться никаких сфер торговли, недоступных дворянину, и ни в коей мере не должен дворянин терять уважение из-за своих занятий. В результате возникнет коммерческая активность, которая окажется полезной сельскому хозяйству, увеличит население и количество денег в обращении, будет стимулировать судоходство и экспорт. Иными словами, не было у Франции такой болезни, которую бы не вылечило «торгующее дворянство»{284}.[101] Неудивительно, что книга, описывающая такие заманчивые выгоды, за год имела четыре издания, не говоря о переводах на испанский, итальянский и немецкий языки.

Самую значительную контратаку на Койе предпринял ФиллипОгюст де Сен-Фуа шевалье д’Арк (1721–1779), незаконнорожденный сын незаконнорожденного сына Людовика XIV. В основе его книги «Дворянство военное, противоположенное дворянству торгующему, или Французский патриот» (La noblesse militaire, opposée à La noblesse commerçante; ou, Le patriote françois, 1756), которая за год была переиздана три раза, лежал идеал монархии, очень сильно отличающийся от того, как этот идеал представлял себе аббат. Монархию шевалье населяли три определенных, каждое со своими подразделениями, чина (ranks): духовенство, дворяне и третье сословие. Организованное иерархически, такое общество требует неравенства, которое следует поддерживать на практике и отстаивать в теории: «Есть принцип, согласно которому эти чины однажды установлены посредством различения классов, все члены каждого класса обладают только теми функциями, которые касаются их, и не покушаются на функции, которые принадлежат тем, кто выше или ниже их, что в равной степени касается и государства»{285}. Дворяне призваны защищать правителя и его владения, охранять население и вершить правосудие даже за счет, при необходимости, «своего имущества, своего комфорта, своего покоя и даже своей жизни»{286}.

Занятие третьего сословия определялось так же четко, как и второго. Его представители должны «извлекать для пользы государства ценность из земли, промышленности и денег»{287}. В то время как стимулом для второго сословия были честь и слава, третьим сословием двигала корысть. Вот в этом и заключалась опасность. Немного экономической активности иметь желательно, но в монархии слишком большое денежное обращение породит коррупцию и нестабильность. Таким образом, дворянин должен избегать коммерции, так как, если ему позволить пересечь наследственные границы, «это мало-помалу поставит чувство выгоды на место чести, и последняя быстро исчезнет»{288}. Судьба государства прямо зависит от судьбы дворянства. Почти теми же словами, что и Лассе, Сен-Фуа заявлял, что нарушение сословных границ будет катастрофой для государства: «В этом государстве не будет больше главного двигателя, поскольку его [дворянства] сила зависит от сохранения такого предрассудка, как честь»{289}. Франция незаметно превратится из Рима в Карфаген. Доказательством данного утверждения могла служить Англия, где кратковременное процветание наверняка должно было смениться длительным политическим упадком, несмотря на благоприятное географическое положение страны.

Позиции теперь были обозначены. Койе ответил Сен-Фуа двумя сочинениями: «Дворянство военное и торгующее» (La noblesse militaire et commerçante, 1756){290} и «Распространение и защита системы дворянства торгующего» (Développement et défense du système de la noblesse commerçante, 1757). И на этот раз доводы Койе были опровергнуты. Однако к тому моменту уже довольно обширная литература лишь повторяла сказанное ранее, мало способствуя решению проблемы. Зато сама дискуссия, которой не удалось поднять более глубоко лежавшие проблемы, продвигалась на восток, и как это часто случалось, посредником в трансляции западноевропейского образа мыслей в Восточную Европу стала Германия. На пике дебатов (в 1756 году) тезис Койе и ответ Сен-Фуа были сведены вместе, переведены, аннотированы и прокомментированы ведущим немецким ученым-камералистом середины XVIII века Иоганном Генрихом Готтлобом фон Юсти (1717–1771). Как и можно было ожидать от того, кто беспокоился обо всем прежде всего с точки зрения raison d’état[102], — в особенности в том, что касалось расширения экономической базы, от которой государство могло бы получать доходы, — Юсти безоговорочно поддержал Койе. Он приписал наблюдаемое им уменьшение состояний немецких дворян их нежеланию заняться торговлей и, в частности, участвовать в делах Ганзейского союза. Узость взглядов и традиционные предубеждения немецкого дворянства заставили дворян не способствовать, а противиться предприятиям Ганзы{291}.

Труд Юсти стал посредником в трансфере этих дебатов в Россию. В апреле 1766 года, примерно за восемь месяцев до оглашения манифеста Екатерины II о созыве Комиссии для сочинения проекта нового Уложения, Денис Иванович Фонвизин, начинающий драматург, служивший переводчиком в Коллегии иностранных дел, получил от Петербургской академии наук 150 рублей за выполненный им перевод трех частей сочинения Юсти «Торгующее дворянство». Труды для переводов, заказывавшихся Академией, зачастую отбирались самой императрицей, так что естественно предположить, что эта работа Юсти выбрана не без ее участия (как впоследствии и другие его сочинения). Возможно, Екатерина II желала предоставить материал для обсуждения, когда Уложенная комиссия будет определять права и преимущества дворянства. Или же, что более вероятно, перевод был предпринят по инициативе Никиты Ивановича Панина, начальника Фонвизина в Коллегии иностранных дел; ведь старший член коллегии ясно понимал отсталость российской коммерции и, согласно автору его последней биографии, придерживался камералистского подхода, предусматривавшего участие дворян в занятиях торговлей{292}.[103]

Независимо от того, должна ли была работа Юсти стать материалом для обсуждения или программным документом, фактом остается то, что Фонвизин перевел ее всю; однако опубликованный вариант включал только одну часть — эссе Койе вместе с введением Юсти, одобряющим доводы Койе. Неопубликованными оказались опровержение Сен-Фуа и выводы Юсти{293}, несмотря на то что в переводе введения Юсти даются отсылки к эссе Сен-Фуа, словно оно включено в публикацию. Почему вдруг Сен-Фуа оказался исключен, с уверенностью сказать нельзя, но возникает естественное подозрение, что тот, кто заказал перевод, желал представить российской публике дискуссию только с одной стороны. Как бы то ни было, перевод Фонвизиным одной части компиляции Юсти вывел в сферу публичного обсуждения вопрос, давно требовавший решения: следует ли позволить дворянам вступать в купеческие гильдии и заниматься торговлей или позволить им заниматься торговой деятельностью, не разделяя с купцами бремени гильдейского членства, или же вообще исключить их из сферы торговых занятий?

* * *

Возникновение в России спора о «торгующем дворянстве» через десятилетие после того, как он достиг пика на Западе, напрямую связано с важным событием самого начала злосчастного царствования Петра III. Желая обрести популярность, а также подталкиваемый своим непосредственным окружением, новый император 18 февраля (по старому стилю) 1762 года освободил российских дворян от обязательной государственной службы, возложенной на них Петром I{294}. Дворяне по-прежнему должны были служить своему монарху, но отныне это было не юридическим, а моральным требованием. На основании манифеста статус дворянина уже больше не был связан с формальным служебным положением, и следовательно, права и преимущества, вытекавшие из принадлежности к дворянству, необходимо было сформулировать на новых основаниях.

Изменившиеся отношения между короной и дворянством, таким образом, требовали переоценки роли последнего в русском обществе. Требование это было тем более настоятельным, поскольку русское дворянство, в отличие от западного, не составляло сословия в строгом смысле слова{295}.[104] У него не было, в частности, твердых, традиционных привилегий, обычно присущих этому статусу (только в 1785 году права и преимущества дворян были четко оговорены в царской Грамоте). Согласно петровской Табели о рангах дворянский статус определялся главным образом служебным положением, а не происхождением. Владение населенными имениями было единственным преимуществом, на которое могли претендовать все дворяне; но даже эта привилегия была доступна предпринимателям не из дворян. С другой стороны, обязанности каждого дворянина были четко определены как его воспитанием, так и государственными законами: цель жизни дворянина — служить так, как велит правитель. В этих рамках личные интересы и, если идти дальше, корыстные устремления не могли существовать независимо от государственных потребностей в том виде, в каком их понимал монарх. Петра I вряд ли можно упрекнуть в том, что он не предвидел, что не пройдет и полувека, как связь между службой и дворянством будет разорвана.

Конечно, Петр I лучше всех своих предшественников понимал тесную связь между богатством и мощью государства. В его царствование предпринимательство рассматривалось как форма государственной службы и соответствующим образом вознаграждалось. На дворян-землевладельцев была возложена ответственность за надлежащее управление своими имениями и за уплату налогов их крепостными. Их также поощряли к устройству мануфактур, железоделательных и горных заводов и вложению средств в торговые компании. Этот призыв распространялся также и на оптовую торговлю. В 1711 году, например, Петр под давлением финансовых трудностей, стараясь получить налоги как можно с большего числа подданных, позволил заниматься торговлей людям всех сословий, при условии что они исполняли обычные денежные обязательства. Венцом этих усилий в законодательстве стало издание в 1714 году указа «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах», который прямо разрешал тем дворянским сыновьям, которые не наследовали отцовское имение, вступать в купеческие гильдии для занятия торговлей, не подвергая бесчестию себя и свои семьи[105]. До этого момента царствование Петра I характеризовалось тенденцией к активному вовлечению всех слоев общества в городскую экономическую деятельность; но практическое значение его усилий было сведено на нет уже в следующем году, когда он потребовал, чтобы все дворяне непосредственно служили государству, и служили пожизненно. Это требование, которое повторялось почти каждый год и впоследствии было оформлено в 1722 году Табелью о рангах, фактически лишило российское дворянство возможности заниматься большинством видов торговой деятельности. Смягченная, но не отмененная наследниками Петра всеобщая обязанность служить пожизненно очень сильно ограничивал доступ дворянства к предпринимательской деятельности и делала незаконной запись дворян в купеческие гильдии{296}.[106]

Противоречивые законы Петра, без сомнения, являлись всего лишь временной мерой, вызванной острой военной необходимостью, но прожил Петр недолго, и не было при нем достаточно длительного мира, так что он не успел разрешить эти противоречия ни в ту, ни в другую сторону. Не справившись с этим, он, естественно, не мог определить права и преимущества российского дворянства. Однако, несмотря на все неясности, служба государству, как продемонстрировал профессор Марк Раев, осталась sine qua non[107] обязанностью дворянства. Западные ученые — и Монтескье, вероятно, самый значительный пример — уподобляли русских дворян крепостным, которыми они владели; и у тех и у других не было ни фундаментальных прав, ни преимуществ. Положение, однако, начало меняться с манифестом Петра III, освободившим дворян от бремени службы.

Манифест Петра III был лишь центральной частью более широкого плана, по-новому определявшего права и преимущества русского дворянства. Этот план, который предусматривал отмену обязательной службы, явился в основном результатом работы графа Романа Илларионовича Воронцова — брата вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова[108] и отца любовницы Петра III Елизаветы Воронцовой и (с осени 1760 года) председателя учрежденной императрицей Елизаветой Петровной комиссии для выработки свода законов Российской империи[109]. Воронцов, сам глубоко вовлеченный в коммерческие предприятия, полагал, что дворянство должно играть активную роль в национальной экономике. Показательными для такого очень широкого (можно сказать, характерного для человека, стремящегося к величию) видения были пункты, которые давали дворянам полное право собственности на свои имения, исключительную привилегию владеть населенными имениями, а также горными и железоделательными предприятиями, абсолютную монополию на винокурение и на поставку водки государству и, наконец, право заниматься всеми видами коммерческой деятельности (Глава XXIII, статья 24) после уплаты пошлины в городской магистрат{297}.[110] Чтобы правильно понять, что представлял собой этот план, следует учесть, что права и преимущества должны были быть исключительными и постоянными; то есть дворянство должно было быть преобразовано в замкнутое сословие, принадлежность к которому определялась рождением — и только рождением. Следует ясно понимать, что не делалось никакой попытки создать более современное общество, приближенное к модерному, состоящему из классов, принадлежность к которым определяется честолюбием, удачей и успехом.

В совокупности пункты плана Воронцова являются комплексной программой утверждения прав и преимуществ дворянства по отношению к короне и купечеству. Но эта программа требовала серьезного пересмотра законодательства Петра и вследствие этого была неприемлема для императрицы Елизаветы Петровны, которая стремилась сохранить отцовское наследие в неприкосновенности. В декабре 1761 года с ее давно ожидавшейся кончиной устранилось основное препятствие, не дававшее пересмотреть законы в соответствии с принципами Воронцова, как вначале казалось.

Немногим больше месяца спустя после издания «Манифеста о даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» Петр III подписал закон, полностью запрещавший предпринимателям-недворянам покупать крепостных{298}.[111] Другие пункты, касающиеся прав и преимуществ купечества и дворянства, были направлены на рассмотрение в Комиссию о коммерции, следившую тогда за состоянием экономики в государстве{299}. На этом дело остановилось, после того как неосмотрительного императора вдруг лишила трона, а вскоре и жизни его волевая и честолюбивая жена Екатерина, которая тут же решила пересмотреть все предпринятые супругом меры, в том числе и те, что касались дворянства.

Таким образом, составляющие, необходимые для спора, подобного тому, что происходил на Западе, уже имелись: общие теоретические параметры спора благодаря переводу Фонвизиным компендиума Юсти были публике представлены; существующее законодательство было противоречиво (там, где оно вообще существовало); готовящееся законодательство шло вразрез с действующим порядком; и, наконец, экономическая отсталость России на фоне бурного развития самых успешных стран Западной Европы была очевидна Екатерине, настроенной исправить ситуацию. Итак, спор в том виде, в каком он возник в 1760-е годы, был схож со спором на Западе: какое влияние окажет на монархию позволение дворянству — ее традиционной опоре — переориентироваться с непосредственной службы государству на личные экономические интересы? И как это повлияет на само дворянство?

* * *

Логичной площадкой для обсуждения этой проблемы стала Уложенная комиссия, созванная Екатериной II в 1767 году для возобновления кодификационной работы, фактически заброшенной в момент свержения Петра III. Наказы, которыми были вооружены члены Комиссии, отражали раскол в общественном мнении (или, если выражаться точнее, конфликт между группами интересов); этот раскол проявился также и в дискуссии, затронувшей и «торгующее дворянство».

В большом числе наказов дворяне высказались за расширение своих экономических прав, а в некоторых из них кроме желания обеспечить себе исключительные права на свои имения проявили стремление, заставляющее вспомнить Воронцова, — утвердиться в сфере коммерции, традиционной сфере купечества. Один наказов, где наиболее открыто была высказана эта позиция, был составлен ярославским дворянством, которое, прямо ссылаясь на ведущийся на Западе спор, утверждало, что «почти все ученейшие народы признали, что право торговли вне государства, если и дворяне в оную вступят, полезно государству». Наказ рекомендовал дворян, желающих заняться иностранной торговлей, не записывать официально в гильдии, а позволить им торговать после уплаты пошлины, установленной для купцов, по-видимому (хотя об этом не говорилось) через структуру гильдий. Требование, как и можно было ожидать, облекалось во фразы о государственном интересе, а не о возвышении сословия:

по ныне еще Российское купечество, хотя пользуясь и великими привилегиями и имея внутри своего отечества самонужныя вещи, для чужестранных народов еще нигде ни консулей, ни контор не учредило; и всю прибыль, какую бы могло от вывоза из заморской продажи иметь, торгующим народам оставляет; а может быть, — следовал притворно скромный намек, — Российское дворянство потщится нечто и более сделать{300}.

Ярославские дворяне, таким образом, пришли к выводам, сходным с выводами Койе: и они и он настаивали на том, чтобы недостаток, возникающий оттого, что один элемент сословной структуры не справляется со своими обязанностями, компенсировался за счет распространения его привилегий на другой элемент.

Наказ от московского городского дворянства был еще более откровенным: его авторы требовали, чтобы права и преимущества русского дворянства были определены раз и навсегда. Не довольствуясь только доступом к иностранной торговле, дворяне в статье 10 этого наказа предлагали, чтобы дворянству было предоставлено право

продавать где кто захочет земские своих деревень продукты, заводить и содержать фабрики и мануфактуры, вступать во внешние и внутренние валовые и мелочные торги, и предпринимать всякие промыслы, с подтверждением себя однакож под все те права и тягости, которыя при установлении и учреждениях торговых дел в империи для каждаго мещанскаго промысла особо узаконяемы быть могут{301}.

Московское дворянство, если говорить в общем, желало пользоваться всеми традиционными привилегиями купечества, прямо по Койе. Важно то, что передать наказ Комиссии и представлять интересы московского дворянства выбрали генерала Петра Ивановича Панина, брата Никиты Панина. И еще более важно, что сам наказ был составлен Никитой Паниным, которого уже давно тревожила отсталость русского купечества; однажды он даже предложил принять в подданство всех проживающих в России иностранных купцов, чтобы компенсировать существующий недостаток в них. В качестве руководителя Коллегии иностранных дел Никита Панин находился на верхней ступени Табели о рангах, и его планы позволить дворянам торговать превосходно сочетались с его камералистским мировоззрением{302}. (Поэтому очень заманчив вывод, что именно Никита Панин заказал Фонвизину перевод Юсти.) Наконец, стоит заметить, что этот наказ, в отличие от некоторых других дворянских наказов, не содержал ни единого упоминания о желании активно участвовать в управлении на местном уровне. Дворянство Панина должно было вносить вклад в благополучие страны на государственном уровне, а не удаляться в провинции.

Такие широкие претензии на права, обычно принадлежавшие купечеству, не могли не вызвать отпор со стороны тех, чьи традиционные прерогативы, казалось, находились под угрозой. Князь Михаил Михайлович Щербатов, ярославский дворянин, наделенный полномочиями от дворянства Ярославской губернии, высказывался за умеренное расширение прав дворян на торговлю, однако купеческие депутаты восприняли его слова (превратно) так, будто он выступает за еще большее экономическое возвышение дворянства, — требование, характеризовавшее наказ ярославских депутатов{303}. Как следствие он стал мишенью для обеспокоенного купечества. Самойло Солодовник из Тихвинского посада, высказываясь по поводу поднятых во время дискуссии вопросов и, в частности, реагируя на то, что он счел посягательством Щербатова на прерогативы купечества, заметил, что Уложение Алексея Михайловича и многочисленные указы Петра I строго запрещают дворянам брать у государства на откуп сбор налогов или учреждать фабрики и заводы. Эти права, как утверждал Самойло Солодовник (в отношении правления Петра I неверно), принадлежали исключительно купечеству. То же относилось и к торговле. Вопреки этим указам, дворяне продолжают посягать на права и преимущества купечества, но не утруждаются взять на себя сопутствующее бремя; дворяне не брезгуют торговлей и даже поощряют своих крестьян к тому же, чтобы иметь возможность брать с них больший оброк. Такое поведение следует пресечь, так как оно нарушает права купечества и (неожиданный аргумент со стороны купца) «несродно» чести дворянина{304}. Задача дворянина, заключал он, — защищать отечество. Это мнение, показательное для избранной купечеством линии защиты, поддержали 68 депутатов из разных городов, посадов и слобод. У Алексея Попова из Рыбной слободы, расположенной на Волге в Ярославском уезде, были причины опасаться конкуренции со стороны амбициозных дворян, представивших ярославский наказ, поэтому он потребовал прекратить все разговоры о распространении на дворянство привилегий купечества, тем самым отразив настроения как своих местных, так и прочих избирателей купцовдепутатов в Комиссии:

Дворянству не дозволять торговать и ни у кого ни под каким предлогом, покупать купеческое право; ибо благородное дворянство имеет свое собственное право, заключающее в себе большия преимущества, и несет на себе драгоценное имя дворянина{305}.

Это мнение поддержали 69 депутатов. Стоит заметить, что Попов, как и Солодовник, в качестве оружия в борьбе со своими противниками-дворянами использовал как аргумент тему исключительных привилегий, не прибегая к аргументации модерной — требованию отмены всех привилегий. Соответственно, оба делегата от купечества были готовы наделить исключительными привилегиями также и своих оппонентов.

Логически крайней точки в деле сохранения традиционных прав купечества достигли в своем наказе белгородские купцы: вместо того чтобы обсуждать, как изменить существующий закон, властям лучше бы положить конец нелегальной торговле, которой уже занимаются дворяне, как состоящие на службе, так и находящиеся в отставке{306}.[112] Таким образом, робкий призыв наиболее амбициозных дворян (большинству дворянских наказов вообще не удалось прямо поставить вопрос о торговле) встретил стойкое сопротивление со стороны тех, кто почувствовал, что вызов брошен именно им. Но, вероятно, самый веский аргумент в пользу исключения дворянства из торговли привел Самойло Солодовник, который заметил, что «Большой наказ» Уложенной комиссии, данный императрицей Екатериной Великой, выражает некоторую враждебность к этому занятию среди дворянства{307}. И вполне возможно, что глубокого обсуждения проблемы в Комиссии, и особенно обсуждения по спискам дворян, не получилось из-за того, что императрица практически уже вынесла свой вердикт по этому вопросу.

* * *

В некоторых частях Европы, в том числе во Франции и в некоторых землях Германии, дворянство уже было допущено к определенным видам торговли, однако не всегда охотно пользовалось этой возможностью. Так что на Западе дискуссия в одинаковой мере вращалась как вокруг нежелания дворянства заниматься тем, что ему позволено, так и вокруг целесообразности позволения дворянству этим заниматься. Но в екатерининской России законность участия дворян в торговле все еще находилась под вопросом, и поскольку единодушия в Уложенной комиссии не было, то мало кто сомневался в том, что окончательное решение будет вынесено императорским указом, а не станет результатом дебатов. Так что личные взгляды императрицы приобретали огромное значение, к ним мы и обратимся.

Самойло Солодовник сослался на «Большой наказ» как на окончательный вердикт, и сделал это с полным основанием, ведь формулировка, предложенная императрицей, была удивительно похожа на ту, которой придерживались защитники существующего положения вещей. Как и Монтескье, де Лассе, Сен-Фуа и их сторонники в России (сознававшие себя ими и несознававшие), императрица отвергала оба аргумента защитников «торгующего дворянства». Во-первых, дворянину не будет пользы, так как искушение получить материальную выгоду подорвет понятие чести — понятие, существенное для его морали. «Некоторый лучший о законах писатель, — читаем мы в статье 330 ее «Наказа», — говорит следующее: “Люди, побужденные действиями, в некоторых державах употребляемыми, думают, что надлежит установить законы, поощряющие дворянство к отправлению торговли. Сие было бы способом к разорению дворянства безо всякой пользы для торговли”». Честь дворянина требовала, чтобы он придерживался традиционных занятий. Во-вторых, как показывает последняя фраза в цитате, главная цель закона, который бы привлек дворян к торговле, — увеличение мощи государства — достигнута не будет: «Противно существу торговли, чтобы дворянство оную в самодержавном правлении делало. Погибельно было бы сие для городов…» Дворяне, имеющие преимущества, приобретенные благодаря управлению землей и земледельцами, скоро смогут продавать товары дешевле купцов, что повредит городской экономике{308}. Екатерина была решительно настроена предотвратить это. Так что защитники традиционных прерогатив купцов с полным основанием могли утверждать, что императрица на их стороне.

В «Наказе» императрица подчеркнула свои аргументы, подойдя к экономическим вопросам с позиций, в которых аграрным занятиям отводилась главная роль. Если сельское хозяйство, основание экономики страны, не будет защищено законодательно, последствия для монархии окажутся, как показывает история, разрушительными. Эту защиту можно обеспечить, убедившись, что дворянин посвящает свою энергию управлению имением, не отвлекаясь на торговлю. Если говорить коротко: «Противно и существу самодержавного правления, чтобы в оном дворянство торговлю производило. Обыкновение дозволившее в некоторой державе торги вести дворянству, принадлежит к тем вещам, кои весьма много способствовали к приведению тамо в бессилие прежнего учрежденного правления»{309}. Затем в недвусмысленных выражениях Екатерина объединяется с «некоторым писателем», которым был не кто иной, как Монтескье; как раз из статей 20, 21 и 22 главы XX трактата «О духе законов» она дословно заимствовала мысли (за исключением последней фразы цитаты, где «в Англии» заменено на «в некоторой державе», что может объясняться либо нежеланием императрицы обижать дружественное государство, либо признанием того, что диагноз Монтескье был поспешен).

В следующей статье Екатерина обратила внимание на полемику вокруг Юсти, с которой она явно была знакома, и признала, что «есть люди сему противного мнения»; но далее она отметила, что и эти люди выступают за то, чтобы позволить торговать только дворянам, не состоящим на службе у государства, и только в том случае, если они будут во всем подчиняться купеческим законам. Но даже эти оговорки ее не удовлетворили, и в статьях 332 и 333 «Наказа» Екатерина обратилась к Монтескье (Глава XX, статья 20), чтобы проиллюстрировать примером из истории вред, который может причинить стране дворянство, занятое торговлей. В Португалии и Кастилии (здесь она не была щепетильна и указала страны), где торговля попала в руки государей, купеческое сословие оказалось разорено, а торговля практически разрушена. Урок был очевиден.

В статьях, посвященных дворянству, Екатерина ясно дала понять, что она рассматривает дворянское звание как титул, как «нарицание в чести», отличие, которым награждают за оказанную государству ценную службу. Любовь к отечеству, ревность к службе, послушание и верность государю — вот качества, считавшиеся достойными такого отличия{310}. Занятие торговлей лишь ослабит дворянское сословие, опору монархии, разрушит коллективное чувство принадлежности к сословию, подорвет ревность к службе. Служба, если подводить итог, должна была остаться для дворян sine qua non. Но непосредственная государственная служба была лишь одной из форм, которую могли принимать обязанности дворянина перед государством. Как уже упоминалось, Екатерина объявила сельское хозяйство основой всей экономики. Дворяне как владельцы населенных земельных владений, которые они получили, как предполагалось, в качестве награды за свою службу или за службу своих предков должны были вносить свой вклад в развитие сельской экономики. Здесь тоже долг перед государством брал верх над личными интересами: широко распространенный обычай посылать крепостных в город на заработки, чтобы иметь возможность взять с них больший оброк, был разорителен для сельского хозяйства России, поскольку замедлял темпы роста населения, в котором государство испытывало отчаянную нужду. Хотя и выгодную помещику, эту практику требовалось искоренить{311}. И опять мы видим, что императрица поддерживает позицию не только Монтескье, но и купечества и традиционалистски настроенного дворянства. Амбициозные планы той части дворянства, которая имела капиталистические склонности, оставались чужды ее образу мыслей.

«Большой наказ», несомненно, безоговорочно отвергает основные положения той редакции Уложения, которая была разработана при Петре III. В отличие от предложения Воронцова, «Наказ» Екатерины подчеркивал экономическую роль в торговой жизни государства «среднего рода людей», «третьего рода людей» — купечества и других городских жителей, происходивших не из дворян и не из крестьян. Этот элемент должен был монополизировать торговлю, так же как крестьяне должны были монополизировать обработку земли, а дворяне — государственную службу. Поэтому «средний род людей», подобно дворянству и крестьянству, нуждался в особой совокупности законов, определяющих их права и преимущества как сословия. Неотъемлемым в этом подходе было допущение, что общественно-правовые условия для этих двух сословий являлись взаимоисключающими. Вероятно, именно чтобы подчеркнуть свою решимость создать указом «третье сословие» городских жителей для заполнения вакуума между дворянством и крестьянством, Екатерина пригласила в Уложенную комиссию намного больше городских депутатов, чем приглашала Елизавета Петровна{312}.[113] Учитывая такую позицию Екатерины, участие дворян в торговле могло оказаться пагубным для той сословной структуры, которую она стремилась укрепить. Следовало найти равновесие между потребностями служилых, торговцев и земледельцев. Это неустойчивое равновесие нарушилось бы, если бы на дворян распространили самые важные привилегии другого сословия. На стене появились грозные буквы[114]. Однако «Большой наказ» не дошел до того, чтобы высказать конкретные запреты, так как это противоречило бы его собственному духу. Он ограничился нравственными увещеваниями. Тем не менее наставления Екатерины все же проникли в последующее законодательство, хотя сама Уложенная комиссия задачу составления новых законов выполнить не смогла.

* * *

Обзор некоторых законодательных актов Екатерины покажет, каким способом, подчеркивая, что обязанность дворян — быть помещиками и слугами государства, она пыталась осуществить положения «Наказа». Указ 1765 года о винокурении, например, уже предусматривал лишение дворян права откупа в государственной розничной торговле вином. Хотя дворянство сохранило за собой монополию на винокурение, оно потеряло один из самых выгодных источников дохода. Указ, целью которого было подтолкнуть уклоняющихся дворян к службе (а также помешать курить вино нелегально), также запрещал воздерживавшимся от службы дворянам производить вино для собственных нужд{313}. «Устав о вине» 1782 года еще более ограничивал возможность экономической деятельности дворян, позволяя им продавать вино в розницу только в своих имениях{314}. В 1790 году, вслед за возведением в дворянский титул нескольких откупщиков, Екатерина дала понять, что ограничения применимы к ним в полной степени, как и к дворянам, имеющим более древнюю родословную{315}.[115] Таким образом, роль дворянства в торговле вином была серьезно ограничена.

Почти в том же духе устав Государственного заемного банка (1786) подчеркивал обязанность помещика заботиться о своем поместье и посвящать силы увеличению сельскохозяйственного производства в России. Две трети из 33 млн. рублей, выделенных банку, были зарезервированы для ссуд дворянам. Главной целью таких ссуд, как ясно указывалось в уставе, было содействие закупкам сельскохозяйственного инвентаря, скота и других необходимых для сельского хозяйства предметов{316}. Лишь 11 млн. рублей таким образом предоставлялось купцам — свидетельство того, что в первую очередь Екатерина была обеспокоена низкой продуктивностью сельского хозяйства, а также растущими долгами дворян.

Несомненно, самыми важными законами екатерининского правления стали изданные 21 апреля 1785 года долгожданные Жалованные грамоты дворянству и городам, определившие их права и преимущества. Однако несмотря на прежние высказывания Екатерины об этом предмете, а может, и вследствие их, Грамоты содержали удивительно двусмысленные формулировки там, где дело касалось «торгующего дворянства». Жалованная грамота дворянству, например, предоставляла многие преимущества, содержавшиеся в проекте Воронцова, в том числе исключительное право владеть поместьями. В статье 27 Грамоты говорилось: «Благородным подтверждается право оптом продавать, что у них в деревнях родится, или рукоделием производится», статья 28 позволяла дворянам иметь «фабрики и заводы по деревням», а статья 32 — «оптом продавать, или из указных гаваней за моря отпускать товар, какой у кого родится, или на основании законов выделан будет; ибо им не запрещается иметь, или заводить фабрики, рукоделия и всякие заводы»{317}. Разве эти пункты не препятствовали скрыто, если не явно, тому, чтобы дворянин покупал или перепродавал товары? Разве эти пункты введены не затем, чтобы указать, что собственно торговля — дело не дворянское? Это вполне обоснованное предположение, тем более что Екатерина в своих Грамотах обычно подчеркивала то, что можно делать, а не то, чего делать нельзя. Однако статья 30 позволяла дворянам «иметь, или строить, или покупать домы в городах, и в оных иметь в них рукоделие», а следующая, 31 статья заявляла, что, если дворянин желает, он может пользоваться городовым правом, но при условии полного ему подчинения.

Положения Жалованной грамоты городам явно усиливали основной смысл статей 30 и 31 Жалованной грамоты дворянству. Статья 63 Жалованной грамоты городам поддерживала статью 30, наделяя правами городского жителя проживающего в городе дворянина: «Настоящие городовые обыватели суть те, кои в том городе дом, или иное строение, или место, или землю имеют». Кроме того, статья 92, в которой говорилось: «Дозволяется всякому, какого бы кто ни был пола, или лет, или рода, или поколения, или семьи, или состояния, или торга, или промысла, или рукоделия, или ремесла, кто за собою объявит капитал выше 1000 рублей до 50 000 тысяч рублей, записаться в гильдии»{318}, — соответствовала статье 31 Жалованной грамоты дворянству. Таким образом, хотя смысл, надо сказать, и был неясен, Жалованная грамота городам как будто бы предоставляла привилегии городских обывателей дворянам, имевшим собственность в городах и готовым подчиниться соответствующим правилам. Екатерина Великая явно усвоила рецепт, предложенный Койе для преодоления экономической отсталости.

На основании сути статей этих Грамот некоторые российские подданные решили, что Екатерина на самом деле смягчилась и позволила дворянам заниматься торговлей. Самым важным из этих подданных был уже знакомый нам князь М.М. Щербатов, которого в последний раз мы видели в Уложенной комиссии в качестве предполагаемого защитника более широких экономических прав дворянства. Находясь в стороне от дел и проживая в Москве, князь оставил нам свои соображения по этому предмету, за которым он продолжал следить с неутолимым интересом{319}. Относясь, как обычно, скептически к способности правительства действовать в интересах отечества, Щербатов считал своим долгом сообщить потомкам, чего требовали эти интересы. Он признавал, что существующее законодательство неопределенно и даже противоречиво в отношении права дворянства заниматься торговлей и что необходимо принять окончательное решение на основе фундаментального принципа. Затем князь, внимательно читавший Койе, утверждал, что де Лассе был прав: размывание сословных границ, неизбежно следующее за предоставлением дворянству права торговать, должно привести к разрушению монархии. У дворян и купцов в обществе разные задачи, и задачи эти взаимоисключающие. Историческая миссия дворянина — служить отечеству (чем, стоит заметить, сам Щербатов в то время не занимался), и для исполнения этого призвания он должен быть посредником между правителем и простым народом. Дворянин, слившийся с простым народом, фактически отрекался от своего призвания. Кроме того, следовало принять во внимание, как утверждал Щербатов, русскую специфику. Одной из наиболее важных особенностей было незначительное число в России образованных дворян, поэтому едва ли государство могло себе позволить отказаться от службы хотя бы одного из них.

По чисто практическим причинам князь не верил, что человек должен или может одновременно быть вовлеченным в два разных рода занятий.

Если дворянин, занятый торговлей, представляет опасность благополучию Российской империи, то же самое можно сказать о купце, стремящемся стать дворянином. Щербатов считал коммерческое занятие само по себе достойным и хотел, чтобы российские купцы разделяли его взгляд. Но у них было свое мнение, и князь с сожалением замечал, что желание обрести дворянство, как чума, охватило купечество. Государство удовлетворяло желание наиболее успешных из них, и купцы получали дворянство; в результате отток людей и денег из торговли был значителен[116]. Другие, менее успешные, удовлетворяли свое тщеславие тем, что подражали образу жизни аристократов, проматывая свои состояния, полученные за счет народа российского. И будто этого было мало, так купцы еще и плохо выполняли свои обязанности. Не желая брать на себя риск иностранной торговли, они ограничивались тем, что выступали в качестве агентов иностранных купцов. Но дилемму не решить, позволив, как предложили некоторые дворяне в Уложенной комиссии, благородным вмешиваться там, где купцы не справлялись. Словно в опровержение аргументов этих дворян, а также доводов Койе и Юсти, Щербатов повторил мысль Сен-Фуа, что только просвещение купечества увеличит коммерческий потенциал России. Так что ни при каких условиях нельзя позволять дворянам записываться в купеческие гильдии или пользоваться купеческими преимуществами. Государственная служба — единственный приемлемый путь для бедного дворянина улучшить свое финансовое положение. Князь, однако, опасался, что Екатерина разрешит вопрос ровно противоположным образом.

Были и другие, кто так же думал, что Екатерина найдет выход в пользу торгующего дворянства, и руководствовался этим предположением в своих действиях. В начале апреля 1789 года императрице сообщили, что несколько московских дворян — в их числе князья из семейств Долгоруковых, Гагариных и Куракиных — получили винные откупа. В общей сложности откупные контракты получили десять дворян, записавшись в гильдии: девять — в первые две, один — в третью гильдию мелочных торговцев. Они оправдывали свои действия ссылкой на статью 92 Жалованной грамоты городам{320}. Если императрица действительно не одобряет их действий, то свое недовольство ей придется облечь в формы более четкие, чем прежние.

И надежды этих дворян, и опасения Щербатова оказались беспочвенны: Екатерина удивилась, узнав о том, что московские дворяне получили винные откупа, и тут же велела контракты приостановить. Двумя указами она приказала строго применять все законы, касающиеся рыночной продажи вина{321}. Во избежание неверного толкования Екатерина воспользовалась случаем, чтобы распространить все существующие предписания и на тех купцов, кто недавно получил дворянство, как отмечалось ранее. Если говорить коротко, то никому из дворян не разрешалось вступать в винные торги. Однако оставался неразрешенным более широкий вопрос: уместно ли позволять дворянам записываться в гильдии, уплачивать соответствующие налоги и пользоваться обычными преимуществами купцов — уже за исключением немного постыдной торговли вином? Екатерина теперь решила, что существующее законодательство, взятое в совокупности с ее публичными высказываниями по этому вопросу, дает достаточно указаний, чтобы местные власти, согласуясь с Правительствующим сенатом, приняли ожидаемую резолюцию. В мае 1790 года императрица потребовала, чтобы московские власти представили в Сенат доклад и свое мнение о том, уместно ли дворянам состоять в гильдиях; и только если в Сенате не будет единогласия в этом вопросе, она сама примет решение{322}.

Вердикт московских чиновников, основанный на всестороннем изучении екатерининского законодательства, но прежде всего — на екатерининском «Большом наказе», был следующим: торговля действительно несовместима с образованием, честью и обязанностями дворянина. Применение статьи 31 Жалованной грамоты дворянству, описывающей пользование «городовым правом», власти ограничили, распространив ее действие лишь на государственных чиновников, не являющихся потомственными дворянами. Что касается статьи 92 Жалованной грамоты городам, то власти заявили, что поскольку в ней прямо не говорится, что дворянин имеет право записаться в купеческую гильдию, то таким правом он и не обладает. Следовательно, дворянин должен был ограничиться использованием только тех прав, которыми он наделен в прямой форме по Жалованной грамоте дворянству, так как «по точной силе и разуму законов» долг каждого дворянина — служить отечеству: либо в армии, либо на местных выборных должностях. Во время, свободное от службы, дворянин, как от него ожидало сенатское постановление, посвящает себя хозяйству в своем поместье, стремясь к его процветанию. Для этого у дворян уже более чем достаточно привилегий, рассчитанных на то, чтобы приносить пользу не только отдельному дворянину, но и обществу в целом.

Правительствующий сенат одобрил этот вердикт (бесспорно, вердикт императрицы) и тем самым законодательно запретил дворянам записываться в купеческие гильдии или пользоваться их правами{323}. Сенаторы, без сомнения, знали о взглядах императрицы и явно желали ей угодить, так что самой лучшей защитой их решению служило предъявленное ими толкование (единодушное) статьи 31-й Жалованной грамоты дворянству и 92-й Жалованной грамоты городам. Как бы то ни было, вопросы казались решенными раз и навсегда. Священная традиция служилого дворянства с ясно очерченными границами, которая рассыпалась на Западе, была сохранена в России.

* * *

Екатерининский способ решения этой проблемы не смог пережить ее правление. В 1796 году императрица скончалась, Павел вскоре отменил ее основные законодательные меры, и дебаты о правах дворян на занятия торговлей оказались вновь открытыми. Решать их судьбу теперь пришлось Александру I. Во время его царствования Россия вошла в группу европейских стран, осознававших потребность в более гибкой социальной структуре. (Во Франции, где зародился спор о «торгующем дворянстве», последние препятствия для занятий дворян торговлей были ликвидированы в 1767 году.) В серии указов, основанных, как ни странно, на законах своей бабки, Александр постановил, что служба как на уровне государственном, так и на местном, а также заботы о процветании сельской экономики — отнюдь не единственные законные занятия дворянина. Со временем царь представил собственную трактовку Жалованных грамот дворянству и городам, изданных Екатериной, и, ссылаясь на них, не просто позволил неслужащим дворянам записываться в гильдии и участвовать в торговле, но и стал поощрять их к тому, чтобы те из них, кто не был занят на действительной службе, могли вносить больший вклад в «общее благо»[117]. Койе был реабилитирован, но поздно.

Хотя сравнительно легко осуждать Екатерину за избранный ею способ решения вопроса о «торгующем дворянстве» — путем укрепления устаревших структур, — необходимо сказать, что нет данных, которые позволяли бы предполагать, что многие дворяне действительно были готовы порвать с традицией и заняться торговлей или что участие дворян в торговле в XVIII веке ощутимо способствовало бы преодолению экономической отсталости, от которой Россия страдала уже в начале XIX века. Ведь на самом деле дворяне не проявляли активного интереса к регулярным занятиям торговлей, что видно из подавляющего большинства дворянских наказов депутатам Уложенной комиссии. Но если принять во внимание ограниченность рынка земли и отсутствие практики продажи должностей, то в России XVIII века было очень мало возможностей с выгодой использовать избытки капитала[118]. Если к этому обстоятельству прибавить еще и постоянное увеличение расходов на подражание западноевропейскому образу жизни{324}, то вполне оправданным выглядит предположение, что некоторые из наиболее предприимчивых дворян с удовольствием пустились бы в торговлю, будь то по убеждению или из необходимости. Как мы уже видели, в Уложенной комиссии были дворяне, которые требовали права торговать; и неслучайно самые настойчивые требования исходили от дворян Москвы и Ярославля, проживавших на территории, входившей до 1775 года в Московскую губернию, которая отличалась самыми заметными в России темпами роста экономической активности. Другие дворяне, если судить по жалобам купцов в Комиссии, занимались торговлей, не имея официального разрешения (однако даже примерное число этих дворян узнать очень трудно). Были, однако, и те, кто ухватились за екатерининские Жалованные грамоты, чтобы заняться торговлей, которая, как они посчитали, была для них теперь открыта. Таким образом, нельзя отрицать, что в определенной степени заинтересованность в занятии коммерцией у дворян все же существовала.

И пусть этого ограниченного числа дворян было недостаточно для бурного роста торговли, их вполне хватило бы, чтобы компенсировать утечку талантов и капитала, связанную с небольшим, но постоянным оттоком купцов, оставляющих свое занятие ради получения дворянского звания. Ведь Екатерина, исключив дворян из прямых форм торговли и серьезно ограничив права крестьян в этой области (со временем все более ужесточавшиеся требования для записи в городское сословие сделали для крестьянина этот переход почти невозможным, а Жалованная грамота городам позволяла крестьянину продавать только то, что было произведено в его деревне), не сделала следующего логического шага — не запретила переход купцов в дворяне и не сделала купеческое сословие совершенно закрытым. Хотя императрица не решилась все же зайти слишком далеко и удовлетворить просьбу ряжских купцов о пожаловании дворянства всем купцам, занимающимся оптовой внешней торговлей{325}, она продолжала жаловать дворянство по императорскому указу или пользуясь системой гражданских чинов Табели о рангах. Таким образом, отток таланта и капитала продолжался, так как богатые промышленники, откупщики, поставщики государства и обычные купцы получали от благодарного государства дворянские грамоты и тут же бросали занятие, давшее им видное положение{326}.[119] Приняв во внимание этот отток, усиленный естественным сокращением вследствие банкротства купцов, нам приходится объяснять «недостаток купеческого капитала» начала XIX века отчасти и чрезмерно жесткой государственной политикой Екатерины{327}.[120] Во имя развития торговли требовалось перенаправить деньги и таланты обратно в торговлю через дворян и крестьян, чтобы восполнить, как предлагал Койе, уход удачливых предпринимателей или же сделать этот переход еще более сложным, если не невозможным, за что последовательно выступал князь Щербатов. Императрица, однако, отвергла оба подхода, последствия чего стали видны в XIX столетии.

Отказ от екатерининской политики был, конечно, неизбежен. Представление императрицы об идеальном социальном устройстве основывалось на статичной модели, в которой каждая юридически определенная категория населения обладала своими ясно изложенными и только им принадлежавшими правами, привилегиями и обязанностями. Здесь ее принципы находились почти в полном согласии с принципами ее бывшего критика князя Щербатова. Они оба разделяли мнение Монтескье, де Лассе и Сен-Фуа о том, что дворянство, хребет монархии, выполняет назначенную ему роль, служа государству, прямо или косвенно. Они полагали, что коммерция не являлась допустимой формой косвенной службы; более того, как мы видели, в «торгующем дворянстве» они видели отчетливую угрозу существующему порядку из-за его возможного влияния на государство, на само дворянство, на купечество и сельское хозяйство. Екатерина II и князь Щербатов опасались, что «торгующее дворянство» будет ставить личные интересы выше сословных обязательств, вследствие чего у дворян ослабнет чувство долга перед государством и в результате окажутся подорваны сами основы монархии — такой, как ее определил Монтескье, чьим определением Екатерина была удовлетворена. Кроме того, позволение торговать будет разъедать традиционные преимущества другой корпорации в государстве, другой опоры монархии — купечества. Если «торгующее дворянство» начнет пользоваться преимуществами, каких нет у неблагородных: монополией на право владения землей и крестьянами, а также более высоким социальным положением, — то это окажется губительным для купечества. Если купечество не выполняло свою функцию должным образом (признаки тому были налицо), то его надо обучить справляться со своими обязанностями, а не покушаться на его права[121]. Действительно, если нарушаются привилегии купечества, то не следует ли ожидать, что кто-то потребует преимуществ, связываемых с дворянством? И где этот процесс остановится? Наконец, и Екатерина и Щербатов считали, что сельское хозяйство является самой основой экономики государства, а дворянство — институализированным управляющим этого сектора[122]. Дворянство, таким образом, являлось необходимым звеном между государственной и местной экономикой. Участие дворянства в торговле, как были убеждены Екатерина и князь Щербатов, возможно лишь за счет и без того малокровной сельской экономики. Таким образом, в мировоззрении (Weltanschauung) императрицы, не разделявшемся наиболее предприимчивыми дворянами Москвы и окрестных уездов, едва ли оставалось место для более нового, модерного, понятия — «торгующее дворянство».

Жалованные грамоты Екатерины II дворянству и городам 1785 года: о сословиях, грамотах и конституциях{328}

Поворотные моменты в прошлом страны для удобства условно отмечаются общепризнанными историческими вехами. Такие вехи имеют мифологический потенциал, достаточный, чтобы укорениться в коллективном сознании народа. Обычно, согласно всеобщему представлению о линейности времени, эти вехи обозначены конкретными датами. Так, например, подписание Декларации независимости Конгрессом Соединенных Штатов, собравшимся в июле 1776 года, — мера, которая красноречиво подтвердила разрыв отношений между метрополией и ее заморскими колониями, хотя вооруженная борьба разгорелась годом раньше и продолжалась еще несколько лет, пока независимость действительно была достигнута. И опять, через тринадцать с небольшим лет, Декларация прав человека и гражданина навсегда отметила 1789-й как год сформулированной юридически новой концепции фундаментального равенства всех людей, хотя и в этом случае для полного признания принципа, что все люди, независимо от происхождения, равны перед законом, потребовались десятилетия. «Славная революция» 1688 года и большевистская революция 1917 года таким же образом навсегда укоренились в историческом сознании англичан и советских людей соответственно. В учебники эти вехи и прочно связанные с ними даты вошли как рубежи международного значения, поскольку, как принято считать, они внесли в национальное политическое сознание новые политические принципы, которым многие до сих пор сохраняют верность. Раз эти рубежи действительно важны для развития современной политической практики, они заслуживают того щедрого внимания, которое им уделяют, и преданности со стороны их поборников.

Такой образ прошлого немногие решатся оспаривать. И все же этот подход оставляет историческую картину неполной: чего-то важного не хватает. Ведь утверждение о значимости рубежей, подобных упомянутым декларациям или революциям, по существу является признанием, по крайней мере молчаливым, того, что они ввели новые политические практики и тем самым заслужили память о себе, ознаменовав конец действовавших ранее практик. Концепции, которые были вытеснены, принято называть старыми, поэтому разум современного человека спешит отбросить их как старомодные, и если идти дальше, то и как недостойные дальнейшего анализа. Редко их исследуют с тем же рвением, что и пришедшие им на смену, несмотря на то (и не надо быть гегельянцем, чтобы с этим согласиться) что новое появляется из чрева старого и, пусть даже противореча ему, все же несет его черты. Как следствие, старыми концепциями сколько-нибудь глубоко занимаются чаще всего тогда, когда их используют как фон для разъяснения новых концепций. Результатом нередко является искажение и старого и нового.

Вероятно, эта тенденция к замкнутости в современности (present mindedness) нигде так не проявляется, как при рассмотрении истории России XVIII века. Советские ученые настаивают, что история России начала раннего Нового времени имела относительно модерный характер, хотя бы потому, что не хотят позволить истории их страны отстать от западноевропейской и таким образом подготовить Россию к наступлению капитализма и в конечном счете социализма. В свете понятного увлечения модерностью западные ученые склонны к подражанию своим советским коллегам. Поэтому мы спорим о том, в какой мере Петр I изменил институты и культуру Московской Руси; мы чтим Михаила Васильевича Ломоносова за то, что он принес в Россию современный научный подход; мы погружаемся в труды Александра Николаевича Радищева в поисках намеков на естественное право и общественный договор, неизвестные до этого в России; и мы исследуем влияние на русское общество Американской и Французской революций, чтобы установить, в какой степени общественное мнение принимало принцип равенства всех людей перед законом. Что же, однако, находилось в осаде? Чему грозило уничтожение? Вопреки преобладающим течениям российской историографии, у старого порядка[123] определенно было какое-то более существенное качество, чем просто сопротивление новому. Очевидно, что raison d’être[124] старого порядка состоял не только в том, чтобы служить контрастным фоном для более прогрессивных форм социальной организации.

Чтобы получить более полную картину старого порядка, следует поставить дополнительные вопросы о его природе. Надо спросить, каким представляли себе его правильное функционирование те, кто стоял на самом верху этого порядка. Какими особыми институтами стремились они его наделить и каким духом хотели его напитать? Как они понимали порядок и законность? Хотя на такие вопросы нелегко дать определенные ответы, поставить их необходимо. Прошедшая недавно двухсотлетняя годовщина издания Екатериной II Жалованных грамот дворянству и городам и создания проекта подобной Грамоты государственным крестьянам — подходящий повод для этого. Эти ответы — предварительные, они должны дополнить понимание если не последствий, то замысла, лежавшего в основе программы Екатерины II и российского варианта просвещенного абсолютизма.

* * *

Грамоты Екатерины II, прижатые, словно в сэндвиче, с одной стороны, Декларацией независимости США, с другой — Декларацией прав человека и гражданина во Франции, оказались в невыгодной ситуации, поскольку впоследствии ученые пришли к выводу, что в Европе началась «эпоха демократической революции», эпоха, которая, как удачно выразился профессор P.P. Палмер, закончилась полной дискредитацией ancien régime. Эта эпоха, согласно Палмеру, была порождена не попытками угнетенных слоев населения заявить свои претензии на подобающее место в обществе, а стремлением сословных органов, наполненных в основном аристократами, утвердить перед короной свои традиционные и не такие уж традиционные права. Палмер утверждает, что непривилегированные слои общества осмелились ринуться в ворота дворца только тогда, когда их приоткрыл привилегированный слой. Стремясь доказать применимость своего тезиса к Европе в целом, а не только к Франции, Палмер обращается к екатерининской Грамоте на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства, преподнося ее как доказательство вновь усилившихся притязаний дворянства в предреволюционную эпоху. Палмер подкрепляет свой тезис переводом избранных пассажей из Грамоты{329}.

Парадоксальным образом, и совершенно непреднамеренно, тезис Палмера прекрасно вплетается в большинство советских работ на эту тему. Общий контекст дает выдающийся советский ученый, специализирующийся на истории России XVIII века, покойный Юрий Робертович Клокман, который писал: «…законодательство российского абсолютизма последней трети XVIII в. преследовало цель еще больше усилить господствующее положение дворянства во всех областях экономической и общественно-политической жизни страны»{330}. Взгляд Клокмана базируется на марксистско-ленинском положении о том, что выделение социально-экономических групп на основе отношения к собственности на средства производства присуще всем этапам развития общества, где есть частная собственность, и что группа, которая контролирует средства производства, определяет политику государства. При рабовладельческом и феодальном строе эти группы обычно называют сословиями, а господствующее сословие — благородным, которое в форме пережитка сохраняется и в эпоху капитализма. Но, чувствуя неловкость от употребления более точного термина «сословие» из-за того, что звучит он излишне юридически, советская наука предпочитает анахронистический ленинский термин «класс/сословие» или просто «класс»{331}. В конце XVTII столетия, согласно этому взгляду, главенствующее положение дворянства оказалось под угрозой ввиду подъема буржуазии, которая желала иметь долю власти, чтобы получить от государства защиту и поддержку своих социально-экономических интересов. Обороняясь, дворянство ответило тем, что попыталось использовать государственную власть для укрепления своих интересов. Как раз в этот момент появляется Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства. Прямо высказываясь по этому вопросу, Любомир Григорьевич Бескровный и Бернгард Борисович Кафенгауз настаивают на том, что эта Грамота «явилась вершиной в оформлении дворянских привилегий и проявлении дворянской диктатуры в условиях начала разложения крепостнической системы»{332}. Таким образом, для Палмера Жалованная грамота отражает возвращение дворянству власти, которую оно потеряло ранее в том столетии, а с точки зрения советских ученых, Грамота служила средством сохранения власти в эпоху, когда оспаривалась политическая и экономическая монополия дворянства. Какова бы ни была основная посылка, тезис, что Грамота являлась оружием, рассчитанным на увековечение и даже расширение господства класса, привлекателен, к тому же он предоставляет ученому удобную нишу, куда можно пристроить все Грамоты. Но правы ли Палмер и его советские коллеги? Последние исследования на Западе, похоже, дают основание полагать, что не правы.

Отбросим пока Жалованную грамоту городам и неопубликованный проект Жалованной грамоты государственным крестьянам и сосредоточимся на Жалованной грамоте дворянству, на которой сконцентрирована львиная доля внимания ученых. Если действительно дворянство вытребовало эту Грамоту, преодолевая сопротивление императрицы, или если имеющая классовый характер монархия автоматически подчинилась воле правящего класса, как часто утверждается либо подразумевается, то тогда следует задать вопрос: почему дворянству для достижения своей цели потребовалось двадцать три года? Почему оно не достигло этой цели в начале царствования Екатерины? Ведь если когда-либо императрица и держалась на троне нетвердо, то именно тогда. И если когда-либо Екатерина чувствовала, что положение ее прочно, то, скорее всего, в 80-е годы, когда не было войны ни внутри страны, ни с внешними врагами, когда экономика процветала, бюджет был сбалансирован, как не будет сбалансирован никогда позже, и международный престиж страны был как никогда высок. Маловероятно, чтобы как раз в это время императрица оказалась вынуждена идти на уступки. Более того, если дворянство действительно сумело вынудить упрямую или пусть даже уступчивую императрицу издать для него Грамоту, то как тогда объяснить статьи этого документа, которые (а их немало) так возмутили представителей старого дворянства? Эти статьи требовали от дворян службы государству и получения офицерских званий, чтобы пользоваться своими привилегиями; объявляли, что органы местного дворянского самоуправления находятся под пристальным наблюдением государства и государство обладает правом налагать вето на решения дворянства, даже на результаты выборов. К тому же, что мы должны думать об утвержденном императрицей праве при необходимости призывать дворян на государственную службу? Или о ее решении сохранить доступ в дворянское сословие для тех выходцев из непривилегированных слоев, кто достиг соответствующих чинов по Табели о рангах? Как раз такие положения заставили столь разных по своему социальному происхождению вельмож, как князь Михаил Михайлович Щербатов и граф Семен Романович Воронцов, жаловаться, что Грамота, являвшаяся, по утверждению многих, победой дворянства над короной, на самом деле еще больше поработила дворян{333}. Воздерживаясь от радикальных заявлений, подобных тем, что сделали эти два оскорбленных дворянина, исследователи последнего времени, похоже, сходятся с ними в том, что Жалованная грамота дворянству отнюдь не ознаменовала получение дворянством власти над короной, а поставила интересы короны над всеми другими интересами, в том числе и над интересами дворянства{334}.

Такие выводы мало согласуются с тезисом о дворянском господстве. Однако они вполне согласуются с заключениями, которые можно сделать, если внимательно прочитать Жалованную грамоту дворянству. Грамота указывает на то, что императрица была решительно настроена довести до конца реформы, начатые Петром I, реформы, направившие, как заявила Екатерина II, Россию по верному пути, с которого свернули в промежутке между ее царствованием и царствованием ее августейшего предшественника. В этой перспективе становится понятным, что, издавая Грамоту, императрица хотела сделать ясными и законодательно оформить отношения дворянства с верховной властью и с остальными частями общества. Но, вопреки распространенному предположению, прояснить и придать этим отношениям силу закона должна была сама императрица, представив их дворянству как fait accompli[125]. В этом смысле Грамота оказалась прочно укоренена в российской административной практике XVIII века, что неудивительно.

Предпочтя не подчиняться дворянству и не угождать ему далее, она осознала необходимость склонить дворянство к более широко сформулированной для него роли в обществе и вызвать у благородного сословия потребность приобретать навыки, необходимые для исполнения этой роли. Российская бюрократия, якобы всесильная, оказалась в действительности неэффективной, особенно на местном уровне. Во-первых, она была невелика, если учесть огромные размеры страны и разнородность населения. Улучшение работы местной администрации зависело от привлечения большого числа людей с нужными навыками на бюрократические должности. Вот здесь и нужно было дворянство. Екатерина II надеялась, что его представители, движимые честью, а не принуждением, станут как агентами государства на местном уровне, так и участниками сословного саморегулирования: дворяне должны были стать судьями, офицерами полиции, вдохновителями развития сельского хозяйства и даже собирателями генеалогий — разумеется, в дополнение к своим традиционным обязанностям: военной службе и службе в центральных канцеляриях. Такие задачи были чужды российскому дворянству, но Екатерина II решила изменить ситуацию.

Однако само по себе дворянство, подчеркнем это, не было ни достаточно многочисленным, ни равномерно распространенным в сельской местности, чтобы в полной мере выполнять обязанности, которые хотела возложить на него императрица. Да и всеми необходимыми талантами оно не обладало. Чтобы превратить государство в «регулярное», а именно таким хотела его сделать Екатерина, следовало использовать и другие элементы общества с другими интересами и талантами. Рассматривая одну лишь Жалованную грамоту дворянству, мы упускаем из виду, в частности, необходимость проведения всеобъемлющей реформы, затрагивающей все население целиком. Ограничиваясь анализом только этой — самой известной — Грамоты, можно прийти к неверному выводу, будто этот документ ознаменовал вершину господства дворянства в русском обществе или, что еще более неверно, что расторопные дворяне вынудили сопротивлявшуюся монархиню издать для них эту Грамоту.

Какой бы всесторонней ни была их власть в сельской местности, но управлять, например, городами дворяне умели только самым примитивным образом. Возможно, они могли добиться, чтобы горожане своевременно платили налоги, поставляли рекрутов и выполняли другие свои обязанности перед государством, чтобы осуществлялось в элементарной форме правосудие; но это, в общем, и все, на что дворяне были способны, как наглядно показал опыт с системой воеводств. Какая польза от дворянина, когда настало время поощрять торговлю и промышленность, разрешать торговые споры, улаживать конфликты между мастерами и подмастерьями, обеспечивать применение стандартных мер и весов, гарантировать качество ремесленной продукции, обеспечивать опеку вдов и сирот и тому подобное? Явно не все сразу, но правительница регулярного государства (well-policed state) хотела, чтобы эти задачи решались. Однако для этого правителю надо было искать помощи за пределами дворянского сословия. Условия требовали, чтобы горожане — в Жалованной грамоте городам они называются «городовыми обывателями» — частично взяли на себя ответственность за ведение городских дел: городское самоуправление, отправление правосудия в городе, надзор за деятельностью купцов и ремесленников и другое. Учреждения и должности, введенные губернской реформой 1775 года, требовали усовершенствования и расширения охвата. Соответственно, необходимо было создать юридически оформленное сословие горожан, которые бы заполнили эти должности и включились в управление.

Было бы вполне логично, если бы сфера непосредственного контроля дворян была ограничена сельской местностью: там они могли использовать свои таланты в соответствии со своими интересами. Но даже и в этой ограниченной области необходимо было задействовать в управлении и другие элементы общества. В то время как землевладельцу, помещику, действующему в паре со своим управляющим (если позволял размер поместья), передавалась ответственность за управление его собственными крестьянами, оставалась все же существенная доля сельского населения, тем или иным образом избежавшая ярма крепостной зависимости. Как этих относительно удачливых крестьян, названных «поселяне» в неопубликованной Жалованной грамоте свободным сельским обывателям, встроить в «регулярное» государство? Кто должен поощрять среди них трезвый образ жизни? Устанавливать законность границ между земельными владениями? Обеспечивать обучение крестьян прогрессивным методам земледелия? Организовывать опеку крестьянских вдов и сирот? Опять же не дворянин, если только императрица не хотела превратить этих государственных крестьян в крепостных, а идти на этот шаг она не собиралась хотя бы из фискальных соображений (каждый государственный крестьянин, переданный в частное владение, означал для государства налоговую потерю примерно в один рубль в год){335}. Это императрица ясно дала понять при секуляризации церковных имений, населенных крестьянами, первом пробном шаге государства на пути к освобождению крестьян. Если не дворянина, то кого ей призвать на это поприще? Определенно не назначенного государством управителя, оторванного от крестьянства, имеющего статус чужака с благородным происхождением. Вполне логично, что она должна призвать самих сельских жителей. В этом случае они возьмут на себя ответственность за саморегулирование, отправление правосудия на селе, наблюдение за сельскохозяйственной деятельностью крестьян и тому подобное. Что может быть естественнее — если только, конечно, наделить их некоей формой корпоративной организации, через которую можно было бы направлять их энергию.

Из вышесказанного следует один неизбежный вывод: с некоторыми оговорками можно сказать, что российское дворянство в 1785 году укрепило свою власть над крестьянами (хотя задолго до этого судьба их была уже строго намечена), но эта власть не распространялась ни на городских обитателей, ни на жителей села, не являвшихся крепостными и составлявших более 40% всего сельского населения. Или, если то же самое выразить в позитивных терминах, в 1785 году корона формально признала за дворянством право на контроль в своей специфической области. Такое право, однако, можно предполагать только в государстве, структурированном корпоративно — таком, какое и стремилась создать Екатерина II. Более того, это право контроля было лишь одной из глав длинной истории.

Переходя к этой длинной истории, позволим себе утверждать, что детальное изучение трех Грамот в их совокупности приводит к выводам, находящимся в серьезном противоречии с теми, что пытаются защищать ученые, фокусирующие свое внимание исключительно на Жалованной грамоте дворянству. Если Грамоты рассматривать в совокупности, как и следует это делать, то обнаруживается единая политическая программа, отражающая связное и последовательное представление императрицы о форме, которую должно было принять общество. Это представление — не либеральное и не консервативное, не продворянское и не антидворянское. Всестороннее изучение Грамот ясно демонстрирует, каково было представление в раннее Новое время о «регулярном» обществе, построенном на сословном принципе. Все вместе эти три Грамоты позволяют понять, как мыслила себе это общество Екатерина.

* * *

Если, как утверждалось, императрица намеревалась законодательным путем создать корпоративно структурированное общество, то ей обязательно надо было разработать эндогенные, четко определенные социальные группы (корпорации) (orders), в которые можно было бы втиснуть, с минимумом исключений, все незакрепощенное население России. Только так можно было привести структуру Российского государства в соответствие с теми европейскими образцами, на которые ориентировалась Екатерина. Ее социальные группы должны были играть ту роль, которую, как считалось, подобные им корпорации играли в то время в других странах. Во-первых, роль приводного ремня, с помощью которого передаются усилия монарха (через генерал-губернаторов или наместников) из двух столиц соответствующим категориям населения в губерниях. Во-вторых, роль, обеспечивающая решение мелких дел, недостойных личного внимания монарха, на местном уровне чиновниками, избранными местными саморегулирующимися корпорациями{336}. Ключевыми фигурами для обеих функций были ответственные перед генерал-губернатором, избираемые на местах предводители дворянства, городские головы и сельские головы. Лишь прибегнув к этим корпорациям и избранным ими чиновникам, согласно общепринятому в то время мнению, разделявшемуся и императрицей, можно извлечь максимальную пользу из власти монарха: правительство сможет распространить свою власть на все стороны общественной жизни, ресурсы общества будут мобилизованы на всеобщее благо. Без этого общество на местном уровне будет лишено регулярности (unpoliced)[126].

Тогда становится ясно, что политическая программа Екатерины II зависела не столько от того, готова ли императрица признать за дворянством огромное число привилегий, сколько от того, удастся ли ей создать корпоративные структуры, называемые обычно сословиями, через которые она могла бы осуществлять свою власть. Неадекватный потребностям империи размер бюрократии и ее низкая эффективность вынудили императрицу привлекать другие составляющие общества, чтобы обеспечить способными людьми административный аппарат на местном уровне. Лишь благодаря этим людям, рекрутированным и занятым на местном уровне, императрица могла надеяться донести свою волю и добиться ее исполнения. Только располагая ими, могла она претендовать на то, чтобы законодательным путем ввести человеческое счастье, как она его понимала.

Если правители Франции и Пруссии решали сложную задачу: обуздать дворянство и направить его энергию на пользу государству, то Екатерине II нужно было создавать корпоративные структуры там, где они были только в самом зачатке{337}. Ведь, не имея прочной основы в местных корпорациях, государство не сможет стать «регулярным». В 1765 году Екатерина пообещала своей корреспондентке мадам Марии Терезе Родэ Жоффрен, что создаст в своей империи «всякого рода сословия (états)»{338}. Решением этой задачи она и занялась.

Екатерина вовсе не опасалась появления дворянского сословия с четкими сословными интересами, наоборот, она стремилась создать такое сословие, поскольку была убеждена, что без него — как и без других сословий — она не может надеяться распространить свою власть в глубины подвластного ей царства. Как раз по поводу этого ее убеждения Марк Раев заметил, что «признание Екатериной благотворной роли всесторонне структурированного общества, в противовес опоре на разобщенное население, управляемое государственными служащими, является ее самым значительным вкладом в политическую историю России»{339}.[127] Если Екатерине в этом нужен был стимул, то ей достаточно было оглянуться и посмотреть на начало 70-х годов, на полное разрушение существовавших на местном уровне центральных учреждений власти в районах, охваченных Пугачевским восстанием. Ее незамедлительной реакцией на эту вопиющую неисправность, проявившуюся во время восстания, стала губернская реформа 1775 года. Грамоты вполне можно рассматривать как ответвление и расширение этого отдельного законодательного акта{340}. Это не означает, что не могли быть выбраны и другие подходы. Однако модель, на которой императрица в конце концов остановилась, была наиболее для нее доступной, и дворянство в этой модели играло ключевую роль. Дворянство рассматривалось Екатериной II не как потенциальная помеха самодержавию, а как необходимое его условие, если оно обеспечено соответствующим законодательством{341}. В меньшей степени то же самое относилось и к городскому сословию, и в еще меньшей степени — к государственным крестьянам. Все вместе эти три сословия будут служить приводным ремнем и агентами в четком, симметричном и действенном государственном аппарате.

Императрице не подходила своеобразная французская модель, которая многими рассматривалась в то время как образец корпоративно структурированного государства. Ирония состоит в том, что некоторые ученые обвиняют Екатерину II в консерватизме и реакционной политике, когда на самом деле она отвергла французскую модель как раз из-за того, что там игнорировалась социальная дифференциация, произошедшая в «третьем сословии». Вместо того чтобы выстроить иерархию сословий, состоящую из духовенства, дворянства и «третьего сословия», она предпочла общество, в котором горожане составляли свою собственную корпорацию (order), почти как предлагал ее наставник Монтескье. Те, кто был занят в торговле и промышленности, а также все остальные, кто добывал себе средства к существованию городскими промыслами, заслуживали собственной правовой идентичности и, следовательно, права иметь законы, отдельные от крестьянства{342}. Аналогично, крестьянство тоже заслуживало своей собственной корпоративной идентичности и своих законов. Соответственно, общество, которое императрица пыталась создать, больше походило на общество Швеции или какого-нибудь немецкого государства, а не на общество «классической» Франции.

Чтобы издавать лучшие законы для населения, ей придется объединить (это дело уже было начато Петром I) уже существующие разобщенные разряды (чины — ranks) общества, составляя из них более крупные образования, обычно называемые сословиями. Отдельные категории купцов, ремесленников и мещан должны уступить место более широко определяемому городскому сословию. Аналогично, экономические крестьяне, крестьяне-однодворцы и другие сельские категории должны слиться в сословие государственных крестьян. Только тогда можно достичь единообразия, которое так ценил просвещенный абсолютизм. Естественно, такой грандиозный план должен был встретить сопротивление со стороны тех, кто почувствовал угрозу своему статусу.

В соответствии с особенностями намеченной ею модели императрица решила, что традиционное первое сословие, духовенство, не должно составлять отдельного сословия. В том, что духовенство было представлено в Уложенной комиссии единственным депутатом, бывшим фактически делегатом Синода — государственной организации, — прослеживается ход мысли Екатерины. Что она собиралась делать с церковью? Если предварительные проекты, составленные частной комиссией о среднем роде государственных жителей, учрежденной Уложенной комиссией, отражают взгляд императрицы, что очень даже вероятно, то тогда городское приходское духовенство предполагалось объединить с создаваемым средним сословием — «средним родом людей». Такое предложение стало неприятной неожиданностью для тех, кого это затрагивало. Их защитник, Синод, отреагировал тем, что потребовал для них статус, равный дворянскому. Церковные иерархи тоже потребовали, чтобы к ним отнеслись как к привилегированному сословию. Помня о той критической роли, какую церковь сыграла в свержении ее мужа, императрица оставила здесь все как было, ничего не решив. В дальнейшем во время ее царствования духовенство все больше приобретало характер замкнутого сословия, куда постепенно закрывался доступ представителям тяглового населения{343}. Вплоть до XIX века оно официально не признавалось сословием — шаг, на который императрица идти не хотела.

Предписанную духовенству судьбу должны были разделить ученые, в частности члены Академии наук. Уже в статье 359 «Большого Наказа» Уложенной комиссии провозглашалось, что «в городах обитают мещане, которые упражняются в ремеслах, в торговле, в художествах и науках»{344}. И как раз туда частная комиссия о среднем роде государственных жителей определила ученых Академии, которые, естественно, не больше духовенства обрадовались этому. Им не нравилось официальное объединение с кожевниками, торговцами вразнос и иконописцами. Ученые тоже стали возражать и потребовали себе многие из традиционных привилегий дворян, в частности освобождение от унизительной подушной подати, позволение разъезжать по городу в каретах, носить шпаги, иметь доступ ко двору и даже владеть населенными имениями. Более того, они хотели, чтобы их статус был объявлен наследственным{345}. В конце концов по этому вопросу было достигнуто взаимное согласие: академиков поместили в промежуточную категорию именитых граждан, что давало им некоторые из тех привилегий, которых они добивались (см. статьи 67, 132, 133, 134, 135, 136 и 137 Жалованной грамоты городам). Как и следовало ожидать, привилегия владеть крепостными была оставлена лишь за теми, кто обладал дворянским титулом.

С некоторыми другими категориями населения возникли похожие проблемы. Что, например, было делать с казаками? Было решено поощрять их селиться на земле, а после этого распространить на них традиционные права, привилегии и обязанности российских дворян, горожан или государственных крестьян, распределив по соответствующим нишам. Тех, кому не повезло, — они обрабатывали земли, права на которые заявила элита, — превращали в крепостных, на что с ликованием любят указывать советские ученые. Сходное решение было принято в отношении национальных меньшинств, с одним важным исключением: татарская элита Поволжья, исповедовавшая ислам, получила почти все привилегии русской элиты, за исключением права владеть крепостными-христианами{346}. Евреи, которые оказались в российском подданстве в результате раздела Польши, представляли еще меньшую проблему: их просто отнесли к категории городских жителей, что, в сущности, так и было. Но что было делать с разночинцами, теми недворянами, которые до 1760-х были освобождены от платежа подушной подати: низшие военные чины, ушедшие в отставку по выслуге лет или по инвалидности, сыновья низших армейских чинов, родившиеся после того, как их отцы поступили на службу, мелкие служащие и чиновники, находившиеся ниже чинов Табели о рангах, и их сыновья, сыновья представителей духовенства, которые решили не идти по стопам своих отцов, мелкие слуги при императорском дворе и другие? Что делать с представителями столь неясно очерченной категории? Или с крестьянами-однодворцами — потомками служилых людей, назначенных когда-то защищать приграничные территории от вторжений? Они утверждали, что принадлежат к благородному сословию, но платили подушную подать{347}. Вот такие вопросы надо было решить императрице, пытавшейся распределить своих подданных по сословиям.

Помещенные каждый в свое корпоративное убежище, подданные, как предполагала Екатерина, ограничат свою экономическую деятельность рамками, соответствующими их конкретному статусу. На протяжении всего своего правления императрица, придерживаясь своего замысла, стремилась ликвидировать те экономические права различных социальных групп, которые, как она считала, накладывались друг на друга: часть из них была пережитком допетровских времен, а другая возникла в результате возросшей экономической активности. Так, например, право владеть крепостными должно было стать почти исключительно привилегией потомственного дворянства. Таким образом, купцам, достигшим рангов и почестей (в том числе и личного дворянства), но не имевшим военного или гражданского чина, нельзя было покупать населенные имения{348}. Кроме того, указ Петра III, запрещавший заводчикам недворянам приобретать крепостных для работы на своих заводах, был подтвержден: теперь те заводчики, которым нужна была дополнительная рабочая сила, должны были ее нанимать{349}. Только для предпринимателей иностранного происхождения было сделано исключение. Также было прекращено приписывание государственных крестьян к заводам, принадлежавшим недворянам, хотя тем заводчикам, которые уже владели такими крестьянами, было позволено оставить их себе.

Находившимся внизу социальной лестницы крестьянам-однодворцам, многие из которых тоже платили подушную подать, было разрешено оставить у себя принадлежавших им крепостных; но приобретать новых крестьян им было запрещено, а тех, что у них были, продать они могли только другим крестьянам-однодворцам{350}.[128] Однако тот факт, что все еще существовали крестьяне, которым закон позволял владеть другими крестьянами, по-видимому, мучил императрицу, и она, как и в других случаях, пыталась прояснить ситуацию, определить представителей таких архаических категорий либо в дворяне, либо в среднее сословие, либо в государственные крестьяне.

Если право владеть крепостными должно было стать (почти) исключительно привилегией дворянства, то городская торговля должна была стать (почти) исключительно привилегией городских жителей. Надо признать, что Жалованная грамота городам на этот счет не очень внятна. В 1790 году несколько московских дворян отважились записаться в купеческую гильдию, чтобы участвовать в винной торговле — монополии государства: двое в первую гильдию, трое во вторую, один в третью, и еще двое попытались записаться в именитые граждане. Казалось, на их стороне была Жалованная грамота дворянству (статья 31, а также статья 92 Жалованной грамоты городам), но Сенат, с согласия императрицы, решил иначе и постановил:

…купцы должны пользоваться преимуществами, назначенными им в Высочайшем Городовом Положении, а благородные правами, содержащимися в грамоте, Всемилостивейше пожалованной дворянству; сверх же постановленных в сих двух узаконениях прав, ни благородные, ни купцы никаких других себе присвоивать не могут{351}.

Соглашаясь с Сенатом, императрица всего лишь следовала принципу, изложенному ею ранее в статье 332 «Большого Наказа» Уложенной комиссии, принципу, формулировку которого она заимствовала у своего наставника Монтескье. В конце правления Екатерины II потомственным дворянам было запрещено заниматься торговлей, за исключением оптовой продажи и экспорта товаров, произведенных в личных имениях. Торговать или брать откуп не имели права даже те купцы, кто недавно получил дворянство{352}. Только в 1807 году запрет был снят для дворян, не находившихся на государственной службе, но и им было разрешено записываться только в первую и вторую гильдии. А также, согласно официальной трактовке статьи 28 Жалованной грамоты дворянству, дворянам нельзя было владеть фабриками в черте города (но не в сельской местности){353}. Это положение будет отменено только в 1827 году.

Соответственно, крестьянам формально было запрещено входить в город для занятия коммерцией, кроме как для временной торговли/ Исключение было сделано для тех, кто уже находился в городе, но, как мы увидим, они должны были платить за это. Крестьянам, чтобы исключить их претензии на права горожан, также было запрещено обязываться векселями и участвовать в весьма выгодных винных откупах. Жалованная грамота городам, похоже, запрещала крестьянам владеть в городах фабриками, но содержать ремесленные мастерские им дозволялось.

Что касается ручного труда на земле, то эта привилегия — хотя и весьма сомнительная и так же неисключительная — предназначалась сельским жителям (см. статью 5 Жалованной грамоты свободным сельским обывателям). Неисключительная — так как заниматься сельским хозяйством позволялось и горожанам в черте города и вокруг него, как говорится в статье 2 Жалованной грамоты городам. Сомнительная — потому что едва ли кто-то еще, кроме крестьян, стремился пользоваться ею постоянно. Более позитивный момент состоял в том, что статья 57 Жалованной грамоты сельским обывателям, похоже, гарантировала своим потенциальным адресатам, что их не переведут в еще более низкий статус — довольно существенное обещание, если принять во внимание тяготы крепостного права. В связи с Грамотой или безо всякой связи с нею, но императрица почти прекратила раздачу государственных крестьян фаворитам и теперь обратилась к другим ресурсам: крепостным, населявшим выморочные или конфискованные имения в России и чаще в Польше[129]. И, как было сказано, она гарантировала статус государственных крестьян, остановив ненавистную практику приписывания к заводам. Таким образом, весьма слабая категория государственных крестьян укрепила свои позиции.

К какой бы категории человек ни был отнесен, он должен был подчиняться тем же законам, что и все остальные. Это был принцип, который императрица представила Уложенной комиссии в статье 34 своего «Большого Наказа». Заимствовав мысль у итальянского юриста Беккариа, она в статье 180 добавила, что судить человека должны только равные ему. Согласно своему пониманию суда равных, дворянина должны были судить дворяне в суде, горожанина — горожане в магистратах и ратушах, а государственного крестьянина — только государственные крестьяне в расправах. Закрепление этого принципа в Учреждении о губерниях привело к полному замещению суда воеводы судом, состоявшим из выборных судей{354}. Разные сословия должны были выбирать членов своего суда, но на низшем и среднем уровнях суды должны были направляться назначавшимся председателем, так же как и все апелляционные суды. Подкрепленная двумя изданными Грамотами, судебная реформа требовала по всей стране буквально тысяч новых судей из разных сословий.

На протяжении всего своего правления Екатерина II оставалась верна принципу строгого разделения общества на сословия, каждое со своими особыми правами и привилегиями. Но в какой степени замкнутыми замыслила она сословия? Как следует из внимательного прочтения Грамот, не настолько сильно, как можно было бы ожидать. Они, естественно, не должны были превратиться в касты. Сделав что-то вроде робкой уступки начавшей зарождаться в то время в Европе идее более подвижной социальной структуры, императрица предусмотрела не только экономическую стратификацию внутри сословий (по крайней мере, в городском сословии и сословии государственных крестьян), но и упорядоченный переход из одного сословия в другое, который мог теоретически завершиться получением потомственного дворянства.

Если государственный крестьянин или городской обыватель «перерастал» свое сословие, он должен был просто двигаться вверх по направлению к следующему. Несмотря на повторяющиеся законодательные запреты, торгующие крестьяне все равно проникали в города и оставались там все дольше и дольше. Некоторые постепенно внедрялись в одну из купеческих гильдий. Этот процесс статья 92 крестьянской Грамоты попыталась предусмотреть, хотя от претендентов на купеческое звание еще требовалась уплата помимо обычных крестьянских податей также и городских налогов до тех пор, пока новая перепись не узаконит их новый статус{355}.[130] Эти положения потенциально относились к тем представителям сельского населения, которые были записаны в первую и вторую статьи, и — вероятно — к «первоместным поселянам». Все они были кандидатами в члены городского общества, влиться в которое они могли только при выполнении определенных фискальных обязательств.

Более удачливы были государственные крестьяне, проживавшие в посадах и слободах, преобразованных официально в города вследствие губернской реформы 1775 года: они сразу получали, если хотели, статус горожанина и не облагались до следующей переписи двумя видами податей. Если случалось так, что посад или слобода принадлежали частному владельцу, государство выкупало у него это поселение. Таким образом, крепостные, которые не подпали бы под действие Грамоты государственным крестьянам, если бы она была опубликована, переходили в сословие городских обывателей.

Еще один путь в городское сословие был открыт очень немногим крепостным: тем, кому посчастливилось получить от владельца волю, закон позволял (даже требовал от них этого) записаться в одну из городских категорий[131]. Как только началась вторая война с Турцией, те, у кого не хватило ума записаться в одну из городских категорий, подпали под действие именного указа, которым они призывались в действующую армию{356}.[132] Этим последним указом императрица фактически заявляла, что переход из одной категории населения в другую хоть и позволен, однако те, кто осмелился покинуть одну, но не нашел прибежища в другой категории, являются праздными людьми, бродягами, и к ним у императрицы сострадания было не больше, чем у ее предшественника Петра I.

Так же тщательно был оговорен переход из сословия городских обывателей, или разночинцев, в дворяне. Существовало несколько путей, новых и старых. Дворянское достоинство можно было пожаловать, и этим механизмом императрица продолжала пользоваться, даруя дворянство находящимся в милости купцам, промышленникам (особенно железозаводчикам), государственным подрядчикам и откупщикам: механизм был формально закреплен в пунктах 1 и 2 статьи 92 Жалованной грамоты дворянству{357}. Неблагородный мог получить дворянство также через продвижение по службе. Он мог получить его прямо при достижении нижнего военного чина или восьмого гражданского или придворного чина (согласно статьям 78 и 79 Жалованной грамоты дворянству) или косвенно: если дед, отец и сын дослужатся до шестого гражданского или придворного чина, которые давали личное дворянство, то внуку позволялось просить потомственного дворянства. Этот последний путь пункты 20 и 21 статьи 92 Жалованной грамоты дворянству предлагали неблагородным{358}. Достижение чина именитого гражданина и его сохранение отцом и сыном также давало внуку городского жителя право на потомственное дворянство, как только он достигал тридцатилетнего возраста (статья 67 Жалованной грамоты городам). Жалованные грамоты дворянству и городам кодифицировали эти два пути, что к началу XIX века приведет к тому, что двери в дворянство широко распахнутся, и государство будет вынуждено ограничить этот поток[133]. Наконец, пункт 4 статьи 92 Жалованной грамоты дворянству объявлял, что получение кавалерского ордена определенного класса давало потомственное дворянство независимо от социального происхождения. Таким образом, мы видим, что был вновь подтвержден принцип, согласно которому дворянское достоинство — награда за службу государству в том или ином виде, а также принцип ограниченной и управляемой социальной мобильности вообще.

* * *

Не рассматривая эти три Грамоты в совокупности, ученые упустили из виду стремление императрицы превратить Россию в организованное по сословному принципу государство. Существуют и другие объяснения, служащие к оправданию этого недосмотра со стороны ученых. Во-первых, сословия, по крайней мере в том виде, как их условно определяет несоветская наука, до издания Грамот в России не сформировались. Не появились они, следует добавить, и впоследствии в своей традиционной форме. Сословия, не имевшие ни прошлого, ни будущего, если коротко — не имевшие никакой узнаваемой формы исторического существования, легко было проглядеть. Появлявшиеся в XVIII веке скоротечные формы, или их тени, мало походили на то, в чем ученые могли бы легко распознать сословия. В Центральной и Западной Европе корпорации были синонимами традиции, пусть и не такой долгой, какой она зачастую изображалась в сословной мифологии. Такие корпорации предъявляли права на сферы эксклюзивной юрисдикции, что выводило их на политическую арену в той или иной форме. Сословиям Екатерины II недоставало традиций, исторического самосознания и притязаний на политическую власть. Интенция Екатерины состояла в том, чтобы сословия появились посредством одного указа уже совершенно зрелыми и готовыми выполнять монаршую волю. Можно ли, однако, просто создать корпорации без сопутствующей исторической традиции и избежать всех непременных последствий? С одной стороны, ответ должен быть отрицательным: сословия Екатерины II отражали форму, но не содержание. Если смотреть с присущей Екатерине более оптимистичной точки зрения, то сословные органы, которые она создавала законодательно, соответствовали таким же структурам Центральной и Западной Европы в их более ранней фазе, когда их претензии на эксклюзивные сферы юрисдикции уже увяли или были раздавлены, но еще оставалась их способность доносить волю монарха и при необходимости заниматься саморегулированием. Как раз это стремление Екатерины II и охарактеризовал Раев, когда писал, что «объединяющим элементом законодательных попыток Екатерины, возможно, было учреждение настоящих сословий и корпоративных групп в России — но посредством бюрократического вмешательства»{359}. Идея учреждения сословий посредством указа — не из тех, с которыми большинство ученых знакомы и чувствуют себя уверенно; отсюда испытываемые ими трудности при столкновении с намерениями императрицы.

Обнаружить сословия в России сложнее в силу еще одной аномалии, ответственность за которую следует разделить между самой императрицей и русской лексикой. Если говорить точнее, то это — любопытное отсутствие во всех трех Грамотах какого-либо легко узнаваемого слова, передающего представление о «сословии». Точнее, там есть слова для обозначения конкретных сословий, и в первую очередь дворянства, часто именуемого «шляхетство» при цитировании законов начала XVIII века. Позднее в том же столетии, в том числе и в этих Грамотах, Екатерина II использует слово «дворянство». Менее последовательно городские жители как совокупность иногда называются «мещанство», хотя у слова есть и более узкое (также и более привычное) значение: это те, кто не принадлежит ни к одной из пяти более почетных категорий горожан. Однако ни в одном законе Екатерины не встречается родовое обозначение XIX века — «сословие». В ее время это слово обозначало всего лишь «сбор», «перечисление», «собрание» и необязательно людей; и поэтому оно вовсе не являлось субъектом законодательства{360}.[134]

Вероятно, лучше всего для обозначения сословия подходило уже хорошо утвердившееся слово чин. Оно часто встречалось в политическом словаре тех дней и, более того, могло опираться на свое происхождение, что уже было немало: в XVII веке этим словом, в частности, могли обозначать профессиональную категорию или, более широко, сословие. Слово «чин» часто использовалось с определением «духовный» или «воинский», и как раз в этом смысле употреблял его Петр I, когда говорил о купеческом чине в своем указе о единонаследии 1714 года{361}. Его современник, самоучка Иван Тихонович Посошков, использовал это слово, когда говорил о церкви, армейских офицерах, купцах и даже крестьянах[135]. В статьях 104, 180, 243 и 561 «Большого Наказа», опубликованного в 1766 году в качестве инструкции Уложенной комиссии, императрица использовала слово «чин» следующим образом: в первом, втором и четвертом случаях — как эквивалент французского слова «rang», а в третьем случае — слова «ordre». На современном английском слово «чин» можно передать как «rank» или «class» в немарксистском смысле.

Однако проблемы, обременявшие этот термин, погубили все надежды. Во-первых, чин ассоциировался в первую очередь с государственной службой, с долгом перед государством и даже государственным вознаграждением за службу. В этом смысле было неудобно применять данное слово к тем, кто не служил государству. Во-вторых, это слово было слишком специфическим, так как подразумевало ограниченные группы, выделенные по роду занятий. Так, например, в разное время наряду с чином церковной иерархии существовал канцелярский чин, военный («афицерский») чин — наряду с дворянским чином, а наряду с купеческим чином — городской чин. Вероятно, это были корпорации в зачаточном состоянии, но это еще не были сословия. Настоящей катастрофой для будущности этого слова стало вмешательство в лексику, осуществленное Петром I в 1722 году при издании Табели о рангах. В результате значение слова «чин» еще более сузилось до значения «должности» (office), хотя первый император продолжал использовать слово и в более широком значении. Два значения, широкое и узкое, будут еще кое-как сосуществовать на протяжении всего

XVIII века и даже доживут до века XIX, но к концу столетия слово «чин» в широком значении начало уступать более сильным конкурентам[136].

Продолжим наш лексикологический экскурс. На протяжении всей русской истории часто встречается слово род в значении «ряд поколений, происходящих от одного предка» или даже «каста». В 1760-е годы это слово применялось Екатериной II и ее «правой рукой», Иваном Ивановичем Бецким, совершенно определенно к так называемому «среднему роду людей», которые, освободившись от старых предрассудков и получив соответствующее образование, как предполагалось, составят новое «третье сословие». Ожидалось, что это будет сословие, не имевшее прецедента в российской истории, несмотря на то что этимологически слово род связано с понятием семьи и рождения и само имеет долгую родословную[137]. Так, глава XVI «Большого Наказа», в которой говорится о «среднего рода людях», нашпигована упоминаниями «рода» (статьи 378, 380, 382 и 383, при этом в первых двух случаях это понятие передано по-французски как «classe d’hommes», а в следующих двух — как «état»). С другой стороны, Уложенная комиссия Екатерины II сформировала частную комиссию под названием «О разборе родов государственных жителей», которая и составила проект закона о «среднем роде людей». Так что слово могло употребляться и употреблялось по-разному.

Были и другие, более слабые претенденты на право передать содержание понятия «сословие». Григорий Николаевич Теплов, один из самых близких доверенных лиц императрицы, передал это понятие заимствованным словом штат: «средний штат людей». Попытка была неудачной и нашла мало последователей. Более того, она оказалась напрасной, так как в конце концов юридическое значение этого слова было побеждено бюрократическим: для будущих поколений русских слово «штат» будет значить количество служащих и перечень должностей государственного учреждения. Иногда встречается слово класс, которому было суждено большое будущее, пусть и в немного более спорном контексте, но в течение всего XVIII столетия оно преимущественно употреблялось в значении категории или при классификации в научном смысле. Довольно популярно было слово член. Несмотря на то что Петр III употребил его в своем указе, освобождавшем российское дворянство от обязанности служить, оно в конце концов не прижилось, вероятно из-за того, что употреблять его приходилось очень осмотрительно[138]. В «Большом Наказе» Екатерины смысл слова «сословие» передается словом звание (в статье 370, где ему дан французский эквивалент «ordre», а также в статье 375, где эквивалентом ему служит «état»); но это слово, кроме того, передает значение, связанное с профессией или родом занятий (в статьях 330, 605 и 647). Хотя и в Грамотах мы тоже встречаем это слово, употреблено оно только во втором значении. Как и в случае со словом «чин», оно часто обозначает военный род занятий или военную категорию. Но перспектив у слова «звание» не было, оттого, вероятно, что оно чаще относилось к отдельным лицам, а не к их совокупностям[139]. Наконец, в начале XVIII века в законодательстве появляется польское слово стан, примерно передающее понятие «сословие», но использовалось оно непоследовательно. Значение, которое нас интересует, со временем исчезло, однако другое значение — «лагерь», «место стоянки», а также административно-территориальная единица — дожило до современности.

Ближе к тому значению, которое нас интересует, и на самом деле наиболее близко к значению слова «сословие» находится существительное состояние. В своем знаменитом сочинении «О крепостном состоянии крестьян в России», где отстаивалась целесообразность предоставления крепостным прав собственности (оно было представлено в Вольное экономическое общество в 1768 году и удостоено премии), Алексей Яковлевич Поленов передал понятие «сословие» словом «состояние». То же слово он использовал и в другом своем сочинении — о среднем сословии{362}. Более официально, хотя и немного двусмысленно, использовала это слово Екатерина II в статьях 104 и 561 в русском переводе «Большого Наказа» Уложенной комиссии{363}. Как мы уже видели, она также использовала для выражения этого понятия и другие слова. Затем в статье 46 манифеста, изданного по случаю победы над Турцией 17 марта 1775 года, императрица вновь прибегла к этому слову, но на этот раз точно, назвав купеческое и мещанское состояния{364}. Несмотря на то что здесь его значение еще слишком узко для наших целей, в том же году императрица использовала его в собирательном смысле{365}. Во всех трех Грамотах 1785 года она употребляет слово последовательно и в собирательном смысле. Так, например, в статье 80 Жалованной грамоты городам мы видим, что «городовых обывателей, среднего рода людей, или мещан, название есть следствие трудолюбия и добронравия, чем приобрели отличное состояние». Таким образом, похоже, что ближе к последнему десятилетию своей жизни, после многих размышлений она наконец остановилась на единственном слове, выражавшем понятие «сословие». Будто подтверждая лесический выбор императрицы, ее интеллектуальный противник князь М.М. Щербатов использовал это слово в том же общем смысле примерно годом позже в своем сочинении «О повреждении нравов в России»: когда в государстве настанет порядок, пишет он, то «каждый сократится в свое состояние». Это слово встречается еще в нескольких местах сочинения, передавая почти тот же смысл{366}. Десятилетие спустя Александр Николаевич Радищев будет использовать его почти так же[140]. И, наконец, в конце столетия Александр Андреевич Безбородко, вероятно, как и другие, подчинивший покорно свой образ мыслей екатерининскому, заметил, что «в России три суть состояния народные: дворянство, мещанство и поселяне»{367}. Приняв во внимание эти улучай употребления слова, можно прийти к его более точному определению.

Лучше всего начать с первого издания более или менее официального словаря Российской академии, публикация которого пришлась на 1789–1794 годы. В нем в статье «Состояние» читаем: «Положение, в котором находится человек, вещь какая или дело какое». Не очень полезно. Ближе к нашему вопросу второе определение: «Звание; образ, род жизни. Состояние воинское, гражданское… состояние духовное». Хотя это определение не сильно отличается от определения слова «чин», иллюстрируется оно совсем иначе: «Состояние знатное, низкое, среднее»{368}. Два определения, рассмотренные вместе с примером, похоже, обещают выполнить задачу, с которой не справился «чин». Значение оказалось достаточно широким, чтобы вместить такие категории, какие «чин» не мог. При всем прочем слово «состояние» казалось вполне нейтральным, чтобы подогнать под него различные составляющие элементы российского общества, как непривилегированные, так и привилегированные. Чтобы послужить этой цели, слову необходимо было какое-то корпоративное содержание; и его оно как раз приобретало. Действительно, на протяжении первой половины XIX столетия это слово будет самым предпочтительным для государства, желавшего охватить все население категориями одновременно содержательными и жизнеспособными. Несмотря на официальную поддержку и на свою устойчивость и в следующем веке, этому слову все же так и не удалось перейти от немного неопределенного значения «условие», «ситуация» или «положение» к более точному «сословие», с корпоративным содержанием, которое мы ищем. Это станет исторической задачей слова «сословие».

Уже отмечалось, что ответственность за отсутствие в Грамотах подходящих терминов для обозначения понятия «сословие» делят между собой императрица и русский язык. На самом деле, если мы действительно ищем ответственного, то это русская история, в которой «не сумели» возникнуть сословия, являвшиеся неотъемлемой частью западноевропейской цивилизации Средних веков и раннего Нового времени. Когда нет самих сословий, то остается только признать, что и язык не способен их описать. Нельзя ожидать от языка, чтобы в его словарном запасе было слово для описания еще не существующего явления. Как раз поэтому императрице и ее современникам приходилось выкручиваться, чтобы описать явление, которому они надеялись дать жизнь. (И словно чтобы лучше довести эту мысль до логического конца, императрица о сословиях пишет в основном в будущем времени — см. ее «Большой Наказ» и ее письма к мадам Жоффрен.) К сожалению ли, к радости, бремя смысла в Грамотах было возложено на слово «состояние», и, следовательно, ученый, который захочет понять социально-политические интенции императрицы, должен принять во внимание значение, которое она ему придавала.

Хотя неоспоримого претендента на право однозначно передавать смысл état или «сословие» в XVIII столетии в русском языке не было, наше состояние будет лучше, когда настанет время собрать вместе чин, род, штат, класс, член, звание, стан или состояние в юридическое лицо. Здесь, к счастью, императрица была вполне точна. В заимствованиях, по всей видимости из работ Блэкстона о корпорациях, она для слова «corporation» ясно и последовательно использовала его прямой русский эквивалент во всех Грамотах. Признав данный факт, следует оговориться, что даже и в этом случае Екатерина непроизвольно создала путаницу для ученых, желающих разгадать ее политику. Путаницу она создала, избрав в качестве эквивалента не очень подходящее здесь русское слово общество (самый распространенный перевод которого на современный английский язык — «society», смысл которого иногда сопоставим с русским словом) и оставив современного читателя один на один с необходимостью соотнести «общество» и «сословие» безо всякого переходного звена. Принимая во внимание такой беспорядок в терминах, понятно, почему современный ученый, занимающийся социальной структурой России раннего Нового времени, отмечает, что русский язык XVIII века был совершенно не способен передать значение слова «сословие». Придя к такому заключению, совершенно естественно пойти дальше и прийти к обобщению, что до самого начала XIX века государственная власть все еще воспринимала социальную группу как совокупность индивидов мужского пола, наделенных различными видами обязанностей перед государством. И только постепенно, как утверждает современный ученый, государственная власть разработала понятийный аппарат, охватывающий большие социальные величины, и лишь в начале XIX века смогла она придумать упорядоченную иерархию сословий{369}. Для человека, обеспокоенного, подобно императрице, своей ролью в истории, такой вердикт оказался бы потрясением.

Если принять во внимание стоявшие перед императрицей семантические трудности и то, что русский был для нее неродным языком, можно объяснить, почему ученые склонны упускать из виду ту содержательную часть ее законодательства, которая касалась корпораций. Следует также учесть, что у англо-американских ученых те же трудности: построенное по корпоративному принципу государство чуждо их традиции, и в английском языке, как и в русском XVIII века, нет слова, соответствующего известному немецкому Ständestaat — государство, основывающееся на корпорациях. Без подходящего словарного запаса концептуализация оказывается еще более сложным делом. И если к этим трудностям прибавить еще и хронологическое вмешательство Французской революции и сопутствовавший ей разрыв преемственности в западной политической мысли, то вполне естественно, что некоторые ученые не смогли понять истинные намерения Екатерины II в ее законодательной деятельности.

Так каковы же были истинные намерения? Сформулировать свод фундаментальных законов, применимых к каждому подданному Российской империи. Равенства всех перед законом не предполагается. Однако подданные будут обладать правами, привилегиями и обязанностями через принадлежность к сословиям. Иными словами, императрица собиралась одним указом создать социально-политическую структуру, развитие которой в Центральной и Западной Европе заняло многие столетия.

* * *

«Россия, — заявила императрица в 6-й статье своего «Большого Наказа», — есть европейская держава». В заявлении желаемое выдавалось за действительное; ведь без фундаментальных законов Россия ничем бы не отличалась от азиатских деспотий. Множество указов, регулировавших деятельность различных групп населения в тех или иных обстоятельствах, не говоря уж об указах, регулировавших жизнь таких составных частей Российской империи, как Украина, Смоленск, Ливония, Эстония, русская Финляндия, часть Польши, доставшаяся России после раздела 1772 года, и Крым, аннексированный в 1783 году, еще не были вытеснены единообразной административной практикой. Как императрица призналась Вольтеру во время своего путешествия по Волге, закон должен «служить и Азии, и Европе» и быть применимым независимо от различий в «климате, людях, обычаях, — даже в самих идеях!..»{370} И словно чтобы еще более затруднить дело, реформы Петра I к тому же надо было увязать с пережитками допетровских порядков. Неразбериху усиливали и послепетровские законы, от которых веяло стабильностью, но они требовали интеграции в согласованную и последовательную систему. Ситуацию, возникшую в результате, императрица охарактеризовала во вступлении к закону о губернской реформе от 7 ноября 1775 года. О Петре I она писала:

…век его, быв рановременно прекращен, оставил многие заведения, установления и учреждения при самом еще их основании. Многие по блаженной его кончине бывшие перемены, разные правила и мысли, частые войны хотя не умаляли величества Империи, но наводили на установления Сего Великого Императора или отмены, либо отнимали мысли к продолжению им начатого, или вводили правила иные по разным о вещах понятиям, или же по переменяющимся обстоятельствам по естественному течению вещей{371}.

При такой столь откровенной оценке российской ситуации стоявшая перед императрицей задача была очевидна: привести в порядок унаследованное ею петровское государство. В 1764 году Екатерина так обрисовала эту задачу генерал-прокурору Александру Алексеевичу Вяземскому, подготавливая для него первоначальные инструкции:

Законы наши требуют поправления: первое, чтобы все внести в одну систему, которой и держаться; другое, чтобы отрешить тех [законы], которые оной прекословят; третье, чтоб разделить временные и на персон данные от вечных и непременных, о чем уже было помышляемо, но короткость времени меня к произведению сего в действо еще не допустила[141].

Таким образом, реализация политических устремлений императрицы напрямую зависела от кодификации необходимых фундаментальных законов и издания новых законов там, где существующих было уже недостаточно. В статьях 440–446 главы XIX «Большого Наказа» императрица заявляла, что таких законов должно быть как можно меньше и они должны отличаться от временных учреждений и указов по конкретным случаям и считаться непреложными. Только выстроив систему этих законов и распространив их на всю империю, можно было считать, что Россия подходит под категорию «регулярного» (или «полицейского») европейского государства. Только когда подданные императрицы осознают свои права, привилегии и обязанности, станут придерживаться их потому, что они справедливы, и будут уверены, что их правитель тоже будет их чтить, можно будет говорить, что подданные пользуются политической свободой, какая только возможна в монархии. Несмотря на то что задача на первый взгляд выглядела трудноисполнимой, императрице не нужно было создавать фундаментальные законы ab novo[142]. Значительная их доля была уже готова к использованию в виде разрозненных норм.

Какие из этих законов подходили, по мнению императрицы, для ее целей? Табель о рангах Петра I, лишь с небольшими изменениями, она сочла пригодной и даже частично включила ее в Жалованную грамоту дворянству, к большому недовольству некоторых дворян-аристократов, разгневанных тем, что для поддержания своего статуса им придется служить, несмотря на формальное освобождение дворян от службы. Духовный регламент Петра I 1721 года тоже оставался в силе, но Регламент Главному магистрату того же года требовал значительной переработки, которой он и подвергался вплоть до 1785 года. Указы Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Петра III, постепенно освобождавшие дворян от обязательной государственной службы и наделявшие их все более существенными правами в распоряжении богатствами своих поместий, были сохранены в силе, как и последующие указы Екатерины II, касающиеся прав собственности (например, указ от 28 июня 1782 года, отметивший годовщину ее восшествия на престол). В той или иной форме они были совместимы с целями Грамот, а в некоторых случаях их положения были прямо включены в Грамоты.

Нельзя упускать из виду роль, которую в создании фундаментальных законов сыграла Уложенная комиссия и «Большой Наказ» императрицы. Эта роль важна в четырех аспектах. Во-первых, указ от 14 декабря 1766 года оговаривал выборы депутатов в Комиссию сословными собраниями под председательством предводителей дворянства и городских голов. Грамоты сделали эти должности постоянными. Во-вторых, наказы, с которыми прибыли депутаты, и мнения, высказанные депутатами во время работы Комиссии, дали императрице представление об общественном мнении. В-третьих, частные комиссии сумели накопить и упорядочить огромное количество материала, большая часть которого проявилась, хотя и в измененном виде, в последующем законодательстве. В самом прямом смысле формы, которые Грамоты в конце концов приняли, можно рассматривать как продукт, пусть и побочный, деятельности Комиссии. И наконец, даже важнее, чем сама Уложенная комиссия, был «Большой Наказ», которым она должна была руководствоваться. Надо сказать, что «Наказ» содержит многочисленные заимствования из иностранных источников и составлен он таким языком, чтобы импонировать общественному мнению. Более того, в «Наказе» полно двусмысленностей и противоречий. Тем не менее его влияние на протяжении екатерининского царствования было значительно. На его положения не только ссылались при юридических процедурах, но и общий его тон образовал ту почву, на которой возникли многие юридические документы екатерининского царствования. Так сильно было его влияние, что русские екатерининского времени, включая саму императрицу, обычно воспринимали «Наказ» как часть непременных законов, документ, имеющий силу закона{372}.

Если родство между «Большим Наказом» императрицы и Грамотами не всегда очевидно, этого нельзя сказать о родстве «Наказа» и закона о губернской реформе, или «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи»{373}. Здесь связь вполне очевидна. Если Россия должна пользоваться благами цивилизации, благами «регулярного» государства, порядок, как заявила императрица в своем «Наказе», надо привнести и в провинции. Порядок этот она и пыталась установить посредством губернской реформы, основанной на принципах, подробно изложенных в ее «Наказе».

Екатерина, посылая Вольтеру немецкий перевод «Учреждений», заявила: «Наше законодательное здание возвышается мало помалу; основанием для него служит Наказ: я его послала вам десять лет тому назад». Если ее корреспондент внимательно прочитал законы, то наверняка заметил, что они «не противоречат принципам [«Наказа»], но истекают из них»{374}. Императрица обещала, что последуют другие узаконения, и в результате создание свода законов окажется совсем несложным делом. И узаконения последовали. Среди них был «Устав благочиния, или полицейский», изданный 8 апреля 1782 года, который детально излагал обязанности учреждений, ответственных за поддержание законности и правопорядка, санитарное состояние и общее благополучие в городе, а также определял их штат. Взятые вместе, эти два законодательных акта[143] следует рассматривать как составные части фундаментального закона, который стремилась создать императрица. Они же обеспечивают связь между «Большим Наказом» и Грамотами 1785 года.

Учреждение о губерниях и Устав благочиния создали основу для систематизации управления на местном уровне. Они содержали (хотя и далеко не полное) руководство для общества, объяснявшее его роль в новых учреждениях. Однако у государства, как говорилось выше, не хватало людских ресурсов, чтобы как следует заполнить штатом эти учреждения. Здесь как раз и заняли свое место Грамоты. Они формализовали на местном уровне сословные корпорации, которые могли не только дать недостающие людские ресурсы, но в некоторых случаях и подобрать их. При приемлемых для себя издержках государство вовлекало в государственный аппарат тысячи отставных и неслужилых дворян, уважаемых купцов и ремесленников. Возник некоторый запас людских ресурсов, откуда можно было черпать заседателей и других судебных должностных лиц, а также полицейских чиновников, предусмотренных законами 1775 и 1782 годов. Кроме того, местное самоуправление, осуществляемое через корпорации, поможет государству направить ресурсы общества на службу монарху самым эффективным образом. Монарх и общество в России могли теперь идти в одном направлении.

Если бы даже дело ограничилось попыткой создать общество на базе сословий и сформировать сами сословия, то Грамоты и тогда заслуженно изучались бы как вехи российской политической истории. Но императрица пошла дальше. В то время личность была беззащитна перед лицом государственной власти, тем более в России. Однако даже при желании изменить это положение было бы преждевременно думать о создании совершенно свободной личности, не входящей ни в какие юридические или экономические группы; это значило бы приближение социальной анархии, риск, на который ни один здравомыслящий правитель не пойдет по своей воле. Поскольку идея равенства всех граждан перед законом была чужда самой природе абсолютной монархии, Екатерина II пошла по пути обеспечения прав и привилегий индивида через его членство в одном из вновь установленных сословий. Это действие с современной точки зрения едва ли выглядит прогрессивным, но в то время оно казалось уместным.

Чтобы вселить жизнь в корпоративные структуры, создававшиеся императрицей, их надо было наделить четко определенными правами и привилегиями, пусть даже абстрактными и бессмысленными в отношении государственных крестьян. Ведь именно привилегия, даваемая членством в корпорации, являлась «основным механизмом воздействия короны на различные составные части общества» — если применить к России высказывание, которое первоначально относилось к роли корпораций в конце ancien régime во Франции{375}. Без предоставления привилегии приписка к сословию остается пустым жестом. Призвав или, вернее, заклиная, как духов, установленные законом и наделенные привилегиями корпорации выступить посредником между личностью и государством, или, лучше сказать, создав их для этого, императрица всего лишь следовала хорошо зарекомендовавшему себя европейскому прецеденту, причем в тот момент, когда на континенте ему еще не было никакой альтернативы.

Если привилегии, прошедшие через фильтр сословия, обслуживали потребности государства, они служили и потребностям личности, которую затрагивали. Они обеспечивали этой личности закрепленное законом право на жизнь, на владение собственностью, привилегию заниматься конкретной формой экономической деятельности и все другие привилегии, предписанные статусом. Эти гарантии были просто необходимы для ежедневного существования, но в какой иной форме можно было их получить? Немецкий историк Дитрих Герхард очень обоснованно заметил:

Привилегия выполняет как для личности, так и для корпорации ту функцию, какую в современном мире, после Американской и Французской революций — и только после них, — взяло на себя фундаментальное понятие равенства всех перед законом, или равных гражданских прав, прав человека и гражданина{376}.

Грамоты императрицы — это именно такой случай, и даже их беглый просмотр показывает, что они были задуманы с тем, чтобы перенести на ее подданных многие из привилегий, которыми традиционно пользовались представители сословий на континенте. Дворянину, например, была предоставлена почти монополия на использование крепостного труда, а также освобождение от унизительных подушного налогообложения и телесных наказаний. Горожанин тоже получил определенные преимущества. Он получил кое-какое городское саморегулирование, почти самоуправление, и почти что монополию на городскую торговлю. Не был забыт и государственный крестьянин, когда дело дошло до раздачи привилегий, во всяком случае на стадии проекта. Ему обещали стабильную привязку к земле, такую, которая, как казалось, исключала возможность его перевода в частную собственность землевладельца. Члены всех трех сословий получили существенные гарантии прав на жизнь и на владение имуществом.

Едва ли надо добавлять, что привилегии, предоставленные сословиям в Европе, с одной стороны, и привилегии, дававшиеся сословиям в России этими тремя Грамотами, с другой, были совершенно не равны по степени их желательности (desirability), даже по представлениям того времени. В раннее Новое время мало кто, если вообще кто-то, предпочел бы сомнительную привилегию своими руками обрабатывать землю привилегии управлять населенным поместьем, в котором трудятся крепостные крестьяне, или привилегии заниматься внешней торговлей. Это бесспорно. Вопросы желательности и даже справедливости тут ни при чем — такова была социальная модель в эпоху, когда Грамоты создавались. Установленная иерархия привилегий и даже обратная ей иерархия обязанностей были типичны для всех европейских обществ. Вопрос состоял скорее в равноценности, а не в равенстве или желательности. Даже в той высшей точке, где Грамота в общих чертах описывала привилегии, не имевшие ни намека на привлекательность, а именно привилегии государственных крестьян, она, как отметил Роджер Бартлетт, предлагала хотя и грубо, но все же равноценные привилегии{377}. Вопросы желательности, справедливости и даже равенства впервые возникнут на политической повестке дня только с Французской революцией. Да, революция была уже на горизонте, но все же она еще не пришла и не изменила расстановку политических сил. Приход ее был непредсказуем, еще менее — предсказан.

* * *

Благодаря привилегии, введение которой гарантировало, что государство не будет пытаться нарушить неприкосновенность повседневной жизни законопослушного подданного, мы не ошибемся, если назовем Грамоты существенными компонентами конституции, если использовать этот термин так, как он понимался в эпоху до революций. Это утверждение вполне может показаться читателю спорным, и не без основания. Но читатель должен напомнить себе, что он наверняка придает слову «конституция» смысл, который укоренился относительно недавно, беря свое происхождение от американского опыта второй половины 1780-х и в еще большей степени — от французского, на несколько лет более позднего. В обоих случаях были разработаны конституции, стилистически принадлежавшие новой, модерной эпохе для замены старых моделей управления, которые были дискредитированы и даже сметены с лица земли. Но в России XVIII века было, конечно, не так. Ее конституция не возникла из коллективной воли народа, объединившегося, чтобы попытаться создать новую форму правительства — правительства, ответственного перед народом. «Старый порядок» дискредитирован не был; как ничто другое, блестящие военные победы на протяжении всего века служили укреплению порядка существующего. В силу иных временных рамок и обстоятельств политическое значение, вкладывавшееся в слово «конституция» во времена Екатерины II, в том числе и самой императрицей, было отчетливо домодерным.

Общий источник для понимания этого слова — и того, что было знакомо Екатерине II, и того, что знает современный читатель, — очевиден: основное значение слова «конституция» подразумевало и до сих пор подразумевает всего лишь способ, каким что-то учреждено, организовано или устроено{378}. В политическом словаре предреволюционной Европы это слово выражало принципы, непременные законы и институты, которые обеспечивали упорядоченное управление, будь это монархия, аристократия, республика или их гибрид. Без такого каркаса, как считалось, не может быть защищенности и, следовательно, свободы. Форма правления будет скорее деспотической, если следовать типологии Монтескье. Как раз это широкое значение слова «конституция» имели в виду законодатели политической моды французы, когда говорили о la constitution générale[144], тщательно отличая ее от la constitution particulière[145] — совокупности всех административных законодательных актов страны, рассматривавших конкретные ситуации. Всегда имея отношение только к индивидуумам или небольшим и отдельным группам индивидуумов или корпораций, последнее было ориентировано на уникальные обстоятельства и не претендовало на широкое и постоянное политическое значение. Для этого предназначалась la constitution générale, содержавшая скрытое обещание со стороны правителя руководствоваться основными законами и даже подчиняться законам, которые он издал, и использовать институты, которые он учредил для исполнения этих законов.

Императрица никогда не думала о том, чтобы ее la constitution générale возникла по требованию независимых общественных сил: это было бы несовместимо с ее представлением о власти монарха. Она хотела дать конституцию политически пассивному, но благодарному народу. Императрицу не надо было убеждать в том, что она, и только она одна, отвечает за направление действий правительства и в конечном счете за благополучие своих подданных. Это она ясно дала понять в статье 19 своего «Большого Наказа», когда объявила, что «Государь есть источник всякой государственной и гражданской власти». Это отношение (мудро) поддержал Михаил Татищев, переводчик «Наказа» на английский: в своем вступлении он описал правителя как «the Supreme Head, the only Power which, by the constitution of Russia, can yield relief»{379} («верховный глава, единственная власть, которая, согласно конституции России, может приносить утешение»). Однако такая конституция, признававшая за правителем верховную и неделимую власть, требовала, чтобы правитель изъявлял свою волю определенным образом, посредством фундаментальных законов, и был ограничен институтами, которые он учредил для исполнения этих законов{380}. Это императрица признала в статье 21 того же «Наказа», отметив, что фундаментальные законы «суть делающие твердым и неподвижным установление всякого государства». Сегодня, в эпоху, когда явно преобладает народная власть, трудно понять уместность наложения конституционализма на абсолютную монархию. Но это не должно скрывать другой столь же важный момент: противоречивое на первый взгляд сочетание форм в предреволюционной Европе воспринималось как совершенно естественное. Готовность это сочетать и проводила черту между абсолютным монархом и деспотом.

Некоторым странам повезло, и у них был длительный период политического спокойствия, во время которого постепенно развились рациональные модели правления. В таких случаях можно с полным основанием говорить об их constitutions générales. Предреволюционное политическое устройство Франции, например, утвержденное на четко очерченных, обладающих привилегиями сословиях, казалось многим современникам, включая императрицу, примером этой формы развития. И хотя Екатерина в свои последние годы с большим презрением относилась к политическим способностям Людовика XVI, она до самой своей смерти, до 1796 года, верила, что достаточно небольших изменений в традиционном устройстве Франции, чтобы восстановить гармонию в этой беспокойной нации. Способ, каким было устроено правление в Великобритании, тоже результат санкционированного историей развития, казался императрице еще одним примером конституционного развития. Несмотря на двусмысленность (результат отсутствия там писаной конституции как целого), никто не выражал большего уважения к английскому способу правления, чем российская императрица, как бы парадоксально это ни казалось на первый взгляд{381}. Превосходно приспособленная к коммерческому складу британцев (и действительно, все жизнеспособные конституции должны быть подогнаны под конкретный характер того народа, которым они предназначены управлять), она явилась удачным компромиссом между свободой и порядком. Придававшее больше значения свободе, чем порядку, конституционное устройство Англии не служило образцом для копирования; но это не было проблемой, так как конституции еще не стали теми документами, которыми похваляются или которым подражают.

России в политическом развитии повезло меньше, чем Франции или Великобритании. Как следствие, до 1785 года никакая часть населения не могла сказать, что имеет счастье пользоваться защитой закона[146]. Даже дворяне не могли сослаться на систематично изложенные, проистекающие из их принадлежности к официально определенному сословию права и привилегии. С течением времени дворяне получили определенные привилегии, такие как возможность служить или не служить, ездить за границу, передавать свой статус потомкам и так далее. Однако, не будучи кодифицированы, такие привилегии, пожалованные одним правителем, могли быть отменены другим. Императрица намеревалась собрать вместе и кодифицировать права и привилегии для трех сословий. Правами и привилегиями, следует заметить, предполагалось охватить дворян, города и государственных крестьян всей империи, в том числе и тех районов, на которые подушная подать распространилась недавно. Эта абсолютистская конституция должна была стать действительно общегосударственной по своему масштабу.

Конституция должна была стать не просто общегосударственной — она должна была пройти официальные процедуры составления и затем получить ход. Она должна была приблизиться к тому, что императрица назвала применительно к Франции «общественной конституцией» (public constitution){382}. Конституции было предназначено стать «непременной», или, как говорилось во вступлении к Жалованной грамоте дворянству, привилегии жаловались «на вечные времена и непоколебимо». В силу этого законодательство было задумано так, чтобы стать по своей силе фундаментальным законом. Именование Грамот «жалованными» — тоже шаг в этом направлении. Ощущение непоколебимости усиливалось несколькими дополнительными чертами. Во-первых, после десятилетия работы Грамоты были изданы по особому случаю: день рождения императрицы, ее 56-летие[147]. Во-вторых, они были облечены в слова, отличные от тех, что были в предыдущих законах: в то время как последние издавались от имени его или ее императорского величества, в Грамотах идет речь об «Императорском Величестве»: документы должны были сохранить свою силу независимо от того, кто в данный момент управлял государством. Они даже должны были устоять перед атакой, которую, как императрица с полным основанием подозревала, предпримет ее сын[148].[149] Как раз это ощущение непоколебимости и должно было отличать ее Грамоты от других, недолговечных законов. Тщательно разработанные и логически последовательные Грамоты, охватившие основные части населения, явятся главными составляющими российской «конституции вообще» (constitution générale). При Петре I политическая власть была десакрализирована; при Екатерине 11 она станет еще и деперсонализирована. Институциализация политической власти посредством абсолютистской конституции станет подарком Екатерины в честь ее дня рождения стране, ставшей для нее родиной.

Если замысел и его воплощение будут успешными, екатерининские Грамоты одарят ее подданных тем, что она мыслила как гражданскую и политическую свободу, той ее модифицированной формой, какой можно пользоваться в организованном обществе. Для императрицы свобода означала знание своих прав, привилегий и обязанностей, их соблюдение и уверенность в том, что другие тоже будут их соблюдать. Как и во многих других случаях, это определение Екатерины было изложено еще в «Большом Наказе» — в данном случае в статьях 36–39. В статье 36 она ясно дала понять, что свобода не заключается в том, «чтоб делать все, что кому угодно»: это было бы злоупотребление свободой, которое неизбежно приведет к анархии. В следующей статье она дала более позитивное определение: свобода заключается «в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть и чтоб не быть принуждену делать то, чего хотеть не должно». Что же именно надлежит делать? Этим вопросом императрица занялась в статье 38, и ответ ее был предсказуем: «Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют…» Законы эти, естественно, будет устанавливать правитель. Наконец, в статье 39 Екатерина подробнее определила свободу как безопасность, когда у подданного нет оснований бояться другого подданного. Свобода, другими словами, у нее ассоциировалась с безопасностью, а безопасность, в свою очередь, со знанием законов. В том и состояла великая задача Грамот, чтобы распространять знание фундаментальных законов в той мере, в какой они относятся к каждому сословию.

Как и следовало ожидать, это определение свободы Екатерина взяла у своего наставника Монтескье, в данном случае из книги II, главы 3 его трактата «О духе законов», внеся нужные ей изменения. По сути, оно повторяло то определение, которое императрица написала еще в 1762 году, после того как прочла анализ Д’Аламбера трактата Монтескье «О духе законов»: «Политическая свобода, в отношении к гражданину, состоит в безопасности, под защитой закона, или по крайней мере в мысли о такой безопасности, которая гражданину позволяет не бояться своего соседа»{383}. Это ощущение должна обеспечить законная политическая власть, обладавшая правом, даже обязанностью вводить ограничения для поддержания народного благополучия. Но как только эти ограничения введены, подданный может жить спокойно, зная, что ему нечего бояться соседей, ведь и они тоже намерены соблюдать законы. Законопослушный подданный также может быть уверен, что государство не будет относиться к нему тиранически. Личность подданного и его имущество будут оставаться неприкосновенными. Вот такую, похоже, перспективу предлагала политическая свобода Екатерины.

С помощью Учреждений для управления губерний, Устава благочиния, Жалованных грамот и других законодательных актов, которые должны были заключить в себе фундаментальные законы России или составить абсолютистскую конституцию, императрица заявляла, к своему удовольствию, что жалует подданных свободой. Как следствие, Екатерина была абсолютным монархом — она предпочитала слово «самодержица», — а не деспотом. Соблюдать возложенное ею самою на себя требование подчиняться законам она должна была столь же неукоснительно, как и ее подданные. Эти подданные могли жить спокойно, будучи уверены, что и их личность, и их собственность неприкосновенны. Такое ощущение безопасности, как утверждала Екатерина, прежде было не знакомо России. Его появление обеспечит императрице неувядающую славу.

Признавая за собой обязанность соблюдать законы, императрица пыталась провести различие между абсолютной монархией и деспотизмом, которое другие, включая Монтескье, проводили до нее{384}. В главе I книги II трактата «О духе законов» философ попытался четко отделить одно от другого: абсолютная монархия — это форма правления, при которой «управляет один человек, но посредством установленных неизменных законов»; при деспотическом же правлении «все вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица». Такое же различие в том же столетии несколько десятилетий спустя провел автор статьи «Pouvoir»[150] в «Энциклопедии». «Необходимо, — предупреждал он, — не смешивать абсолютную власть монарха с произвольной и деспотической властью; ибо происхождение и природа абсолютной монархии ограничена самой ее природой, намерениями тех, от кого монарх ее получает, и фундаментальными законами своего государства»{385}. Немногие на континенте стали бы спорить с таким различением этих двух форм, во всяком случае до 1789 года.

* * *

Энергия, которую императрица потратила на свои Грамоты, — а мы знаем по ее собственному свидетельству, что энергия была значительной и тратила она ее в течение многих лет — говорит о поразительной, хоть и не всегда уместной, вере в действенность законов. Ее вера, основанная на мнении, что институты формируют человеческую натуру, а не наоборот, выявляет тот факт, что ее носительница была привержена ценностям XVIII столетия, ценностям дореволюционной эпохи. Последние подразумевали, что если при устройстве политических институтов учитывать не только абстрактные соображения, но и конкретные местные условия, то народ можно вести в направлении человеческого счастья. Веком ранее контекст этой мысли был бы скорее религиозным, чем политическим; веком позже он был бы подчеркнуто идеологическим. Поразительная вера в действенность законов объясняет ее склонность к детальным описаниям, столь характерную для этих Грамот. Действительно ли императрица считала, что в Грамотах надо оговаривать, какие дворяне подпадают под каждую из ее шести категорий? Или в каком экипаже позволено ездить по городу купцу второй гильдии? Или как именно должно открываться собрание ремесленной управы? Или сколько должен, не говоря уж о том, должен ли вообще, батрак отработать на другого крестьянина, прежде чем ему можно будет обрабатывать землю для себя? Очевидно, да, ведь она была убеждена в том, что добродетель происходит из порядка и поэтому надо руководить народом, чтобы сделать его добродетельным, во всех, каких только можно вообразить, мелочах. Как раз это ее решительное намерение законодательно ввести человеческое счастье в сочетании с ее почти маниакальной приверженностью к мелочам и характеризует Екатерину II как одного из последних просвещенных монархов, а Грамоты — как один из последних памятников эпохи просвещенного абсолютизма.

Если бы императрице удался ее план законодательно ввести человеческое счастье, введя ряд фундаментальных законов, составляющих абсолютистскую конституцию, то с неизбежностью она добилась бы от человечества восхвалений, к которым так жадно стремилась. (Человечество для нее было представлено мнением образованного общества, в первую очередь в Западной Европе, и в особенности во Франции.) Но хвала может быть эфемерной, как призналась сама императрица. Однако в том случае, если похвала докажет свою справедливость на протяжении длительного периода времени, имя ее будет окутано славой, что для абсолютного монарха — амброзия. Согласно принятому тогда мнению, именно стремление к славе и побуждало великих людей к великим делам. Считалось, что великие люди должны стремиться к славе, становясь по-настоящему великими благодаря этому стремлению, как написал Вольтер в статье «Энциклопедии» под названием «Gloire, Glorieux, Glorieusement, Glorifier (Gramm)»{386}. В соответствии с максимой, что «истина — дочь времени», вынести окончательный вердикт об успехе тех или иных усилий могли только потомки, у которых будет возможность видеть события в исторической ретроспективе. Эту мотивацию — быть по достоинству оцененными потомками — описал Дени Дидро в другой статье «Энциклопедии», довольно метко озаглавленной «Postérité»[151]: он, в частности, отметил, что «благовоспитанные люди, великие люди любого толка — все они имеют в виду [суждение] потомков»{387}. Российская императрица считала себя одной из великих, и как раз учитывая эту перспективу, на предсказание Вольтера о том, что ее «Большой Наказ» принесет вечную славу, она ответила, что «только потомству, а не нам, будет под силу решить этот вопрос»{388}.

Возникает вопрос: что толку от славы среди потомков императрице, когда она уже сойдет в могилу? В чем удовольствие? Ответ заключается в одном слове: бессмертие. Не обычное бессмертие, которого можно добиться спасением души. Екатерина II была сторонницей уникальной версии бессмертия XVIII века, той, что поддерживали такие философы, как Вольтер, Дени Дидро, Луи де Жокур и Жан Франсуа Мармонтель. Они, в свою очередь, заимствовали эту версию, наряду со многим другим, у Римской республики. Их определение в самой удобной форме можно найти в статьях, написанных ими для «Энциклопедии»; в них они определяют бессмертие как награду тем людям, чьи дела переживают их самих. Но позволим философам сказать об этом самим. Начнем с шевалье де Жокура, который заявил, что «мысль о том, чтобы увенчать себя славой в памяти потомков, очень лестна, пока ты еще жив». Затем в статье «Vie morale»[152] он горько замечает, что такое бессмертие — «это нечто вроде утешения и возмещения ущерба от естественной смерти, на которую мы все обречены»{389}. Здесь вспоминаются обитатели «Ада» Данте Алигьери, которые умоляют оставить жить на земле память о них и их славу. Жить в памяти потомков, таким образом, значило жить за гробом, пережить смерть, хотя бы символически. Если говорить коротко, награда от потомков — светское бессмертие, и стремление к нему выполняет, вероятно, ту же функцию, что и схождение благодати для верующего. Именно эту форму бессмертия имел в виду Дидро, когда писал статью «Immortalité, Immortel»[153] для «Энциклопедии». Посвятив религиозному значению слова только 30 строк, он пишет дальше, что те, кто проповедовал людям бессмертие души, должны были убедить «великих людей», что, «когда их не будет, они услышат над своей могилой различные мнения о себе». Готовясь предпринять что-то, предупреждал он, великие люди всегда должны учитывать, что скажут о них будущие поколения, и поступать соответствующим образом, даже за счет больших жертв. В конце он отмечает, что «если бессмертие, рассматриваемое под таким аспектом, есть химера, то химера великих душ»{390}.

Не стоит и упоминать, что императрица считала себя одной из тех самых «великих душ», о которых говорил Дидро. Так что она наверняка с огромным удовольствием читала предсказание Вольтера: «…в памяти потомства никто не стяжает себе большего имени, нежели вы»{391}.[154] Однако если отвлечься от заверений Вольтера, как она могла быть уверена в своих шансах? Каковы гарантии того, что она добьется светского бессмертия? Таковых, конечно, не было. Ей оставалось только стараться застраховать свои ставки — заниматься тем, что наверняка найдет одобрение философов, принеся ей, таким образом, славу и в конце концов бессмертие. Издав фундаментальные законы, обеспечивающие ее соотечественников конституцией, она наверняка заслужит одобрение тех, чьим мнением она больше всего дорожила. Вероятно, Екатерина как раз и подталкивала философов к этому, когда писала в своем предисловии к Жалованной грамоте городам, что «начиная от древности, мраком покрытой, встречаем мы повсюду память градоздателей, возносимую наравне с памятию Законодателей, и видим, что герои, победами прославившиеся, тщились градозданием дать бессмертие именам своим». Стоит вспомнить, что множество городов Екатерина II основала указами, за что неблагодарные потомки ее не хвалили, а осуждали. Но, как бы то ни было, стремление добиться одобрения потомков являлось для нее одним из главных стимулов. Желание заслужить одобрение философов, хотя и не было единственным фактором, являлось фактором сопутствующим. Екатерина видела, что ее судьба — в руках потомков, и зависит она оттого, удастся ли императрице законодательно ввести человеческое счастье при помощи конституции домодерного типа. К несчастью для своей репутации, она оказалась права.

* * *

«В одно время победительница и законодательница, — говорил императрице Вольтер, — вы упрочили бессмертие за своим именем»{392}. Хотя Екатерина II действительно приобрела особую форму бессмертия, форма эта была не та, на какую надеялась императрица и какую предрекали ей ее почитатели. Это было, как напоминает нам Джон Александер, бессмертие, больше связанное с копытными существами, чем с конституциями{393}. Поскольку это так, то возникает вопрос: почему потомки отказали Екатерине II в том, чего она так страстно желала? Почему же ошибся обычно такой точный в предсказаниях Вольтер? Поиски ответа на эти вопросы выведут нас сразу к нескольким путям, и лишь по некоторым из них мы сможем здесь пройти.

Критики указывали на структурные недостатки грамот. Жалованная грамота дворянству, как утверждали они, представляет собой всего лишь компиляцию из уже существовавших привилегий, многие из которых императрица сама и пожаловала[155] (хотя этот аргумент определенно ослабляет тезис о дворянском господстве). Единственным оригинальным вкладом в содержание Грамоты является, возможно, часть IV, в которой подробно оговариваются доказательства благородства. Но те, кто критикует Грамоту, обращают внимание не на сводный характер грамоты, а на жесткий способ ее внутренней организации. Сомнения вызывают: необходимость механического разделения дворян на шесть категорий, ценность подробной родословной книги дворян, лишь подчеркивающей их внутреннее деление, а также стратификация выборных привилегий на основе возраста, богатства и успехов по службе. Вполне вероятно, что императрица пыталась таким образом предотвратить юридические споры, подобные тем, что захватили французское дворянство. Как бы то ни было, для тех, кто настаивал на важности традиции при составлении конституции государства, императрица сумела ввести в нее большую долю абстракции.

Если Жалованная грамота дворянству пострадала умеренно от отвлеченности и симметрии, то Жалованные грамоты городам и государственным крестьянам пострадали намного сильнее — они зачастую не соотносились с реальностью. В своих общих положениях ранние проекты Жалованной грамоты городам были составлены по образцу Жалованной грамоты дворянству, как показал Александр Александрович Кизеветтер. Соответственно, мы имеем разделение городского населения на шесть категорий, одна из которых предназначалась для тех, кто не подходил ни под какую другую. Более поздние проекты начали несколько двигаться в сторону от первоначального образца, в большей степени отвечая условиям города. Однако, как отметил Джордж Манро{394}, даже принимая это во внимание, они имели в виду не обстоятельства, свойственные большей части России, а те, что были характерны для Санкт-Петербурга. Как мы знаем, «стольный град» Петра по своей социальной структуре был поистине уникален среди российских городов. Так что если бы другие города, даже Москва, строго следовали предписаниям Жалованной грамоты городам, они бы не смогли построить жизнеспособное городское управление.

Достаточно упомянуть хотя бы одно крупное упущение: вероятно, лишь в Петербурге могло набраться необходимое число иностранных купцов, чтобы выбрать представителя в шестигласную думу — административную опору городского самоуправления. По подсчетам Дженет Хартли, большинство российских городов были бы рады набрать в думу хотя бы четырех из шести предписанных представителей{395}. Догматический перенос условий Петербурга на остальную Россию отражается в том, что право полного участия в городском самоуправлении гарантировалось только тем, кто платил пятьдесят рублей налогов. Правда, разрешалось делать исключения для городов, где было недостаточно состоятельных жителей; но в таком случае исключение становится правилом, а правило — исключением, а это уже странный подход к составлению Грамоты. Множество признаков указывает на то, что «Ремесленное положение» Екатерина составляла, тоже имея в виду Петербург. Неудивительно, что Жалованная грамота городам у случайного читателя вызывает недоумение.

Поскольку мы имеем дело не с законченным произведением, а с проектом, уверенно анализировать Жалованную грамоту свободным сельским обывателям немного труднее. Общие очертания достаточно ясны, давая основание, хотя и немного рискованное, для нескольких заявлений о документе с подзаголовком Сельское положение, что делает его отношение к Городовому положению очевидным для всех{396}. Обобщая, можно сказать, что если положения в случае с дворянством были в целом описывающими, в отношении к городским жителям они становятся в большей степени предписывающими, а применительно к государственным крестьянам являются исключительно предписывающими. Или, если обобщить немного иначе, Грамоты становились более искусственными, более жесткими и менее чувствительными к преобладающим условиям по мере их обращения к следующей, более низкой ступени социально-правовой иерархии.

Если говорить еще более конкретно, проект Жалованной грамоты сельским обывателям поражает читателя своими несоответствиями, так как его положения написаны под сильным влиянием положений Жалованной грамоты городам, которая, в свою очередь, написана под влиянием положений Жалованной грамоты дворянству, будучи при этом пропущена через опыт Петербурга. Роджер Бартлетт точно охарактеризовал этот случай как выборочное применение Жалованной грамоты городам к сельской жизни{397}. Да и можно ли отрицать, что многие положения Грамоты для государственных крестьян вообще не соотносятся с условиями, в которых находились крестьяне? Зачем, например, делить государственных крестьян на шесть четко обозначенных категорий — затем разве, чтобы добиться соответствия (искусственного) разделению, наложенному на дворянство и еще более грубо — на городских обывателей? Зачем определять период ученичества у крестьян, разве только затем, чтобы иметь соответствие периоду ученичества у городских ремесленников? И зачем тратить силы на различение шестнадцати категорий сельских земель? Зачем было заниматься тем, что современному читателю кажется чистым педантизмом? Механистический подход к делению общества на категории, любовь к симметрии и приверженность к деталям могут служить лишь частичным объяснением.

Как мы знаем, мир XIX века, а тем более мир XX века, не разделял одержимости императрицы. Да и общество ее времени не обязательно могло подстроиться. Оказалось, что есть определенные пределы тому, до какой степени государственные законы, изданные абсолютным монархом, или даже деспотом, если на то пошло, могут в действительности формировать российское общество. Это общество будет развиваться и изменяться насколько возможно, не очень прислушиваясь к желаниям государства. Парадокс в том, как заметил Мишель Конфино, что два основных элемента, исключенные из опубликованного окончательного варианта работы Екатерины II, — духовенство и крестьянство — полностью пренебрегли ее долгосрочными планами и в XIX веке образовали более распознаваемые сословия, чем когда-либо это удалось городским обывателям{398}. Больше того, зарождающиеся социо-экономические классы упрямо отказывались приспосабливаться (особенно там, где на кон были поставлены личные интересы) к нормам поведения, которые предписала для своих сословий императрица. Но это уже другая история.

Еще важнее то, что законодательные труды Екатерины по современным меркам очень сильно не дотягивают до стандарта конституции сегодняшнего дня. Ее конституция, говоря кратко, не была даже отдаленно демократической или хотя бы республиканской. В ней не было ни понятия полного представительства, ни хотя бы совещания или имеющего юридическую силу согласия. И если на то пошло, не предлагала императрица и никакого средства против правителя, который вдруг решит нарушить права и привилегии своих подданных. Ее сын Павел не оставит на этот счет никаких сомнений. Иными словами, это была конституция домодерной эпохи, написанная в условиях XVIII века, когда на европейском континенте прерогативы правителя, с одной стороны, и права и привилегии подданных, с другой, еще не рассматривались как не совместимые друг с другом.

С вопросом демократии связан вопрос справедливости. Роджер Бартлетт метко заметил, что «главной задачей законодательства 1778 и 1785 годов было создание институциональных структур равноценной формы (хотя и не равного статуса) для всех трех основных сословий»{399}. Признав, что императрицу относительно мало беспокоил вопрос равенства, следует задуматься над тем, в какой степени ее законодательство проходит испытание на равноценность. Ответ непрост. Несомненно, пожалованные дворянам права и привилегии превосходили и по количеству, и по ценности права и привилегии, пожалованные городским обывателям и крестьянам их грамотами. На это обратили внимание и Кизевеггер в своем анализе Жалованной грамоты городам{400}, и Бартлетт в анализе Жалованной грамоты государственным крестьянам. Не только статус дворянина как таковой выше статуса горожанина, а статус горожанина выше статуса государственного крестьянина, что как раз вполне ожидалось в существовавших условиях, но и степень саморегулирования убавляется, а степень государственного надзора возрастает по мере снижения положения на социальной лестнице. Или если сформулировать поставленный выше вопрос иначе: насколько должна отклониться равноценность от равенства, чтобы перестать считаться равноценностью? Над этим вопросом партии и политики будут биться на протяжении всего XIX века, но так и не достигнут приемлемого компромисса. Только в XX веке это удастся решить в пользу равенства, пусть даже в теории.

Императрица по-прежнему уязвима для критики в связи с тем, что не выполнила заявленные ею же намерения. Ее нежелание обнародовать Жалованную грамоту государственным крестьянам оставило здание, которое она пыталась возвести, не только недостроенным, но и неустойчивым. Если проект по меркам того времени был приемлем, то окончательные контуры оказались неверными[156]. Еще больше тревожит то, что полностью оказались исключены из сферы рассмотрения крепостные крестьяне, составлявшие примерно половину населения[157]. Нигде в Грамотах не говорится об этой части населения, за исключением Жалованной грамоты дворянству, где крепостные крестьяне вскользь упоминаются в образце перечня помещичьего имущества. Естественно, считалось, что крепостные — это дело исключительно их владельца, который при необходимости будет выступать посредником между ними и государством. И хотя это, вероятно, можно объяснить духом того времени, полное пренебрежение крепостными как минимум прискорбно. Более того, если признать, что предпосылкой преобразования общества «старого порядка» в модерное является освобождение крепостных крестьян, а также подготовка почвы для замены принципа сословных привилегий принципом равенства перед законом, то следует признать, что Екатерина II, не желая того, помогла привести Россию в тупик, социально-экономический и политический одновременно.

Задача включения в корпоративную структуру неполноправных субъектов была непростой. Если уж на то пошло, задача включения такого рода субъектов в какую бы то ни было конституционную систему очень сложна, что показывает опыт Америки. Трудясь на гораздо более плодородной почве, когда пережитки феодализма были уже сметены, а мандат на построение нового общества был однозначен, создатели американской конституции составили документ, который не давал рабам и индейцам защиты со стороны закона, а женщин, бедняков и должников делал гражданами второго сорта. Но было одно несовпадение. В отличие от американских рабов, российские крепостные составляли почти половину от всего населения. Если бы императрица обеспечила хоть малейшую защиту в рамках корпорации для этого самого крупного, но самого униженного слоя, отношение к ее Грамотам было бы значительно более благожелательным. Да и репутация у императрицы сейчас была бы другой.

Несмотря на разнообразные этические и структурные проблемы, Грамоты имели удивительно успешное, хотя и краткое, существование. Удивительно успешное — потому что ученые традиционно с презрением относятся к корпоративным учреждениям императрицы, и к корпоративному саморегулированию в частности, полагая, что жесткое структурирование общества не могло увенчаться успехом. Недавнее исследование Жалованной грамоты дворянству, проведенное Робертом Джоунсом, и Жалованной грамоты городам — Дженет Хартли и Манфредом Хильдермайером, показывает, что на практике корпоративное саморегулирование оказалось вполне жизнеспособным, как видно из изученных ими конкретных случаев. Отсюда даже следует парадоксальное утверждение, что корпоративные привилегии, которые пожаловала императрица, оказались слишком многочисленны, а корпоративное саморегулирование — чрезмерно успешным, если принять во внимание краткость их существования. Сын и наследник Екатерины II Павел I видел в них потенциальную помеху для своей деспотической власти. Он желал стать чем-то большим, чем абсолютный монарх, и чувствовал, что он вынужден, даже обязан демонтировать то, что построила его мать{401}. Возможность это сделать говорит о хрупкости нарождавшейся российской конституции. С другой стороны, его печальная судьба демонстрирует, насколько рискованно пренебрегать основными положениями такой конституции.

* * *

Один из многих парадоксов, которыми изобилует правление Екатерины II, происходит из самого выбора времени для разработки Грамот. Две опубликованные Грамоты появились в 1785 году, когда механизм управления через наделение привилегиями посредством членства в корпорации еще мог найти ярых защитников во всей Европе, и не только среди тех, кто получал от него прямую выгоду. Однако именно в это время уже готовилась первая последовательная атака на привилегии. Атака была предпринята с разных сторон. Одна из самых известных последовала с наименее ожидавшейся стороны — со стороны французского государства. Не в состоянии справиться без глубоких реформ с финансовым кризисом и видя помеху в налоговых привилегиях, за которыми укрывались привилегированные корпорации, генеральный контролер финансов Шарль-Александр Калонн публично заявил, что такие исключительные права подрывают народное благосостояние. В 1786 году, всего через год после опубликования Екатериной Грамот, он рекомендовал своему суверену Людовику XVI урезать эти привилегии. Неожиданно характер дебатов резко изменился: теперь французское государство считало, что распределение привилегий через сословия противоречит более широким интересам нации.

В то время как Калонн атаковал на одном фронте, на другом атаковал аббат Сийес. Его нападение оказалось еще более непредсказуемым. Эссе Сийеса «Что такое третье сословие?» (Qu’est-ce que le tiers état?) бросило вызов самому понятию привилегий — в любом виде, а вместе с тем и институту корпоративно структурированного общества. В начале 1789 года он заявил, что поскольку привилегиями наделены корпорации, то последние и следует ликвидировать. Национальная ассамблея вызов примет и на деле разрушит уже дискредитированный аббатом в печати принцип. К ужасу Екатерины, в ночь на 4 августа 1789 года привилегии во Франции были официально отменены. Менее чем через два года все корпорации были распущены. Большей части образованного общества Европы существование разделенного на сословия общества больше не представлялось приемлемым.

Екатерина II приложила много труда, чтобы создать корпоративно структурированное общество, в котором закрепится столь необходимая России конституция. Фундаментальным в ее замысле было формирование сословий, посредством которых индивид получал бы права и привилегии. По ее мнению, здравый и, конечно, разумный проект основывался на самых, как казалось, лучших из имевшихся в то время европейских моделях. Все шло хорошо. Но вот пришла Французская революция и провозгласила, что личные свободы проистекают не из членства в корпорации, а из прямого, непосредственного участия в государстве. Эту свободу монарх неизбежно нарушит, если власть не будет ограничена выборными представителями. Внезапно и решительно новая трактовка конституционализма, основанная на тезисе, что конституцией является то, что избиратели посчитают таковой, бесцеремонно отмела прежний взгляд. Вероятно, последним примером старой трактовки была конституция домодерной эпохи, дарованная, навязанная императрицей России. Беда Екатерины состояла в том, что она поддерживала статичную форму деления общества на категории в переходную эпоху, когда имевшие длительную традицию политические ценности были уже на грани дискредитации. Просчет императрицы в том, что она распределяла привилегии в зависимости от сословной принадлежности как раз в тот момент, когда в повестке дня был поставлен принцип формального равенства. Как следствие, Екатерине II всего лишь удалось возвести одну из последних исторических вех ancien régime. Всего через пару лет французские революционеры сообщат, как именно потомки станут оценивать ее попытку добиться светского бессмертия. Сообщение будет не из приятных.

Восприятие отсталости в XVIII веке: проекты создания третьего сословия в екатерининской России{402}

Неутихающие дискуссии об уровне социально-экономического развития послепетровской России вызвали горячий интерес научного сообщества, породив самые разные отклики. Пытаясь разрешить спор, одни исследователи обращаются к таким показателям, как демографическая статистика, степень социального расслоения, уровень региональной экономической дифференциации и стадия формирования общероссийского рынка. Другие соотносят этот вопрос непосредственно с уровнем городского развития, в особенности с численностью и характеристиками городского населения. Как правило, советские ученые стараются обнаружить сходство между жителями русских городов XVIII века и населением городов «капиталистического» Запада{403}, тогда как западные исследователи, равно как досоветские историки — их предшественники, более склонны подчеркивать различия между ними{404}. Историки русского города обычно упускают из виду, что дискуссия эта началась отнюдь не вчера. И в самом деле, как выясняется, обсуждаемый предмет столь же живо занимал людей XVIII столетия, сколь и современных исследователей. Более того, именно наблюдения современников легли в основу как программ городского развития, разрабатывавшихся и представлявшихся правителям, так и законов, продуманных таким образом, чтобы отражать эти программы. Можно надеяться, что изучение мнений и проектов двухсотлетней давности прольет свет не только на природу социально-экономического развития России в XVIII веке, но и на импульсы, приведшие к появлению соответствующего законодательства, особенно в период правления Екатерины II, — законодательства, целью которого было исправить описанную выше ситуацию.

Первое влиятельное и прозорливое суждение о социально-экономическом состоянии послепетровской России составил Шарль Луи де Секонда, барон де ла Бред и де ла Монтескьё. Конечно, его умозаключения о России в «Духе законов» основывались на знаниях, почерпнутых из вторых рук, — из записок путешественников и другой литературы, и относились к первой половине XVIII столетия. Тем не менее поставленные им проблемы были весьма существенны для анализа состояния русского общества, а поскольку эти суждения вышли из-под его прославленного пера, они, как мы еще увидим, сохраняли свое влияние на общественное мнение в течение всего столетия. В одном из самых острых и противоречивых пассажей Монтескьё описал представлявшийся ему порочным и трагическим круг, несомненно обрекавший Россию на вечную отсталость. Его вердикт в главе «Почему вексельный курс стеснителен для деспотических государств» звучит так:

Самая торговля противоречит этим законам. Народ там состоит из одних рабов — рабов, прикрепленных к земле, и рабов, которые называются духовенством или дворянством на том основании, что они — господа первых. Таким образом, в Московии нет третьего сословия, которое должно состоять из ремесленников и купцов{405}.

Монтескьё, если коротко, считал недостаточное развитие городов и отсутствие третьего сословия составными частями более широкой проблемы — деспотизма, который якобы и низводил Россию до тех стран, где царила вечная бедность, экономическая и политическая.

Столь суровый приговор не мог не разжечь общественных страстей и не побудить к ответным репликам. Произошло и то, и другое. В 1760 году в Санкт-Петербурге анонимно вышла книга, озаглавленная «Русские письма» («Lettres russiennes»), что было очевидной аллюзией на «Персидские письма» самого Монтескьё. Написанная по-французски, эта книга, похоже, предназначалась главным образом для иностранцев. Это предположение еще более подкрепляется тем фактом, что ее автором был Фридрих Генрих Штрубе де Пирмон, чиновник Коллегии иностранных дел. Желая доказать, что Россия ни в коей мере не отличалась от других европейских стран, Штрубе пункт за пунктом опровергал аргументы Монтескьё, изображавшие Россию отсталой страной. Он утверждал, что данная французским философом оценка социально-экономической структуры России, равно как и ее формы правления, ошибочна: ведь «города и местечки в сей стране наполнены ремесленниками, купцами и различными людьми, не заключающимися ни в Дворянстве, ни в Духовенстве»[158]. Суть доводов Штрубе заключалась в том, что, вопреки Монтескьё, Россия вполне могла претендовать на наличие в ней третьего сословия, сопоставимого с тем, что существовало в других европейских странах (и по этой, а также и по другим причинам не могла быть отнесена к восточным деспотиям).

Полемический текст Штрубе случайно попал к Екатерине II в самом начале ее царствования, а может, незадолго до ее вступления на престол, и она исписала поля книги своими очень уместными комментариями — они сохранились и были впоследствии опубликованы. Какова же была ее реакция на его попытки защитить российскую модель развития? Хотя временами императрице и свойственно было смотреть на свое государство сквозь розовые очки, особенно когда дело касалось критики со стороны иностранцев{406}, в данном случае она вынуждена была согласиться не со Штрубе, а с Монтескьё. Напротив цитируемых Штрубе слов Монтескьё об отсутствии в России третьего сословия она написала: «Петр Великий старался образовать это третье сословие», — подразумевая, что это ему не удалось. А подле утверждения Штрубе о том, что российские города кишмя кишат горожанами, она оставила сардоническую реплику: «Morbleu![159] это значит крепостными, или вольноотпущенными, или беглыми»{407}. Ни в коей мере не склонная к самообману, императрица, похоже, прекрасно осознавала, что российские города и впрямь страдают от недостатка населения, способного составить третье сословие.

В самом ли деле русские города наполняли в основном крестьяне: пытающиеся заработать на оброк или недавно отпущенные на волю крепостные и оставившие своих господ беглые? Или более точен был Штрубе, приравнявший русские города к западноевропейским по уровню развития? Большая часть соответствующей фактической информации труднодоступна, а ту, до которой удается добраться, довольно сложно проанализировать из-за специфической проблемы, присущей обществам раннего Нового времени: проблемы несоответствия между юридическим статусом и экономической деятельностью индивида. Эта нестыковка особенно наглядно отражается в данных ревизий. Например, торгующие крестьяне обычно не входили в состав купеческих или ремесленных гильдий, созданных государством с целью включить в них всех горожан, по закону признававшихся предпринимателями; обычно таких крестьян записывали в разряд сельского населения, несмотря на то что они могли практически всю жизнь провести в пределах города. Точно так же сезонные рабочие, отставные солдаты, духовенство и государственные чиновники, проживавшие в городах, но не обязанные городскими повинностями (тяглом), также исключались из торгово-промышленного населения, обитавшего в замкнутых торговых частях города — посадах. С другой стороны, горожане, посвящавшие большую часть своего времени сельскому хозяйству, — явление, особенно распространенное на юге империи, — подпадали под категорию городского населения, проживали в посадах, входили в состав гильдий и платили тягло; то же относилось к слугам, поденщикам и прочим разнообразным группам городских жителей, имевшим весьма отдаленное отношение (или вовсе никакого) к торговле и промышленности или даже к городской жизни в целом{408}. В какой мере эти неудобные (с современной точки зрения) категории уравновешивали друг друга, установить практически невозможно, да и правителям России, конечно, до этого было мало дела.

В системе взглядов, предусматривавшей существование четко определенной сословной структуры, Екатерина II могла бы, пожалуй, выразить свое неудовлетворение состоянием населения, которое было зарегистрировано как торговое и ремесленное. Одним из ее основных источников информации были официальные данные ревизий, однако они совершенно не обнадеживали. Третья ревизия населения, произведенная в начале 1760-х годов, обнаружила малочисленность записанных в посад обывателей (мужского пола) — всего 321 582 души, или 3,04% от всего населения империи (за исключением Прибалтики). Еще более настораживало процентное уменьшение количества посадских тяглых людей по сравнению с предыдущей переписью, проводившейся в середине 1740-х годов: тогда торгово-промышленное население (вновь не считая прибалтийских губерний) составило 255 249 душ, или 4,13% от всех жителей империи{409}. Обескураженное подобным статистическим портретом той части населения, за которой, собственно, и были формально зарезервированы торговля и промыслы, правительство имело все основания для беспокойства.

Однако даже эти плачевные результаты не отражают в полной мере дилемму, перед которой оказалось правительство. Как уже было сказано, зачастую посадское население имело к торговле и ремеслам самое отдаленное отношение. Серьезность ситуации отразилась в докладах о состоянии дел, присланных из разных мест в Комиссию о коммерции. В 1763 году она была реорганизована императрицей: ей было поручено изучить проблему низкого уровня экономической активности в России. На основании данных, собранных по стране, в 1764 году Комиссия представила сводную ведомость «о состоянии во всем российском государстве купечества». В записке отмечалось, что только в 25 из 131 поселения, официально считавшихся посадами, более половины населения было непосредственно занято торговлей и производством какого бы то ни было рода. Лишь 1,9% от всего посадского населения имело прямое отношение к иностранной торговле, тогда как мелкорозничной торговлей (в лавках) занималось 40,7%, а мастерством были заняты 15,4%. Весомые 42% подпадали под расплывчатую категорию живущих черной работой{410}.

То, что масштаб проблемы был определен достаточно точно, по крайней мере в отношении торгового населения, еще раз подтвердилось в 1775 году, когда императрица систематично поделила посадское население на две группы по уровню заявленного им налогооблагаемого дохода: привилегированное гильдейское купечество, в свою очередь подразделенное на три гильдии в соответствии с имущественным цензом, и непривилегированное городское население, названное «мещанством». Для записи в купечество требовалось показать доход не менее пятисот рублей в год, что закрывало доступ в гильдии малообеспеченным обывателям. В результате в три вновь созданные купеческие гильдии было допущено в общей сложности всего 27 тысяч обитателей российских городов{411}. Учитывая жесткость социальной структуры, подразумевавшей, что только тяглые члены гильдий занимались торговлей и ремеслами, легко понять жалобу Григория Николаевича Теплова, одного из наиболее активных членов Комиссии о коммерции, сетовавшего на «крайний» «мещанских людей» «недостаток» в Российской империи{412}.

Представители посада с готовностью объясняли причины столь плачевной ситуации: условия, в которых посадским жителям предлагалось вести свои дела, были исключительно тяжелыми. Начать с того, что государство возлагало на посадское население обременительные службы и повинности: от управления государственными налоговыми монополиями до раскладки и сбора различных податей и пошлин — деятельность, не предусматривавшая никакого вознаграждения. Купцы и ремесленники непрерывно жаловались на эти обязанности, которые, как они утверждали, были поистине разорительны. Кроме того, посадские указывали на бесчисленные принудительные службы в пользу города: пожарную и полицейскую, починку дорог и мостов и т.д. — все то, что заметно снижало привлекательность записи в посад и существенно ослабляло их желание оставаться членами посада. (Особенно остро эта ситуация ощущалась в Москве и Санкт-Петербурге, где большинство населения не было записано в посад, и потому они не несли никаких повинностей, однако пользовались городскими службами.) Более того, обитатели посада, так же как крестьяне, несли коллективную ответственность за уплату унижавшей их достоинство подушной подати. Как следствие, честному или более благополучному члену посадской общины приходилось нести налоговое бремя не только за себя, но и за своего неимущего соседа, что было несправедливо, неоправданно тягостно и унизительно. Наконец, одной-единственной привилегией, дарованной посадскому человеку в качестве компенсации за все его труды и страдания, было право городской торговли. Однако и эта привилегия не была исключительной: при определенных обстоятельствах торговать разрешалось и тем, кто не обязывался посадским тяглом. Государство должно было либо вынудить торговца-крестьянина вступить в городскую гильдию и наравне со всеми нести бремя соответствующих повинностей, либо изгнать его из города, если потребуется — под угрозой смерти{413}. Посадские ходатаи настаивали, что город в России не будет оправдывать ожидания государства до тех пор, пока городские виды экономической деятельности не станут более привлекательными для тех, кто занимался ими по закону.

* * *

В то время как одни наблюдатели, в особенности выходцы из самой посадской общины, подчеркивали, что тяжесть повинностей — основное препятствие их торгово-промышленной деятельности, другие, более далекие от разочарований, связанных с повседневной борьбой за существование, помещали проблему развития города в более широкий контекст. По их мнению, все городское население целиком следовало преобразовать, чтобы заново создать на его основе «городское сословие» — не благородное и не крестьянское. Традиционный посад в таком случае следует распустить и запретить вхождение в новую городскую корпорацию тем из членов посада, кто не был вовлечен в установленные законом городские виды экономической деятельности. Сторонники этого подхода призывали к созданию третьего сословия, не имевшего прецедентов в российской истории социального слоя, сформированного исключительно по образцу западноевропейских структур. Давайте рассмотрим самые значимые из подобных проектов.

Денис Иванович Фонвизин, переводчик Коллегии иностранных дел и будущий драматург, представил в 1763 году канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову трактат на русском языке под названием «Сокращение о вольности французского дворянства и

о пользе третьего чина». Трактат этот был изначально написан по-французски де Буляром по личной просьбе Воронцова[160], которому требовались предварительные сведения для обсуждения в созданной Екатериной секретной комиссии по изучению прав и привилегий российского дворянства, возникших вследствие освобождения его от обязательной государственной службы манифестом Петра III 1762 года[161]. Копия трактата на русском языке в конце концов оказалась у Екатерины и пригодилась частной комиссии при Уложенной комиссии, занимавшейся кодификацией прав и привилегий российского дворянства[162].

Пользуясь анатомической терминологией, де Буляр назвал третье сословие «душой общества», оно «политическому корпусу есть то, что желудок человеческому»{414}. Промежуточная прослойка служит «убежищем наук» и искусств, торговли и промышленности. Во Франции это сословие взрастило таких гениев, как Кольбер, Вобан, Корнель, Расин и Мольер. Иными словами, его значение в цивилизованном обществе не поддается сомнению, из чего следует, что «всякая держава, в коей не находится третьего чина, есть несовершенна, сколь бы она ни сильна была» — очевидный намек на Россию. Но автор обещает, что «сей третий чин не трудно учредить и в России»{415}, а сделать это надлежит следующим образом. В России множество состоятельных ремесленников и купцов из крестьян: им следует позволить выйти на волю, выкупив свою свободу по установленной цене либо у государства, либо у частного землевладельца. Все, кто занят торговлей или ремеслом, каков бы ни был его юридический или финансовый статус, обязан вступить в соответствующую купеческую или ремесленную гильдию, а последних нужно обязать выкупать всех своих членов на волю: таким образом они будут нести ответственность и за тех, кто не в состоянии самостоятельно уплатить выкуп. Наконец, всех смышленых учеников, вне зависимости от их юридического статуса, следует поощрять к продолжению образования, а получившим университетские дипломы автоматически давать вольную.

Однажды сформированное таким образом третье сословие будет пополняться и другими крестьянами, которые, увидев в этом путь к свободе, станут прилежнее упражняться в искусствах, торговле и ремеслах. Вопреки всем опасениям, не пострадает и землевладелец, поскольку сельское хозяйство постепенно станет более продуктивным, в том числе благодаря повышению производительности крепостного труда и привлекательности процветающей экономики для иностранцев. Таким образом, безо всяких сбоев Россия превратится в державу, где дворянство — «совсем вольное» — может как защищать страну, так и обратиться к управлению своими поместьями, третье сословие — «совершенно освобожденное», а крестьянство «хотя не совсем свободное», но готовое усердно трудиться, потому что видит в этом «надежду быть вольным»{416}. Подразумевается, что, приняв предложения де Буляра, Россия скоро обзаведется общественным устройством, весьма схожим с тем, что существовало во Франции XVIII века.

Проблемы, поставленные де Буляром, а также предложенные им решения во многих отношениях аналогичны тем, что были описаны Алексеем Яковлевичем Поленовым, медалистом конкурса, ознаменовавшего начало деятельности Вольного экономического общества, — конкурса на лучшее сочинение о том, полезно ли крестьянам иметь землю в собственности[163]. Хотя и посвященная крестьянскому вопросу, эта работа коснулась и проблемы, сформулированной еще Монтескьё: Поленов признал, что «у нас нет среднего состояния»{417}. Примерно в то же время Поленов, изучавший в Академии наук юриспруденцию под руководством Штрубе, написал еще одну статью, целиком и полностью посвященную отсутствию в России среднего сословия. Эту работу под названием «Исследование, поскольку может быть полезно порядочное среднего состояния учреждение» (предположительно предназначавшуюся для рассмотрения Уложенной комиссией) можно считать дополнением к его более известному сочинению о крестьянстве{418}. Во второй своей работе Поленов отмечал, что в России нет среднего чина и что нация, не имеющая такового, сравнима с телом, имеющим лишь ноги да голову{419}. Тем не менее каждой нации, претендующей на участие в европейском сообществе, необходимы крестьяне для обработки земли, дворяне для защиты государства и покровительства искусствам и некая средняя часть общества для занятия искусствами, ремеслами, науками и торговлей. В отличие от де Буляра, Поленов придерживался физиократических взглядов и поэтому не был склонен приветствовать отток деревенских жителей в города: сельское хозяйство, по его словам, — «самое нужное, самое прибыточное для всякого общества богатство» и поэтому нуждается в большом количестве рабочих рук{420}.

Как Поленов собирался улаживать противоречие между желаемым ростом городского населения и задачей сохранить экономическую жизнеспособность сельского хозяйства? Он предложил прибегнуть к некоторым, довольно ограниченным, административным мерам. Заботясь прежде всего о состоянии ремесленного производства в России, Поленов призывал, чтобы работающие в городах ремесленники из числа крестьян, особенно дворцовых и государственных, могли «быть уволены», чтобы «иметь довольное число способных к тому [ремеслу] людей»{421}. Вольную должны получить только самые трудолюбивые из них, подчеркивал он. Это подаст прекрасный пример дворянству, ведь дворян лучше не заставлять, а поощрять к отпуску ремесленников на волю. Более того, их освобождение требовало особых условий, чтобы предотвратить возможный отток населения из деревень и облегчить превращение крестьян-ремесленников в независимое «мещанство» (Поленов употреблял этот термин для обозначения всего недворянского и некрестьянского городского населения){422}. В результате все проживавшие в пределах города, независимо от их социальной принадлежности, должны были войти в состав соответствующих цехов (в приложении Поленов перечислял все цеха, существовавшие в Страсбурге, где он учился), должны были наделяться исключительными правами и привилегиями, сопоставимыми с теми, которыми обладали горожане в самых передовых европейских государствах, и получить гарантии защиты от незаконного вторжения со стороны солдат и крестьян, которые могли бы в будущем стремиться попасть в город. Таким образом, те крестьяне, кто уже подвизается в качестве городских ремесленников, получат юридическое признание своего статуса de facto, а те, кто занят сельским хозяйством, останутся в сельской местности. Примечательно, что Поленов ни разу не упоминает о торгующих крестьянах: в соответствии с учением физиократов, торговля не является источником настоящего богатства.

Чтобы обеспечить это безупречное «среднее состояние» крайне необходимой ему хотя бы элементарной грамотностью, Поленов предлагал открыть школы везде, где только можно найти скопление городского населения. Поднять престиж «среднего состояния» он предлагал, заменив телесные наказания системой штрафов и введя менее обременительную систему налогообложения, а также и позволив купцам свободно выезжать за границу с целью приобретения необходимых навыков. Наконец, Поленов вменял государству в обязанность обеспечивать в городах безопасность, чистоту и разумные цены, по примеру парижской полиции. Поленов заключал, что если бы предписанные им меры были приведены в исполнение, то «[мы бы скоро увидели] наши города в цветущем состоянии. Они были бы наполнены достаточными, и рачительными, и благонравными жителями. Науки, художества и купечество, не вызывая иностранных и не тратя ужасных иждивений, поднялись бы сами чрез себя»{423}.

В некотором отношении более смелыми, чем оба только что обсуждавшихся проекта, были предложения князя Дмитрия Алексеевича Голицына, русского посла во Франции. Во-первых, он предвидел, что достичь желаемой цели можно, лишь нарушив традиционные сословные права и привилегии. Во-вторых, ему хватало проницательности для того, чтобы хотя бы предположить связь между возникновением третьего сословия и отменой крепостного права. В-третьих, активное участие самой императрицы могло бы принести успех его проекту. Этот проект и отличался от своих предшественников тем, что возник по распоряжению государыни{424}.

Находясь в качестве посла при версальском дворе, Голицын вступил в 1765 году в долговременную, как впоследствии оказалось, переписку со своим дальним родственником Алексеем Михайловичем Голицыным, вице-канцлером Российской империи, — переписку, концентрировавшуюся вокруг положения крестьянства в России и следствиях его для экономики. Вице-канцлер передал первое полученное им письмо императрице, тоже, как мы уже видели, весьма озабоченной состоянием российской экономики. Письмо это пробудило в ней любопытство: государыня попросила Голицыных продолжить диалог, при этом дав им понять, что будет лично читать их переписку. Екатерина оказалась верна своему слову, свидетельством чему — ее многочисленные собственноручные заметки на полях голицынских писем{425}.

Находившийся, как и Поленов, под влиянием физиократических идей, Голицын был озабочен скорее землевладением и землепользованием, чем торговлей и производством perse. Тем не менее он охотно признавал необходимость улучшать городскую экономику наравне с сельской ввиду их тесной связи между собой. Так получилось, что они разделили общую судьбу: «Относительно земледелия и внутренней торговли, Россия находится в таком же состоянии, в каком другая страны Европы были во времена феодализма»{426}. Более того, известный эстет Голицын с огорчением отмечал отсутствие в России по-настоящему утонченных наук и искусств. Императрица, с готовностью признавал он, многое сделала для поощрения талантов, основывая и преобразовывая академии и школы и приглашая в Россию искусных иностранных мастеров для работы в России. Однако, предсказывал он, цитируя эссе Дэвида Юма «О возникновении и развитии искусств и наук», без развития городской экономики все эти усилия мало чего стоят. Ведь без благополучных городов никогда не разовьется городская культура, или, как еще более доходчиво выразился Юм, если государь не воспитает у себя фабриканта, то тем менее воспитается в его государстве астроном. «Среднее сословие также необходимо для процветания наук и художеств», — заключил Голицын. Почему этого класса в России не было? Ответ Голицына состоял в том, что на Западе квалифицированные рабочие объединялись в цехи, тогда как в России мастеровые были привязаны к землевладениям, будучи личной собственностью «бояр»{427}.[164] Именно в этом заключалась непосредственная причина отсталости России.

Предложение Голицына неизбежно проникало в самую суть проблемы — институт крепостного права, вопрос, который старательно обходили все поборники государственной реформы: «…пока существует крепостное право, — предупреждал он, — Российская империя и наше дворянство, предназначенные к тому, чтобы быть богатейшими в Европе, останутся бедными. К тому же, как мы иначе образуем третье сословие, без которого нельзя льстить себя надеждою создать искусства, науку, торговлю и проч.?» Достичь поставленной цели можно только одним способом: освободив крестьянина и даровав ему гарантированное право владения всем его движимым имуществом, — отвечал он на собственный вопрос{428}. Вместо того чтобы надрываться на хозяйском поле, отрабатывая барщину, или на своем собственном ради выплаты оброка, крестьянин должен арендовать землю у своего бывшего барина. Со временем самый амбициозный из крестьян приобретет землю в собственность и постепенно преобразится в сельского предпринимателя, тогда как его менее успешный собрат будет иметь возможность переехать в город, увеличив тамошнее население (Голицын явно менее, чем Поленов, беспокоился о сокращении сельского населения). Таким образом, право собственности виделось князю ключом к успеху всего предприятия: именно частная собственность «рождает уверенность и спокойствие духа; из этого спокойствия развивается любопытство, а любопытством порождается всякого рода знание в искусствах, торговле и науках»{429}. Гарантированное право собственности и рост производства и богатства создадут в городе новые занятия как для деклассированного крестьянина, так и для выпускника екатерининских школ и академий. Все зависело от освобождения крестьянина и признания права на частную собственность, которое «необходимо для образования третьего сословия (le tiers-état), без которого искусства и науки никогда не могут процветать»{430}.[165] Самодержцу не составит труда привести эту программу в действие: «Образование среднего сословия, — рассуждал Голицын, — не встретит, по-моему, затруднений: ее императорскому величеству стоит только пожелать оного»{431}. В самом деле, замечал он, государыне достаточно самой показать пример, даровав свободу дворцовым крестьянам[166].

Назначенный Екатериной II заведовать образовательными учреждениями Иван Иванович Бецкой пророчил императрице, используя образы, отсылающие к высказываниям де Буляра и Поленова: «Петр Великий создал в России людей: Ваше Величество влагаете в них души»{432}. Хотя термин «души» можно понимать в метафизическом смысле, Бецкой имел в виду и вполне конкретный материальный образ: он тоже был весьма обеспокоен отсутствием в России среднего сословия. Как он довольно прямо высказывался, в России существуют лишь два чина: дворяне и крепостные{433}. Здесь он полностью соглашается не только с Монтескьё, но и с императрицей, которая в данных ему инструкциях выразила сходные взгляды. Россия, признала она, послала за границу для получения образования множество дворян и простолюдинов. Последние также обучались наукам и искусствам в российских школах. Тем не менее мало видимой пользы было извлечено из этого: они оказались не в состоянии применить свои новоприобретенные навыки и умения: «…от чего и людей такого состояния, которое в других местах третьим чином или средним называется, Россия до сего времени и произвести не могла. [Тот класс, который в других странах состоит из подданных честных и работящих, составляет ресурс общества и удовлетворяет все его нужды, обеспечивает империям богатство и славу.]»{434}.[167] Установив полное взаимопонимание по поводу главной проблемы России, недавно вступившая на престол самодержица и ее ближайший помощник приступили к поискам подходящего решения. Как выразился Бецкой: «При таком недостатке смело утверждать можно, что прямаго в науках и художествах успеха, и третьяго чина людей в Государстве ожидать, всуе и себя ласкать»{435}.

В поисках человеческого материала, из которого сложилось бы новое сословие, Бецкой, сын одного из ведущих военачальников Петра Великого, оказался не готов решать проблему крестьянской несвободы. Вместо этого он внес крайне изобретательное предложение, призванное преодолеть непроницаемость стратифицированного жесткого социального порядка: источником третьего сословия должны были стать сироты, подкидыши и незаконнорожденные — все, кто не имел вообще никакого социального статуса. При Петре и его наследниках деклассированные элементы общества регулярно собирались и отправлялись на службу — в армию или на мануфактуры. В результате они просто реинтегрировались в существующую социальную структуру. Возможно, памятуя о своем собственном незаконном происхождении, а также о своей рожденной вне брака дочери, Бецкой отвел подобным детям ключевую роль: получив соответствующее образование в Воспитательном доме, находившемся под его руководством, они и должны были составить столь нужное России третье сословие; при этом уже сушествующие сословия не потеряли бы ни одного из своих членов. Предложение Бецкого было безболезненным решением насущной проблемы. Говоря его собственными словами, «в Государстве два чина только установлены: дворяне и крепостные. Но как по привилегиям [sic], жалованным сему учреждению от великодушной и премудрой Самодержицы нашей, воспитанники сии и потомки их вольными пребудут: то они следовательно составят третий чин в Государстве»{436}. Говорят, покойный президент Кеннеди утверждал, что все бизнесмены — бастарды. Бецкой предложил вариацию на эту тему: он надеялся преобразить бастардов в бизнесменов.

Детей следовало принимать в Воспитательный дом Бецкого в самом раннем возрасте; для того чтобы гарантировать достаточное количество воспитанников, поставщикам младенцев было обещано вознаграждение в размере двух рублей за голову, а также им было разрешено сохранять анонимность{437}. Лет до пяти-шести за детьми ухаживали кормилицы и надзирательницы; после этого начиналось формальное обучение. Хотя поначалу все ограничивалось чтением, письмом и законом Божьим, в свободное время воспитанников обучали также прясть и ткать. С одиннадцати лет детей знакомили с арифметикой, географией и счетоводством, а также с искусствами и ремеслами. Девочек дополнительно обучали домоводству. Такие предметы, как танцы, этикет и французский язык, традиционно преподававшиеся в школах для дворянских детей, считались необязательными для третьего сословия и были исключены из программы обучения{438}. Только по достижении четырнадцати лет воспитанник начинал изучать избранное им ремесло целенаправленно, у мастеров и ремесленников, работавших поблизости от Воспитательного дома. Ученика, выказавшего выдающиеся академические способности, следовало послать для продолжения образования в университет; творчески одаренного питомца определяли учиться в Академию художеств{439}.

Образование тех подкидышей, кто не был отправлен в другие учебные заведения, заканчивалось в 19–20 лет: к этому времени они окончательно вживались в роль доблестного гражданина, приуготовленную для них Бецким и императрицей. В течение 16–18 лет, проведенных в Воспитательном доме, воспитанник ни разу не покидал его пределов, даже чтобы навестить семью или друзей. Ему дозволялось видеться только с ближайшей родней, если таковая имелась, и только в присутствии надзирателя, поскольку больше всего Бецкой стремился оградить своих протеже от того, что считал порочным влиянием внешнего мира, — это опасение он разделял со множеством мыслителей эпохи Просвещения. Ко времени завершения обучения выпускники окончательно прониклись бы основополагающими ценностями нового третьего сословия (tiers-état): вселив в них «добрыя сердца и благие нравы», «праводушие», «просветив им разум, сколько потребно» посредством воспитания, в результате удастся «произвести… так сказать, новую породу, или новых отцов и матерей»{440}. После выпуска эти новые граждане войдут в городское общество с паспортами, подтверждающими их статус свободных людей. Они вступят в брак с себе подобными — такими же продуктами системы воспитания Бецкого, родят и взрастят новых граждан и покажут благой пример другим. Таким образом, роль, отведенная воспитанию де Буляром, Поленовым и Голицыным, у Бецкого достигла наивысшего значения.

Только сторонний наблюдатель мог предложить оптимальный способ решения проблемы, не пытаясь при этом обойти вопрос о крестьянской несвободе. Монтескьё, казалось, обрек Россию на вечную отсталость, но Дени Дидро, твердо веривший в мудрых законодателей и эффективность добрых законов, предложил России выход из исторического тупика. Он полагал, что нужно прибегнуть к рациональному законодательству, советуя императрице заполнить пробел между дворянством и крестьянством своим указом, не щадя существующие социальные структуры.

Проведя несколько месяцев в Гааге в тесном общении с Д.А. Голицыным, переведенным туда из Парижа, Дидро был прекрасно осведомлен о желании российской самодержицы создать третье сословие. Из Гааги философ отправился в Санкт-Петербург и представил государыне на рассмотрение ряд статей под заглавием «Беседы с Екатериной II» («Entretiens avec Catherine II»), в которых излагал свои соображения по реорганизации Российской империи. Две из этих «бесед» непосредственно связаны с нашей темой{441}. В одной из них, «О третьем сословии» (D’un tiers-état), Дидро точно подметил: «…я думаю, что Ваше Величество стремитесь образовать третье сословие»{442}. В другой, озаглавленной «О Петербурге» (De La ville de Saint-Pétersbourg), он указал на суть дилеммы, специфической для этого города: в столице России ощущался серьезный недостаток торгово-промышленного населения. Философ высказал надежду, что город может стать «более живым, более деятельным, более торговым», если в нем появятся «разнооразные работники, угольщики, плотники, каменщики, канатчики и т.д.», — это приблизит его по социальному составу к Парижу или Лиону. Конечно, добиться этого нелегко: «Подумавши хорошенько, я прихожу к убеждению, что главная разница между Россией и другими европейскими странами состоит именно в том, что Ваши подданные не собраны»{443}. Прежде всего его беспокоило состояние ремесел, поэтому Дидро порекомендовал перетягивать мастеровых в город из села, где, как уже было замечено де Буляром и Голицыным, они работали только на своих хозяев.

Однако одно дело высказаться в пользу привлечения ремесленников в города, другое — действительно обеспечить их переселение, поэтому Дидро формулировал свои советы весьма осторожно. В своем очерке о Санкт-Петербурге он изложил три возможных способа: «[населить ремесленниками города можно] Или дарованием абсолютной свободы, или дарованием свободы относительной, с ежегодной уплатой выкупа, или через иностранцев (par des Etrangers?)[168]»{444}. В своем сочинении о третьем сословии он — также осторожно, но гораздо позитивнее — рекомендовал императрице высочайшим указом дать волю крепостным ремесленникам, выказавшим особый талант, и разрешить им переехать в город и записаться там в цехи. Более того, всем подданным надлежит отправлять детей в государственные школы. Учеников из крепостных, проявивших особые способности к наукам, следует обучать за казенный счет с помощью развитой системы стипендий, а по окончании учебы даровать им вольную. Как мы видим, по мысли Дидро, новое третье сословие (tiers-état) должно состоять из бывших крепостных и казенных крестьян. Наконец, чтобы остановить отток людских ресурсов из числа преуспевших горожан в дворянское сословие, необходимо упразднить порочный обычай награждать зажиточных горожан дворянством за полезную государству службу{445}. Только подобными мерами можно сохранить целостность нового социального элемента.

* * *

Насколько позволяет объем статьи, проанализируем и другие заслуживающие внимания проекты. Григорий Николаевич Теплов, например, доказывал в Коммерц-коллегии, что благосостояние России следует оценивать не по традиционным показателям торгового баланса, а по объему общего экономического оборота. С такой точки зрения становится очевиден присущий России недостаток, причина которого — нехватка «между дворянством и крестьянством» «третьего стата людей». В Западной Европе, отмечал Теплов, ремесленники процветают, а с ними — и города, и нации. Петр Великий попытался создать в России соответствующую социально-экономическую структуру, но его начинания не были поддержаны наследниками в должной мере. Как следствие, на тот момент (1765 год) мастеровые в России по преимуществу — либо крепостные, либо государственные крестьяне, либо иностранцы. Исправить положение можно, разрешив крепостным, занятым ремеслом, выкупиться на волю и записаться в ремесленные цехи{446}. Точно так же и торгующих крестьян следует поощрять в преследовании ими коммерческих целей — это компенсирует существование таких купцов, «которых большая часть без науки, без воспитания, без доброй веры и кредита». Наконец, чтобы городские экономические занятия стали более престижными, необходимо отменить подушный оклад и разномастные виды тягла{447}. Не останавливаясь подробно на такого рода проектах, попробуем далее сделать кое-какие обобщения.

Во-первых, воцарение Екатерины Великой в июне 1762 года произошло на фоне широко распространившихся ожиданий новой эры — эры больших реформ, которая потребует участия просвещенного общества. Этот оптимизм был основан на убеждении, что новая императрица хорошо осознает недостатки в политике своих непосредственных предшественников и предпримет меры по их исправлению. Особенно важной казалась современникам неспособность предыдущих правителей создать посредством законодательства жизнеспособный городской слой и наделить его соответствующими правами и привилегиями. Политика Елизаветы Петровны и Петра III подвергалась особенно серьезным нападкам, поскольку, как считалось, они сильно отклонились от политического курса Петра I{448}. Одним из следствий была финансовая слабость, ставшая очевидной, когда Россия вступила в Семилетнюю войну. Однако потому, что социально-экономический зазор между Россией и Западом не считался непреодолимым, а приход к власти императрицы, провозгласившей себя продолжательницей политики Петра I, сопровождался настоящей эйфорией, в первые годы царствования Екатерины появился целый поток проектов, разрабатывавших способы привести социально-экономическую структуру России в соответствие с западноевропейской моделью. Согласно некоторым подсчетам, только в 1760-х годах правительство получило более ста проектов, многие из которых поступили через Комиссию о коммерции или были созданы самими членами этой Комиссии, — все эти проекты предлагали те или иные способы преодоления присущей России отсталости{449}. Как мы видели, целый ряд проектов был сосредоточен на осмыслении проблемы отсутствия третьего сословия.

Несмотря на некоторые расхождения в их рекомендациях, потенциальные реформаторы сходились в оценке нужд и потребностей России. Необходимо было стимулировать внутреннюю экономическую деятельность. Де Буляр, Поленов, Голицын, Дидро и Теплов — все они высказывали обеспокоенность состоянием наук и искусств и, возможно потому, что вдохновлялись учением физиократов, предполагали, что городская культура в целом рано или поздно возникнет на основе городского ремесла. Бецкой расширил эту проблему, включив сюда же и собственно торговый элемент, но его занимала скорее внутренняя торговля, чем импорт и экспорт и сопутствующий им торговый баланс, который традиционно владел мыслями предыдущих реформаторов. Считалось, что в особенности городская экономика в России находилась в упадке, — суждение, для выражения которого часто авторы преобразовательных проектов прибегали к анатомической терминологии: Петр Великий создал тело России, но не успел вдохнуть в него душу; его недальновидные наследники тоже в этом не преуспели, таким образом целиком и полностью переложив эту задачу на плечи Екатерины II.

С этим представлением о незавершенности преобразований сочеталась вера в способность самодержицы усовершенствовать созданное Петром тело с помощью соответствующего законодательства: если дурная государственная политика затормозила развитие третьего сословия, правильная политика могла его ускорить. Решение проблемы всегда исходило от государства: достаточно внимательно прочитать упомянутые выше проекты, чтобы убедиться в обоснованности этого наблюдения. Более того, степень вмешательства, требовавшегося от государства для достижения поставленной цели, была весьма значительной, поскольку в отличие от множества проектов, возникших в 1760-е годы, те, что были посвящены исключительно созданию третьего сословия, искали прецеденты скорее в Западной Европе, чем в прошлом самой России.

Доказательством тому терминология, использовавшаяся в этих проектах: только Поленов, сочинявший свои трактаты на родном языке, употребил традиционное русское слово мещанство, и даже он время от времени передавал его значение словосочетанием среднее состояние. Де Буляр, Голицын, Бецкой, Екатерина II и Дидро, которым по-французски писать было удобнее, чем по-русски, прибегают к французскому термину tiers-état, а там, где требуется русский перевод, называют его третьим чином (Фонвизин) или третьим родом людей (Екатерина II и Бецкой). Третий штат людей Теплова кажется калькой с французского. Можно предположить, что наши реформаторы мыслили и писали в контексте, заданном Монтескьё, вплоть до заимствования его терминологии.

Однако к России терминология Монтескьё была в высшей степени неприменима, поскольку он вкладывал в понятие tiers-état гораздо более узкий смысл, чем тот, который был принят на Западе в то время. Большинство французов подразумевало под ним сословие, состоявшее из незнатных, непривилегированных мирян-налогоплателыциков. Именно так определяла эту категорию населения французская «Энциклопедия» в 1765 году[169], так же это сословие трактовали и накануне Французской революции, что очевидно из классического памфлета аббата Сийеса «Что такое третье сословие?» («Qu’est-ce que le Tiers-Etat?»)[170]. Ясно, что при переносе на российскую почву это определение требовало изменения. Если следовать Монтескьё, термин tiers-état применительно к России означал горожанина, вовлеченного в легальную деятельность в сфере городской экономики. Это определение однозначно исключало, например, торгующих крестьян. Обсуждавшиеся нами ранее проекты российских реформаторов придерживались понимания Монтескьё, предположительно потому, что ставили себе целью исправить описанные философом и совершенно явные недостатки. В каком-то смысле это было вполне естественно: Россия вполне уже могла претендовать на существование различимых и более или менее отчетливо очерченных дворянства и крестьянства, которым, чтобы называться сословиями, не хватало только формальных прав и привилегий. Осталось только обзавестись промежуточным сословием, которое заполнило бы вакуум между этими двумя и довершило бы строительство здания, начатое Петром Великим. Россия, настаивали они, пребудет отсталой, пока не преодолеет этот разрыв.

Таким образом, авторы проектов не пытались сконструировать модерный, динамичный социальный класс, включающий всех, кто проявлял желание и способности добиться благосостояния в городской среде; также, несмотря на совпадение в терминологии, они не ставили себе целью и воспроизвести в России французскую сословную структуру, неспособную провести юридическое различие между горожанином и крестьянином. Скорее, они пытались вызвать к жизни некую вариацию на тему французского общественного устройства — слегка обновленную, русифицированную версию традиционной западноевропейской категории населения, отсутствие которой столь явно бросалось в глаза Монтескьё и его более поздним приверженцам. Они воспринимали как данность сохранение дворянства и крестьянства как целостных корпораций в рамках иерархической структуры, краеугольным камнем которой является самодержавие. Весьма характерно для российской социально-экономической мысли того времени то, что реформаторы стремились всего-навсего усовершенствовать существующую общественную структуру, установив новый класс, отвечающий специфическим потребностям этой страны, не посягая на уже имеющиеся сословия. Они твердо верили, что в результате Россия достигнет того же уровня социально-экономического развития, что и Запад. Ирония судьбы заключалась в том, что как раз тогда, когда в России разрабатывались эти проекты, на Западе идеи Монтескьё выходили из моды. Из-за этого отставания по времени статическая, юридически оформленная средняя прослойка, необходимая для того, чтобы Россия могла претендовать на полноправное членство в сообществе европейских наций, скоро потеряет для этого сообщества всякое значение.

* * *

Естественная ограниченность источников, использованных в этой статье, не позволяет сделать определенные выводы о подлинном состоянии экономики в послепетровской России; более того, это никогда не входило в планы автора. Что, однако, следует из этой работы, — очевидное существование вполне определенной модели восприятия, которую разделяли и Екатерина II, и некоторые из ее доверенных советчиков, и проницательные иностранные наблюдатели: почти все они были единодушны в своем убеждении, что Россия значительно отставала от самых развитых западноевропейских стран и что причиной тому — отсутствие здесь развитой городской экономики, — это убеждение они разделяли с Монтескьё. Однако они отвергали вывод Монтескьё о том, что это отставание необратимо, и обращались к государству в надежде, что с помощью мудрого законодательства этот разрыв можно будет преодолеть. Большую часть законотворческой деятельности Екатерины II, особенно первых лет царствования, следует поэтому рассматривать именно в этом контексте. Эта активность не была проявлением непрочного положения императрицы, стремящейся сбалансировать интересы господствующего дворянства и набирающей силу буржуазии[171]. Если о набирающей силу буржуазии не было и речи[172], то для будущего третьего сословия еще оставалась надежда.

Пролетарии по указу: история приписных крестьян в России (1630–1861 годы){450}

(в соавторстве с X. Хадсоном-мл. и Б. Дехартом)

В недрах Уральских гор, приблизительно в 1600 км к востоку от Москвы, были скрыты огромные залежи железной руды. Их широкомасштабная разработка могла бы обеспечить русское государство столь необходимым для раннеиндустриальной экономики сырьем. В свою очередь, железоделательная промышленность способствовала бы росту военного могущества России, что было так важно в начале XVIII века — время, когда война была основным занятием честолюбивых правителей. Поэтому при Петре I, чье почти 30-летнее царствование (1689–1725) лишь на один год было избавлено от битв, у России возник интерес к богатствам уральских недр.

Для создания на Урале промышленности требовался импульс, который могло дать только государство. Как бы то ни было, правительство Московии, никогда не стеснявшееся использовать силу, было готово ее применить и здесь. Класс предпринимателей, например, можно было создать моментально, принудительно отправив на Урал опытных государственных чиновников и преуспевающих купцов. При этом средства найти было нетрудно: вечно задавленный русский крестьянин, из которого государство выжимало все соки, чтобы обеспечить себя всем необходимым, мог быть использован и здесь — и, возможно, еще более активно. Поэтому государство само могло построить металлургические заводы или предоставить для этого займы и субсидии частным предпринимателям. И казна и частники могли импортировать передовую технологию и ее носителей из Центральной Европы. В итоге государство и, в частности, армия смогли бы обеспечить рынок сбыта готовой продукции, и лишь дефицит рабочей силы, казалось, стал для Петра I единственным препятствием, мешавшим создать процветающую металлургию.

Урал находился далеко от основных мест проживания людей, крайне необходимых для такой человекоемкой отрасли экономики, как металлургия. Местные народы Урала, башкиры и калмыки, вели кочевой образ жизни и не могли стоять у раскаленных и грязных печных топок. Очевидно, что все попытки затащить их на завод с помощью заработной платы или угрозы физической расправы провалились. Так как в России, в отличие от Англии, не было движения огораживателей земли, рабочие руки привлечь сюда было невозможно, поскольку русские люди были привязаны к местам своего жительства крепостным правом и правительственными указами{451}.

Петр I пришел к выводу, что основную массу металлургов, как мастеровых, так и работных людей, придется направлять на Урал принудительно. Но что дало использование принудительного труда? Удалось ли с помощью него достичь тех результатов, на которые рассчитывало государство? Если они все же имелись, то какова была их социальная и экономическая цена? Эти вопросы постоянно задавались в дореформенной России. И лишь один вопрос русское правительство не задало себе сразу же (его часто забывают поставить и западные историки): несут ли сами заводы ответственность за то, что, по существу, придало неповторимость истории рабочего класса в России?

На раннем этапе проблему квалифицированного труда почти всегда решали одним способом. Андрей Виниус и другие предприниматели-иностранцы, типа Петра Марселиса и Андрея Бутенанта, нанятые русским правительством после 1630 года для превращения кустарных заводов в современную металлургическую промышленность, использовали мастеровых из Европы{452}. Русское правительство почти никогда не возражало против этого, но требовало, чтобы иноземцы обучали русских навыкам металлургии. Тем самым решалась проблема рабочей силы и закладывались основы будущей металлургии России.

Конечно, мастеровые составляли крайне малочисленную часть людей, занятых в XVII веке в металлургии. Железоделательным и медеплавильным заводам требовалось много рабочих рук для рубки леса, углежжения, добычи руды, ее перевозки на предприятие и, наконец, вывоза готовой продукции[173]. Правительство почти не помогало горнозаводчикам выписывать мастеровых из-за границы, однако активно содействовало привлечению отечественных чернорабочих. Казна разрешила привлекать свободных (государственных) крестьян для сезонных работ на новых горных заводах. Эти полурабочие, переданные казенным или частным предприятиям, получили название «приписных крестьян» и стали частью завода. Все взрослые мужчины были обязаны отрабатывать на предприятии 2–4 недели (хотя на практике этот срок был гораздо больше), взамен чего заводчики оплачивали их обязанности (тягло) государству; только за работу, выполненную сверх этих обязанностей, им платили деньгами. Размер этой зарплаты («плакатная работа») был меньше, чем у вольнонаемных. Переход приписных от своего дома до завода, иногда на расстояние до 600 км, не оплачивался. Наконец, приписные крестьяне, чтобы содержать себя, свои семьи и других работников, продолжали в свободное от заводских дел время заниматься землепашеством.

Необходимая в силу неразвитости рынка рабочей силы приписка быстро решила часть проблем, связанных с набором рабочей силы. У каждого заводчика XVII века были приписные крестьяне. Эта традиция пригодилась после начала в 1700 году войны со Швецией, когда царь был вынужден перенести металлургическую промышленность из легкодоступного Северо-запада страны в более безопасные Уральские горы. На всех 28 металлургических заводах Урала приписка стала основной формой набора чернорабочих. Она началась в декабре 1702 года — январе 1703 года с отправки на заводы государственных крестьян Аятской и Краснопольской слобод, а также деревень Покровского монастыря. Около 2500 крестьян навсегда приписали к Невьянскому железоделательному заводу, крупнейшему из 12 металлургических предприятий ведущего русского заводчика Никиты Демидовича Демидова и его сына Акинфия{453}. Прецедент был создан. Уже к 1719 году, согласно данным первой ревизии, 31 000 душ мужского пола была приписана к металлургическим заводам, из них почти 30 000 числились на Урале{454}.

Введение Петром института приписки обеспечило уральские металлургические заводы постоянным источником вспомогательной рабочей силы, но, как и воинская повинность, эта мера не сумела удовлетворить постоянно растущие запросы предприятий. Проблему пытались решать разными путями. Так, например, отлавливали и отправляли на заводы нищих, уличных мальчишек, проституток и т.п., где они должны были приносить пользу для государства{455}. Но этого было явно недостаточно. Тогда государство дало право покупать крепостных не только дворянам. Ранее Петр I разрешил Никите Демидову, в то время еще незнатному человеку, купить крестьян для своего Невьянского завода{456}. Указом от 18 января 1721 года всем заводчикам неблагородного происхождения было разрешено покупать целые деревни для своих предприятий, что привело к возникновению категории «купленных крестьян» (с 1797 года — «посессионные крестьяне»). Будучи постоянно приписанными к тому или иному предприятию, посессионные крестьяне, или, точнее, «заводские крепостные», не могли быть освобождены или проданы отдельно от предприятия или переданы другому заводу{457}.[174] Они не подлежали рекрутскому набору: работая на заводах, поставлявших государству вооружение, эти люди как бы уже служили в армии. Таким образом, крестьяне поставляли чернорабочих, о чем мечтали заводовладельцы, а в дальнейшем и работных людей.

Дефицит последних тоже был проблемой. Иностранцы, особенно немцы, больше не могли удовлетворять потребности быстро развивающейся российской металлургии. Кроме того, их труд был очень дорог. Для выхода из сложившейся ситуации нужно было что-то делать. Передавая казенный Невьянский завод Никите Демидову, Петр 1 разрешил ему взять с собой на Урал 20 лучших вольнонаемных тульских кузнецов, а также дал Демидову польских и шведских военнопленных, в том числе несколько опытных мастеров{458}. Кроме того, Демидовы рассчитывали на своих единоверцев-раскольников, которые могли помочь им получить тульских и олонецких (это центры старообрядчества) мастеровых{459}.[175] Раскольникам было выгодно работать на окраине страны, куда не дотягиваются длинные руки государства. Металлургия была для казны важнее, и она сквозь пальцы смотрела на это обстоятельство.

Несмотря на все это, опытных работников на Урале по-прежнему было мало и их труд был дорог. Тогда государство вновь прибегло к внеэкономическому принуждению. Здесь оно нашло для себя невольного сообщника в лице помещиков, поскольку в первой четверти XVIII века беглые крепостные составляли большинство рабочей силы на крепостной мануфактуре. Усиление помещичьей эксплуатации привело к массовому бегству крепостных из земледельческого центра России на окраины, в первую очередь на Урал, где эти «пришлые люди» попадали на вновь построенные металлургические предприятия и нередко обучались заводскому ремеслу у местных мастеровых. Учитывая острую нехватку рабочей силы, государство позволило беглым (а с точки зрения тогдашних правовых норм — преступникам) остаться на заводах. Указ от 18 июля 1721 года, разрешивший заводовладельцам (как дворянам, так и не имеющим этого статуса) оставлять у себя беглых крепостных работников, получивших заводскую профессию, свидетельствовал о намерении правительства и дальше ограничивать права дворянства; прежним хозяевам крепостных за это выплачивалась компенсация{460}.

При Петре государство решало проблему рабочей силы в металлургии фактически тремя способами: припиской государственных крестьян к казенным и частным горным заводам; разрешением недворянам покупать для своих предприятий крепостные деревни; предоставлением заводчикам права оставлять у себя получивших заводскую профессию беглых крепостных. Использование в совокупности всех этих мер дало положительный эффект. В 1725 году, когда ушли из жизни оба основателя уральской металлургической промышленности, Петр I и Никита Демидов, заводы последнего выплавили 6646 т чугуна, а казенные предприятия — всего лишь 3915 т{461}. Впервые в своей новой истории Россия смогла обеспечить себя железом, что позволило ей таким образом создать свою оружейную промышленность и постепенно стать крупнейшим экспортером этого металла.

Приписные крестьяне, однако, имели свой взгляд на заводской труд. Уже в 1720-е годы они начали сопротивляться принудительному труду, требуя уравнять свою зарплату с вольнонаемными работниками. Желая остаться землепашцами, они стремились нанять для заводских работ кого-то со стороны. Но при их зарплате это было сделать непросто: приписным платили по 24 коп. за заготовку 1 сажени (7 куб. футов) леса, а за подмену им приходилось выкладывать из своего кармана за тот же объем работ 50 коп. За жжение одного и того же объема угля приписным платили только 2/3 от зарплаты вольнонаемного работника{462}. И только когда зарплата приписных сравнялась с зарплатой вольнонаемных, они смогли позволить себе нанимать подмену и спокойно заниматься своим домашним хозяйством[176].

Протесты приписных крестьян вынудили одного из «птенцов гнезда Петрова», В.Н. Татищева, попытаться отменить принудительный заводской труд. Татищев стал начальником Горных дел канцелярии в конце 1720 года, как раз к концу Северной войны. Он считал, что принудительный труд малоэффективен, и как полномочный представитель царя, попытался провести в этой сфере реформы. Татищев полагал, что для строительства горных заводов и вспомогательных занятий следует привлекать вольнонаемных переселенцев, в основном беглых крепостных, поскольку такой работник «нигде себе хлеба не может получить и рад за невеликое пропитание работать, отчего заводы вскоре с малым убытком придтить в состояние могут»{463}. Допуская, что набор обученных мастерству людей из-за их дефицита мог быть осуществлен и путем внеэкономического принуждения, Татищев, очевидно, был против использования принудительного труда приписных и купленных крестьян на вспомогательных работах.

Мнение Татищева о легкости перехода от принудительного к вольнонаемному труду оказалось ошибочным. Он был глубоко потрясен, когда понял, что найти столько жаждущих работы крестьян ему не удастся{464}. Беглые, осевшие на Урале, предпочитали селиться вокруг заводских стен, заниматься земледелием и не горели желанием войти в заводские ворота. На какое-то время избавившись от контроля чиновников и, следовательно, не платя никаких налогов, работая только на себя, они неплохо жили и так. Не имея специальных инструкций на этот счет, Татищев решил, что только экономическое принуждение, т.е. обязанность крестьян платить оброк, вынудит их работать за плату. Эти планы испугали уральских заводчиков, полагавших, что они решат все свои проблемы лишь путем принуждения тех же самых крестьян к временному труду; проекты Татищева поставили под угрозу могущество Демидовых, считавших себя хозяевами Урала. Подключив свои связи в Санкт-Петербурге, последние добились в 1722 году отзыва царского посланника. Теперь Демидовы вновь могли поступать по своему усмотрению.

В 1734 году Татищев опять оказался на Урале. На сей раз он получил от императрицы Анны Иоанновны (1730–1740) строгие «инструкции», которые в вопросе о найме рабочей силы противоречили его представлениям начала 1720-х годов. На всем протяжении российской истории войны или их угроза делали невозможным ослабление насилия; послепетровский период в этом отношении не был исключением. С учетом того, что не за горами были борьба за польское наследство и с Оттоманской Портой, казна едва ли хотела проводить эксперименты в сфере труда. Уравнивание заработной платы приписных крестьян с вольнонаемными работниками ликвидировало бы рынок свободной рабочей силы. В инструкциях Татищеву подчеркивалось, что вольнонаемные должны привлекаться только к квалифицированным работам, а чернорабочие — набираться только из приписных{465}. Чтобы запретить наем беглых крестьян, среди которых Татищев ранее надеялся получить работных людей и чернорабочих, Кабинет определил, что нанимать на заводы можно только крестьян с «помещиковыми и управительскими» паспортами, а беглых, обосновавшихся на заводах или поблизости от них, следует с завода удалить{466}. Кабинет требовал, чтобы «в зарплате с мастерами правильно поступали, и лишнею передачею (т.е. переплатой. — Авт.) мастеров друг от друга, також и беглых крестьян не приманивали и не держали», и запретил платить вольнонаемным работникам больше, чем приписным крестьянам. Признавая все же необходимость использования в ряде случаев приписных, Татищев был категорически против ограничения найма беглых. Политика, основанная на принуждении, предупреждал он императрицу, не только не будет способствовать строительству новых горных заводов, но и приведет к упадку уже существующих{467}.

Несмотря на данные ему инструкции, Татищев продолжал придерживаться своих прежних взглядов, борясь за создание материальных и социальных предпосылок более широкого применения на заводах вольнонаемной рабочей силы. С этой целью он созвал в 1734 году в Екатеринбурге совещание горнопромышленников, чтобы принять новый Горный устав, призванный регулировать отношения между заводовладельцами и работниками, определить единые размеры зарплаты и улучшить условия труда, заложив таким образом основу для расширения вольного найма{468}. Татищев также пытался открывать школы для детей мастеровых и требовал от заводчиков оплачивать людям вынужденный простой заводов или время болезни{469}.

Предложения Татищева по улучшению условий работы могли снизить доходы заводовладельцев, которые повсеместно практиковали принудительный труд. До этого постоянно ссорившиеся друг с другом, они сумели объединиться против Татищева. Демидовых поддержали промышленники Строгановы, и в конечном счете Татищев был переведен на Южный Урал усмирять бушевавшее там восстание{470}.

Таким образом, государство предпочитало решать проблему рабочей силы в металлургии методами, применявшимися при Петре. Еще до отправки Татищева на Южный Урал оно расширило использование принудительного труда в металлургии. В 1734 году правительство сформулировало основные принципы приписки, таким образом превратив отдельные явления в постоянную практику. Всякому владельцу горного завода разрешалось иметь на 1 домну 100–150 дворов приписных государственных крестьян, а на каждый молот — по 30 дворов; для выплавки 18 т меди полагалось иметь 50 дворов (200 душ мужского пола){471}. Менее чем через 2 года, 7 января 1736 года, всем работным людям вместе с семьями было предписано постоянно проживать в местах своей работы{472}.[177] Одним росчерком пера большинство вольнонаемных работников лишились свободы{473}. Стремясь обеспечить металлургическую промышленность работными людьми, правительство Анны Иоанновны создало новую социальную категорию «вечноотданных». Оно полагало, что, избавившись от соблазна более высокой заработной платы, которую получали вольнонаемные работники, приписные крестьяне станут теперь заводскими рабочими. В противном случае их самовольный уход отныне приравнивался к побегу крепостных, за что грозило суровое наказание{474}.

Множество челобитных, поданных приписными, их длительное сопротивление, переросшее в восстание, охватившее большую часть Урала, свидетельствовали, что надежды правительства не оправдались. Таким образом, если создание мощной металлургической промышленности, основанной на принудительном труде, было вызвано войной или угрозой ее возникновения, то рабочие волнения в середине XVIII века вынудили государство пересмотреть свою трудовую политику. Чтобы погасить волнения, правительство начало исподволь собирать информацию об условиях работы на Урале. Изучив ее, оно сначала приняло меры по улучшению условий труда, затем частично, а позже и полностью освободило приписных крестьян. Все это прекратило приписку, улучшило условия труда и, наконец, позволило большинству крестьян заниматься своим домашним хозяйством. Но только всеобщее освобождение 19 февраля 1861 года позволило всем приписным уйти с заводов, предоставив предприятия рынку свободного труда.

Как уже отмечалось, правительство не прислушивалось к требованиям крестьян. В 1740-е годы постоянные жалобы и отдельные забастовки привели к осознанию заводчиками и правительством того факта, что ситуация на Урале далека от нормальной{475}. В то время опасности ни для металлургической промышленности, ни для государства не было, но в 1750-е годы и в начале 1760-х годов отдельные волнения переросли в крупномасштабное восстание{476}. К тому же Россия опять оказалась вовлечена в международный конфликт, на сей раз с сильнейшей Пруссией. Не усмирив Урал, нельзя было победить в Семилетней войне. Не сумев тогда подавить восстание силой, российские власти вынуждены были пересмотреть свою тогдашнюю трудовую политику.

Поскольку приписные крестьяне были движущей силой заводских восстаний, правительство Елизаветы Петровны (1741–1761) пришло к выводу, что дальнейшее использование приписки лишь усугубит ситуацию, и поэтому после 1760 года оно прекратило отдачу государственных крестьян на металлургические предприятия. Преемники Елизаветы Петр III (1762) и Екатерина II (1762–1796) продолжили этот курс. Хотя никаких законов насчет приписки издано не было, сенатский указ от 15 сентября 1763 года запретил приписку крестьян Исетской провинции на екатеринбургские рудники{477}. Этот запрет создал общенациональный прецедент, который оставался в силе на протяжении всего 34-летнего царствования Екатерины. Ее намерению ограничить масштабы приписного труда на горных заводах предшествовало 29 марта 1762 года решение Петра III отменить указ от 18 января 1721 года, предоставлявший недворянам право покупки крепостных («купленные крестьяне») для своих заводов{478}. Теперь купцы, построившие металлургические предприятия, должны были укомплектовывать их вольнонаемными работниками[178]. Для заводовладельцев же благородного происхождения (но не тех, кто получил дворянство в знак признания своих заслуг) никаких ограничений по-прежнему не было.

Пересмотр правительством в 1760–1763 годах двух из трех базовых составляющих его трудовой политики не смог усмирить непокорных рабочих, так как ни прекращение приписки, ни запрет покупки крепостных для предприятий, что привело к изменению статуса людей, не делали их независимыми от уральских заводов. Вступив на престол в июне 1762 года, Екатерина II насчитала на Урале 49 000 восставших приписных крестьян (в России численность этой категории населения была 142 517)[179]. Многие из них трудились на казенных предприятиях, которые были отданы или проданы высокопоставленным сановникам: Шуваловым, Воронцовым, Чернышевым, Ягужинским и др. Рабочих не обрадовал возврат заводов государству: они требовали освободить их от промышленного труда. Работая на заводе, они могли добыть оружие, которое подняли бы против правительства, тем самым поставив под угрозу функционирование предприятий, без которых страна не смогла бы вести войны. Екатерина отвергла требования восставших, опасаясь, что в противном случае это приведет к дефициту рабочей силы и остановке производства. Но она тем не менее направила на Урал князя А.А Вяземского, снабдив его секретными инструкциями.

Если ранее трудовую политику империи определяли военные соображения, то теперь на первое место вышло постоянно нарастающее сопротивление заводских работников. Поэтому требовалось не только усмирить работников, но и тщательно выяснить причины их восстания{479}. Екатерина поручила Вяземскому сообщить, как идет на Урале замена приписных крестьян вольнонаемными работниками, и разобраться, «не лучше ли работы горные производить за плату вольную и наемными работниками»{480}. Имея на руках инструкции и царский манифест, призывавший бунтовщиков вернуться к работе, Вяземский в конце декабря 1762 года прибыл в Казань. В течение 11 месяцев он с помощью ружей и пушек усмирил Урал, чего не удавалось сделать целых 3 года.

Приписные крестьяне воспользовались миссией Вяземского, чтобы вручить ему свои челобитные. Использование Вяземским пушек не отбило у крестьян тягу к свободе. Удовлетворение их требований способствовало бы сохранению у них землепашества{481}. Крестьяне пытались растолковать царскому вельможе, что сезонный характер приписки разрушает сельскую экономику, поскольку в период полевых работ в деревнях остаются лишь женщины, дети, калеки и старики. Люди также жаловались на злоупотребления заводчиков и приказчиков, низкие зарплаты и большую продолжительность заводских работ, удаленность заводов, за переход к которым ничего не платили, круговую поруку на работе и принудительное закрепление на заводе вечноотданных. Так или иначе, все они воспринимали приписку как угрозу своему традиционному существованию.

Из жалоб, рассмотренных Вяземским, наибольшее значение имели те, что подали приписные крестьяне Камского горного завода, поскольку именно они легли в основу подготовленных князем для императрицы предложений. 9 апреля 1763 года Екатерина на основе предложений Вяземского издала указ, несколько улучшивший положение полурабочих{482}.[180] Признав тяжелое положение приписных крестьян, она ограничила их пребывание на заводе

3 месяцами. Заводовладельцам и приказчикам было запрещено заставлять людей трудиться сверх этих сроков и предписывалось платить приписным крестьянам столько, сколько им было нужно для внесения подушной подати. Рабочим разрешили выбирать лиц, которые будут следить за выполнением работ, выдавать заработную плату и сообщать о злоупотреблениях местным властям. В свою очередь, императрица потребовала, чтобы приписные выполняли положенную им работу в полном объеме. Так как эти решения ставили под угрозу слишком многое — выпуск вооружения и экспорт железа, то, приняв их, Екатерина II не стала рисковать еще больше и не пошла на освобождение приписных.

17 марта 1764 года, менее чем через год после обнародования упомянутого указа, Вяземский представил ей свое итоговое заключение. Полагая, что причиной волнений были тяжелые условия труда на частных горных заводах и увеличение в 1761 году подати, он тем не менее предложил лишь отдельные косметические меры{483}.[181] Самой радикальной из них было предложение перевести приписных крестьян партикулярных заводов на казенные предприятия. Кроме того, Вяземский предлагал уравнять их зарплату с вольнонаемными работниками и оплачивать сезонный переход крестьян на заводы, если он составлял свыше 200 км. Наконец, он внес предложения по регламентации труда и его организации, очерченные указом Екатерины. Как и Екатерина, Вяземский полагал, что улучшение положения приписных поможет им привыкнуть к новому образу жизни.

Вяземский был против освобождения приписных. Он советовал императрице восстановить действие указа 1721 года, разрешавшего купцам покупать крепостных для своих заводов, очевидно полагая, что заводчики теперь смогут обойтись и без приписки. Если бы давние просьбы приписных крестьян оплачивать их труд наравне с вольнонаемными работниками (так, чтобы они, в свою очередь, могли нанимать себе замену) были бы реализованы сразу и без злоупотреблений, это на время ослабило бы напряженность на Урале. Но Екатерина не решилась сделать это. Она не стала распространять на всю промышленность действие указа от 9 апреля и одобрила лишь часть рекомендаций Вяземского{484}.[182] Неудивительно, что приписные крестьяне оказались разочарованы и стали готовиться к новому, еще более крупному бунту. Условия для пугачевщины были созданы.

Когда в сентябре 1773 года донской казак Емельян Пугачев поднял восстание, к нему присоединились приписные крестьяне. Манифест самозванца к приписным крестьянам Авзяно-Петровского горного завода свидетельствует, что он гораздо лучше, чем Екатерина или Вяземский, понял психологию приписных{485}. Пугачев призвал их поддержать истинного императора и дать ему бомбы и мортиры, а взамен даровал заводских крестьян «крестом и бородою, рекою и землею, травами и морями, и денежным жалованьем, и хлебом, и провиантом, и свинцом, и порохом, и всякою вольностию»{486}. Приписные восприняли слова «всякою вольностию» как освобождение, в то время как фраза «рекою и землею», должно быть, покорила сердца тех, кто тосковал по своей деревне и статусу государственного крестьянина. На всем Южном Урале приписные крестьяне или присоединялись к повстанцам, или уходили к себе домой. В апогее Пугачевского восстания (февраль 1774 года) 64 из 129 уральских заводов с более чем 40 000 приписных крестьян перешли на сторону самозванца.{487} Но в том же 1774 году армия Пугачева была разбита войсками, только что вернувшимися с Русско-турецкой войны.

Восстание Пугачева нанесло огромный ущерб металлургии Урала. Общая сумма убытков от разрушения и простоя заводов оценивается в 5 536 193 руб.{488}. Однако предприятия удалось быстро восстановить, и заводы вскоре вновь начали работать в полную силу. Восстание повлияло на судьбу приписных крестьян, открыто выразивших свое отношение к принудительному труду. Главный следователь правительства Екатерины II на Урале капитан С.И. Маврин сообщал, что приписные крестьяне, которых он считал ведущей силой восстания, снабжали самозванца оружием. Капитан объяснял это тем, что заводчики угнетали своих приписных, вынуждая крестьян преодолевать длинные расстояния до заводов, не разрешали им заниматься землепашеством и продавали им продукты по завышенным ценам. Маврин считал, что для предотвращения в будущем подобных волнений необходимо принять решительные меры{489}.

Вслед за Вяземским он повторял ошибочные выводы о привыкании приписных к заводскому труду. Екатерина писала Г.А. Потемкину, что Маврин «об заводских крестьян что говорит, то все весьма основательно, и думаю, что с сими иного делать нечего, как купить заводы и, когда будут казенные, тогда мужиков облехчить»{490}. Она не пошла дальше, но в целях ликвидации наиболее отрицательных сторон приписки (без освобождения при этом людей) издала 19 мая 1779 года манифест об общих правилах использования приписных крестьян на казенных и партикулярных предприятиях{491}. Будучи гораздо более прогрессивным, чем все прежние законы Российского государства, этот указ тем не менее всего лишь определял перечень работ приписных крестьян, включавший заготовку леса, углежжение и вывоз древесного угля, перевозку руды и песка, строительство и ремонт плотин. Манифест существенно увеличил их заработную плату и вновь подтвердил право крестьян платить 1 руб. подушной подати из 2 руб. 70 коп. деньгами (остальные 1 руб. 70 коп. вносились отработкой). Екатерина надеялась, что все эти меры успокоят крестьян.

Если ранее императрица подтвердила решение прекратить использование на горных заводах принудительной рабочей силы, то теперь она попыталась облегчить ее положение. Сделать еще один шаг и отменить крепостное право было уже выше ее сил. С ее точки зрения, манифест, направленный на недопущение будущих беспорядков и обеспечение нормальной работы промышленности, был вынужденной уступкой. По мнению же рабочих, этих отдельных послаблений было недостаточно.

Хотя этот манифест не мог рассчитывать на долгую жизнь, на некоторое время он все же сумел предотвратить крупные волнения приписных{492}, поскольку в совокупности его положения сократили крестьянам время заводских работ, позволив им больше заниматься землепашеством. Несмотря на отказ от освобождения крестьян, в последние 17 лет царствования Екатерины на Урале не было никаких волнений. В эти два десятилетия материальное положение приписных крестьян было как никогда хорошим. Законодательство создало стабильность, в условиях которой железоделательные и медеплавильные заводы России могли работать нормально.

Но волнения приписных крестьян не ушли в прошлое. Забастовки в начале XIX века в конечном счете вынудили власти провести новую реформу. Ряд членов правительства Павла I, особенно главный директор Берг-коллегии М.Ф. Соймонов, были убеждены, что практика приписки подрывает металлургию. Возражая консерваторам, Соймонов считал, что освобождение большинства подневольных работников принесет только пользу, поскольку труд, основанный на экономическом принуждении, а не на кнуте, будет более эффективным.

Если, с одной стороны, волнения рабочих подталкивали правительство к ликвидации системы приписки, то, с другой, военные потребности страны вынуждали ее сохранять. России вновь угрожало нашествие, но уже не Карла XII Шведского, а Наполеона Бонапарта, и правительство не хотело полностью отказываться от услуг приписных. Встав перед выбором: или устранить причины волнений приписных крестьян, или сохранить военное производство, русское правительство остановилось на втором варианте. Часть бывших приписных крестьян превратили в «непременных работников», отныне обязанных трудиться весь день на заводе. Соймонов полагал, что 58 непременных заменят 1000 приписных{493}.[183]

Хотя по предложению Соймонова Павел I указом от 9 ноября 1800 года ввел институт «непременных работников», это встретило такое сопротивление при дворе, что реализацию закона пришлось отложить{494}. Вместе с проблемой волнений приписных крестьян продолжал решаться вопрос об освобождении полурабочих, поскольку предложения, выдвинутые при Павле, легли в основу реформы, предпринятой императором Александром I. В 1802 году на Урал были командированы И.Ф. Герман и АФ. Дерябин. Им поручалось предложить нечто лучшее, чем замена приписных крестьян непременными работниками, и реализовать указ Павла. Опираясь на данные отчетного доклада этих чиновников, император ввел в 1806 году на уральских горных заводах военные порядки, а 15 марта 1807 года отменил приписку{495}. Хотя этот указ реализовывал рекомендации Соймонова, следует обратить внимание на два момента. Во-первых, немедленному освобождению от приписки подлежали только приписные казенных горных заводов, а на частных предприятиях оно откладывалось до 1 мая 1813 года. Во-вторых, указ распространялся только на приписных крестьян уральских заводов. Конечно, большинство приписных работало на Урале, но их было немало и на олонецких, алтайских, луганских и нерчинских рудниках и горных заводах. Они почти не бунтовали, и это дорого им обошлось. Считается, что указ 1807 года освободил приблизительно 217 115 приписных крестьян Пермской, Тобольской, Вятской, Казанской и Оренбургской губерний. Однако то же самое законодательство сохранило для приблизительно 17 850 непременных работников связь с уральской металлургией. Они, однако, не стали «вечноотданными» на предприятия: им нужно было отработать на заводе 30 лет, а их детям — 40. Как только представители этой недавно созданной категории работников становились немощными, заводы выбрасывали их за борт.

Освободив большинство приписных крестьян, Александр дал понять, что он хочет пойти дальше Екатерины II. В то же время этот акт демонстрировал намерение государства надолго сохранить свою прерогативу поставки работников для металлургической промышленности. Управление горных округов, как и прежде, не верило, что свободный рынок может поставить для металлургии необходимое количество рабочей силы. Сам термин «непременные работники» свидетельствует об уверенности государства в том, что рудники и заводы не смогут существовать без них. С этой точки зрения указ 1807 года не следует рассматривать в качестве провозвестника освобождения от принудительного труда. Частые восстания приписных крестьян в тех областях, которые не затронуло законодательство, свидетельствовали, что освобождение, дарованное им Александром I, лишь частично сняло проблему волнений. Крупные волнения прокатились в первой трети XIX столетия по Олонецку и Алтаю. Полагая, что полное освобождение — это не выход из ситуации, государство не распространило действие указа 1807 года за пределы Урала. Оно опасалось, что свободный рынок не сможет дать необходимого количества рабочей силы, и поэтому заставило олонецких и алтайских приписных крестьян, а также их посессионных собратьев дожидаться всеобщего освобождения, которое произошло только в феврале 1861 года{496}.[184]

Здание, столь кропотливо возводившееся русскими царями более двух столетий, рухнуло с началом в 1853 году Крымской войны. Подавленный военными неудачами России, император Николай I умер в 1855 году, поручив своему сыну Александру II воссоздать былую мощь империи. Надеясь переломить ход войны, новый император сначала выступал за ее продолжение. Однако в январе 1856 года на вопрос царя о дальнейших перспективах вооруженного конфликта российский военный министр генерал Н.О. Сухозанет твердо заявил, что финансовые, военные и промышленные ресурсы Западной Европы превосходят российские. Александру II было прямо сказано, что продолжение военных действий ставит под угрозу само существование государства. Стало ясно, что принудительный труд себя изжил. Методы, которые показали свою эффективность в XVII–XVIII веках, в середине XIX века были уже анахронизмом. В свое время военные нужды вызвали появление на металлургических предприятиях принудительного труда, и они же теперь привели к его упразднению. Взаимосвязь между войной и переменами в России была в 1856 году достаточно условна. Военное поражение России могло бы привести к радикальным изменениям, равно как и военная победа способствовала бы сохранению сложившегося ранее устройства. Проигрыш в войне выявил отрицательные стороны использования непременных работников, тем самым подчеркнув свою тесную связь с принудительным трудом в металлургии, порождавшим консерватизм технологии, низкую производительность труда русского рабочего по сравнению с его западным собратом и постоянные волнения на горных заводах, в дальнейшем сказавшиеся на промышленном производстве. Возрождая идеи В.Н. Татищева, Александр II признал, что на смену принудительному труду теперь должен прийти экономический стимул.

Освобождение последних остатков крепостных крестьян горных заводов стало неизбежным после того, как Александр II 30 марта 1856 года заявил о своем намерении полностью отменить крепостное право. Поскольку предполагалось освободить свыше 20 млн. помещичьих крепостных, это затронуло бы и более чем 590 000 «горнозаводских крестьян». В итоге они получили личную свободу и небольшие земельные участки. Государство наконец-то покончило с петровским наследием в этом вопросе.

Единственной причиной отказа от принудительного труда в промышленности в историографии обычно считают проявленную государством мудрость, поскольку труд из-под палки якобы поставил под угрозу дальнейшее существование страны{497}. При этом роль волнений приписных крестьян в столь некорректном примере «революции сверху» часто преуменьшают, если вообще не игнорируют. Но история приписки, изложенная в данной статье, требует переосмысления проблем этой революции, поскольку приписные крестьяне горных заводов сами способствовали ускорению реформы. 100 лет они сопротивлялись попыткам правительства изменить их образ жизни, 100 лет они бросали работу, восставали и гибли, чтобы отстоять свое право быть землепашцами. Когда в 1807 и 1813 годах большинство их освободили от принудительного труда на горных заводах, это стало в значительной степени заслугой самих приписных. Как писал Карл Маркс, «иногда в истории человечества орудие возмездия создает не пострадавший, а его обидчик»{498}. История принудительного труда в русской металлургической промышленности и борьба с ним приписных крестьян полностью подтверждают эти слова.

Мануфактуры в России в советской историографии{499}

Когда упоминают Демидовых, на ум сразу приходит железо, и не без основания: в тандеме с государством Демидовы создали российскую металлургическую промышленность,

которая в конце XVIII столетия по общему объему производства превосходила металлургическую промышленность любой другой страны. Это утверждает статистика. Однако статистика не может дать нам представление о значении семьи Демидовых и их металлургических заводов для российской истории. Ознаменовали ли Демидовы приход буржуазии, о котором так много говорили, и, соответственно, наступление эпохи капитализма в определении Карла Маркса? Или они лишь герои еще одной главы в истории специфического российского пути экономического развития, пути, обусловленного господством крепостного права? Ответ на этот вопрос неразрывно связан с ранней российской промышленностью в целом, о характере которой почти шестьдесят лет идут горячие дебаты в советской историографии, — все то время, что советские ученые пытаются разработать социально-экономическую историю своей страны в рамках марксистско-ленинского учения.

Мануфактура, как заявляет Карл Маркс в главе XIV тома I «Капитала», стала заметным шагом вперед по сравнению с ремесленной мастерской, которой она приходит на смену; мастерской, характеризующейся мелкотоварным производством. Хотя мануфактура заимствовала методы и средства производства у мастерской, ее отличает от предшественницы ряд важных моментов: более крупный размер; большая величина вложенного капитала; полная власть капиталиста над производственным процессом; значительно большее число работников, которых часто собирали под одной крышей; отчуждение труда от средств производства; эксплуатация этого труда посредством присвоения прибавочной стоимости; применение примитивной формы спланированного разделения труда вместо спонтанного; часто — использование энергии ветра и воды; а также появление мануфактуры в местностях, куда не распространялась традиционная юрисдикция укоренившихся цехов и их удушающие правила. Имея эти явные преимущества, мануфактура по производительности, столь превозносимой Адамом Смитом в его знаменитом примере с изготовлением булавок[185], намного превосходит кустарное производство, на смену которому она пришла, и поэтому способна работать на рынок, а не на отдельный заказ. Такие мануфактуры, как заявляет Маркс, спорадически появлялись в Италии еще в XIV и XV веках; и можно говорить, что к началу XVI века эпоха капитализма уже наступила. Маркс относит расцвет мануфактурного производства в Северной Европе к периоду с середины XVII до конца XVIII века.

Несмотря на преимущества мануфактуры, предупреждал нас Маркс, ее нельзя путать с фабрикой — преобладающей формой производства при развитом капитализме. В конце концов, производственный процесс на мануфактуре остается по сути ремесленным, так как основывается на ручном труде, а не на применении новых станков. Более того, работники мануфактуры еще не оторваны полностью, во всяком случае на ранних этапах, от сельскохозяйственного труда, который в прошлом был для них основным источником средств к существованию. И, наконец, паровая энергия, а тем более электрическая, все еще далеко в будущем. Маркс определяет мануфактуру как промежуточную форму производства, находящуюся где-то между ремесленной мастерской и фабрикой. Как таковая она скорее предвещает, а не представляет индустриальную эпоху Нового времени.

Ясно, что мануфактура — это не тот предмет, который бы вдохновил поэтов и либреттистов. Зачем тогда посвящать время изучению ее происхождения и развития? В конце концов, это очевидно, что в какой-то момент раннего Нового времени рабочих следовало собрать под одной крышей и каждому дать отдельные задания: только так общество могло более полно удовлетворить свои материальные потребности. Важно ли, в какой именно момент истории впервые появилась мануфактура? Или кто ее учредил? Или каков был состав ее рабочей силы? Или где находила сбыт ее продукция? Для многих это, конечно, неважно. Но для ученого-марксиста это имеет значение. А если он еще и советский ученый-марксист, изучающий социально-экономическое прошлое России, то для него это вопрос первостепенной важности. Ведь, согласно господствующему направлению советских исторических работ, возникновение мануфактуры является одним из ключевых признаков наступившего перехода от феодализма к капитализму на мировой сцене. Что касается конкретно России, этот переход особенно важен, ведь созревание капитализма в России к 1917 году является главным оправданием произошедшей Октябрьской революции. Поскольку капитализм нуждается в значительном, пусть неопределенном и, возможно, неопределимом, промежутке времени для своего созревания, то чем дальше в прошлое удастся отнести возникновение в России капитализма, тем легче аргументировать то, что к октябрю 1917 года Россия была достаточно зрелой для революции. Следовательно, здесь в некотором смысле на карту поставлена легитимность Октябрьской революции. Именно поэтому советские историки и экономисты тратят огромное, по мнению их западных коллег, количество времени и сил на изучение русской мануфактуры. Давайте обратимся к некоторым из этих теорий.

* * *

Так как у советского режима (в конце 1910-х — начале 1920-х годов. — Примеч. науч. ред.) не было вышколенных кадров ученых, которые смогли бы предложить новую систематическую марксистскую трактовку прошлого России, не основанную на положении народников и либералов об отсутствии или слабом развитии капитализма, то сразу после Октябрьской революции вопрос о характере российской мануфактуры не мог быть решен удовлетворительно. За отсутствием чего-либо более подходящего на вооружение взяли работу Михаила Ивановича Туган-Барановского «Русская фабрика в прошлом и настоящем», вышедшую в 1898 году и многократно переизданную впоследствии. В своей работе ученый, легальный марксист, прослеживал участие торгового капитала в мелкотоварном производстве в России XVII и XVIII веков, когда торговец контролировал рынок товаров потребления, произведенных крестьянами-кустарями. Но, согласно Туган-Барановскому, это кустарное производство было примитивным, ему недоставало ресурсов для того, чтобы развиться в капиталистическую мануфактуру. Петр I, вместо того чтобы способствовать развитию этого местного ремесленного производства, стал поощрять создание купцами и иностранцами крупных мануфактур и, таким образом, искусственными методами внедрил промышленный капитализм. Со временем эти мануфактуры постепенно попали в руки дворян либо их вытеснили мануфактуры, которыми владели дворяне, и на них стал использоваться труд помещичьих крепостных, а не приписных крестьян, посессионных крестьян или другой подневольный труд, применявшийся ранее. С самого возникновения чисто феодальные по характеру, эти мануфактуры удовлетворяли потребности государства по крайней мере до своего постепенного вымирания в начале XIX века, в то время как потребности простых людей удовлетворяла ремесленная промышленность.

Многое здесь могло напомнить внимательному читателю о народническом подходе, хотя Туган-Барановский как легальный марксист избрал гораздо более позитивный подход к капитализму. Его представления послужили прообразом для идей Михаила Николаевича Покровского с его противоречивой концепцией торгового капитала как доминирующей формы капитала в России в XVI, XVII и XVIII столетиях. Хотя Покровский был марксистом, вступившим в 1905 году в партию большевиков, он исповедовал идеи, искусно сочетавшиеся с дореволюционными взглядами, которые так ненавидел Ленин. К примеру, он заявлял, что вторая половина XVI,

XVII и XVIII столетия составляют эпоху торгового капитализма — доиндустриальной формы капитализма, импортированной в Россию с Запада, чтобы иметь возможность с ним же конкурировать. В эту эпоху купечество объединялось с помещиками, чтобы контролировать процесс обмена. Контролировали они его, прибегая к внеэкономическому принуждению крепостных и ремесленников. Государство оказалось готово всячески угождать потребностям торгового капитализма, так как сам царь был главным купцом в государстве, что одинаково истинно и в отношении Алексея Михайловича, и в отношении его сына Петра I. Все государственные принципы можно было объяснить влиянием торгового капитала. Перед лицом такой силы у промышленного капитализма, настоящего капитализма по Марксу, было мало возможностей для развития. Те же мануфактуры, которые все-таки существовали, были, согласно Покровскому, учреждены либо самим царским двором, либо иностранцами, действовавшими по воле двора. Такие мануфактуры использовали подневольный труд и производили товар исключительно для нужд двора или государства (различия в этих нуждах не было), а не для традиционного сельского рынка. Однако во времена Петра импульс к индустриализации был так силен, что царь попытался перенаправить купеческий капитал от торговли к промышленности. Сопротивлявшееся купечество получило большие привилегии, включая возможность использовать подневольный труд, и предоставлены защищенные рынки для их товаров, в первую очередь для текстильной продукции. Некоторое время эти меры работали. Но одна за другой они начали терпеть неудачи, так что примерно 90% петровских предприятий не выжили. К концу века их сменили помещики с поместными фабриками, располагавшими подневольной рабочей силой, использовать которую у них было больше возможностей.

В той или иной степени большинство утверждений Покровского согласовывалось с более ранними положениями народников, либералов и легальных марксистов, и не без причины. Архилиберальный историк Павел Николаевич Милюков утверждал, что в начале XVIII века Россия была страной без предпринимателей, без капитала, без рабочих и без рынка. С определенными поправками это был взгляд, принятый Туган-Барановским: если говорить о промышленных предпринимателях, промышленном капитале и промышленных рабочих, то Россия еще не была готова к капитализму. В стране, конечно, были купцы и торговый капитализм, но торговый капитализм не может преобразить средства производства и ввести новую индустриальную эпоху; он лишь может прибегнуть к внеэкономическому принуждению, чтобы получить еще большую прибыль из существующего способа производства. В этом Покровский был согласен с Туган-Барановским. Более того, как Покровский признается в своей работе «Русская история с древнейших времен»{500}, он заимствовал свою концепцию торгового капитала прямо у Туган-Барановского. Если говорить обобщенно, Покровский в конце концов согласился с Милюковым и Туган-Барановским в том, что петровская Россия не была готова к приходу промышленного капитализма и не подготовилась к нему и в следующее столетие. Это была концепция, с которой впоследствии пришлось иметь дело тем советским историкам, которые пожелали выстроить течение русской истории в более тесной связи с историческим развитием своих западных соседей.

Влияние Покровского можно заметить в сборнике документов в пяти частях, симптоматично озаглавленном «Крепостная мануфактура в России» и опубликованном в начале 30-х годов Археографической комиссией Академии наук, которую Покровский тогда возглавлял. Хотя со временем идеи его менялись и любое обобщение, подобное тому, что было представлено выше, должно рассматриваться в лучшем случае как чрезмерное упрощение, идеи, которых он придерживался в конце жизни, были отражены во вступлении к первой части этого собрания документов. Вступление написано ассистентом Покровского Семеном Григорьевичем Томсинским. Автор отметил, что на железоделательных заводах Тулы и Каширы, к которым относились документы (первой части сборника), трудились несвободные работники той или иной категории. Там, где применялись наемные работники, получали их обычно по договоренности с помещиками, которые отдавали своих крепостных в аренду управляющим предприятий и — об этом не надо и говорить — присваивали их заработок. Управляющие предпочитали такие договоры обычному найму работников, так как считали крепостных работников более послушными. Оказалось, что государство радо было угодить требованиям управляющих, которые являлись до известной степени хозяевами предприятий. Следовательно, согласно Томсинскому, крепостную мануфактуру нужно рассматривать как образец доиндустриального предприятия, которое предшествовало капитализму и прокладывало ему путь, а не как отражение самого капитализма{501}. Подобные выводы были предложены и во второй части серии, посвященной Олонецким горным заводам. Эти заводы, как утверждал анонимный автор вступления (по-видимому, сам Покровский), по расчету государства, должны были использовать наемных работников. Но таких работников в действительности не оказалось, так как в сельской местности отсутствовала социальная стратификация, и государству и управляющим пришлось прибегнуть к крепостному труду{502}. Отсюда следовал вывод, что российская мануфактура XVII и XVIII столетий относительно мало походила на западную капиталистическую мануфактуру; это становилось ясно из изучения состава использовавшейся рабочей силы — критического фактора в определении характера мануфактуры.

Не все были готовы принять столь радикальные выводы. Не согласился и сразу вступил в полемику Михаил Федотович Злотников, опубликовав в журнале «История пролетариата СССР»{503} статью о положении работников вольнонаемного труда в начале

XVIII века. В ней он утверждал, что наемный труд был обычен в петровской России, и, следовательно, купеческая мануфактура первых трех десятилетий века была капиталистическим предприятием. Затем в 30-е годы XVIII столетия предприниматели решили, что такой труд дороже, чем труд принудительный, и с ним больше хлопот, и убедили государство превратить нанятых ими рабочих в крепостных. Результатом стал указ 7 января 1736 года{504}, создавший категорию «вечноотданных» — тех, кто был постоянно прикреплен правительственным указом к заводам, на которых они в тот момент работали. Включенными в эту категорию оказались большая часть нанятых по контракту работников мануфактуры (Злотников считал вольнонаемными даже тех крепостных работников, кто был отпущен на оброк), их семьи и даже их потомки. В одночасье капиталистическая мануфактура начала XVIII века преобразилась в крепостную мануфактуру середины века. Колесо истории как бы повернулось вспять — этот тезис в немного измененной форме мы снова встретим в 50-е годы XX столетия у Николая Ивановича Павленко.

Томсинский попытался опровергнуть этот тезис в статье, опубликованной в том же журнале (История пролетариата СССР. 1933. № 1/2 [13/14]. С. 156–166) и перепечатанной с некоторыми изменениями в качестве введения к части IV «Крепостной мануфактуры». Он занял ту же позицию, что и Покровский, к этому времени уже покойный, который утверждал, что ранняя мануфактура в России по характеру никогда не являлась капиталистической. С самого ее возникновения рабочую силу, в которой нуждались заводы, обеспечивали им разные формы внеэкономического принуждения как со стороны государства, так и со стороны отдельных заводчиков. И ни указ 18 января 1721 года{505}, позволявший заводчикам не из дворян покупать деревни с крепостными для работы на заводе, ни указ 7 января 1736 года ничего не изменили. Государственные крестьяне, дворцовые крестьяне, монастырские крестьяне, помещичьи крестьяне, солдатские дети, посадские люди и даже купцы — никто не был гарантирован от приписки к мануфактуре, как только государство решило, что для выполнения его производственных планов необходим принудительный труд. Так было в 90е годы XVII века, и все так же было в 1803 году{506}. Привлекая для поддержки своего тезиса классиков, Томсинский отметил, что описанный Марксом пролетариат сформировался из согнанных с земли крестьян. Русские рабочие первой половины XVIII века, наоборот, были неотъемлемой частью крепостной системы и принесли с собой свой крепостной характер из деревни или села на мануфактуру, тем самым способствовав распространению крепостных отношений. Крепостная мануфактура была именно таковой — мануфактурой, вплетенной в крепостничество; о промышленном капитализме не могло быть и речи.

Академик Сергей Иванович Солнцев не был так уверен относительно характера рабочей силы. В своем введении к той же части IV он исследовал происхождение рабочей силы на полотняных мануфактурах в 30-е годы XVIII века, чему был посвящен том, и обнаружил, что эти мануфактуры большей частью располагались не в сельской местности. Самой значительной составляющей рабочей силы являлись солдатские дети, к ним добавлялись посадские люди и дети фабричных. Крестьяне, естественно, составляли значительную группу, но даже и они, как часто оказывалось, до поступления на мануфактуру были отделены от земли. К 1740 году почти половина из них проработала на заводах 16 лет и более{507}. По этим данным Солнцев заключил, что тезис о привлечении к работе на заводах сельскохозяйственных рабочих на самом деле имеет мало оснований. Однако закончил Солнцев более традиционно, отметив, что, каково бы ни было происхождение рабочих, они были полностью встроены в систему, условия существования которой были заданы крепостничеством.

Станислав Густавович Струмилин[186] был намного более прямолинеен. Струмилину, занимавшему важную должность в Госплане, была предоставлена возможность высказать свои резкие взгляды в части III серии, посвященной полотняной промышленности конца XVII века. Стесненный редакторским примечанием, дававшим ясно понять, что редакция серии отвергает многие из его положений, академик Струмилин тем не менее повторил свой тезис, который он уже несколько лет упорно разрабатывал, а именно что рабочие текстильной промышленности, как и другие рабочие

XVII века, получали заработную плату, даже дифференцированную заработную плату, и, следовательно, должны считаться рабочими капиталистического типа. Более того, на предприятиях широко использовалось разделение труда и его специализация, и заводы эти, хотя зачастую и находились в ведении государства, приносили прибыль. Следовательно, сами предприятия являлись капиталистическими производственными единицами, сходными по характеру с западными{508}. Для Струмилина, что удивительно (а может, и не очень), бывшего меньшевика, само название серии «Крепостная мануфактура» содержало противоречие в терминах: по определению мануфактура являлась капиталистическим предприятием. Отрицать это значило скатываться к народничеству или легальному марксизму.

Косвенно атака Струмилина была направлена на Покровского, который, хотя и был уже покойным, оставался слишком влиятельным, чтобы атаковать его прямо. Струмилину ответил Михаил Порфирьевич Вяткин в своем введении к части V (последней из опубликованных) той же серии, повторив то, что Струмилин уничижительно назовет подходом Туган-Барановского к русской истории. Материалы, которые предваряло его введение, касались Московского суконного двора, учрежденного государством где-то в начале XVIII века, и как раз к этим материалам Вяткин и обращался, чтобы подкрепить свой тезис. Суконный двор был сдан в аренду купеческой компании в 1720 году, но последнее слово в управлении принадлежало государству. Право собственности, иными словами, было условным. Соответственно, владельцам Суконного двора позволялось продавать на рынке только то сукно, ко торое не приняла Мундирная канцелярия. Что касалось технологии производства, то на Суконном дворе мало применялись разделение и специализация труда. Не было там и разорившихся ремесленников и отпущенных на волю крестьян, которые, по заявлению Маркса, работали на английской мануфактуре. Напротив, здесь, как и на исследованных Солнцевым полотняных заводах, основную часть рабочей силы составляли солдатские дети. И хотя рабочим, надо сказать, платили символическую зарплату (в данном случае в основном продуктами питания, одеждой и другими предметами), работали они не по своей доброй воле. Некоторые были приписаны к мануфактуре государством, в то время как другие пошли на нее в ученики и вдруг, когда ученичество их закончилось, обнаружили, что уйти им нельзя. Январский указ 1736 года, на который сослался Злотников, оказывал государственную поддержку закрепощению, привязывая квалифицированных рабочих, их семьи и их потомков к предприятиям. Отсюда оставался лишь один сравнительно небольшой шаг, чтобы рабочих с завода забрать и использовать их на сельскохозяйственных работах в пользу владельца, который стремился обрести дворянство. Таким образом, Вяткин усмотрел в отношениях между нанимателем и рабочим не свободную куплю-продажу рабочей силы, а применение внеэкономического принуждения владельцем, поддержанным государством. Подтверждением некапиталистического характера предприятия стали события 1771 года, когда Суконный двор был разорен в результате эпидемии чумы. Производство остановилось и не смогло возобновиться, так как владельцы завода не являлись дворянами и им больше не позволялось покупать крепостных крестьян, а наемных рабочих на замену умершим они найти не могли. Принятое в конце концов решение показательно для России: завод продали дворянину, и он отправил трудиться на него своих помещичьих крестьян{509}. На основе этого материала Вяткин заключил, что описываемая им крепостная мануфактура в полной мере была отражением своего некапиталистического окружения и, следовательно, никак не могла быть соотнесена с капиталистической мануфактурой, возникшей на Западе. Российская мануфактура XVIII столетия представляла собой всего лишь первый робкий шаг в направлении промышленного капитализма.

Продолжению спора помешали несколько важных событий, и в первую очередь разгром Покровского, завершившийся к середине 30-х годов (сам Покровский умер в 1932-м, так что был практически избавлен от унижения; но Томсинский исчез[187]). Концепция торгового капитализма, которая к этому времени сделалась синонимом взгляда Покровского на Россию XVII и XVIII столетий, также была дискредитирована. Концепция торгового капитализма имела много достоинств. Она служила заменой буржуазному капитализму, который явно отсутствовал. Но она сделала еще больше, а именно помогла описать период российской истории, в котором капиталистические элементы были включены в систему, основанную на крепостном праве, что в результате давало гибрид, которому, похоже, невозможно было найти параллели. Но эта концепция создавала также бесчисленные проблемы, самой крупной из которых явилась неспособность ее сторонников убедительно отнести эту форму капитала к специфическому способу производства, отличному от формы обмена, в общественном базисе и, следовательно, к хорошо опознаваемой социально-экономической формации. Проблема сделалась особенно острой к середине десятилетия: к этому времени Сталин со всей очевидностью навязал советской науке свою трактовку исторического материализма, единственную и требовавшую строго последовательного перехода от феодализма к капитализму, не допускавшего каких бы то ни было окольных путей. Конечно, большая часть Западной Европы вмещалась в схему, которой суждено было скоро стать стандартной, но что делать с Россией? Что делать с торговым капитализмом? И — что имеет прямое отношение к теме данного очерка — что делать с крепостной мануфактурой? По логике она должна была быть приписана либо к периоду феодализма, либо к периоду капитализма. Но настало время сталинского террора, и эта дискуссия, как и многие другие, была оставлена.

Если что-то и удалось на первом этапе дискуссии, так это определить основные расхождения в вопросе о мануфактуре. Благодаря Томсинскому и Струмилину параметры будущих дебатов тоже были ясно обозначены. Однако даже в возобновившихся позднее дебатах упоминания о торговом капитализме не будет, а также, если уж на то пошло, не будет упоминания и ни о какой альтернативе или дополнении феодализму в этом вопросе. Соответственно, выбирать тем, кто изучает мануфактуру, придется между феодальной и капиталистической мануфактурой. И все-таки под конец некоторые из тех, кто отрицал капиталистический характер мануфактуры, вдруг почувствуют искушение переопределить феодализм и капитализм так, чтобы они согласовывались с их взглядами; и лишь когда это переопределение зайдет далеко, они станут замечать, что создают альтернативные формации, хотя и не будут называть их торговым капитализмом.

Невинная на вид статья под заглавием «Крепостное хозяйство и зарождение капиталистических отношений в XVIII в.», появившаяся в 1946 году в «Ученых записках» Московского университета, ознаменовала возобновление спора. Ее автор Николай Леонидович Рубинштейн, ученик Покровского, дискредитированную концепцию своего учителя о торговом капитализме как отдельной формации отбросил полностью в пользу уже ставшей стандартной схемы из пяти формаций, в которой феодализм неизбежно уступает капитализму. Российская экономика, как утверждал Рубинштейн, только в послепетровский период начала постепенно переходить от феодальной базы к капиталистической. До этого она имела по существу поместный характер и основывалась на рабском труде как в сельском хозяйстве, так и в промышленности. Даже мануфактуры, основанные при жизни Петра, отражают свое феодальное окружение: они нуждались лишь в минимальном вложении капитала, и их владельцами были либо эксплуатирующие крепостных своего поместья дворяне, либо купцы, которым государство пожаловало подневольных работников. Переход к более прогрессивной системе стал заметен только после смерти Петра, когда число мануфактур начало резко расти. Эти новые мануфактуры, согласно Рубинштейну, выросли не на купеческом, а на крестьянском ремесленном капитале и использовали вольнонаемный труд. Указ Петра III, запретивший недворянам покупать деревни с крепостными для использования их на заводе{510}, лишил их доступа к феодальной рабочей силе и тем самым вынудил всецело полагаться на наемный труд в форме отходничества — на крестьян, временно уходивших из деревни на несельскохозяйственные работы. Тем самым предприниматель из недворян волей-неволей был вынужден становиться промышленником нового, модерного образца. За исключением гигантских уральских железоделательных заводов вроде тех, какими владели Демидовы, где в одном месте работали тысячи рабочих, мануфактуры, которыми владели дворяне и купцы и где использовался подневольный труд, уступили свое первенствующее положение более производительным капиталистическим мануфактурам, которые реализовывали свою продукцию на внутреннем и внешнем рынках, а не поставляли ее государству. Как следствие, к середине века возникли ясно опознаваемые промышленные центры, что способствовало региональной специализации. В этот момент можно действительно говорить о переломе в российской истории, о начале эпохи капитализма{511}.

Рубинштейн в своей статье затронул ряд других важных тем, в частности предполагаемый подъем сельского хозяйства в XVIII столетии, состояние рынка и экономической мысли; но внимание исследователей России раннего Нового времени привлек его анализ российской мануфактуры и связанная с ним датировка этого перелома. Возражения встретило утверждение Рубинштейна о том, что первые российские мануфактуры явились результатом инициативы государства и что капиталистические мануфактуры возникли только в послепетровский период — всего на полвека раньше, чем утверждали Покровский и его последователи, но все-таки в других исторических рамках. Таким образом, разница между позицией Вяткина и Рубинштейна — это всего лишь разница в степени.

Анализ мануфактуры раннего Нового времени у Рубинштейна вполне мог показаться коллегам самым уязвимым местом очень уязвимого историка, ведь как раз в это время «Русская историография» (М., 1941) Рубинштейна подверглась яростной атаке из-за якобы преувеличенной в ней зависимости российских исторических работ от западных. Эта тенденция шла в русле борьбы с космополитизмом — преследования, которому подвергались евреи, каковым как раз был Рубинштейн. В ходе последовавшего обливания грязью его анализ мануфактурного производства подвергся яростной атаке.

Первой последовала реплика Елизаветы Ивановны Заозерской, которая в это время заканчивала монографию о петровской мануфактуре (опубликована как «Мануфактура при Петре I» [М., 1947]), в которой она утверждала, что многие мануфактуры раннего Нового времени были учреждены купцами и обслуживали внутренний рынок. В декабрьском выпуске «Вопросов истории» за 1947 год — ведущем советском историческом журнале — Заозерская ответила Рубинштейну статьей о развитии тяжелой промышленности в России в XVIII веке, в которой попыталась защитить свои мануфактуры, еще раз заявив, что они явились результатом купеческой деятельности. Как и Злотников, она утверждала, что большей частью мануфактуры первоначально использовали вольнонаемный труд, лишь после смерти Петра широко распространилось применение подневольного труда. Таким образом, Заозерская не видела тенденции к использованию наемного труда во второй четверти века. И, если на то пошло, не обнаруживала она никакого резкого увеличения числа мануфактур в послепетровский период{512}. Где же тогда, по ее мнению, находился тот водораздел, который Рубинштейн поместил в 40-е и 50-е годы XVIII столетия? Этот вопрос Заозерская оставила без ответа, но, поскольку она утверждала, что не видит разрыва между царствованиями Петра и Екатерины II, большинство читателей решили, что это означает, что перелом произошел с самим Петром. Другие читатели заключили, явно ошибочно, что ее тезис предполагает наступление перелома только в конце века{513}. Как бы то ни было, редакторы «Вопросов истории» предпослали ее статье замечание, что публикуется она в ответ на статью Рубинштейна, и предложили включиться в дискуссию другим историкам и экономистам.

Удивительно, но Рубинштейн не замедлил выступить в свою защиту. (Удивительно, потому как, несмотря на обилие сыпавшихся на него оскорблений, ему, по всей видимости, все же не запретили излагать свои взгляды в печати.) В статье о мануфактурном периоде и формировании капиталистического уклада в России нераскаявшийся историк повторил свою первоначальную точку зрения. Рынок XVII века, утверждал он, основывался на торговле, а не на производстве (это утверждение — тень учения Покровского). И все наблюдавшиеся в то время ростки промышленного капитализма были по характеру спорадическими и, следовательно, не могут считаться частью тех капиталистических отношений, которые начали возникать только после петровских преобразований{514}. Заозерская обвинялась косвенно в том, что смешивала ростки и уклад; это обвинение будет всплывать снова и снова в споре об истоках капитализма в России.

Настал следующий этап спора о российской мануфактуре, который продлился весь 1948 год. Представитель крайней позиции историк-экономист Константин Алексеевич Пажитнов изучил природу рабочей силы и обнаружил, что в течение всего XVIII столетия ее составляли крепостные работники, и для текстильной промышленности это было так же истинно, как и для металлургической. Только в XIX веке, утверждал Пажитнов, мануфактура, основанная на вольнонаемном труде, стала преобладать в социально-экономических отношениях России и, таким образом, преобразила их структурно. Он осторожно заметил, что любая мануфактура, будь она феодальная или капиталистическая, содержит элементы капиталистического развития{515}. Но переход к капитализму нельзя отнести ранее, чем к XIX веку, к дате, названной Покровским.

Историк-экономист Исай Соломонович Бак остался при своем мнении и ответил коллеге Пажитнову статьей о возникновении капитализма в России{516}. В ней он указал на изменения, которые, как он объявил, обнаружил в экономике сельского хозяйства России раннего Нового времени. Он, в частности, отметил социальную стратификацию крестьян деревни, в первую очередь в центральном промышленном регионе: некоторые крестьяне стали заниматься промышленной деятельностью, в то время как другие увеличили свои земельные участки за счет менее удачливых собратьев, которые в конце концов оказались вынуждены на них работать. Купцы тоже все больше занимались промышленностью и к середине XVIII столетия владели большей частью мануфактур. Государственная политика, переориентированная в сторону либерализма, отражала этот сдвиг в экономическом базисе. Таким образом, в середине века сформировался капиталистический уклад, приведший к разложению капитализма. В сущности, Бак поддержал Рубинштейна.

Самую крайнюю позицию в споре, как и следовало ожидать, занял Струмилин, который был еще жив и, по его словам, обеспокоен сходством точки зрения Рубинштейна с точкой зрения Покровского и даже Туган-Барановского. Повторив тезис, разрабатывавшийся им двумя десятилетиями ранее, он стал утверждать, что крепостная, даже феодальная мануфактура содержит противоречие в терминах. По самой своей природе мануфактура антагонистична феодализму, так как требует вложения капитала и производит прибавочную стоимость{517}. Позднее Струмилин добавит, что ее связи с рынком также ясно определяют российскую мануфактуру как капиталистическую. Проблему рабочей силы Струмилин разрешил, заявив, что рабочие мануфактур, будь они вольнонаемными работниками, посессионными или приписными крестьянами, трудились за плату в той или иной форме и, следовательно, продавали свою рабочую силу, а это — один из признаков капитализма. Действительно феодальными он был готов признать только те мануфактуры, которыми владели помещики и на которых они заставляли своих крепостных отрабатывать барщину. Поскольку есть данные о том, что мануфактуры действовали уже в XVI веке, то в том веке и надо искать истоки капитализма.

Второй этап спора о российской мануфактуре и истоках капитализма проблему не решил, закончившись в 1949 году ничем, и редколлегия «Вопросов истории» даже не попыталась сделать содержательных обобщений. Действительно, все признали, что для таких обобщений недостаточно данных. Но вместо того, чтобы сразу направиться в архивы, историки ввязались в бесполезный спор о периодизации российской истории и, в частности, о разграничении эпох феодализма и капитализма. Подобно предыдущему, этот спор нашел выход на страницах «Вопросов истории»{518}. Спор открыл Сергей Владимирович Бахрушин, за ним последовал Николай Михайлович Дружинин с докладом «О периодизации истории капиталистических отношений в России», представленным Академии наук в 1948 году{519}. Доклад был важен в нескольких отношениях. Прежде всего он пытался отличить зачатки, ростки и зародыши капитализма от собственно капиталистического уклада. Спорадические зачатки капитализма, отметил Дружинин, свойственны феодальному и даже древнему обществу. Они были слабы и, не находя подкрепления, обычно либо исчезали, либо приспосабливались к некапиталистическому окружению. Маркс отнес такие явления к категории Keime[188], или зародышей. Уклад, с другой стороны, был ленинским словом, использовавшимся для обозначения способа производства в его историческом контексте. Будучи таковым, он вполне мог сосуществовать с другим укладом или с несколькими в одной формации (у Маркса на немецком Formation), которую Маркс определял как социально-экономический базис, взятый вместе с его надстройкой, либо общество в совокупности. Как отметил Дружинин, феодальная формация содержала не только феодальный уклад, но и остатки вытесненного ею более древнего уклада и, на определенном этапе развития, также зародыши капиталистического. (И действительно, термин «формация» Маркс взял у геологов, которые понимают ее как образование, содержащее некоторое число пластов.) Как только капиталистический уклад утвердился, преобладающая феодальная формация стала препятствием для его дальнейшего развития, создала напряжение, снять которое можно было только сменой отжившей формации более передовой{520}. Другой важный вывод, предложенный Дружининым и принятый научным сообществом, заключался в том, что как раз этот экономический базис (а, скажем, не классовая борьба) и должен служить решающим фактором при построении любой схемы периодизации. И, наконец, Дружинин поместил утверждение капиталистического уклада в 60-е годы XVIII столетия, а все предшествовавшие капиталистические элементы назвал зачатками. Как и другие историки, окончательную победу капиталистического уклада он связал с освобождением крестьян в 1861 году. Авторитет Дружинина был так велик и аргументы столь весомы, что все стороны в последовавшей дискуссии заявят о приверженности его точке зрения.

Несмотря на попытки Дружинина внести ясность, спор о периодизации закончился так же безрезультатно, как и дискуссия о российской мануфактуре и об истоках капитализма, что молчаливо признала редколлегия «Вопросов истории», подведя итоги обсуждения. Редколлегия отметила, что одни, как Струмилин, относили наступление капитализма к XVI веку, другие — к середине XVII, а третьи — к началу XIX. Вопрос, как признала редколлегия, невозможно решить без дальнейшего исследования истоков капитализма, а оно, в свою очередь, должно учитывать социально-экономический характер мануфактуры{521}. Некоторые общие выводы, однако, сделать было можно — общие выводы, которые должны направить дальнейшее исследование: а) ранняя российская мануфактура по природе являлась либо феодальной, либо капиталистической, а не смешанной, как утверждали Покровский и его последователи; б) капиталистический уклад и, следовательно, наступление капитализма тесно связаны с утверждением капиталистической мануфактуры; в) главной отличительной чертой капиталистической мануфактуры, отделяющей ее от феодальной, может быть только использование труда как товара.

Не сумев разрешить вопросы, касавшиеся социально-экономической истории России раннего Нового времени, в двух дискуссиях, редколлегии «Вопросов истории» хватило безрассудства начать третью, на этот раз специально о характере рабочей силы на мануфактуре раннего Нового времени. И первым из историков в споре решил выступить не кто иной, как Н.Л. Рубинштейн. В февральском номере журнала за 1952 год он повторил свою точку зрения: петровская мануфактура, так как она использовала принудительный труд, являлась феодальной, и, следовательно, сама эпоха была еще феодальной{522}. Только во второй половине века благодаря расслоению крестьян в деревне начала появляться свободная рабочая сила, оторванная от средств производства. Это явление, в свою очередь, способствовало росту промышленности, основанной на свободном труде, промышленности, появлявшейся из крестьянских кустарных промыслов, — как раз так, как утверждал Ленин в своем «Развитии капитализма в России». И хотя официальная статистика, казалось бы, указывает на то, что рабочая сила в конце века по-прежнему была в основном несвободной, целые сектора экономики ускользали из-под контроля государства. Так, например, безуказные кирпичные и кожевенные заводы брали рабочую силу на рынке. То же самое происходило с сезонным транспортом: Рубинштейн определил число работавших в конце столетия на внутренних водных путях в 200 тысяч человек. К этому числу он прибавил еще 30 тысяч, занятых в судостроении. Также были те, кто работал по найму в рассеянном производстве, в основном это было изготовление пряжи. К тенденции использовать наемный труд присоединились некоторые традиционные отрасли, и даже мануфактуры, производящие грубый холст, и железоделательные заводы начали брать рабочую силу на рынке. В общем, по подсчетам Рубинштейна, в конце века было 420 тысяч наемных рабочих, что на 200 тысяч больше, чем в 1760-е годы.

Если официальная статистика численность наемной рабочей силы недооценивала, то численность несвободной рабочей силы переоценивала. Во многих случаях указные мануфактуры в действительности не использовали полное число выделенной им государством несвободной рабочей силы, а та часть рабочей силы, что использовалась, — посессионные и приписные крестьяне — обычно выполняла работы, находившиеся на периферии производственного процесса. Рубинштейн сделал вывод, что к концу столетия наемные рабочие по численности превосходили рабочих несвободных, и, следовательно, российская мануфактура теперь твердо стояла на капиталистическом основании. Капиталистическая эпоха к этому времени уже началась.

И тут в спор вступает Н.И. Павленко, вскоре ставший самым яростным сторонником позднего развития капитализма в России. Исследование Павленко сосредотачивалось на железоделательной промышленности XVIII века, которая в конце столетия лидировала в мире по производству железа. То, что Павленко, по собственному заявлению, обнаружил в этой отрасли промышленности, плохо согласовывалось с тезисом Рубинштейна. Хотя Павленко официально осудил тезис Милюкова об исключительной роли государства в индустриализации при Петре, он показал в апрельском выпуске «Вопросов истории» за 1952 год и в монографии о черной металлургии в Петровскую эпоху, опубликованной через год, что государство действительно способствовало росту тяжелой промышленности в России. Словами, заставлявшими вспомнить о Туган-Барановском и Покровском, он отметил, что государство для стимулирования металлургической промышленности передавало потенциальным предпринимателям земли, рудники и леса часто бесплатно. Затем оно покупало все производившееся мануфактурами железо. Но потребность в железе государства, а в послепетровский период — внешнего рынка была так велика, что темпы экономической стратификации села за ней не поспевали, так что ограниченный рынок рабочей силы был вскоре исчерпан. Как следствие, Петр был вынужден позволить предпринимателям (включая само государство) использовать при необходимости несвободный труд. В результате тенденция к использованию несвободного труда привела к тому, что к середине века такой труд возобладал в металлургической промышленности. Согласно подсчетам Павленко, к 1740-м годам лишь 2% рабочих, занятых на казенных горных заводах на Урале, были вольнонаемными. Стремясь субсидировать предпринимательство и поощрить производство, государство пришло к тому, что волей-неволей увековечило феодальные отношения{523} — данное утверждение заставляет вспомнить сказанное Злотниковым за два десятилетия до этого. Хотя Павленко проявил осторожность и подтвердил схему периодизации, разработанную в Институте истории, где он работал, — то есть заявил, что усмотрел возникновение капитализма в 1760-х годах XVIII столетия, — он не сумел согласовать эту периодизацию со своим замечанием о продолжавших распространяться феодальных отношениях во второй половине столетия. Это проблема, к которой ему придется обратиться в последующих исследованиях.

Если Павленко был новым лицом в новой версии старой дискуссии, то Струмилин определенно был лицом знакомым. В этот момент он снова ринулся в спор с тезисом настолько же предсказуемым, сколько и крайним. В «Вопросах истории» он объявил, что крепостные отношения замедляли развитие капитализма, но не остановили его. Занимаясь той же областью, что и Павленко (известность в науке ему также принесло изучение черной металлургии), Струмилин погрузился в вопросы, связанные с приписными работниками. По его данным, число их было следующим{524}:

Ревизия

Приписные работники на казенных предприятиях

Приписные работники на частных предприятиях

Итого

2-я (1741–1743)

63 054

24 199

87 253

3-я (1762)

167 035

43 187

210 222

4-я (1781–1783)

209 554

60 859

270 413

5-я (1794–1796)

241 253

70 965

312 218

Такие цифры, казалось бы, подтверждают тезис Павленко о распространении крепостных отношений в XVIII столетии. Но Струмилин стал утверждать, что приписные крестьяне использовались исключительно на металлургических предприятиях Урала, в основном на казенных заводах, а также часто вне их на работах, относящихся к заводу. Те, кто работал в стенах завода, получал зарплату (правда, по подсчетам Струмилина, меньше половины от принятой на тот момент заработной платы наемного работника) и производил прибавочную стоимость. Такие производственные отношения «были совершенно чужды феодализму»{525}. Те феодальные элементы, что присутствовали, относились, по довольно изобретательному объяснению Струмилина, только к надстройке, а не к базису. В ряде других работ, которые здесь упоминаться не будут, Струмилин уточнил свой тезис, выделив капиталистические элементы в мануфактуре: требование значительных вложений; использование технических приемов, более совершенных, по его утверждению, чем те, что использовались в то время на Западе; широкое применение разделения труда; связи с рынком. Российская мануфактура в итоге с самого начала являлась капиталистической производственной единицей.

Благодаря Павленко и Струмилину были установлены параметры следующего этапа дебатов. Другим оставалось только поддержать ту или другую сторону или попытаться каким-то образом их примирить. Эмилия Самойловна Виленская твердо выступила в поддержку Павленко. В статье о природе мануфактуры в России, вызывавшей в памяти имена Туган-Барановского и Покровского, она заявила, что мануфактура являлась искусственным созданием государства и была рассчитана на то, чтобы удовлетворять потребностям государства{526}. При отсутствии свободной рабочей силы государство не только передавало несвободную рабочую силу владельцам мануфактур, но и в течение 30-х, 40-х и 50-х годов прикрепило к мануфактурам работавших на них вольнонаемных работников. Это относилось не только к хорошо известным металлургическим предприятиям Урала, но и к предприятиям легкой промышленности. К середине века несвободный труд преобладал в производстве грубого холста, полотна, шелка, бумаги и стекла. Никоим образом, заявила Виленская, этот труд не может считаться капиталистическим, поскольку труд крепостных не был преобразован в товар — такое условие поставил Маркс (а его Струмилин проигнорировал). Кроме того, большинство рабочих — в текстильной промышленности около 95% к середине 1760-х годов — сохранили участки земли, которые обрабатывали в свободное время, что позволяло работодателю платить за работу еще меньше, чем можно было бы ожидать за несвободный труд. В итоге труд рабочих больше напоминал барщину или обязательные сельскохозяйственные работы, чем наемный труд. Наконец, как другие уже отметили, само вознаграждение за труд часто выдавалось натурой, а не деньгами, что являлось феодальной эксплуатацией в классическом виде. Вывод Виленской был неизбежен: мануфактура XVIII столетия являлась феодальной производственной единицей, которая, хотя и стала позже в том же веке прибегать к использованию наемной рабочей силы, была неспособна развиться в капиталистическую мануфактуру. Большинство не сумело выжить в изменившихся условиях XIX века и к 30-м годам XIX столетия кануло в небытие. Начало капитализму дадут со временем мануфактуры, основанные крестьянами в конце XVIII века, а не крепостные мануфактуры, исследованные Струмилиным.

Утверждение Виленской получило поддержку И.В. Кузнецова, который заключил, что вотчинная, посессионная и казенная мануфактуры — все являлись по природе феодальными, так как права, какими обладал владелец в отношении своих рабочих, походили на те, что имел помещик в отношении своих крепостных. Если говорить о приписном крестьянине, то до 1779 года ему ничего не платили за время, которое уходило у него на то, чтобы добраться до завода и обратно, а на дорогу в один конец зачастую уходила неделя. Затем, первая — и основная — часть его заработной платы уходила непосредственно государству в виде уплаты подушной подати. Работник получал то, что оставалось, и это было действительно очень мало, и то зачастую в виде зерна. Иными словами, приписной работник за свои труды мог вообще не получать денежного вознаграждения. Только порочное сочетание очень низкого вознаграждения за принудительный труд и отсутствие рынка рабочей силы позволяло крепостным мануфактурам так долго процветать. К 60-м годам XVIII столетия капиталистическая мануфактура уже начнет наступление, но крепостная мануфактура еще некоторое время останется конкурентоспособной{527}.

Историк-экономист Федор Яковлевич Полянский предложил искусственно усложненное решение, которое предполагало разбиение мануфактуры на подкатегории. Были заводы, которые применяли вольнонаемный труд и, таким образом, подходили под классификацию капиталистических независимо от статуса владельца или нанятого работника. На другой стороне спектра находились вотчинные предприятия, на которых отрабатывали барщину крепостные крестьяне. Некоторые казенные предприятия также подходили под эту подкатегорию. Они были явно некапиталистическими. Затем шли «феодализированные» мануфактуры, на которых использовался труд посессионных и/или приписных крестьян. Здесь работников фактически держали на военном положении, чтобы компенсировать нехватку рабочей силы. Работали они всегда неполный рабочий день, и работа их часто была непроизводительной: Полянский подсчитал, что для выполнения работы одного наемного работника требовалось двенадцать приписных крестьян, к тому же не больше 40% посессионных крестьян, купленных для работы на заводе, действительно трудились на заводе одновременно — остальные оставались на земле, чтобы помочь содержать тех, что на заводе. Хотя некоторые заводы, подходящие под эту промежуточную категорию, в конце концов были преобразованы в нечто приближающееся к вотчинным предприятиям, большая их часть доказала, что имеет капиталистический характер — характер, который, по мнению Полянского, как и Струмилина, был присущ всем мануфактурам{528}.

Конец третьему этапу дискуссии положил ученый, который даже не стал рассматривать точку зрения Полянского, сочтя ее просто уловкой. Превосходно умея находить слабые места у своих противников, он тщательно исследовал аргумент защитников ранней капиталистической мануфактуры — о выходе на передний план вольнонаемного труда во второй половине XVIII столетия. Да, согласился Павленко, некоторых рабочих, занятых в российской металлургической отрасли, на Урал действительно заманили работой по договору. И это в особенности соответствует действительности в период после 1762 года, когда государство лишило промышленников недворянского происхождения права покупать крепостных крестьян. Но не следует полагать, что эти промышленники предпочитали использовать наемный труд — они определенно его не предпочитали. До самого конца столетия они считали труд подневольных работников более выгодным и самих подневольных работников более послушными. Но, лишившись источника традиционной подневольной рабочей силы, они разработали новаторские (для России) методы обхода досадного препятствия. Один из наиболее распространенных заключался в том, чтобы дать наемному работнику денежный аванс для уплаты подушной подати, которую следовало внести, чтобы община его отпустила. В обмен на это наемный работник подписывал контракт, в котором обязался не покидать место работы, пока аванс не будет возвращен. После этого владелец предприятия устраивал дела так, чтобы работник, оказавшийся в долгу, никогда не смог вернуть выданный аванс, для чего при необходимости производил удержания из его заработной платы. В результате вольнонаемный работник оказывался прикрепленным к мануфактуре финансовой зависимостью. Если по глупости он вдруг пытался бежать, владелец тут же посылал за ним отряд местных башкир, чтобы схватить его, подобно тому как ловят преступника за вознаграждение{529}. В конце XVIII века наемные работники, коротко говоря, могли быть вольно наняты, но они обычно только однажды выходили на рынок труда. После этого момента повторялась все та же история. Такие работники были типичны для этапа перехода к капитализму, а не для самого капитализма.

Действуя в рамках системы, оставлявшей очень мало места для влияния капиталистических подходов и практик, в следующее десятилетие Павленко поспешил отречься от некоторых из своих взглядов, предложенных им в 50-е, и стал разрабатывать новый взгляд на развитие российской мануфактуры, который отличался логикой и ясностью. Этот взгляд, помимо всего, еще и раздвигал границы допустимого и побуждал других мыслить теми же категориями. По этим причинам, а также из-за того, что этот взгляд согласуется со сделанными Хью Хадсоном и представленными ниже [т.е. в монографии, к которой было написано это предисловие. — Примеч. науч. ред.] выводами, он заслуживает того, чтобы его здесь обобщенно изложить{530}.

Позиция Павленко заключалась в том, что, по его мнению, его оппоненты слишком много внимания уделяли укладу, производительным силам в базисе общества. Поэтому когда они обнаружили то, что посчитали мануфактурами, то провозгласили наступление капитализма. Как следствие, они стали подчеркивать то, что посчитали новым и прогрессивным, в ущерб старому и устоявшемуся, которое все-таки по-прежнему преобладало в той социально-экономической формации. Более того, их подход не позволял им увидеть руководящую роль государства, которое реагировало на импульсы извне, «воздействуя» на промышленное развитие. Рост уральской металлургической промышленности подталкивали не рыночные силы, а привилегии, даваемые государством, и его покровительство. Благодаря вмешательству государства, если рассматривать короткий отрезок времени, резко увеличилась выплавка железа, но в более длительной перспективе трудоемкая черная металлургия России оказалась не способна конкурировать с технологически более совершенной британской черной металлургией.

Если начинать с начала, то Павленко допускал, что российское кустарное и мелкотоварное производства были настолько плохо развиты, что в XVII веке не могли преобразиться в мануфактуру. Тем не менее государство имело потребности, которые это мелкотоварное производство не способно было удовлетворить. Поэтому государство предоставило широкие привилегии иностранцам, чтобы поощрять строительство металлургических, текстильных и стеклоделательных мануфактур. Такие предприниматели, как Виниус, Марселис и Аккема, производили для нужд государства и иногда для иностранного рынка, но с внутренним рынком у них были слабые связи, если они вообще были.

Технологический уровень этих ранних мануфактур зачастую был довольно высок благодаря заимствованию западных технологий. Но этого нельзя было сказать о производственных отношениях, так как мануфактура формировалась в тот момент, когда крепостничество находилось в своей высшей точке, а не на стадии его упадка, как происходило на Западе. На самом деле, когда принималось Уложение 1649 года, крепостничество было еще только в процессе кодификации, а проведенная Петром I перепись впутала еще больше жителей России в феодальные сети. Следовательно, рынок наемной рабочей силы не мог развиться до какой-то значимой величины. Скоро скудные запасы наемной рабочей силы исчерпались, и к 20-м годам XVIII века промышленники были вынуждены обратиться к государству за новыми источниками рабочей силы. Государство ответило тем, что вынудило различные категории населения работать на заводах, а тем, кто на них нанялся, уходить запретило. Хотя ярче всего эта ситуация проявлялась в металлургии, то же самое происходило и в полотняной промышленности. Вместе эти две отрасли являлись самыми важными секторами в несельскохозяйственной сфере экономики.

Во время своей кампании индустриализации Петр I сумел направить купеческий капитал (заработанный, как правило, на винных откупах и других государственных контрактах) и навыки в металлургию. Но этой части предпринимателей были предоставлены те же феодальные льготы, что и иностранцам, так что они оказались так же прочно привязаны к феодальному строю. Так, например, они стремились получить доступ к лесам и рудникам, какой был у их конкурентов. Они попросили освобождение от налогов, монопольное право и гарантированные государственные контракты. Но прежде всего они хотели иметь такой же доступ к несвободной рабочей силе, какой был предоставлен дворянам и иностранцам. И они всё это получили. В своем стремлении поощрять производство государство уступало желаниям купцов-промышленников так, что даже нарушило неприкосновенность прав и привилегий сословий и позволило купцам-промышленникам приобретать для своих мануфактур крепостных работников. Наконец, наиболее преуспевающие из железозаводчиков начали претендовать на дворянские титулы и получили и их тоже. Стремясь поскорее принять ценности своего нового сословия, они теряли интерес к промышленной деятельности и обычно как можно скорее продавали свои предприятия. Лучший пример такого поведения — семья Демидовых, как показывает исследование Хадсона.

Таким вот образом, согласно Павленко, мануфактура — способ производства, характерный для капитализма, — была приспособлена к существующему социальному порядку в России и дала в результате особенную некапиталистическую разновидность мануфактуры. Естественно, она не принесла с собой нового способа производства. То, что мы находим в 30-е, 40-е и 50-е годы XVIII столетия, — это расцвет феодальной мануфактуры, капиталистической формы, внедренной в российскую феодально-крепостную систему и ею же искаженной.

К концу 40-х дворяне начали интересоваться промышленностью, особенно производством льняного полотна, холста и винокурением. Соответственно, они стали устраивать в своих поместьях мануфактуры, используя ресурсы поместий, в том числе и трудовые. Парадокс в том, что их деятельность подтолкнула развитие настоящего капитализма, так как, стремясь избавиться от экономической конкуренции, эти вотчинные предприниматели объединялись с другими представителями своего сословия, чтобы вынудить государство лишить недворян доступа к подневольной рабочей силе. Своей цели они достигли: к 60-м годам XVIII столетия купцы-предприниматели были вынуждены прибегнуть к наемной рабочей силе, хотели они того или нет. К счастью, к этому моменту уже хватало желающих уйти из деревни и заняться несельскохозяйственной деятельностью крестьян, чтобы образовать рынок труда. Преимуществами этого рынка могли также пользоваться и крестьяне-кустари, и мелкотоварные производители, которые иногда становились владельцами мануфактур. Таким вот образом мануфактуры, которые начали создаваться с 60-х годов недворянами, внедрили новый способ производства: капитализм. Но уже утвердившиеся феодальные мануфактуры часто выдерживали конкуренцию благодаря своим феодальным привилегиям. До начала эпохи Великих реформ две формы производства и два формируемых ими уклада сосуществовали бок о бок в одной социально-экономической формации, хотя история была на стороне чисто капиталистической формы.

Несмотря на силу аргументации Павленко, дискуссия о природе рабочей силы мануфактуры затихла, так и не дав конкретных результатов. Судя по качеству аргументации, те, кто считал раннюю российскую мануфактуру некапиталистической, явно победили. Но сторонники капиталистической природы ранней мануфактуры, которые, понятно, также отстаивали и раннее наступление капитализма в России, использовали свои аргументы и далее, немного сместив фокус. Убедившись в несостоятельности доводов Струмилина о существовании капитализма в XVI веке, они выбрали XVII век. Их доктринальным обоснованием, которого они придерживаются по сей день, стало утверждение Ленина, что «новый период» русской истории начался в XVII веке. Он характеризовался увеличением товарного производства, расширением товарообмена между областями, экономической специализацией районов и складыванием общероссийского рынка. Письменное подтверждение можно найти в работах Ленина «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?» и «Развитие капитализма в России», обе — полемические работы конца XIX века, направленные против народников. Желая вступить в бой с представлениями народников об отсутствии капиталистического развития в России, Ленин во второй работе сделал упор на разложение крестьянской общины в результате экономической дифференциации в деревне, приведшей к социальной стратификации, полному отчуждению некоторых из менее удачливых крестьян от земли и наступлению промышленной революции. Все его наблюдения относились к концу XIX века, но после того, как все возможности использовать авторитет Маркса сторонники раннего развития капитализма уступили своим оппонентам, это было лучшее из того, что они могли сделать.

Вдохновленные лекциями и работами Николая Владимировича Устюгова, сторонники ранней капиталистической мануфактуры заключили, что наблюдения также действительны и для XVII столетия, «нового периода» в российской истории, как и для XIX. Следовательно, истоки капитализма нужно отнести к XVII веку. Площадка для публикации их исследований была уже готова в журнале Института истории Академии наук «Исторические записки», который еще в 1945 году запросил работы, иллюстрирующие ленинский тезис о складывании общероссийского рынка в XVII веке{531}. Эти ученые не стали сосредотачиваться на правовом статусе рабочей силы на казенных мануфактурах — теме, которая все равно встретила бы серьезные помехи, а погрузились в социально-экономическую структуру деревни XVII века так же глубоко, как Ленин занимался социально-экономической структурой деревни XIX века. Там, что вполне предсказуемо, они обнаружили социальную дифференциацию, ведшую к социальной стратификации, что вызвало другую дискуссию, на этот раз на страницах «Истории СССР» — другого журнала Института истории{532}. Согласно последователям Устюгова, те, кто потерял свою землю, часть ее или всю, либо нанимались к своим более удачливым собратьям, либо вообще бросали сельское хозяйство. Часто они оказывались наемными работниками на мануфактурах. Вывод? Поскольку наемный труд был налицо, существовал и рынок этого труда, а следовательно, историку надлежало определить отрасли промышленности, в которых этот труд использовался.

Сам Устюгов обнаружил наемный труд на соляных промыслах в Соликамске и описал наемных рабочих в монографии, которая служила насущной цели, позволяя перенести действенность ленинских наблюдений на более чем два столетия назад. Рабочие солеварни получали регулярную заработную плату, выполняли специализированные операции (чего, по утверждению народников, не было даже в XIX веке), и готовый продукт поступал на рынок в виде товара. Значит, здесь, в негосударственном, частном секторе, а не на указных мануфактурах надо было искать вольнонаемный труд. Более того, капитал, вложенный в добычу соли, был по происхождению купеческим, часто полученным благодаря государственным контрактам или посредническим операциям{533}. И, если идти дальше, это был «органический» капитал, и, следовательно, утверждения народников об искусственности развития российского капитализма можно отбросить.

Следуя за Устюговым, его протеже — Александр Александрович Преображенский, Юрий Александрович Тихонов и в особенности Екатерина IIосифовна Индова — обнаружили сходные явления в кирпичном производстве, дублении кож, саловарении, производстве поташа, винокурении, судостроении и в особенности на речном транспорте.{534} Все представили доказательства, свидетельствующие о наступлении в России капитализма. Милица Васильевна Нечкина к тому моменту разработала тезис, очевидно в качестве реакции на утверждение Павленко, согласно которому два уклада в одной формации сосуществовать не могут: если зарождается один, то конкурирующий приходит в упадок. Таким образом, возникновение капиталистических отношений было невозможно без разложения феодализма, который безуспешно пытался помешать росту нового явления. Обнаружение наемного труда во второй половине XVII века должно означать, что феодализм уже достиг своего апогея и теперь двигался по нисходящей. Действительно, крепостничество усиливалось в течение примерно еще столетия, но это усиление доказывает лишь слабость и упадок феодализма. Это был, так сказать, последний вздох феодализма, пытавшегося использовать те малые ресурсы, что у него остались{535}. Если говорить о направлении и хронологии, то путь России к капитализму мало отличался оттого пути, которым шла остальная Европа. Возможно, Россия немного отставала от наиболее развитых капиталистических стран того времени, таких как Британия и Нидерланды, но почти вся остальная Европа тоже от них отставала.

Если сторонники раннего развития капитализма в России взяли за отправную точку XVII век, то сторонники его позднего развития сошлись на второй половине XVIII века. Вторая группа пристально рассмотрела предприятия XVII века, выставленные кандидатами на включение в разряд мануфактур, и исключила из них тридцать, или примерно половину. На некоторых из исключенных было занято всего около десятка рабочих, а в одном случае — всего трое. Остальные предприятия были отнесены к категории, названной простой капиталистической кооперацией, — к категории, вновь обнаруженной в главе XIII тома I «Капитала» в 60-е годы XX века сторонниками позднего развития капитализма и противопоставленной мануфактуре. Согласно Марксу, простая капиталистическая кооперация возникала тогда, когда объединялось значительное число рабочих и производилась достаточная прибавочная стоимость, чтобы освободить капиталиста от непосредственного участия в производственном процессе. Хотя простая капиталистическая кооперация и давала экономию за счет масштаба производства, она почти не требовала разделения труда и, следовательно, с точки зрения технологии являлась увеличенной мастерской средневекового ремесленника. Более того, многие работы были либо сезонными, либо сильно зависели от погодных условий. Принимая во внимание данное определение, винокурение, мыловарение, речной транспорт и даже солеварение следует исключить из категории мануфактуры и поместить в категорию простой капиталистической кооперации. Даже если простая капиталистическая кооперация являлась формой капитализма, появлялась она спорадически и не обязательно приводила к мануфактуре. А что с теми тридцатью предприятиями, которые сторонники позднего развития капитализма признали мануфактурами? Согласно Павленко, почти все они были учреждены иностранцами и, следовательно, не являлись свидетельствами роста капитализма на местной почве.

Какое же тогда место отводилось «капиталистам-купцам», которых Ленин определил как хозяев всероссийского рынка? Они вложили некоторую, но никак не большую, часть полученного от торговли капитала в простую капиталистическую кооперацию. Они обеспечивали уже существовавший рынок за счет уже существовавшего способа производства. Их, следовательно, необходимо считать представителями торгового, а не буржуазного капитализма. На такой зыбкой основе выстроить капитализм в России XVII века было нельзя.

Сторонники позднего развития капитализма в России разработали свой первый ясный и последовательный тезис об экономическом развитии России с XVII до середины XIX века в июне 1965 года на симпозиуме, организованном секцией «Генезис капитализма» Научного совета под названием «Закономерности исторического развития общества и перехода от одной социально-экономической формации к другой» при Институте истории Академии наук. Хотя дань уважения Рубинштейну и Дружинину за то, что они подготовили почву для появления этого тезиса, была отдана, вдохновителем представленного на обсуждение доклада явно был Н.И. Павленко, возможно, из-за убедительности его аргументации, а также, вероятно, из-за того, что он был единственным широко признанным исследователем феодальной России, выступавшим за позднее развитие. Среди его сторонников были такие исследователи истории России раннего Нового времени, как Людмила Валериановна Данилова, Александр Львович Шапиро и Анатолий Михайлович Сахаров, которых удивляло отсутствие в периодах, на которых они специализировались, тенденций развития, подобных европейским; исследователи России XIX — начала XX века, такие как Виктор Корнелиевич Яцунский, Иосиф Фролович Гиндин, Павел Григорьевич Рындзюнский и Иван Дмитриевич Ковальченко, которые не смогли увидеть органичного капитализма и полностью развившейся буржуазии даже накануне 1905 года; и специалисты в западноевропейской истории, такие как Александр Николаевич Чистозвонов, которые считали, что смогут узнать капитализм, как только его увидят, и не видели его в России XVII и даже XVIII веков. Один за другим они обвинили своих оппонентов (они их так называли) в том, что те так усердно выискивали зачатки капитализма, что не увидели большой картины. Но что это за большая картина? Согласно докладу, это была картина наступающего феодализма, и некоторые участники зашли настолько далеко, что были готовы воскресить использовавшееся Энгельсом выражение «второе издание крепостничества», обозначавшее явление, утвердившееся предположительно в XVI веке к востоку от Эльбы: когда Западная Европа переходила к капитализму, «второе издание» задержало или исказило развитие капитализма в Центральной и Восточной Европе.

Согласно докладу, крепостничество вовсе не приходило в упадок, будучи кодифицировано лишь Уложением 1649 года и продолжая еще долго после его принятия распространяться вширь и вглубь, затрагивая каждый аспект русского общества. (Оппоненты доклада впоследствии станут утверждать, что его авторы рассматривали феодализм и сопутствующее ему крепостничество XVIII века как прогрессивные.) Как следствие, путь России сильно отклонился от пути, которым шла Западная Европа. Существовали, конечно, товарное производство и обмен, наемный труд, разделение труда, купеческий капитал и тому подобное. Но оппоненты раннего развития капитализма заблуждались, полагая, что в феодальной экономике должно полностью господствовать натуральное хозяйство и других форм хозяйственной деятельности быть не должно, и, таким образом, любой отход от натурального хозяйства считали предвестником капитализма. Такие явления едва ли были присущи только капиталистической эпохе: можно обнаружить их зачатки не только в феодальном обществе, но даже, скажем, в Римской империи. Но они представляли собой всего лишь островки капитализма в море феодализма. Оказывалось, что они либо имеют спорадический характер (выражение Маркса), либо были искажены господствующими феодально-крепостными отношениями, которые все еще распространялись. Видное место в такой интерпретации занимал любимый пример Павленко: мануфактура XV1I1 века. Ее предшественница XVII века учреждалась при поддержке царя иностранцами, чтобы обслуживать потребности двора и государства. Зачем нужно было активное участие государства? Ответ звучит знакомо: чтобы ответить на вызов из-за границы. В результате направление, по которому начала идти экономика, приняло искаженную форму. Перекос усилился при Петре I, когда государство начало направлять купеческий капитал в промышленность, передавая заводы купцам, предоставляя им субсидии, освобождая от налогов и пошлин, наделяя монополиями и, конечно, подневольной рабочей силой. В законодательстве 1730-х, 1740-х и 1750-х годов этот процесс завершился: наемный труд, использовавшийся на металлургических заводах Урала, трансформировался в несвободный, а наемная рабочая сила — в вечноотданных несвободных работников. Клеймо, которое закрепилось за такими предприятиями, — конечно же, крепостная мануфактура{536}. Наемный труд утвердился только в 60-е годы XVIII столетия, когда прикрепление крестьян к мануфактурам было прекращено и недворянам больше не разрешалось приобретать крепостных для работы на заводах. Только в это время можно робко говорить о формировании капиталистического уклада. Но даже тогда крепостничество не сдавало позиции, продолжая развиваться в некоторых районах, в результате чего возникла многоукладность, когда несколько укладов развиваются рядом, но идут разными путями и оказывают разное влияние.

Как тогда было поступить с ленинским изречением о том, что «новый период» российской истории начался в XVII веке? Н.Л. Рубинштейн уже пытался решить эту проблему: он утверждал, что территориальное разделение труда является существенным компонентом общероссийского рынка и что, поскольку оно в XVII веке едва только началось, Ленин имел в виду просто начало создания капиталистических связей{537}. Авторы доклада «Переход России от феодализма к капитализму» и их сторонники, однако, приняли объяснение Сергея Даниловича Сказкина, заключавшееся в том, что Ленин подразумевал купеческие связи, а не буржуазные, когда говорил о всероссийском рынке. Такой вывод никого не удовлетворил. Только позднее, в головокружительные дни конца 60-х, Павленко почувствует достаточную уверенность в своих силах и схватит быка за рога: в своем споре с народниками Ленин просто заимствовал фразу «новый период» у в высшей степени буржуазного историка Василия Осиповича Ключевского, а тот, в свою очередь, заимствовал ее у столь же буржуазного Сергея Михайловича Соловьева. Ни тот, ни другой не вкладывали в эту фразу какого-либо социально-экономического содержания.

Как уже должно было стать более чем ясно, дискуссия о российской мануфактуре стала к середине 60-х годов XX века всего лишь отражением более широких дебатов об истоках капитализма. Теперь уже мануфактура исследовалась не затем, чтобы определить истоки капитализма; теперь судьба мануфактуры будет решаться в зависимости от результата спора о капитализме. Поскольку темы тесно переплетались, границы старались проводить строго. На одной стороне, явно превосходящей, стояли те, кто выступал за позднее развитие капитализма. Они не были едины. Некоторые, подобно Н.М. Дружинину, помещали формирование капиталистического уклада в 60-е годы XVIII века. Другие, например, В.К. Яцунский, Михаил Яковлевич Гефтер и С.Д. Сказкин, помещали переходный момент в начало XIX века. А третьи, среди которых самым значительным представителем был Павленко, признавали за переходный момент 60-е годы XVIII столетия, но, похоже, сомневались в характере российского феодализма и даже российского капитализма. Однако, поскольку Павленко не пожелал предложить альтернативные формации, в роли критика сторонников раннего развития капитализма он оказался значительно эффективнее, чем в качестве создателя более убедительной схемы.

В то время как западным марксистам причиняет неудобства длительный период, потребовавшийся капитализму для созревания, прежде чем он наконец завоевал Запад, многим советским ученым по тем же причинам неудобна долгая жизнь феодализма в России (в общей сложности тысячелетие) и соответственно короткий период, отведенный российскому капитализму для созревания. Сторонники раннего развития капитализма в России пытаются исправить ситуацию тем, что отодвигают время наступления капитализма на одно-два столетия в глубь веков. Они исходят из своей веры в универсальное, однолинейное развитие от одной социально-экономической стадии к другой, ведущее в конце к социализму. Они все полагают, что Россия не могла ни пропустить какую-либо из этих стадий — за одним исключением, — ни сильно отстать от Запада в продвижении по ним. Придерживаясь выводов Бориса Дмитриевича Грекова и Серафима Владимировича Юшкова, они согласились с тем, что русский народ, как и многие другие славянские народы, никогда не проходил через рабовладельческую стадию (разумный вывод, но его, вероятно, следует распространить на все цивилизации, за исключением классической средиземноморской). Не имея альтернативы, им пришлось отнести истоки феодализма ко времени основания Киевской Руси в IX веке; это утверждение не несет в себе больших проблем, так как таким образом русский феодализм выстраивается в одну хронологическую линию с западным. После периода феодальной раздробленности в XVI и XVII веках появляется централизованное государство в форме сословно-представительной монархии. К концу XVII века, однако, начал укореняться капитализм. Обстоятельства, вызванные подъемом буржуазии и упадком феодальной знати, предоставили монарху пространство для маневра. В итоге форма правления получилась абсолютистской, включая периоды просвещенного абсолютизма, хотя в конечном счете политическая власть все еще оставалась у владеющих крепостными дворян. Для этого периода была характерна классовая борьба, но не в классической господствовавшей на Западе форме: вместо борьбы буржуазии с дворянством в России наблюдаются массовые крестьянские восстания, направленные против феодального строя. Объективно такие восстания имели целью введение мелкотоварного капитализма.

Очевидно, что одним из столпов универсалистского подхода являются существенные элементы капитализма, которые удается обнаружить в России XVII века, если не раньше. Без них феодализм будет продолжаться бесконечно. Без них абсолютизм выпадает из своей специфической последовательности, а вместе с этим потеряются любые убедительные параллели с западным абсолютизмом. И что еще более тревожно, без них меняется взаимоотношение между капитализмом и абсолютизмом. Возникает даже искушение предположить, как сделали некоторые из дискутантов на симпозиуме 1965 года, что российский абсолютизм возник существенно раньше конца XVII века и сам является вовсе не результатом развития капитализма, а его творцом{538}. И нечего даже говорить, что капитализм, созданный абсолютизмом, очень сильно отличается от капитализма, развившегося самопроизвольно. Это показали еще участники дискуссии начала 1930-х годов. Таким образом, сторонники универсалистского подхода оказались перед необходимостью обнаружить элементы капитализма в России XVII века. Если это сделать, то все остальное окажется на своих местах. Россия станет на европейский путь, и синхронность развития будет достигнута.

Кроме Индовой, Преображенского и Тихонова (сам Устюгов умер в 1963 году) список тех, кто искал признаки раннего развития капитализма, включает такие авторитетные имена, как Илья Андреевич Булыгин, Лев Владимирович Черепнин, Бернгард Борисович Кафенгауз, Владимир Васильевич Мавродин, Нечкина, Сергей Мартинович Троицкий, Михаил Яковлевич Волков и Заозерская. Как и их противники, почти все они работали в Институте истории Академии наук (после 1968 года, когда произошло разделение, — в Институте истории СССР). Основываясь на работах Ленина и почти полностью исключая работы Маркса, они подчеркивали важность этих признаков. И делали они это, постулируя строгую зависимость между социально-экономическим базисом и надстройкой, причем первый неизбежно и непосредственно определял вторую. Отсюда, как только они найдут капиталистические элементы, то смогут заявить об обнаружении капитализма. И самыми важными из этих элементов были, конечно, мануфактуры. Проиграв спор о природе рабочей силы на указных мануфактурах, они обратились к более мелким, безуказным предприятиям, таким как солеварни, кожевенные заводы и тому подобное. Эти предприятия, по их утверждению, требовали не только значительного вложения капитала, были крупнее, чем мастерские мелкотоварных производителей, и применяли разделение труда, но и использовали вольнонаемный труд и, таким образом, могли называться капиталистическими мануфактурами. Появление таких мануфактур эти ученые отнесли к середине XVII века.

Явно застигнутые врасплох на симпозиуме, посвященном переходу к капитализму, в июне 1965 года, они тотчас начали контрнаступление и обвинили своих оппонентов в принижении значения новых явлений в России XVII века. В своих работах, изданных вслед за этим, они повторили это обвинение{539}. Они также пошли дальше, оставив позади попытку навесить ярлык нигилистов на своих противников на симпозиуме, намекнув на сходство между взглядами противников и взглядами народников, легальных марксистов и меньшевиков. И кто мог сказать, что они не правы? И опять же, может быть, сторонники позднего и искаженного развития капитализма в России были правы, воскрешая взгляды, впервые пущенные в оборот их досоветскими и ранними советскими предшественниками? Разве не лучше они согласовывались со спецификой российской истории, чем универсальный, однолинейный подход, применявшийся с конца 30-х годов XX века? Это страшная мысль!

Как мы можем видеть, если дискуссия о мануфактурном производстве в России неизбежно привела к дебатам об истоках капитализма в России, то последняя, в свою очередь, подняла более широкие проблемы, поставив вопрос о том, можно ли работы Маркса непосредственно применить к истории России. Вот здесь дело действительно приобретало опасный оборот, и вплоть до середины 1960-х годов вопрос этот больше не поднимался напрямую. И сделано это было в крайне осторожных выражениях нашим другом Н.И. Павленко на симпозиуме 1965 года. Сопротивляясь привязыванию абстрактной, механистической трактовки Маркса к российской истории, он сказал следующее:

Сравнительно-исторический метод видят в том, что берут высказывания Маркса и Энгельса, относящиеся к истории Англии или Франции, и в лучшем случае занимаются поисками русского своеобразия относительно этого эталона, а в худшем — механически переносят оценки явлений и процессов на Россию. Марксистско-ленинская методология подменяется цитатами. Характерно, что в литературе последних десятилетий социально-экономические процессы, протекавшие в России, сравниваются с английскими… На наш взгляд, сравнительно-исторический метод весьма целесообразен, но задача состоит не в том, чтобы выискивать в истории России черты, сближающие эту историю с историей Запада или Востока, а в том, чтобы изучать историю нашей Родины независимо от эталонов, такой, какой она была{540}.

Годом позже на встрече, созванной для формирования теоретической базы трехтомного труда об истоках капитализма, А.Н. Чистозвонов попытался, на словах отдавая дань стандартному марксизму, обеспечить историкам больше свободного пространства. С этой целью он высказал предположение, что вариант капитализма, описанный Марксом в первом томе «Капитала», является исключительно английским и, следовательно, не может служить моделью для историков, изучающих Россию{541}. Как и ожидалось, этот тезис вызвал поддержку таких ученых, как Гиндин, Яцунский, Рындзюнский, Сказкин и, конечно, Павленко. Как спасти марксистский подход к российской истории от крушения? Чистозвонов стал настаивать на том, что Маркс на самом деле обнаружил две формы капитализма. Той формой, какую советские историки по ошибке применяли с конца 30-х годов к России, была первая, английская форма. Вторая форма укоренилась в Испании, Австрии, Пруссии и России, там она проявилась очень действенными формами политической надстройки{542}. На вызов, брошенный наиболее развитыми странами, другие, с великодержавными устремлениями, ответили созданием поддерживаемого государством капитализма, смешанным вариантом, «установленным сверху», в котором старый феодальный способ производства сохраняется, а новый капиталистический способ привносится в искаженной форме. Доктринальную базу для такой «прусской модели» капитализма Чистозвонов и его союзники нашли в главе XX третьего тома «Капитала». Оппоненты возразили, что закрепление главенствующей роли за политической надстройкой было свойственно российской историографии вплоть до Покровского, но в 1930-е годы от этого избавились. (Они кроме этого, немного непоследовательно, эту тенденцию назвали сталинистской.) Разве не меньшевики проповедовали, что Россия только в начале XX века начинает подвергаться воздействию капитализма, что надстройка необычно сильна, что базис слаб и, следовательно, Россия еще не созрела для социалистической революции? Так почему такая ересь снова пробралась в советскую историографию?

И если сторонников раннего развития капитализма тревожило то, что их позицию подрывало предположение о двух вариантах капитализма, их должна была напугать еще больше возможная альтернатива существующей схеме «феодализм — капитализм». В передовой статье в сборнике по вопросам теории докапиталистических обществ Л.B. Данилова, одна из авторов коллективного доклада, представленного на симпозиуме 1965 года, объявила, что марксистские стандартные пять стадий исторического развития — всего лишь «схема», разработанная в конце 20-х и начале 30-х годов в борьбе с троцкизмом, по-видимому под давлением сталинизма. Схема была выведена на опыте Западной Европы советскими учеными, еще прискорбно мало знакомыми с Марксом{543}. Пришло время ученым пересмотреть всю «концепцию», учтя при этом предисловие Маркса к его «К критике политической экономии».

Хранители ортодоксии и слышать не хотели о пересмотре марксизма. Что касалось Заозерской, то, согласно ее точке зрения, пятичленная схема Маркса не была формулировкой сталинской эпохи, она явилась продуктом развития марксистской мысли в 1840-е годы{544}. Заозерская уже высказывала на симпозиуме 1965 года подозрение, что авторы основного доклада пытаются снова ввести в советскую историографию «крепостническую» формацию для описания России XVII и XVIII веков. Такая формация уже предлагалась в конце 1920-х годов Сергеем Митрофановичем Дубровским в качестве альтернативы торговому капитализму, но была быстро отвергнута. Присутствие на симпозиуме Дубровского, наводившее на мысль о том, что и он заметил «второе рождение» своей формации, естественно, обеспокоило Заозерскую и ее коллег{545}.[189] Более того, на симпозиуме, да и после него, раздавались голоса тех, кто явно пытался протащить в советскую историографию «азиатский способ производства» в качестве отдельной формации и даже отнести ее к России периода раннего Нового времени{546}. Естественно, дебаты конца 60-х и начала 70-х годов о природе российского абсолютизма грозили поднять этот вопрос{547}. Дискуссия о природе российской мануфактуры была терпима и даже желательна, как и спор о датировке перехода от феодализма к капитализму в России. Такие дебаты уже проходили без происшествий в 40-е и 50-е годы. Но предположить, что последовательность «феодализм — капитализм» может оказаться неприменимой к России, или даже то, что применима она только в ограниченной степени, означало возобновление дискуссий начала 30-х, а это определенно уже нельзя было более терпеть.

В политических кругах были явно те, кто также считал недопустимой такую дискуссию. Существующих документов недостаточно для того, чтобы установить, в какой именно момент сомнение в применимости пятичленной схемы вторично стало неприемлемым. Кроме того, постороннему трудно точно оценить степень прямого политического вмешательства в самый разгар спора. Тем не менее, несмотря на все оговорки, можно с уверенностью предположить, что политическое вмешательство происходило в начале 70-х годов и что его кульминацией стало совещание в марте 1973 года[190], на котором ведущих представителей исторической науки призвали каждого в своей области восстановить ленинские нормы{548}. Как следствие, Павел Васильевич Волобуев был снят с поста директора Института истории СССР[191] и исключен из редакционной коллегии «Истории СССР». Остальных тоже ждала неизбежная расплата. Тех, кто остался, Л.B. Черепнин, незадолго до этого назначенный директором сектора истории СССР периода феодализма, предупредил: «Вольное обращение с теорией формаций вряд ли принесет пользу науке»{549}. Поскольку это предупреждение появилось в журнале «Коммунист», теоретическом органе Центрального комитета коммунистической партии, его можно считать официальным.

* * *

Сейчас происходящее на сцене советской историографии гораздо менее интересно, чем полтора десятилетия назад. К моменту выхода этого предисловия уже нет в живых таких исследователей, как Струмилин, Рубинштейн, Устюгов, Яцунский, А.М. Сахаров, Заозерская, Троицкий, Черепнин и, вероятно, других. Павленко, больше не связанный с Институтом истории[192], направил свою огромную творческую энергию на изучение биографий Петра Великого и Меншикова. Его союзники вернулись в свои первоначальные сферы специализации, почти полностью уступив поле деятельности протеже Устюгова: Индовой, Преображенскому, Тихонову и их последователям, которые, в свою очередь, стали учить аспирантов отыскивать зачатки капитализма в промышленности XVII века. Правда, они согласились с утверждением своих оппонентов, что капиталистический уклад возник только в середине XVIII века. Но они настаивают на зарождении капитализма в середине XVII века и проводят скрытые или явные параллели с тенденциями на западе Европы. С другой стороны, адепты позднего развития капитализма ставят знак равенства между истоками капитализма и капиталистическим укладом, относя большинство возникших в XVII веке мануфактур к категории простой кооперации, а те, что возникли в первой половине XVIII века, — к чему-то близкому к крепостной мануфактуре. Возможно, это покажется мелочью, но символичной, если учесть важность спора об истоках российского капитализма.

Некоторые отзвуки былых дискуссий о мануфактуре еще слышны и сейчас{550}. Но они — всего лишь слабое эхо споров начала 30-х и конца 60-х годов; и в основном споры эти сводятся к тому, назвать ли мануфактуру феодальной или капиталистической в контексте перехода от феодализма к капитализму. Интересно, как скоро вопрос, сформулированный Юрием Федоровичем Самариным в прошлом веке и возникающий через равные интервалы времени с тех пор, — составляет ли разницу между Россией и Западной Европой только «степень развитости» или же само «содержание» цивилизации — будет поставлен снова?{551}

Часть 4.

ЕКАТЕРИНА II И ЕВРОПА

Был ли у Екатерины II «греческий проект»?

Был ли у Екатерины II и в самом деле «греческий проект»? А точнее, правда ли, что она всерьез намеревалась изгнать турок из Европы и распределить принадлежавшую им территорию между восстановленной Греческой империей со столицей в Константинополе, королевством-сателлитом Дакией, состоящим из Молдавии, Валахии и Бессарабии, и самой Российской империей? Основатели диалектического материализма высказывались по этому поводу вполне определенно. Какова бы ни была ценность их высказываний, и Маркс и Энгельс резко критиковали внешнюю политику России во второй половине XVIII столетия. Говоря словами Маркса, «Екатерина II убедила Австрию и призвала Францию к участию в предлагаемом расчленении Турции и учреждению в Константинополе Греческой империи под властью своего внука, получившего подобающее этой цели воспитание и даже имя [Константин]»{552}. Не менее категоричен и Энгельс: «Царьград в качестве третьей российской столицы, наряду с Москвой и Петербургом, — это означало бы, однако, не только духовное господство над восточнохристианским миром, это было бы также решающим этапом к установлению господства над Европой»{553}. Захват Константинополя, заключал он, составлял суть внешней политики Екатерины.

Подобные ясные и недвусмысленные утверждения создателей философской системы, в рамках которой полагалось работать советским исследователям, ставили последних в затруднительное положение. Ведь если они примут эту отрицательную оценку имперской российской политики на веру, они, сами того не желая, подольют масла в огонь тех представителей Запада, кто порицает советскую внешнюю политику как логическое продолжение экспансионизма, свойственного уже имперской России. Как хорошо известно советским историкам, антисоветские идеологи вполне способны нападать на советскую науку, используя в качестве оружия слова Маркса. С другой стороны, проигнорировав мнение основоположников по данному вопросу, советский историк фактически отвергнет справедливость вполне конкретного obiter dictum[193] и тем самым поставит под сомнение универсальность исторического анализа, проведенного Марксом и Энгельсом. Таким образом, советские исследователи, ограниченные жестко определенной идеологической схемой, оказываются заложниками характерной для Восточной Европы дилеммы: следует ли им пригвоздить к позорному столбу внешнюю политику непосредственного предшественника советского государства? Или отвергнуть существенное историческое наблюдение своих духовных наставников? Если сформулировать проблему в более общем виде, то выбирать им приходится между марксистским интернационализмом и русско-советским национализмом. Способ решения этой проблемы, предложенный советскими историками поучителен для понимания приоритетов если не всего научного сообщества, то как минимум советской исторической науки.

По большей части советские исследователи вставали на сторону русско-советского национализма. Конечно, учебники частенько хотя бы на словах отдавали должное Марксу и Энгельсу, после чего осуждали екатерининскую внешнюю политику в целом. Однако для специализированной литературы гораздо более характерно отрицание того факта, что какие-либо агрессивные планы или проекты когда-либо существовали. Это отрицание может принимать разные формы. Один из вариантов был предложен Ольгой Петровной Марковой, пришедшей к выводу, что «греческий проект» был всего лишь дипломатической дымовой завесой, призванной напугать западноевропейские державы и отвлечь их внимание от истинной цели екатерининской политики, а именно захвата Крымского полуострова, произведенного в 1783 году. «На самом же деле, — пишет она, — “греческий проект” […] как реальный проект внешней политики России 80-х годов XVIII в. не существовал»{554}. В подтверждение она ссылается на недостаток компрометирующих документов в бумагах Григория Александровича Потемкина или в сенатских архивах{555}. Сходно с этим толкование Августы Михайловны Станиславской и Юрия Робертовича Клокмана. По их мнению, «греческий проект» на самом деле существовал, но был не более чем временным отклонением от обычного политического курса: в общем и целом этот проект не оказал на российскую внешнюю политику сколько-нибудь значительного долгосрочного влияния{556}. А.В. Фадеев подходит к тому же вопросу с другой стороны. Не вдаваясь в обсуждение самого существования подобного проекта, он объявляет его замысел «химерическим», по сути настаивая, что, поскольку императрица не располагала ни денежными, ни человеческими ресурсами для его осуществления, он не был целесообразным, а следовательно, не мог существовать и не существовал{557}. Несмотря на все различия в подходах, в своих последних работах советские историки сходятся в одном: что, хотя при Екатерине II «греческий проект» никогда не был краеугольным камнем российской внешней политики, он был раздут вне всяких пропорций западными державами и последующей буржуазной историографией с целью убедить публику в опасности, исходящей от «русского кнута»{558}. Таким образом, «греческий проект» был приравнен к знаменитой фальшивке — завещанию Петра Великого.

Такой подход, в разных его вариациях, не решает всех проблем, даже если отвлечься на время от необходимости согласовывать сочинения Маркса и Энгельса с требованиями советской внешней политики. Как показывают документы, «греческий проект» не был иллюзией Екатерины или западноевропейских правителей и историков. Не был он и случайным отклонением от курса. Его актуальность не ограничилась 1780-ми годами, хотя именно в это время существовала наибольшая возможность его реализовать. Нет, «греческий проект» был краеугольным камнем российской внешней политики на протяжении всей второй половины царствования Екатерины, когда расстановка политических сил в Восточной и Юго-восточной Европе едва ли не требовала от России решения турецкой проблемы. Доказательства тому не могут быть найдены ни в сенатских архивах, ни в бумагах князя Потемкина по той простой причине, что ни Сенат, ни князь не принимали непосредственного участия в формировании российской внешней политики. Не стоит искать доказательств и в отчетах иностранных наблюдателей и комментаторов, чьи мотивы могут быть взяты под подозрение. В нашем исследовании мы будем полагаться на безупречно достоверные источники, исходящие из непосредственно связанных с императрицей кругов: на обсуждения, проходившие в Государственном совете, роль которого заключалась в том, чтобы подавать государыне советы по вопросам внешней политики; на бумаги самой императрицы Екатерины II; на записи ее личных секретарей — Александра Андреевича Безбородко, Петра Васильевича Завадовского и Александра Васильевича Храповицкого, — с которыми она делилась своими намерениями и замыслами; наконец, на депеши австрийского посланника Людвига фон Кобенцля, в задачи которого входило доносить об этих намерениях и замыслах своему суверену, от чьей помощи, в свою очередь, зависело осуществление всего проекта.

* * *

В течение первого десятилетия своего царствования императрица уделяла Османской империи сравнительно мало внимания. Неминуемая скорая кончина польского короля вынудила ее сосредоточиться на происходящем к западу от границ ее империи. Политическая система, созданная Екатериной совместно с Никитой Ивановичем Паниным с целью гарантировать доминирование России над Польшей, была известна как «Северный союз»[194] и требовала альянса с Пруссией{559}. Екатерина добилась своей цели — временно. Но в попытке сохранить это доминирование императорские войска случайно нарушили польско-турецкую границу, что заставило турок по наущению французов объявить в 1768 году России войну. Совершенно неожиданно императрица столкнулась с необходимостью иметь дело с турками, и при этом без особой надежды на помощь Пруссии, не жаждавшей расширения России на юг.

С помощью Пруссии или нет, но русские войска быстро разгромили своего противника, что побудило Алексея Григорьевича Орлова выдвинуть план изгнания турок из Европы. План предусматривал поощрение балканских христиан к восстанию против своих угнетателей, что отвлекло бы турецкие силы от основного театра военных действий в дунайских княжествах{560}. Перемещение в 1769 году российского флота с Балтики в Средиземноморье должно было подвигнуть на восстание восточных христиан, особенно греков. Хотя результаты этих действий не оправдали ожиданий, российские войска тем не менее продолжали свое победоносное шествие, и к 1770 году Государственный совет начал обсуждать условия мирного договора с Турцией. В том виде, в каком они в конце концов были сформулированы, они включали в себя: удержание крепостей Азов, Керчь и Еникале, изъятие Крымского полуострова из турецкого суверенитета, независимость Молдавии и Валахии (хотя время от времени звучало требование об аннексии этих княжеств вместо получения с турок военной репарации), свободную торговлю на Черном море и свободный проход через проливы в Средиземноморье, а также оккупацию одного или двух островов Греческого архипелага с целью снабжения российского флота провиантом{561}. Стоит подчеркнуть, что ни эти условия, ни план Орлова не были «греческим проектом». Они представляли собой не более чем конкретную дипломатическую и военную реакцию на непосредственно имеющую место ситуацию. Полное уничтожение Порты не казалось делом ближайшего будущего.

Даже в такой формулировке российские требования не выдержали критики со стороны двух немецких держав, Пруссии и Австрии: обе опасались усиления российского государства в Восточной Европе. Дипломатическое напряжение было частично разрешено первым разделом Польши, в котором участвовали все три державы. По настоянию и Пруссии и Австрии соглашение с Россией о разделе Польши включало статьи, условием которых был запрет не только на присоединение, но и на наделение Молдавии и Валахии независимостью{562}. Невзирая на эту уступку немецким державам, Екатерина II вынудила турок заключить с ней в Кючук-Кайнардже тягостный для них и выгодный для нее договор, по которому она приобрела крепости Кинбурн, Керчь и Еникале, землю вдоль северного побережья Черного моря, добилась независимости Крыма (условие, которое ни один проницательный государственный деятель не счел бы долгосрочным) и свободы торговли на Черном море и на всем пути к Средиземноморью{563}. Всего этого она достигла своими личными усилиями, но при этом ей было очевидно, что большего без согласия хотя бы одной из двух немецких держав ей добиться не удастся. А поскольку Фридрих Великий уже заявил о своем неприятии дальнейшего расширения территории за счет Порты, так же очевидно было и то, что единственной альтернативой Екатерины был отказ от сотрудничества с Пруссией и от всей «Северной системы» ради союза с Австрией. Но до тех пор, пока Австрией правила Мария Терезия, она не позволила бы никакого сближения с горячо презираемой ею российской императрицей. По этой причине и несмотря на проблемы, возникшие в связи с независимостью Крыма, на протяжении следующих нескольких лет вопрос о судьбе Порты оставался открытым.

Однако к 1780 году начал заявлять о себе сын и соправитель Марии Терезии Иосиф II. Проявляя самостоятельность, весной 1780 года он нанес визит российской императрице в Могилеве, где они достигли понимания касательно «греческого проекта»{564}. В ноябре того же года со смертью Марии-Терезии открылся путь к заключению австрийско-русского союза, который бы позволил осуществить проект, как только сложатся подходящие обстоятельства. К маю 1781 года союз был заключен посредством обмена письмами, таким образом ознаменовав окончательный распад «Северной системы»{565}. Судьба Никиты Панина складывалась аналогично судьбе его детища. С этого момента императрица могла наконец серьезно задуматься о воплощении «греческого проекта» в жизнь.

В действительности Екатерина была захвачена «греческим проектом» задолго до могилевской встречи с австрийским императором. Ее восхищение этой идеей проявилось уже в 1779 году с рождением ее второго внука, недаром, как подметил Маркс, названного Константином. Юный великий князь был вскормлен гречанкой, с раннего детства окружен товарищами-греками и научен говорить по-гречески раньше, чем по-русски{566}.[195] Затем, перед самым своим отъездом в Могилев, императрица заказала портреты своих внуков: Константин Павлович был изображен на фоне Греции, со знаменем Константина Великого и его девизом, украшающим картину[196]. Так же примечательно и то, что Екатерина приказала отчеканить монету[197], изображающую три христианские добродетели. Одна из них, Любовь, стоит на берегах Босфора, держа в руках ребенка Константина Павловича, тогда как другая, Надежда, показывает ему на восходящую на востоке звезду, а на воде виден небольшой флот, держащий курс на Константинополь{567}. Другая медаль, крайне редкая, изображала на одной стороне базилику Святой Софии, с обрушивающихся куполов которой падают полумесяцы, а над ними — взошедший на небе в сиянии крест; аверс медали с портретом Екатерины II имел подпись: «Заступница верным»{568}.[198]

Предположительно, были также составлены карты, изображавшие независимое Греческое царство на Босфоре со столицей в Константинополе{569}. Но до того момента, как сближение с Иосифом II открыло новые перспективы, Екатерина II была вынуждена ограничиваться пустыми мечтами. Теперь же она могла начать строить планы всерьез.

Конечно, сотрудничество Иосифа II было существенным фактором для воплощения «греческого проекта». Но столь же важна была благоприятная международная обстановка, а императрица и надеяться не могла на более благоприятную, чем та, что сложилась в начале 1780-х годов. Не только Порта, как казалось, с трудом стояла на ногах, но и ее потенциальных защитников и след простыл. Франция, Испания и Соединенные провинции были заняты войной с Великобританией — войной, полностью истощавшей военные ресурсы всех четырех стран[199]. Пруссия вряд ли бы поспешила на помощь туркам, поскольку Фридрих II, давно известный как «старик Фриц», был и вправду слишком стар и, как казалось, слишком немощен, чтобы ввязываться в войну. Даже прояви он воинственность, ему пришлось бы вступить в состязание с объединенной мощью России и Австрии. Нет, трудно было бы найти более подходящее время для окончательного оформления и приведения в действие «греческого проекта».

Однако что же все-таки подразумевал под собой екатерининский «греческий проект»? В том виде, в каком он был записан весной 1780 года (а возможно, в 1781 или даже в 1782 году) Безбородко, личным секретарем государыни, который, как он замечает в своих автобиографических записках, «с первого момента» понял, что «намерение государыни о Греческой монархии серьозно»{570}, проект предполагал несколько этапов. Для начала Россия желала заполучить крепость Очаков, землю между Бугом и Днестром, один, два или три острова Греческого архипелага и Крым в полную собственность. Если эти требования приведут к войне (что было вполне вероятно), княжества Молдавия, Валахия и Бессарабия должны были быть объединены в независимое государство Дакию, управляемую христианским монархом, «если не из здешняго императорского дома, то хотя другая какая-либо особа, на которой верность оба союзника могли бы положиться». Екатерина II имела в виду князя Потемкина, бывшего на десять лет старше императрицы и нуждавшегося в безопасном убежище, когда престол займет ее злонамеренный сын Павел Петрович. Если Порта выкажет упрямство, то при условии, что военные и дипломатические условия позволят, Османская империя должна быть полностью уничтожена, а на ее обломках восстановлена древняя Греческая империя под властью внука императрицы Константина{571}. Иосиф II, разумеется, будет иметь право на соответствующую компенсацию в Юго-восточной Европе. Если по какой-то причине Великобритания, Франция и Испания вдруг решат оспорить судьбу Оттоманской Порты, их можно будет задобрить уступкой земель в Египте или на африканском побережье Средиземного моря. Именно этот амбициозный проект — «большой план», или «le grand projet», как называла его императрица, — и был «греческим проектом», сформулированным Безбородко и отосланным в 1782 году в Вену на одобрение Иосифу II{572}. Желая окончательно отвратить российскую государыню от ее бывшего союзника, Пруссии, австрийский император, хоть и не без колебаний, благословил ее начинание.

В ожидании приближающейся развязки и ободренная тем, что обстоятельства, как казалось, ей благоприятствовали, Екатерина II приступила к наращиванию военной мощи как на севере, так и на юге, возложив ответственность за подготовку к войне на приспособленные к такой ноше плечи Потемкина{573}. У нее даже был подготовлен план морской атаки на Константинополь{574}. Чтобы профинансировать свой проект, она обратилась за ссудой к Соединенным провинциям. Как она заявила своему секретарю, к войне она была готова. Но по ряду причин от этого проекта пришлось отказаться. Прежде всего потому, что турки, удерживаемые от отчаянных шагов своими потенциальными союзниками на Западе, безропотно смирились с русской аннексией Крыма, таким образом не дав императрице воспользоваться самым подходящим поводом для развязывания войны{575}. Кроме того, императрица и император начали ссориться из-за раздела еще не добытых трофеев; особенно жаркие споры вызывало будущее Дакии и Морей (Пелопоннеса){576}. Наконец, война на западе (Война за независимость Северной Америки) неожиданно застопорилась с разгромом британцев под Йорктауном[200] и неудачей испанцев в захвате Гибралтара. В январе 1783 года предварительный мирный договор между главными европейскими участниками конфликта[201] ознаменовал окончание войны, что весьма опечалило императрицу{577}. Она была особенно раздражена французами, которые, как ей стало понятно, так спешили с заключением мира именно для того, чтобы воспрепятствовать реализации ее планов. И для британцев, заключивших несвоевременный мир, у Екатерины нашлось немало недобрых слов. Так Екатерина II потеряла самую многообещающую из всех когда-либо ей представлявшихся возможностей воплотить «греческий проект».

Проект этот, однако же, в Лету не канул. Как заметил австрийский посланник граф Людвиг фон Кобенцль, «императрица временно (курсив мой. — Д.Г.) отказалась от исполнения великих замыслов и ограничила свои завоевательные планы приобретением Крыма»{578}. И все же приобретение Крыма представляло собой первый шаг на пути к выполнению большого плана — плана, «который повлечет за собой уничтожение в Европе Османской империи и образование империи у греков и царства в Дакии»{579}.[202] Бездействие, однако, продолжалось недолго. В конце 1786 года Кобенцль пишет, что «в данный момент война с турками совершенно нежелательна, и… кажется даже, что есть намерение подождать, пока в Европе сложатся более благоприятные условия для воплощения в жизнь большого плана»{580}.[203] Однако уже через несколько месяцев посланнику пришлось пересмотреть свой взгляд на положение дел: легендарная поездка императрицы в Крым, предпринятая в начале 1787 года, вновь пробудила в ней интерес к прежним планам{581}.

В ходе поездки, основной целью которой был осмотр недавно присоединенных южных территорий, настолько ассоциировавшихся с Грецией (и недаром прозванных Тавридой), Екатерина устроила себе встречу и беседу с Иосифом II, которого не видела со времени Могилевского визита семью годами ранее. Император вернулся домой убежденным, что она все еще страстно желала возобновить свой излюбленный проект. Как он заметил после посещения праздника, устроенного в Бахчисарае, древней столице Крыма, ко дню рождения отсутствовавшего в тот момент Константина Павловича «мне представилась возможность увериться в том, что императрица более чем когда-либо поглощена мыслями о приведении в исполнение своего большого плана»{582}.[204] Расстановка сил на международной арене опять, казалось, благоприятствовала России и Австрии. Новый прусский король Фридрих Вильгельм ничем, по словам Екатерины, не напоминал Фридриха Великого и был «слишком большой посредственностью», чтобы воспрепятствовать воплощению ее проекта. Другое дело — Людовик XVI, несмотря на пустоту его казны; но от него можно было откупиться перспективой приобретения Египта — предложением, повторенным Потемкиным французскому послу, также сопровождавшему императрицу в ходе ее поездки{583}. Это ведь не понюшка табаку, как проинформировал Безбородко Завадовского, другого секретаря императрицы{584}.[205]

Еще двух лет передышки императрице получить суждено не было: вместо этого на ее голову свалилась продолжительная война, неожиданно объявленная Портой вскоре после возвращения государыни в Петербург. Теперь, как, в свою очередь, заметил Завадовский, пришлось взглянуть в глаза суровой правде: «Доколе войны не было и ея не ждали, легко было исполняться лестными идеями, теперь дознаем, что легко думать, но нелегко делать»{585}. Невзирая на препятствия, императрица отказывалась отступать. Ее поддерживал Государственный совет, настоятельно требовавший в качестве условия мира создания независимой Дакии; и в своих приватных разговорах, записанных А.В. Храповицким, еще одним ее секретарем, Екатерина частенько касалась своего «большого проекта» и подчеркивала стремление создать для своего второго внука Греческую империю{586}. Но, как и пятью годами ранее, обстоятельства складывались менее удачно, чем казалось поначалу. Образование Союза князей[206] связало Георга III, короля Англии[207], с новым прусским королем и придало последнему храбрости для участия в войне. Пруссия теперь заключила оборонительные союзы с Польшей и Портой и угрожала западным границам России. Весной 1791 года Уильям Питт-младший тоже пугал Екатерину войной, если она отвергнет мир с Портой на его условиях. И если Пруссия и Британия только угрожали, шведский король Густав III и в самом деле объявил Екатерине войну в 1788 году. Вспыхнувшая в 1789 году Французская революция еще более усложнила ситуацию, убрав со сцены Францию, которая могла послужить противовесом Британии. Но и этим несчастья императрицы не исчерпывались: в феврале 1790 года умер ее верный союзник Иосиф II. Его наследник Леопольд II, как справедливо предвидел Безбородко, «не так охотно и слепо на затеи наши подаваться станет, как покойник, которого можно было счесть за нашего наместника и генерала»{587}. Таким образом, политическая система, выстроенная императрицей, была окончательно подорвана. Русско-турецкий мир в Яссах в 1791 году был достаточно выгодным для России, но это было очень и очень далеко от того, что предусматривал «греческий проект».

Заключив мир с Турцией, Екатерина обратилась к усмирению и дальнейшему разделу непокорной Польши, отказываясь, несмотря ни на что, отступиться от своих грандиозных надежд. «Она упорствовала, — писал один из ее самых доверенных друзей, — в намерении достичь своей цели и наполнить газеты сообщениями об обстреле Константинополя»{588}. И в самом деле, Екатерина была так настойчива в своем стремлении, что перед подписанием нового соглашения с Австрией в январе 1795 года (по новому стилю) она потребовала, чтобы Габсбург открыто подтвердил обещание своего предшественника, Иосифа II, принять участие в разделе Османской империи, когда для этого сложатся подходящие условия{589}. Обстоятельства, разумеется, так и не позволили ей удовлетворить свои желания; однако есть все причины полагать, что она от них не отказалась. Как свидетельствует составленное ею в 1792 году завещание, она до конца мечтала «возвести Константина на Престол греческой восточной Империи»{590}.

* * *

Хотя точная формулировка «греческого проекта» принадлежит Екатерине II и ее непосредственному окружению, в далеком прошлом у него были предшественники — в тот период, когда христианские силы Европы перешли в своих взаимоотношениях с турками от защиты к нападению. Естественно, эти силы обратились к Московии за помощью в изгнании турок из Европы. И так же естественно то, что они выработали некий план по взаимовыгодному распределению предполагаемых завоеваний — распределению, наиболее выгодному для Московии как одного из ключевых участников. Шло время, Османская империя заметно слабела, и эта идея становилась все более привлекательной. К концу 1780-х годов Потемкин уже мог говорить французскому посланнику об «империи на пороге смерти — обессиленном исполине, распадающемся на куски»{591}. Соответственно, с этой, более широкой перспективы «греческий проект» был всего лишь реакцией Екатерины II на упадок Порты, создавший видимый перекос в соотношении политических сил. Конкретные детали плана объяснялись конкретными нуждами императрицы, такими как безопасный доступ к Черному и Средиземному морям, возможность защитить южные границы, будущее убежище для князя Потемкина и царство для ее младшего внука, причем последнее было в какой-то мере данью моде на эллинизм, захлестнувшей в то время всю Европу, включая и Россию.

Ввиду того, что собственно «греческий проект» появился в российских придворных кругах, в поисках доказательств его существования следует обращаться именно к ним. По той причине, что она могла потенциально встревожить западные державы, большая часть информации, связанной с проектом, либо вообще не записывалась, либо была уничтожена[208]. Тем не менее до нас дошел достаточный объем свидетельств, более того, свидетельств, проходящих тест на объективность, таких как бумаги императрицы и ее секретарей, а также Иосифа II и его представителя в Петербурге, — чтобы подтвердить данную Марксом и Энгельсом оценку имперской российской внешней политики последней четверти XVIII столетия и чтобы убедиться, что эта политика исходила от самой государыни. Эта политика вырабатывалась постепенно, шаг за шагом. Уже в конце XVII века, при Софье Алексеевне, российские правители завистливо заглядывались на Крым, присоединение которого навсегда устранило бы военную угрозу со стороны последних независимых татарских государственных образований. Строительство российского флота Петром

I впервые сделало возможным приобретение военно-морской базы в Средиземноморье. И в разгар войны против Порты, длившейся с 1736 по 1739 год, министр иностранных дел Андрей Иванович Остерман разработал проект, предусматривавший удовлетворение этих требований, равно как и создание независимой Дакии{592}. Этот последний шаг был возможен благодаря существовавшему в то время союзничеству между Россией и Австрией, и с этого момента такое союзничество будет считаться sine qua поп[209] решения турецкой проблемы.

Но ни проект Остермана, ни, коли на то пошло, предприятие Алексея Григорьевича Орлова не могут считаться неотъемлемыми частями «греческого проекта» как такового. При Остермане австрийское участие оказалось недостаточным, тогда как в случае Орлова оно вообще исключалось. На тот момент отсутствовали и другие существенные элементы «греческого проекта», такие как фаворит, которому требуется независимое государство, второй внук, нуждающийся в царстве, а также вовлечение остальных держав в изматывающие войны. Последний компонент был особенно важен для императрицы, придерживавшейся убеждения, что «вся политика заключается в трех словах: обстоятельство, предположение, случайность»{593}. Неудивительно, что эти компоненты лучше всего проявились в конце Войны за независимость Северной Америки и в начале радикальной фазы Французской революции. Императрица, чьи намерения были совершенно очевидны, не виновата в том, что даже оптимальные условия были недостаточно оптимальны, чтобы позволить привести «греческий проект» в исполнение.

Должны ли мы теперь назвать Екатерину II, а вместе с ней и Россию агрессором? Ответом должно быть «да», но с оговорками. Ведь Россия была ничуть не более агрессивна, чем любая другая держава XVIII века: в конце концов, Пруссия захватила Силезию и по кусочку отщипывала от Саксонии и Польши; Австрия была ничуть не менее прожорлива по отношению к Польше, а до того попыталась еще поглотить Баварию, а затем обменять ее на австрийские Нидерланды; Франция присоединила к себе Лотарингию и, несомненно, проделала бы то же самое с Нидерландами, если бы ей это позволили; Швеция отторгла Норвегию от Дании; а Англия, разумеется, обирала все колонии Франции, до которых только дотягивались ее руки. Не было в этом и ничего удивительного, ведь все правители великих держав стремились расширить и округлить свои территории, дабы таким образом увеличить мощь нации и заслужить похвалу современников и нечто вроде земного бессмертия. Раздел соседних государств был общепринятым способом добиться подобных результатов{594}. Да и что могло быть естественнее? Приходится лишь оплакивать тот факт, что, с одной стороны, советские историки оказываются вынуждены отрицать сам факт, что подобная политика существовала, а с другой — некоторые западные исследователи воспринимают ее же как свидетельство особой агрессивности русской и советской внешней политики.

Екатерина II открывает Крым

Всем, кто участвовал в знаменитом крымском путешествии Екатерины II, была вручена одна из самых удивительных российских памятных медалей. На аверсе медали изображен профиль императрицы в обрамлении из ее титулов, а на оборотной стороне — карта с маршрутом путешествия. Надпись на реверсе сообщает, что путешествие предпринято в 25-ю годовщину восшествия императрицы на престол. Здесь же провозглашается, что путешественники руководствовались соображениями «пользы»[210].

Какова же была цель этого путешествия? Или, снова обращаясь к медали, в чем состояла его «польза»? Не сосредотачиваясь непосредственно на затасканном, даже пресловутом вопросе о «потемкинских деревнях», данная работа старается поместить крымское путешествие императрицы в исторический контекст.

Инспекционная поездка — корни явления

Читая труды Монтескье, Бильфельда, Беккариа и Юсти, императрица извлекла из них общие принципы правления. Но адаптировать эти принципы к действительности «на местности» — это совсем другое дело. Не зная характера людей, их «гения», как могла она издавать для них законы? До какой степени существующее право должно приспосабливаться к местным традициям? И до какой степени может она распространить существующее право на недавно аннексированные или очень удаленные территории?{595} Откуда правителю все это узнать? Так что начать с инспекционной поездки было логично.

Инспекционная поездка по своим владениям в XVIII веке была обычным явлением[211]. Корни его вполне могут лежать в посещениях вновь назначенными епископами своей разбросанной по обширной территории паствы, чтобы познакомиться с положением дел в епархии. Путешествуя из одного прихода в другой, они пытались понять духовные потребности различных общин, над которыми они теперь были поставлены. Вполне естественно было следовать этой модели недавно взошедшему на престол светскому правителю, который желает ознакомиться с унаследованными им владениями, или уже давно утвердившемуся правителю, который хочет осмотреть вновь приобретенные владения. Если «вновь приобретенный» понимать широко, то крымское путешествие как раз подходит под вторую категорию.

Екатерина II и ее инспекционные поездки

Петр I без устали совершал поездки, чтобы проинспектировать своих подданных. Он мог появиться почти где угодно и когда угодно, чтобы увидеть своими глазами, как выполняются его приказы. Несколько раз поездки даже заводили его надолго за границу, где он мог видеть, как другие народы решают свои проблемы. Однако с его смертью такие поездки приостановились. Возродила их Екатерина II. Она приехала в Россию в 1744 году и больше ее не покидала[212]. Но ее путешествия внутри империи были настолько протяженными, что к тому времени, когда она велела отчеканить медаль, о которой шла речь в начале статьи, ей была знакома большая часть территории России в пределах досягаемости. Крымская поездка, самое знаменитое из ее путешествий, вполне соответствует традиции ее инспекционных поездок.

Прецеденты

1. Прибалтика, 1764 год

Первой и самой скромной из основных поездок императрицы была поездка в прибалтийские губернии — Лифляндию и Эстляндию, куда Екатерина отправилась 24 июня 1764 года из Санкт-Петербурга{596}. Стремясь понять ситуацию в прибалтийских провинциях, императрица посетила Нарву, осмотрела флот в Ревеле, понаблюдала за инсценировкой морского боя в Балтийском порту, побывала в Пернове, Риге и Митаве и в конце июля через Нарву вернулась в Петербург{597}. Эту поездку длиной в месяц императрица предприняла, в частности, для того, чтобы посмотреть, насколько продвинулась интеграция прибалтийских народов в империю.

Из увиденного Екатерина поняла, что до завершения этого процесса еще очень далеко. Дворянство по-прежнему сохраняло местные политические и экономические привилегии, подтвержденные для них Петром I сорок лет назад. К тому же императрицу потрясло бедственное положение прибалтийского крестьянства. Потеряв возможность распоряжаться землей, которую они обрабатывали, прибалтийские крестьяне оказались в еще худшем положении, чем русские крестьяне{598}. В общем, предстояло еще много работы, особенно в установлении прав собственности на землю.

Спустя чуть меньше трех недель после начала поездки в Риге Екатерина получила известие о попытке освободить из заключения бывшего царя Ивана VI, который и погиб в результате этого происшествия. Благодаря усилиям находившегося в Петербурге Никиты Ивановича Панина положение держалось под контролем, но императрица тем не менее поспешила назад в Петербург, чтобы наблюдать за расследованием, она прибыла туда 25 июля[213].

Несмотря на то что поездку пришлось прервать, Екатерине удалось восстановить традицию. Она рассчитала поездку так, чтобы обследовать область, отдаленную от центра государства. Более того, территория, которую надлежало инспектировать, отличалась культурой и традициями от центральных областей. С другой стороны, путь туда и обратно проходил только по суше: до водных путешествий было еще далеко. И, вероятно, как раз из-за трудностей, связанных с сухопутным путешествием, никто из российской знати и иностранных дипломатов не был приглашен. Пока это была только рабочая поездка.

2. Среднее Поволжье, 1767 год

Во многих отношениях путешествие императрицы по Среднему Поволжью предварило ее крымское путешествие. Подготовка к путешествию проходила зимой и в начале весны 1767 года, когда большая часть привилегированного общества была занята выборами делегатов в Уложенную комиссию{599}. Екатерина со свитой отправилась по суше из Москвы 28 апреля и 1 мая прибыла в Тверь. Там ее уже ждали шесть специально построенных галер и судов с припасами. На следующий день суда снялись с якоря, и флотилия почти с двумя тысячами человек на борту направилась вниз по Волге мимо Рыбной слободы, Ярославля, Костромы, Кинешмы, Нижнего Новгорода, Чебоксар, Казани (где путешественники остановились на неделю), Симбирска, откуда путешественники двинулись к Алатырю, Арзамасу, Мурому, Владимиру и Коломенскому{600}. На борту находились такие представители российской знати, как Григорий Григорьевич и Владимир Григорьевич Орловы, Иван Григорьевич и Захар Григорьевич Чернышевы, Иван Перфильевич Елагин, Дмитрий Васильевич Волков, не говоря о большей части дипломатического корпуса, который добрался, правда, только до Костромы{601}. Чтобы занять себя во время скучных переходов, Екатерина и некоторые придворные переводили на русский исторический роман Жана Франсуа Мармонтеля «Велизарий»[214]. Водная часть путешествия закончилась в Симбирске, где путешественники сошли на берег и направились в Москву. По прибытии в древнюю столицу императрица открыла заседания Уложенной комиссии.

Путешествие по Волге оказалось более убедительным «прогоном» крымского путешествия, которое произойдет ровно через два десятилетия, чем путешествие в Прибалтику. Во-первых, путь в основном проходил по воде — этот способ передвижения очень полюбился императрице и ее окружению{602}. Во-вторых, это путешествие помогло императрице познакомиться с действительно экзотической частью Российской империи, той, что была неведома ей прежде, но все же нуждалась в издании новых законов. Для этого Екатерине необходимо было понять нужды не только многочисленных староверов, но и потребности татар и других мусульман, разобраться в их отношении к православию и государству. Путешествие, с точки зрения императрицы, идеально для этого подходило. Оно станет ее первой встречей с «Азией». И наконец, среди пассажиров, по крайней мере в первой части пути, находилась большая часть дипломатического корпуса. Перед следующими поездками императрица будет тщательно просеивать дипломатов и брать с собой только немногих, выбранных за их ум, общительность и причастность их суверенов к ее дипломатическим проектам. К компании она будет добавлять персон из числа иностранной знати, некоторые из них оставят потом красочные и занимательные, хотя и не всегда достоверные, рассказы.

3. Могилев, 1780 год

Вскоре после того как императрица вернулась из путешествия в Поволжье, разразилась война с конфедерацией польской шляхты, а затем Турция объявила войну России. После этого последовали первый раздел Польши, Пугачевское восстание, вялая война Габсбургской империи с Пруссией[215] и всплеск законодательной активности. Только к 1780 году императрица была готова к другой крупной инспекционной поездке, в данном случае по западной и северо-западной России, по территории, большую часть которой Екатерина отняла у Польши во время первого раздела этой многострадальной страны{603}. Среди населения было большое число католиков и евреев. С ними надо было обращаться осторожно.

Императрица покинула Царское Село 9 мая, чтобы лично посмотреть, какие проблемы были там и насколько успешно справляются с ними ее новые политические институты. Она посетила Ямбург, Нарву, Гдов, Псков, Остров, Опочку, Полоцк и Могилев (провинции двух последних были выкроены из бывшей польской территории), Шклов, Оршу, Смоленск, Великие Луки, Порхов, Старую Руссу, Новгород и вернулась в Петербург 12 июня{604}.

Путешествие именно по этому маршруту обладало еще одной привлекательной стороной — присутствие императора Иосифа II Габсбурга. Услышав о планах путешествия императрицы, он сообщил по секрету своему послу в Петербурге Людвигу фон Кобенцлю о своем желании воспользоваться присутствием императрицы вблизи границ Габсбургской империи, чтобы встретиться с ней. Кто знает, может, ему даже удастся уговорить ее разорвать союз с Пруссией?{605} Скрыв, хотя и не очень удачно, свое настоящее имя, он под именем графа Фалькенштейна встретился с Екатериной, и они продолжили путешествие в добром согласии{606}. Иосиф отделился у Смоленска и направился в Москву, а Екатерина поехала домой. Впоследствии в Петербурге они провели вместе три недели.

И опять преемственность очевидна. Путешествие было долгим, но не дольше предыдущих, заняло чуть больше месяца. Оно познакомило Екатерину с ее вновь приобретенными территориями — территориями отчетливо нерусскими по характеру. Но было и нарушение преемственности. Ввиду особенностей местности путь проходил только по суше. И из-за этого попыток взять с собой иностранных дипломатов или избранных представителей своей или иностранной знати даже не делалось (исключая, естественно, Иосифа II). Пока поездки Екатерины были довольно унылым предприятием. Но в будущем это изменится.

4. Планы путешествия императрицы в Херсон, 1780–1783 годы

Пока Екатерина ездила только на север, на восток и на запад, чтобы лучше понять свое протяженное и неоднородное царство. Юг России, где большая часть территории была присоединена только в 1774 году, оставался за пределами кругозора императрицы. Поэтому теперь она решила отправиться на юг, осмотреть порт и крепость Херсон, строить который князь Потемкин начал в 1778 году на земле, захваченной у турок. Уже осенью 1780 года Koбенцль сообщал своему монарху о том, что императрица планирует в 1782 году посетить Херсон и желала бы по пути устроить с императором встречу, о которой они договорились в Могилеве. Она, как предполагалось, возьмет с собой нескольких дипломатов из числа своих любимцев: британского посланника Аллейна Фитцхерберта, французского посланника графа Луи Филиппа де Сегюра и посла Габсбургской империи Кобенцля. Вызывающе выглядело отсутствие в этом списке имени прусского посланника Иоганна фон Герца. Разгневанный, он отомстил тем, что распространил слух, будто императрица будет дожидаться отъезда своих сына и невестки в Западную Европу и лишь потом отправится в путешествие, опасаясь заговора с их стороны в свое отсутствие{607}.

Затем путешествие неожиданно отложили до лета 1783 года{608}. Но и в 1783 году оно не состоялось. Теперь облеченные властью лица говорили о 1784 годе. Иосиф II, а также остальные недоумевали{609}. Однако, по всей видимости, вспышка чумы на юге, а не что-либо иное, была причиной, вызвавшей перенос сроков поездки{610}. Какова бы ни была причина, за время ожидания план посещения Херсона подвергся существенным изменениям. Летом 1783 года императрица объявила о присоединении Крыма, Таманского полуострова и Кубани. И если представления Иосифа II и его посла в Петербурге все еще были ограничены пределами Херсона{611}, императрица расширила поле своего зрения. Теперь в план путешествия она включила свои последние приобретения{612}. Путешествие в Крым, в том виде, в каком мы его знаем, обретало форму.

5. Северные водные пути, 1785 год

Пока планировалась поездка в Крым, у императрицы вдруг возник новый замысел: проехать по северным водным путям, составлявшим Вышневолоцкую водную систему. Эта система водных путей соединяла Тверь, находящуюся в верховьях Волги, с Новой Ладогой, лежащей у входа в Ладожский канал. Сооружение каналов этой системы было завершено вскоре после восшествия императрицы на престол. Общая протяженность этих путей составляла почти 800 километров{613}. По ним перевозилось большинство товаров с юга в Петербург, а также товары из Петербурга в глубь страны.

Весной 1785 года императрица объявила, что произведет осмотр завершенной водной системы{614}. Она выехала 24 мая с компанией, в которую входили британский и французский посланники и посол Габсбургской империи, но опять же без прусского посланника. Помимо этой оживленной компании дипломатов Екатерина взяла с собой представителей знати, в числе которых были князь Григорий Александрович Потемкин, обер-камергер Иван Иванович Шувалов, обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, обер-гофмаршал Федор Сергеевич Барятинский, Иван Чернышев, граф Федор Евстафьевич фон Ангальт, главный секретарь императрицы Александр Васильевич Храповицкий и незаменимый Александр Андреевич Безбородко; все они будут участвовать и в крымском путешествии[216].

Путешественники выехали из Петербурга в экипажах, затем продолжили путь на специально построенных галерах в Новгород, Вышний Волочок — российский аналог Американского континентального водораздела и затем в Торжок, Тверь, Клин и в Москву, где провели несколько дней. Но там путешествие не закончилось: императрица неожиданно направилась в Боровичи, где все снова сели на галеры. Кружным путем, проплыв мимо Новгорода, они вернулись в Петербург, где сошли на берег 3 июля{615}. Менее чем за пять недель путешественники покрыли расстояние примерно в 1150 километров по суше и почти 600 километров по воде{616}. Во многих отношениях эта поездка была прямой предшественницей более знаменитого крымского путешествия. Во-первых, путешествия императрицы становились длиннее — и по времени, и по расстоянию. Во-вторых, она стала больше передвигаться по воде, вероятно из-за того, что это было комфортнее. В-третьих, к 1785 году императрица уже ясно определила, с кем в дороге она себя чувствует непринужденно и кто ее может рассмешить. Действительно, список действующих лиц в 1787 году удивительно похож на список 1785 года. Обращает на себя внимание присутствие тех же трех посланников, чьи веселые выходки помогали скоротать время в пути.

Крымское путешествие 1787 года

С многолетней задержкой долгожданное путешествие в Новороссию, маршрут которого теперь кроме Херсона включал Крым, Тамань и Кубань, 2 января 1787 года наконец началось, и императрица с огромной свитой (одних только солдат и матросов было 3 тысячи человек) отправилась из Петербурга в Царское Село. Оттуда она со свитой 7-го числа двинулись по суше в Киев. Великое предприятие началось.

Путешествию по суше и по воде предстояло продлиться шесть месяцев, покрыто будет 6 тысяч километров, и эта инспекционная поездка императрицы будет самой большой по времени и по расстоянию. Кроме того, она окажется и самой веселой. В то время как основной европейский корреспондент Екатерины, Фридрих Мельхиор Гримм, вежливо отклонил предложение участвовать в путешествии, два других знатных лица — принцы Шарль Жозеф де Линь и Карл Генрих фон Нассау-Зиген — с радостью его приняли. Оба присоединились к процессии в Киеве. Они были такими забавными, что стали желанными гостями за обеденным столом императрицы, а также за ее карточным столом. Еще одним примечательным, хотя и не столь важным, лицом в списке пассажиров был Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов. К 1787 году он сменил Александра Петровича Ермолова в роли официального фаворита императрицы. Но, если не считать его, а также принцев де Линя и Нассау-Зигенского и целой компании польских аристократов, в списках 1787 и 1785 годов были в основном одни и те же пассажиры. Екатерина постигала искусство делать путешествие по воде приятным.

Путешественники добрались 29 января по суше до Киева, проехав через Смоленск, Мстислав, Новгород Северский и Чернигов, и стали ждать, пока на Днепре сойдет лед и флотилия сможет сняться с якоря. К апрелю река сделалась судоходной, и путешественники отправились в путь, следуя составленному несколько лет назад плану{617}. На семи ярко раскрашенных галерах, вновь специально построенных для этого случая, каждая в сопровождении оркестра, путешественники через три дня прибыли в Канев, где их с нетерпением ожидал король Польши Станислав-Август. Императрица обсудила российско-прусские отношения с ним, а также с графом Отто-Магнусом фон Штакельбергом, ее посланником в Польше, которого пригласили на борт высказать его мнение.

После короткой остановки (слишком короткой, по мнению короля) процессия из галер проследовала дальше к Херсону. Под Кайдаком императрица встретилась с более желанным гостем — Иосифом II, снова выступавшим под именем графа Фалькенштейна. Вместе они посетили Херсон (который Иосиф уже осмотрел неделю назад), и обсудили судьбу зашатавшейся Османской империи. Яков Иванович Булгаков, русский дипломатический представитель в Порте, был вызван из Константинополя в Херсон, чтобы представить императрице и ее советникам свои взгляды на военные намерения турок.

Из Херсона Иосиф II намеревался вернуться домой. Но императрица стала убеждать его поехать вместе с ней в Крым. Особо не сопротивляясь, Иосиф согласился. Оказавшись в Крыму, они принялись с энтузиазмом отыскивать остатки классической цивилизации. Екатерина воспользовалась случаем, чтобы посовещаться с императором о международных отношениях. В частности, она хотела, чтобы он пришел на помощь России в случае войны с турками. Иосиф же пожелал, чтобы Россия помогла Австрии в случае войны с Пруссией. Им удалось заверить друг друга в помощи.

Осмотрев в Севастополе недавно построенный российский флот, император в начале июня отправился назад в Вену. Российские путешественники возвращались путем, совершенно отличным от того, по которому они прибыли: вернувшись в Херсон, они оттуда направились в Екатеринослав, Кременчуг, Полтаву, Харьков, Курск, Орел и Москву. В Петербург путешественники приехали лишь 12 июля{618}. Екатерина, таким образом, завершила свою самую длинную, самую приятную, самую результативную и самую знаменитую поездку. Но, кроме этого, поездка оказалась и самой неоднозначной.

Путешествие в Крым — рабочая поездка

В конце XIX века историк из прибалтийских немцев Александр Густавович Брикнер, написавший о путешествии Екатерины в Крым больше других, назвал крымское путешествие «увеселением»{619}. Увеселения, конечно же, были. Однако путешествие не было простым развлечением. Все дело в источниках. За исключением графа де Сегюра, все, кто оставил самые яркие рассказы о крымском путешествии, мало беспокоились о серьезной стороне поездки. Они не замечали, если императрица работала все утро и не появлялась на публике до обеда{620}. Свое внимание они уделяли остроумным bon mots или веселым анекдотам, которые рассказывались и пересказывались. Они оставались в блаженном неведении о том, что на протяжении всего пути императрица занималась государственными делами через курьеров, которые каждый день сновали между флотилией и оставшимися в Петербурге чиновниками. Почти никто не заметил, что Екатерина придерживалась того же рабочего расписания, какое было у нее в столице. Она по-прежнему вставала в 6:00, работала до позднего утра или даже больше. Вечером в 8:00 или 9:00 она уединялась, чтобы несколько часов посвятить работе перед тем, как заняться личными делами{621}.

Такой распорядок не должен удивлять, ведь в путешествие императрица направилась прежде всего, по ее собственным словам, «для осмотра разных губерний»{622}. В пути Екатерина приказывала сопровождавшим ее чиновникам смотреть, исполняются ли, и если исполняются, то как, положения реформы 1775 года. И она желала знать, подходят ли к конкретной обстановке созданные в соответствии с реформой учреждения{623}. Императрица была решительно настроена проверять это сама. Так что на каждой большой стоянке она расспрашивала местных жителей от епископа до «торговых людей» и ремесленников, чтобы увидеть их положение, узнать их желания и потребности и, да, их недостатки{624}. Поскольку крепостные не могли получить непосредственный доступ к правителю, они просто совали петиции в руки императрицы, хотя это и было запрещено после путешествия в Поволжье.

По возвращении в Петербург Екатерина отделила тех, кто преуспел на службе ее величеству, от тех, кто не справился с ней. Первых она наградила землей, деньгами или повышением по службе{625}. Вторых попыталась исправить. Среди тех, кем она была недовольна, оказался уважаемый фельдмаршал граф Петр Александрович Румянцев, из-за неумелых действий которого на посту губернатора Украины, в частности, по утверждению императрицы, улицы в Киеве стали небезопасны{626}. Другие вопросы были более спорны. Вероятно, самый спорный вопрос возник во время ее путешествия в Поволжье, когда группа старообрядцев пожаловалась императрице на преследования со стороны прочно утвердившегося епископа Нижнего Новгорода. Епископ же, со своей стороны, жаловался на то, что старообрядцы обращают в свою веру православных. Разобравшись, императрица заключила, что на самом деле низкий культурный уровень православного духовенства способствует поддержанию и даже распространению старой веры. Она мало уважала старую веру, но религиозное преследование уважала еще меньше. Решение должно состоять, заключила она, не в том, чтобы преследовать старообрядцев, а в том, чтобы произвести более образованное духовенство{627}. Это был вердикт умудренного опытом правителя, который повидал если не мир, то, по крайней мере, многое в своей протяженной и разнообразной империи.

Зачем это путешествие?

Если взглянуть на российскую историю, то двадцать пять лет на троне — это впечатляющее достижение. Эту дату надлежало широко отметить. В те времена считалось, как считается и теперь, что для этого подходит какое-нибудь долгое путешествие, особенно если приятное можно сочетать с полезным. К 1787 году императрица научилась, как примирить два эти полюса. Долгое путешествие по воде, по экзотической территории, да еще в окружении такой восхитительной компании, — безусловно, приятный способ отметить важную годовщину. Как раз аспект удовольствия привлек внимание современников, и не без причины.

Поездка по нерусским территориям тоже имела смысл. Как мы уже заметили, Екатерина видела пользу от таких поездок в том, чтобы знакомиться с жизнью местного нерусского населения и узнавать его особенные пожелания и потребности. Без этой информации она не могла надеяться издавать для этого населения мудрые законы. К началу 1787 года императрица уже объездила большую часть России. Она посетила Прибалтику на севере (1764), Среднее Поволжье на востоке (1767), приобретенные после первого раздела Польши территории на западе и северо-западе (1780) и северные водные пути на севере и востоке (1785). Не хватало только поездки на юг. Не прошло и четырех лет после присоединения южных земель, как она посетила и их (1787).

Зачастую население недавно включенных в Российскую империю территорий, которые посещала императрица, по всей видимости, плохо представляло себе, кто их правитель и какие у него или у нее полномочия. Действительно, если бы Екатерина не посетила эти территории, то маловероятно, что население вообще когда-либо увидело правителя. Ее личное присутствие имело большое значение. Она уже была не просто абстракцией. Увидев ее во плоти, часто вблизи, подданные могли признать ее персону как объединяющий фактор{628}. Это особенно важно для тех, кто был относительно недавно включен в империю, как, например, татары. Как лаконично выразился посол Габсбургской империи, императрица желала «с блеском явиться новым народам, которые находятся под ее властью»{629}. Чтобы достичь своей цели, она была готова проделать за 6 месяцев почти 6 тысяч километров. Если говорить о деловых поездках, то ей удалось устроить одну из самых знаменитых и в то же время противоречивых. Так императрица усовершенствовала простую инспекционную поездку.

Послесловие

Долгосрочной целью Екатерины была более полная интеграция в Российскую империю вновь приобретенных территорий{630}. Совсем недавно включенный в империю, столь экзотический («азиатский») Крым, учитывая также необходимость посетить юг империи, был логичным пунктом путешествия для императрицы. Были и другие причины. Вероятно, самой важной была та, что враги Потемкина, особенно из окружения великого князя, распространили слухи, что князь на юге тратит очень значительные государственные средства с очень малой отдачей. И хотя Екатерина не доверяла этим слухам, она хотела лично убедиться, что в них соответствует действительности.

Увиденное императрицей удивило и обрадовало ее: Херсон — процветающий центр торговли; севастопольский порт полон недавно построенных военных судов; среди степи благоденствуют города; созданы школы и даже университет; по степи даже носится полк амазонок{631}. Такой ехидный критик, как Иосиф II, который считал русских чуть ли не варварами, был вынужден согласиться, что Потемкин действительно достиг в Крыму больших успехов{632}. Но были и те, кто упрямо не верил. Такие критики, как великий князь, настаивали на том, что Потемкин не был в состоянии развернуть всю эту деятельность, даже если Павлу I говорили обратное. Поэтому по окончании крымского путешествия будущий царь Павел I подробно расспросил де Линя и Сегюра о положении дел на юге империи. Вопреки тому положительному, что они могли сказать, или, наоборот, из-за этого, как пишет Кобенцль, великий князь им не верил. Он полагал, что знает лучше, как все обстоит на самом деле{633}. Из-за глубоко укоренившегося нежелания признать, что императрица, Потемкин и русские вообще оказались способны осуществить долгосрочную программу экономического развития, родился пресловутый миф о «потемкинских деревнях». Как могли засвидетельствовать те, кто участвовал в путешествии, это был всего лишь миф.

Резюме

Вероятно, ни одно событие времени царствования Екатерины II не было так превратно понято, как ее знаменитое путешествие 1787 года на юг России. Поездка поглотила почти целый год ее царствования и привлекла таких знаменитых деятелей того времени, как император Габсбургской империи Иосиф II, король Польши, князь Потемкин, Франсиско де Миранда, а также толпы прихлебателей, — все они набились в дюжину галер, каждая со своим оркестром. Многие оставили письменные рассказы о событиях — рассказы, авторы которых стремились показать утонченность и праздничность, царившие в путешествии. Конечным результатом оказалось создание знаменитого выражения «потемкинская деревня». Но путешественники видели далеко не одни потемкинские деревни. Они видели, как императрица заботится о благосостоянии своих подданных, как она решительно настроена разузнать их желания и потребности. Если путешествие в Крым определить так, то мы обнаружим, что это не первая поездка, а пятая из поездок такого же рода, и ни одна из них совсем не имела отношения ни к каким потемкинским деревням.

Панин, Потемкин, Павел Петрович и почта: анатомия политического кризиса

В апреле 1782 года у курьера, везшего почту из Петербурга в Западную Европу, в Риге потихоньку выкрали и скопировали одно из писем. Само по себе это происшествие не представлялось историкам сколь-нибудь знаменательным. Однако оно важнее, чем может показаться на первый взгляд, поскольку адресатом письма был князь Александр Борисович Куракин, член свиты самого Павла Петровича — наследника престола, в то время совершавшего большое путешествие — своего рода grand tour — по Европе. Приказ о перехвате почты был исполнен Юрием Юрьевичем (Джорджем) Броуном, генерал-губернатором Лифляндии, а человеком, отдавшим приказ похитить и вскрыть письмо, был не кто другой, как князь Григорий Александрович Потемкин, бывший любовник, а теперь — главный советчик императрицы. На кону было не что иное, как контроль над текущей российской внешней политикой, равно как и над ее ориентацией.

* * *

История начиналась вполне безобидно. Сын Марии Терезии Иосиф II, в 1770-х годах начавший принимать активное участие во внешнеполитических делах, был твердо намерен восстановить престиж Австрии, значительно пострадавший после неудачных попыток вернуть себе Силезию, отнятую Пруссией. В отличие от своей матери Иосиф сомневался, что союз с Францией поможет ему достичь этой цели. Поэтому он обратился к России. Ввиду намеченного на весну объезда своих восточных провинций в начале 1780 года Иосиф дал русскому посланнику в Вене знать о своем желании встретиться с императрицей. По стечению обстоятельств, на то же самое время был назначен ее объезд польских территорий империи. По свидетельству английского посланника, она «зарделась от радости», когда ей зачитали депешу императора{634}. Несмотря на сомнения Марии Терезии, переговоры Екатерины с Иосифом, прошедшие в Могилеве в мае, имели большой успех и повлекли за собой оказавшийся не менее удачным визит императора в Москву и Петербург.

В отчаянной попытке сохранить контроль над тем, что он именовал «богатейший кусок моего наследства» («das reichste Stück meines Erbes»){635}, в начале сентября того же года Фридрих II отправил в Петербург своего племянника и наследника принца Фридриха Вильгельма. Убежденные, что союз с Пруссией и дальше останется краеугольным камнем российской внешней политики, министр иностранных дел Никита Иванович Панин и его воспитанник великий князь приняли принца со всем радушием. По словам прусского посланника Иоганна Эйстаха (Евстафия) фон Герца, Панин «поведал двум принцам все детали их будущего сотрудничества, и они поклялись в нерушимости своей дружбы, равно как и в союзничестве между двумя государствами»{636}. Удовлетворенный Панин заявил, что его дипломатическая система, известная как «Северный союз»[217], была теперь настолько прочна, что даже его собственная смерть не смогла бы ей повредить{637}. Другие иностранные дипломаты тоже сообщали о дружественности встреч между двумя наследниками, однако считали нужным добавить, что раздраженная происходящим императрица изъявила желание избавиться от принца, и чем раньше, тем лучше{638}. Ей не нужны были более ни Пруссия, ни союзничество с ней.

Новость о смерти Марии Терезии в конце ноября вызвала в Петербурге большое волнение. Поскольку Иосиф теперь правил Габсбургской империей один, он был волен преследовать собственные цели. Это и был тот удобный случай, которого дожидалась Екатерина. Император послал своему представителю в Петербурге депешу, сообщавшую о его желании установить более теплые взаимоотношения с Россией. Курьер, посланный императрицей в Вену с соболезнованиями, нес с собой в ответ и ее слова о том, что и в самом деле пора уже восстановить тесные связи, некогда объе динявшие две империи{639}. В свою очередь, в январе 1781 года Кобенцль представил черновой вариант формального предложения о союзничестве. Австрия требовала дополнительной российской помощи в случае войны с Пруссией. В ответ Россия запросила более активного содействия австрийцев в случае войны с Турцией{640}. Ни та, ни другая сторона не сочли притязания потенциального партнера чрезмерными.

Панин не слишком скрывал свое недовольство таким поворотом событий. Союз с Австрией, доказывал он, приведет к непрерывным военным действиям{641}. Всеми силами он пытался противостоять заключению договора: не давал императрице доступа к документам и тайно поставлял информацию о происходящем прусскому посланнику{642}. Слухи о его действиях дошли до Екатерины; та взорвалась. Большой любви к Панину она никогда не испытывала, однако до тех пор находила его полезным. Стоило ему перестать действовать в соответствии с ее ожиданиями, и от его полезности не осталось и следа. Поэтому от дальнейшего участия в переговорах она решила его отстранить. Осознавая все нарастающую двусмысленность своего положения, в конце апреля 1781 года Панин испросил и получил четырехмесячный отпуск[218]. Без его участия и без участия Коллегии иностранных дел русско-австрийский договор был заключен посредством обмена письмами в мае и июне того же года{643}. Императрица славила свой новый союз: «…утренняя заря прекрасного дня. Когда мрак ночи исчезает, тогда является утренняя звезда»{644}.

* * *

Вводя в действие «Северный союз» в 1763 году, Панин заявил прусскому посланнику, что он и его дипломатическая система составляют единое целое и что, если один падет, не устоит и другой{645}. Спустя каких-то семнадцать лет он повторил эти слова другому прусскому посланнику. Он не откажется от своей системы, сказал он Герцу, потому что слишком стар, чтобы привыкать к чему бы то ни было другому{646}. Стремясь обеспечить преемственность своей политики, он убедил великого князя в том, что союз с Пруссией жизненно важен для безопасности России. Особых усилий для этого не потребовалось, поскольку Павел Петрович и так был благорасположен к этому союзничеству. Снова и снова клялся он в дружбе прусскому королю. Во время Войны за баварское наследство он даже добровольно вызвался повести свой полк в бой бок о бок со своим «дядей» и героем{647}. Было очевидно, что наследник российского престола и впрямь сын своего отца.

Слишком хорошо осознавая пристрастия сына и памятуя об опыте Елизаветы Петровны и ее племянника Петра III, императрица была полна решимости сделать союз с Австрией столь прочным, чтобы даже ее сын не смог разорвать его{648}.[219] Она пыталась навязать ему свою точку зрения, убедить его в ее правильности. В мае 1781 года, сразу после отъезда Панина в деревню, она предложила сыну поездку в Европу. Павел тут же ухватился за эту возможность: его супруга мечтала навестить свою семью в Вюртемберге, тогда как сам он страстно желал возобновить дружбу с Фридрихом II{649}. Однако, получив план свой поездки, великий князь с супругой были обескуражены: в маршрут была включена Вена, но не Берлин. Было очевидно, что им дозволяется соприкасаться исключительно с Габсбургами и учитывать лишь их интересы{650}. Им не только не разрешили поехать туда, куда они хотели, но и великокняжеская свита составлялась императрицей, и только из верных ей людей. Как австрийский посланник гордо доносил Иосифу II, «Их высочества будут ограждены от всякого панинского влияния»{651}. Князя Александра Куракина, дражайшего друга великого князя, включили в свиту только по особой просьбе последнего.

План императрицы склонить сына на свою сторону был обречен на провал. До своего отъезда 19 сентября великий князь вызвал к себе тех членов Коллегии иностранных дел, кто, по его сведениям, поддерживал «Северную систему», и умолял их твердо стоять на своем. Он также посетил Герца, чтобы заверить его в неизменности своей поддержки союза с Пруссией{652}. Наследника престола тяготили эти прощания и постоянные слухи о том, что в его отсутствие Панина сместят с должности. Тем не менее начало путешествия не было осложнено никакими неожиданностями и оказалось даже приятным, особенно пребывание в Вене, где велись переговоры о браке младшей сестры великой княгини Марии Федоровны с младшим братом и наследником Иосифа II. Последнее стало возможным после того, как императрица заблокировала попытку Панина обручить принцессу с датским принцем или даже с десятилетним племянником Фридриха{653}. И все же великий князь не мог скрыть от гостеприимного хозяина своего отвращения к союзу с Австрией. К тому времени, как он достиг Тосканы, сдерживаться было уже выше его сил. Брату императора[220] он проговорился о своем презрении к тем, кого, по его утверждениям, подкупили австрийцы. По его мнению, это были Потемкин, Александр Андреевич Безбородко, братья Александр Романович и Семен Романович Воронцовы, Петр Васильевич Бакунин[221] и Аркадий Иванович Морков, — и поклялся изгнать их, как только придет к власти{654}. Известие об этом было незамедлительно передано в Петербург.

В столице между тем действительно происходили те самые изменения, которых так опасался Павел Петрович[222]. С самого начала было ясно, что сила Панина — в доверии, которое испытывала к нему императрица и в его отношениях с наследником престола: кроме них, его не поддерживал никто. Первое ныне иссякло, второе стало проблематичным. Настало время поставить точку. Еще в мае, пока Панин дулся у себя в загородном именье, Екатерина приказала Ивану Андреевичу Остерману временно принять на себя его функции{655}. В сентябре она поблагодарила его за службу и попросила продолжить эту деятельность и впредь, несмотря на то что Панин должен был уже вернуться к своим обязанностям. Остерману была поручена вся иностранная переписка и переговоры с иностранными дипломатами, ему следовало также выслушивать, что они имеют сказать, и, запротоколировав, представлять императрице на рассмотрение{656}. Все решения будет принимать она сама. Вице-канцлером, отмечали иностранные посланники, он останется всего лишь потому, что императрица в принципе не желала иметь министра иностранных дел{657}. Понятно, что встревоженный подобным поворотом событий Панин поспешил вернуться в Петербург, чтобы снова приступить к исполнению своих обязанностей. Внешне стремившаяся обходиться с ним любезно, как и прежде, на деле императрица вовсе не радовалась его возвращению. Его прошение было отклонено; наоборот, 20 сентября, на следующий день после отъезда великого князя в Вену, она приказала Панину сдать все официальные бумаги и распустить секретарей{658}.

Хотя Панина и удалили со сцены, в Коллегии иностранных дел хватало его единомышленников, которыми он обезопасил себя за годы пребывания во главе Коллегии и которые продолжали саботировать новый политический курс императрицы. Противники панинской партии, воспользовавшись отсутствием великого князя, устранили еще оставшихся ее приверженцев. Его оппонентам было очевидно, что Панин попытается поддерживать связь со своим бывшим воспитанником, хотя бы ради того, чтобы не дать Иосифу II склонить наследника к союзу с Австрией. Лишившись официального поста, Панин будет вынужден писать Павлу Петровичу тайно. На этом-то и строился их расчет. Услышав, что в свиту Павла Петровича был включен князь Куракин, Потемкин возликовал: Куракин был не только внучатым племянником Панина, но и доверенным — некоторые говорили, что единственным доверенным — другом наследника престола. Панин воспитал их обоих. Так же как Панин и Павел Петрович, Куракин был горячим приверженцем Пруссии{659}. Скорее всего, именно он выступит в качестве посредника между великим князем и «прусской партией», так же как он делал это в Петербурге. В таком случае, отмечал Потемкин, будет несложно добыть доказательство этому и «использовать его против прусской породы»{660}.[223] Потемкин раскрыл Кобенцлю свой план — перехватить корреспонденцию, каковой, по словам австрийца, «не может не быть между великим князем, панинцами и пруссаками», и все через посредничество Куракина{661}.[224] Перехваченная переписка могла нанести смертельный удар Панину, его партии и, возможно, даже великому князю, от которого Потемкину не приходилось ожидать милостей после восшествия наследника на престол.

Кобенцль воспылал таким энтузиазмом по поводу потемкинского плана, что предложил своему суверену перехватить курьера на его пути через земли Габсбургов{662}. В случае удачи, обещал он, Панин будет удален и прусское влияние при российском дворе окончательно искоренено. Опасаясь, что подобная мера навсегда отвратит от него великого князя, император отказал. Впрочем, это было не очень важно, поскольку Панин и его сторонники не замедлили сыграть на руку Потемкину. Граф Панин приказал полковнику Павлу Александровичу Бибикову, флигель-адъютанту императрицы, вести частную переписку с Куракиным, который, в свою очередь, будет держать великого князя в курсе дел при дворе. Осознавая, что вся корреспонденция между великим князем и его партией на родине, посланная по открытым каналам, может быть перехвачена[225], они решили пользоваться нарочным. Не сумев убедить прусского посланника позволить ему пользоваться одним из штатных посольских курьеров{663}, Бибиков назначил посыльным капитана своего полка и, соответственно, испросил у Безбородко паспорт, с которым тот смог бы пересечь границу. Безбородко охотно удовлетворил прошение и, тут же развернувшись на сто восемьдесят градусов, по настоятельной просьбе Потемкина проинструктировал генерал-губернатора Броуна изъять и скопировать письма, когда курьер будет проезжать через Ригу{664}.[226]

План сработал великолепно. Было обнаружено всего одно письмо, от Бибикова к Куракину, но и этого было довольно. Датированное первым апреля, это письмо было если не доказательством измены, то уж точно компроматом. В своем послании автор описывал борьбу при дворе двух противодействующих партий: панинской и безбородкинской (поощряемой Потемкиным). Далее он живописал преследования, которым последние подвергают первых. Оплакивая страдания своего отечества, автор отмечал, как повезло Куракину в том, что он сейчас вдали от всего этого. Он также писал о собственных злоключениях, которыми он обязан «Кривейшему» («le Borgne par excellence»), не слишком тонко намекая на одноглазого Потемкина. Утешает автора лишь перспектива того, что все когда-нибудь да вернется на круги своя («ordre naturel»). Письмо завершается вызывающим утверждением, что ничто не может осчастливить автора более, чем случай засвидетельствовать свою привязанность великому князю «не на словах, а на деле» («поп par des mots mais par des efets (sic!)»){665}.

Как если бы этого было мало, Бибиков упомянул в своем послании, что курьер повезет письма и от других недовольных, в которых еще более подробно описаны несчастья, постигшие Россию. Эти письма курьеру удалось скрыть{666}. Но даже упоминание о них вызывало тревогу. Императрица была в ярости. Под предлогом, что он якобы обесчестил одну из ее фрейлин, Бибиков был арестован[227]. Его отправили в Петропавловскую крепость, где подвергли допросу. Дознавались не только о его собственном письме, но и обо всех тех, что ускользнули из рук следствия. Бибиков признал, что курьер вез письма и от Алексея Куракина — младшего брата Александра, а также от Панина. В самом деле, прямо перед отъездом посыльный задержался на несколько часов дома у графа, ожидая, пока тот составит собственное письмо, — и этот факт не остался незамеченным{667}. Однако Бибиков отрицал, что знает хоть что-нибудь о содержании этих писем.

В ответ на просьбу Потемкина о помиловании Тайная экспедиция Сената в конце апреля приговорила Бибикова к разжалованию и ссылке в Астрахань, добавив при этом, что если бы не сочиненный императрицей «Наказ» Уложенной комиссии, упразднивший пытки, от него можно было бы добиться куда более полных показаний{668}. Вскоре после этого Бибиков умер от лихорадки[228].{669} Куракин же прислал императрице из-за границы оправдательную записку, что, впрочем, ему не помогло. По возвращении он был изгнан в свое поместье под Саратовом: Грибоедов в своей знаменитой пьесе «Горе от ума» намекнул на эту ссылку «в деревню, в глушь, в Саратов». Там, вдали от придворной жизни, Куракин и пребывал до конца царствования Екатерины II и вернулся оттуда в качестве вице-канцлера только в 1801 году, когда его друг взошел на престол под именем Павла I[229].

В ярости от всего, что ей открылось, императрица известила сына о «предательстве» Куракина, изобразив его в самых мрачных тонах. Великий князь ответил громогласной защитой своего друга{670}. Не обращая на это ни малейшего внимания, императрица продолжала гнуть свою линию. В результате последующего расследования был арестован Якоб Кроок, выходец из Голштинии и панинский протеже, ведавший в Коллегии иностранных дел сношениями с Германией. При обыске его дома были изъяты секретные бумаги, среди которых были две, составленные Паниным в начале царствования Екатерины II. В одной из них он распространялся на тему преимуществ союза с Пруссией по сравнению с союзом с Австрией. В другой описывалось убийство малолетнего царя Ивана VI в 1764 году{671}. Оба документа были конфискованы, а сам Кроок помещен под стражу.

По мере того как закатывалось солнце панинской партии, несколько ключевых ее членов переметнулись на сторону противника. Первым, в самый день увольнения Панина, его покинул Бакунин[230]. Связанный узами брака с родом Воронцовых будущий прадед знаменитого анархиста Михаила Александровича Бакунина был за свое отступничество вознагражден императрицей не только деньгами, но и должностью: вскоре он был назначен руководить внутри коллегии всеми европейскими сношениями{672}. По его пятам последовал Аркадий Иванович Морков, еще один его родственник. Тоже член коллегии, Морков получил за измену делу Панина продвижение по службе и был сделан ответственным за корреспонденцию с версальским двором{673}. Другие члены панинской партии, такие как прославленный драматург Д.И. Фонвизин, предпочли предательству отставку{674}. Каким бы ни был их выбор, результат оставался тем же. Разоруженной и понесшей тяжелые потери панинской партии не оставалось ничего другого, кроме как дожидаться лучших времен, когда на трон взойдет Павел Петрович.

Поскольку Вена жаловалась на недостаток секретности во время переговоров, императрица возродила старый закон, запрещавший членам Коллегии иностранных дел посещать дома иностранных дипломатов, приглашать их к себе, разговаривать с ними или вести с ними какую бы то ни было переписку. Запрет не распространялся лишь на канцлера, вице-канцлера и членов Тайной экспедиции{675}. Также, убежденная в том, что в Коллегии служило слишком много иностранцев, чья лояльность вызывала сомнения, Екатерина приказала Остерману провести чистки{676}.[231] За этой мерой последовало полное реформирование коллегии, повлекшее за собой дальнейшие переводы по службе и отставки{677}. Таким образом коллегия была превращена в более гибкий проводник воли императрицы. Желая обеспечить ее лояльность, государыня распорядилась, чтобы отныне все решения коллегии принимались общим голосованием и чтобы все бумаги были подписаны всеми членами, как это делается в других коллегиях. Коллегия уже не будет управляться, как министерство, одним человеком, как это было при Панине{678}. В довершение всего она ужесточила процедуру отправки гонцов за границу, таким образом еще более затрудняя нелегальные контакты с иностранными дворами{679}.

После того как остатки панинской партии были устранены, их противники окончательно взяли власть в свои руки. Формально дипломатическими сношениями с иностранными представителями как в России, так и за рубежом занимался податливый Остерман, однако настоящая власть оставалась у Екатерины. Она советовалась с Безбородко, украинцем по рождению и бывшим секретарем фельдмаршала Петра Александровича Румянцева. Приписанный к Коллегии иностранных дел в ноябре 1789 года, он был поставлен во главе всех международных переговоров. Вместе с ним пришел Петр Васильевич Завадовский, другой украинский секретарь Румянцева, отслуживший два года в качестве любовника государыни. Теперь он сидел — подальше от греха — в Сенате{680}. Сам фельдмаршал Румянцев оставался стойким приверженцем союза с Пруссией, но два его сына, Николай и Сергей, так же упрямо отстаивали курс на сближение с Австрией{681}. Таким же образом поступили и братья Воронцовы. Александр, бывший посол в Англии, ныне служил президентом Коммерц-коллегии{682}. Его младший брат Семен, изначально противостоявший захвату Екатериной власти, в 1782 году, после десятилетнего перерыва, вернулся к службе и вскоре получил назначение послом России в Лондоне — назначение, которому некогда противился Панин[232]. Таковы были ключевые фигуры в обретшей ныне господство партии. Составленная из друзей, родственников и приспешников Безбородко и Воронцовых[233] и склоняющаяся к проавстрийскому и пробританскому курсу во внешней политике, эта группа была уже не традиционной придворной кликой, но еще и не политической партией в современном смысле. Поскольку Австрия была ключевой фигурой в вынашивавшихся Потемкиным планах расчленения Османской империи, эта группа могла рассчитывать на поддержку князя в вопросах внешней политики.

* * *

Когда в ноябре 1782 года великий князь вернулся домой, ситуация была критической. Те, кто отказался приспосабливаться к новой системе, были арестованы, удалены или отправлены в отставку. Панина, Фонвизина, Бибикова и Куракина больше не было. Кроок сидел в тюрьме. Князь Николай Васильевич Репнин, которого его дядя, Никита Панин, прочил себе в наследники на посту главы Коллегии иностранных дел{683}, был отослан генерал-губернатором в Псков. Морков и Бакунин перешли на сторону врага. Из своей московской берлоги Петр Иванович Панин написал впоследствии великому князю: «Известны по несчастию ужасные примеры в Отечестве нашем над целыми родами сынов его, за одни только и рассуждения противу деспотизма, распространяющегося из всех уже Божеских естественных законов…»{684} Сразу по возвращении на родину великий князь нанес визит своему болящему учителю, но после этого, опасаясь возмездия, воздерживался от посещений много месяцев. Он боялся даже поинтересоваться здоровьем графа. Нет нужды, заметил он Панину по мере приближения Нового года, «объяснять Вам мое поведение в том, что должно быть Вам известно и так»{685}. Вплоть до 29 марта 1783 года, за два дня до смерти Панина[234], Павел не решался нанести ему еще один визит. Смерть графа была замечена разве что его близкими сторонниками. Императрица не явилась на похороны и не изъявила ни малейшего сожаления по поводу его кончины{686}. Он остался за бортом истории.

* * *

Расправа с панинской партией завершилась. Она принесла два результата: один ожидаемый, другой непредвиденный. Еще в июне

1781 года австрийский посол заверял своего императора, что, «когда графа Панина насовсем отстранят от дел, брак [племянника императора с сестрой великой княгини] устроится и семейство Вюртембергов разделит Ваши интересы, будет нетрудно окончательно привязать к Вам юный российский двор»{687}. Хотя все эти три условия были выполнены, желаемый результат так и не был достигнут. Все усилия императрицы склонить сына к союзу с Австрией пошли прахом. Хуже того, Павел Петрович был теперь озлоблен, враждебен и напуган. Психологические последствия всего происшедшего станут полностью очевидны только после его восшествия на трон в 1796 году[235]. С другой стороны, панинской партии был нанесен смертельный удар. Если ее сторонники не желали содействовать, по меньшей мере они уже были не в силах помешать новой внешней политике императрицы. С удалением и кончиной Панина и Бибикова и изгнанием Куракина пути сообщения между Пруссией и наследником российского престола были перерезаны[236]. Императрица могла теперь беспрепятственно приводить в исполнение свои планы во внешней политике в полной уверенности, что внутренняя оппозиция не сможет объединиться с внешней.

Посредничество как дипломатический инструмент: попытки России выступить посредником между англичанами, голландцами и даже американцами (1781–1783 годы)

Много лет назад профессор Исабель де Мадариага подробно описала попытку Екатерины II совместно с императором Иосифом II Габсбургом выступить посредником в войне между Англией и Францией{688}, спровоцированной восстанием в принадлежавших Британии североамериканских колониях. Несколько позже я и сам проанализировал связанную с теми же историческими событиями попытку российского министра иностранных дел Никиты Панина лично выступить посредником в англо-американской войне — попытку, лишь ускорившую переход конфликта в стадию военных действий{689}. Профессор Мадариага также занималась изучением вопроса об участии императрицы как самостоятельного посредника, действовавшего через Гаагу, в англо-голландской войне[237]. Этот побочный конфликт — следствие более крупного[238] — выпал из поля зрения посредников, озабоченных примирением основных сторон{690}. Надеясь, что читатель еще не устал от темы посредничества, я хотел бы напомнить о еще одном примере такого рода, выловленном в архиве. Речь идет о решении Екатерины II воспользоваться для разрешения англо-американского конфликта одновременным присутствием в Гааге американского представителя Джона Адамса, британского агента секретной службы и российских посредников.

Как известно, попытки российской государыни осуществить посредничество провалились, что, впрочем, происходило в большинстве подобных случаев в этот период[239]. И все же неудача нередко так же явно, как и успех, обнаруживает намерения действующего лица и поэтому также заслуживает нашего внимания. Это особенно верно в отношении попыток дипломатического посредничества, когда стороны выкладывают все карты на стол. Давайте поэтому рассмотрим дипломатию российской императрицы в Гааге в контексте ее общих внешнеполитических соображений и попытаемся разгадать, какие намерения стояли за желанием Екатерины стать посредником.

* * *

Для лучшего понимания контекста начнем с посредничества императрицы в англо-голландской войне. Эта война началась с того, что Британия решила отобрать у Голландии привилегии, дарованные ей англо-голландским мирным договором 1674 года[240]. Согласно последнему, Нидерланды имели право свободного мореплавания, свободной торговли и транспортировки шкиперского имущества военному противнику Британии. К 1780 году, видя, как охотно голландцы поставляют на французские и испанские верфи ценный северный мачтовый и корабельный лес, паруса и пеньку, королевский военно-морской флот Великобритании осознал необходимость положить конец такой невыгодной для себя торговле. Вхождение в образованную по инициативе Екатерины II Лигу вооруженного нейтралитета обеспечило бы Нидерландам сохранение оспариваемых англичанами торговых свобод. Чтобы не допустить этого, в конце декабря 1780 года Великобритания объявила Соединенным провинциям войну. Хотя и разгневанная поведением Британии, императрица тем не менее не собиралась оказывать помощь Нидерландам. Вместо этого она предложила обеим сторонам свои личные услуги посредника. Генеральные штаты тянули время, уклоняясь от определенного ответа, что само по себе было характерно для этого совещательного органа. Британское же правительство, опасаясь, что Екатерина поможет голландцам сохранить свои торговые привилегии, сразу отклонило ее предложение.

Только под неослабным давлением со стороны России британский министр иностранных дел лорд Стормонт нехотя уступил и в сентябре 1781 года согласился, не без серьезных опасений, представить англо-голландскую ссору на личное урегулирование Екатерине II. «Я ожидаю от этого так мало реальной пользы, — жаловался он, — что всецело предпочел бы, чтобы это предложение о посредничестве вообще никогда не было сделано»{691}. Наконец поддавшись на уговоры, он, однако же, сопроводил свое согласие ультиматумом императрице, искусно составленным так, чтобы затруднить, если не вообще исключить всякую возможность успеха переговоров. Нимало не смутившись, Екатерина решила спасать положение во что бы то ни стало. Она истолковала этот список притязаний как особую форму открытой дипломатии и дала заинтересованным сторонам понять, что ожидает подобного оглашения принципов и от Генеральных штатов{692}. Разочарованные ее тактикой, Генеральные штаты все же выполнили, пусть с опозданием и неохотно, требование императрицы и после тягостного обсуждения сформулировали встречный ультиматум. Теперь Екатерине предстояло свести две конфликтующие стороны вместе. От таланта ее переговорщиков зависело многое. Поскольку голландский посланник в Петербурге Й. ван Сварт не пользовался большим доверием, она решила вести переговоры в Гааге, где уже очень давно постоянно пребывал в качестве чрезвычайного посланника русского двора князь Дмитрий Алексеевич Голицын[241].

На первый взгляд Голицын казался идеальным кандидатом в переговорщики. Утонченный космополит, он всю жизнь провел на дипломатической службе{693}. Но он был также и франкофилом — одним из тех, кто побуждал Голландию постоять за свои морские привилегии, чем и навлек на себя гнев Британии. Поэтому Стормонт немедленно отправил в Петербург инструкции послу: постараться заставить Голицына свернуть паруса. Это поручение как нельзя лучше соответствовало талантам британского посланника в России. Сэр Джеймс Харрис начал свою кампанию, обратившись к императрице с заявлением, осуждавшим деятельность Голицына в Гааге. Успех посредничества, не слишком тонко намекал государыне Харрис, во многом зависит от выбора более приемлемого переговорщика со стороны русских. Мяч был на стороне Екатерины.

Вполне отдавая себе отчет во франкофильской репутации князя, императрица тем не менее отказалась заменить его. Вместо этого она назначила специального посланника ему в помощь. Аркадий Иванович Морков показался британцам гораздо более подходящим назначением. Приказ Моркову, написанный собственной рукой государыни в середине октября, предписывал ему вести переговоры совместно с Голицыным, однако инициатива во всех важных делах, особенно касающихся мирных переговоров, должна была исходить именно от него. Более того, в отличие от князя, Моркову была дарована привилегия докладывать непосредственно императрице, минуя вице-канцлера Ивана Андреевича Остермана и Коллегию иностранных дел{694}. Как записал после конфиденциальной беседы со вновь назначенным посланником ликующий Харрис, переговоры будут поручены Моркову, а Голицын останется при нем не более чем свадебным генералом{695}.

Письменные указания, составленные Екатериной для Моркова в декабре 1781 года, подробно излагали суть взаимоотношений России с другими крупными державами. Британия описывалась в них как «естественный союзник» России. Несмотря на отсутствие формального договора, интересы России во всех точках земного шара вполне совпадали с британскими. Другое дело — Франция. Хотя отношения между двумя странами улучшились в предшествовавшие несколько лет, императрица все же видела во Франции потенциального противника. Соответственно, Морков получил указания внимательно следить за всеми соглашениями, в которые французы были вовлечены. Помимо прочего, ему надлежало помешать попыткам Франции добиться от голландцев признания американской независимости. Как указывала императрица, перед лицом объявления Британией войны Соединенным провинциям делегация провинции Голландии на собрании Генеральных штатов Нидерландов проявила неуместную поспешность, не только объявив о готовности заключить союз с Францией, но и признав независимость Соединенных Штатов Америки. Голландия надеялась успеть наладить торговые связи с новой нацией до того, как Британия заключит мирный договор, который помешает этой торговле. Государыня же опасалась, что, предоставленные самим себе, Генеральные штаты втянут Соединенные провинции в антибританскую коалицию, после чего исчезнет всякая надежда на сепаратный мирный договор между Британией и Нидерландами. Морков получил приказ предотвратить подобный исход событий, воспользовавшись помощью пробритански настроенного штатгальтера принца Вильгельма Оранского{696}. Именно на плечи Моркова Екатерина возложила ответственность за сохранение баланса сил в Западной Европе.

* * *

В январе (по старому стилю) 1782 года, получив от Харриса всевозможные советы и наставления, Морков отправился в путь{697}. Императрица устно поручила ему заставить голландцев назвать место для ведения переговоров и вести переговоры со всей серьезностью{698}. Едва успев обустроиться в Гааге, он, сам того не ведая, оказался участником события, наглядно отразившего готовность Екатерины II служить посредником в делах других ради достижения собственных дипломатических целей.

Исходный толчок этому событию был дан дипломатическим маневром британцев. В феврале 1782 года Пол Уентуорт (Wentworth) — выходец из Америки, состоявший агентом британской секретной службы, — прибыл в Соединенные провинции Нидерландов якобы с целью договориться об обмене военнопленными. Его не оглашаемой официально целью было разведать почву для возможного сепаратного мира с голландцами. Если последние согласятся пожертвовать своим принципиальным правом свободно поставлять морские припасы врагам Англии в военное время, он был уполномочен заявить о желании британского правительства восстановить мир на основе status quo ante bellum[242] и разработать предварительные условия мирного договора{699}.[243] На первый взгляд, функция Уентуорта противоречила заданию Моркова.

До прибытия Уентуорта и Голицын, и русский посланник в Лондоне Иван Матвеевич Симолин[244] были предупреждены британцами об истинных задачах агента. Голицын поначалу увидел в его миссии подчеркнутое пренебрежение посредничеством своей государыни и не замедлил поделиться этим мнением с вышестоящим начальством{700}. Императрица, однако, предпочла отнестись к присутствию Уентуорта более хладнокровно и даже попыталась извлечь из него выгоду, а именно добиться примирения между Британией и ее взбунтовавшимися подданными.

Когда Екатерина впервые предложила Голландии и Британии свои услуги по арбитражу, она совершенно не собиралась заниматься такими не относящимися к делу вещами, как американская независимость, которая, говоря ее собственными словами, была основной трудностью на пути к примирению воюющих сторон{701}. Но с начала переговоров и с момента категорического отказа Стормонта позволить кому бы то ни было вмешиваться в американский конфликт произошло несколько важных событий. В начале декабря прибыло известие о сдаче британского генерала лорда Корнуоллиса[245] под Йорктауном[246]. Русский двор взволновался: полагали, что теперь, когда рассеялись последние иллюзии, что Британия сумеет удержать в руках американские провинции, британское правительство будет более расположено к компромиссу{702}. Помимо этого, было еще решение Верженна[247] проинформировать императрицу через своего посланника в Петербурге, что в Гааге находится Джон Адамс, уполномоченный вести переговоры о мире{703}. Эта информация была передана Остерману вскоре после получения новости о Йорктауне. Наконец, Екатерина узнала о миссии Уентуорта. Казалось, что одновременное присутствие в одном и том же месте британских и американских послов наряду с российскими посредниками предоставляет России идеальную возможность помирить противников, при этом не подвергая их тягостным протокольным формальностям официальных мирных переговоров. Таким образом, Екатерина в результате могла бы выступить посредником в рамках более широкого (голландского) урегулирования, которое, в свою очередь, было частью еще более обширных (в мировом масштабе) усилий по достижению всеобщего мира.

Императрица не преминула воспользоваться представившейся возможностью. «Я боюсь теперь, — докладывал Харрис, — что императрице втемяшилась в голову новая затея и что теперь она хочет встрять между нами и бунтующими колониями»{704}. Он был прав. Императрица развила бурную деятельность. Она разослала специальных курьеров в Лондон и Гаагу, дабы поставить своих представителей в известность о том, что миссия Уентуорта не только не отвратила, но еще более расположила ее к тому, чтобы выказать свою добрую волю. Затем она вызвала британского посла на встречу с русским министром иностранных дел: по долгу службы Остерман проинформировал Харриса, что Британии пора уже начать мирные переговоры со своими бывшими колониями. Вицеканцлер объявил, что русские посланники в Гааге были бы счастливы воспользоваться пребыванием в городе Адамса и поспособствовать заключению сепаратного мира между Британией и ее колониями. Голицыну и Моркову будет приказано довести то же самое до сведения Уентуорта{705}.

Были разработаны два плана действий — для применения в зависимости от ситуации. Голицыну и Симолину было предписано всего-навсего подчеркнуть благие намерения ее императорского величества. Это было не более чем обязательной ссылкой на официальную роль Екатерины как посредника в англо-голландском конфликте. Моркову же был дан другой, больше соответствовавший обстоятельствам сценарий. Ему надлежало убедить Уентуорта в том, как горячо императрица желала, чтобы его пребывание в одном городе с «американским эмиссаром Адамсом» повлекло за собой прямые переговоры и заключение мира между Англией и «ныне отделяющимися от нее американскими колониями»{706}. Ранее Екатерина начинала свое содействие голландцам с твердого намерения избежать обсуждения таких второстепенных материй, как американская независимость. Теперь же она ввязывалась в англо-американский конфликт без оглядки и без приглашения от какой-либо из сторон.

Уентуорт прибыл в Гаагу 1 февраля, за несколько недель до Моркова, и тянул время, очевидно в ожидании поддержки от своего будущего российского коллеги. Как выяснилось, он получил указания разговаривать о делах только с Морковым, потому что Голицын находился под подозрением у британцев и, более того, не пользовался поддержкой даже своего собственного государства{707}. Обосновавшись в столице Нидерландов, Уентуорт и Морков общались часто и подолгу, что вскоре повлекло за собой слухи и досужие разговоры{708}. Только в начале марта из Амстердама прибыл Адамс, вновь собиравшийся потребовать у Генеральных штатов признания независимости американского государства. И вот обстоятельства, наконец, сложились именно так, как хотелось императрице. Чем же все кончилось?

Голландские газеты докладывали, что Уентуорт, Морков и Адамс совместно ищут решение американской проблемы{709}. Однако опубликованные бумаги Адамса, в которых полностью отсутствуют какие-либо упоминания Уентуорта, не подтверждают этого факта, а свидетельства Моркова и Уентуорта и вовсе его опровергают. Описывая свои многочисленные продолжительные конфиденциальные беседы с Уентуортом, русский эмиссар обходит полнейшим молчанием какие бы то ни было разговоры с Адамсом. Да и британский агент, по словам Моркова, наотрез отказался обсуждать независимость Америки, ограничившись замечанием, что не все колонисты настроены на отделение от Британии. Имя Адамса всплыло в докладах Моркова всего один раз — в жалобе на то, как успешно американский эмиссар завоевывает доверие Генеральных штатов{710}. Морков встретился с Адамсом лично лишь через несколько месяцев, тогда как Уентуорт, судя по его переписке со Стормонтом, вообще так и не познакомился с представителем Соединенных Штатов. Уентуорт отбыл из Гааги 21 марта: его миссия потерпела фиаско.

Императрица, не ведавшая о данных Уентуорту приказах, не осознавала всей бесполезности своей затеи. Она ведь не знала, что Стормонт строго-настрого запретил своему агенту вмешиваться в американский конфликт. Все, что ему разрешалось, это дать голландцам понять, что мир с ними возможен только при условии пересмотра договора 1674 года о свободе торговли. Что же до американских колоний, Уентуорту было приказано лишь предупредить голландцев, что признание Генеральными штатами требований Адамса лишит Нидерланды каких-либо шансов на примирение с Британией{711}. Знаменитое упрямство правительства Норта, да и самого короля[248] обрекло план императрицы — свести вместе Моркова, Уентуорта и Адамса — на провал, как провалились и другие подобные попытки вмешательства третьей стороны в войны времен Американской революции.

* * *

Несмотря на неудачу американского проекта, императрица тем не менее продолжала добиваться англо-голландского примирения. Требование администрации Норта[249] об обязательном пересмотре условий договора 1674 года пока что расстраивало любые попытки восстановить мир между двумя морскими державами. Но в конце февраля британская Палата общин проголосовала против продолжения наступательной войны в Северной Америке, и это решение проложило путь новой администрации. 20 марта 1782 года лорд Норт вышел в отставку, и его место занял лидер вигов лорд Рокингэм. Новый кабинет почти сразу же согласился начать с голландцами переговоры о мире на основе договора 1674 года. По умолчанию это решение давало голландцам право на нейтралитет — то самое право, которое ни за что не желал признавать за ними лорд Стормонт. Надеясь, что этот шаг послужит прелюдией к англороссийскому альянсу, новый министр иностранных дел Чарлз Джеймс Фокс попросил императрицу вернуться к содействию в заключении мира{712}.

Воодушевленная таким поворотом событий, императрица надеялась, что по крайней мере в англо-голландском деле ее посреднические усилия оправдают себя. Она незамедлительно отправила Моркова и Голицына как полномочных послов еще на одну злополучную мирную конференцию, опять в Гааге. Поскольку ее добрые услуги, по-видимому, приносили должные результаты, она сочла необходимым наделить своих представителей дополнительными правами и обязанностями. Опасаясь французских интриг, она наказала Моркову и Голицыну противостоять им где только возможно. Если ее посреднические усилия опять застопорятся по вине французов, российские посланники должны предупредить Генеральные штаты, что им больше не придется ожидать симпатии ни от императрицы, ни от ее Лиги вооруженного нейтралитета{713}.

Все было напрасно. По мере того как Соединенные провинции укрепляли связи с заокеанской республикой, набирала силу и патриотическая партия Нидерландов. 19 апреля Генеральные штаты, опасаясь, как бы грядущее примирение Британии с ее бывшими колониями не нанесло ущерба голландской торговле, даровали Адамсу формальное признание, чем страшно расстроили Екатерину. Ее мечты о сепаратном англо-голландском мире были разбиты вдребезги, так же как ранее ее планы на примирение Британии с Америкой.

Если отставка лорда Норта подала Петербургу надежды, то признание Адамса произвело противоположный эффект. Известие это, как отметил неофициальный американский представитель в России, большой радости не вызвало. Его сочли категорическим отказом от участия императрицы в урегулировании{714}. В российской столице воцарилась дипломатическая депрессия, только усугубившаяся после того, как Морков доложил о дальнейшем ухудшении положения пробританской фракции оранжистов. Не отчаиваясь, императрица попыталась спасти положение. Для этого ей надо было удержать голландцев от союза с Соединенными Штатами. Генеральные штаты всеми силами торопили подписание торгового соглашения с новой республикой: они опасались, что при заключении окончательного мира со своими бывшими колониями Британия попытается заполучить эксклюзивные права на торговлю с ними. Узнав об этом, императрица действовала решительно. Она пообещала Харрису, что постарается отговорить голландцев от соглашения с Соединенными Штатами. Британия же, в свою очередь, должна гарантировать, что ее окончательный мирный договор с колониями не лишит Голландию американской торговли{715}. Таким способом Екатерина надеялась сохранить возможность для дальнейших англо-голландских переговоров.

Голландцы, однако, упорно стояли на своем. Бессильному что-либо изменить Моркову пришлось стать пассивным свидетелем того, как они укрепляли свои связи с Францией и с ее союзником — Соединенными Штатами Америки. Не помогли даже старательно пущенные Морковым слухи о том, что сорок российских тяжеловооруженных военных кораблей собираются взять курс на Соединенные провинции. В случае если голландцы одумаются, этот флот защитит их от гнева французов; однако Нидерландам несдобровать, если они продолжат и дальше играть с огнем. Несмотря ни на что, патриотическая партия продолжала свое победное шествие. Был заключен франко-голландский союз, и личное посредничество императрицы было отвергнуто в пользу общего посредничества, целью которого было повсеместное урегулирование{716}. Голландцы обеспечили себе уютное местечко в лиге с французами и их американскими союзниками и оставили Британию одну перед лицом внушительной когорты врагов.

* * *

Проект императрицы — предоставить Адамсу и Уентуорту возможность начать переговоры о мире — стал ее второй и последней попыткой восстановить мир в Северной Америке. На передний план теперь вышла другая проблема: как государыне относиться к американцам, чье начинание, по всей видимости, оправдывало себя. Ответ императрицы был однозначен: Британия еще не признала новую нацию, и пока этого не произойдет, Екатерина не станет пересматривать свою политику по отношению к США. Несмотря на то что Британия уже послала своих агентов в Париж вести переговоры с американской стороной исходя из условия полной независимости Соединенных Штатов; несмотря на то что удалось добиться заключения предварительного мирного соглашения сторон, признававшего эту независимость[250], и несмотря на тот факт, что сама императрица в своих депешах за границу теперь называла американскую республику не иначе как «отложившияся [от Великобритании] американския селения»{717}, — несмотря на все это, решимость Екатерины не поколебалась. Итак, вопреки всему, Харрису было объявлено, что российским посланникам за границей предписано, что «до тех пор, пока Великобритания не признает независимость американцев, императрица будет считать их зависимыми колониями»{718}. Эта щепетильная точность в определениях, поразительно контрастировавшая с личной убежденностью Екатерины в том, что колонии потеряны для Британии безвозвратно, особенно ярко проявилась позже, когда российские дипломаты наконец встретились с Адамсом.

Например, когда французский посланник в Гааге герцог де ла Вогюйон[251] устроил в апреле 1782 года банкет с целью представить только что признанного Нидерландами посла Соединенных Штатов Адамса дипломатическому корпусу Гааги, Морков и Голицын всеми силами старались держаться от американского представителя как можно дальше. На следующий день Адамс посетил все иностранные посольства, включая российское, чтобы оставить там свою визитную карточку. В ответ представлявшие русскую императрицу дипломаты послали ему свои карточки, но от личного визита воздержались{719}. Не уверенный в правильности своей реакции Морков написал Остерману, запросив дальнейших указаний. Обратная почта принесла ясный и недвусмысленный ответ:

Ныне, когда Генеральные Штаты Соединенных Провинций официально признали г-на Адамса полномочным министром Соединенных Штатов Америки, мне необходимо уведомить вашу светлость [Д.А. Голицына; на поле приписано «вас» — то есть А.И. Моркова] о том, что ее и. в-во [ее императорское величество] не желает, чтобы вы предпринимали какие бы то ни было шаги, которые позволили бы предположить, будто она одобряет этот акт. Поэтому, князь, вам не следует принимать у себя или посещать г-на Адамса, или любое другое лицо, аккредитованное от колоний, отделившихся от Великобритании{720}.

Эти правила поведения соблюдались российскими представителями за границей неукоснительно. Так, в июле того же года, когда великий князь (будущий Павел I) с супругой проезжали через Нидерланды на обратном пути из своего продолжительного западноевропейского путешествия, они остановились в Гааге. Тем самым возник повод еще для одного потенциального дипломатического инцидента, который Морков приготовился предотвратить. На устроенный российским посольством в честь великокняжеской четы банкет были приглашены все представители дипломатического корпуса, кроме Адамса. Бдительный американец, разумеется, заметил это упущение и пустил в ход все возможные средства, которые должны были помочь ему заполучить приглашение: с просьбой о помощи он обратился даже к Великому пенсионарию[252]. Старания эти, однако, ни к чему не привели: Морков недвусмысленно продемонстрировал, что не отступится от заявленной Россией политики непризнания Америки{721}.

Представляя в Гааге внешнюю политику Екатерины II, Морков продолжал игнорировать Адамса, к величайшему сожалению последнего. Из всех его коллег по дипломатическому корпусу, отмечал Адамс, Морков и датский посол были самыми непреклонными и отчужденными{722}. Но Морков превосходил в этом отношении даже датчанина. Открыто и бескомпромиссно поддерживая сторону Великобритании, русский посол удостаивал Адамса, цитируя слова самого чувствительного американца, не более чем «поклоном издали, иногда показной улыбкой, и время от времени вопросом “Comment-vous portez-vous?”[253]»{723}. Голицын являл собой прямую противоположность своему соотечественнику: он был любезен и услужлив. Он был «хорошим человеком, справедливо мыслящим; но его должность слишком важна для семьи, чтобы подвергать ее какому бы то ни было риску; поэтому он держится сдержанно и ведет себя с большой осмотрительностью». Адамс преисполнен нехарактерной для него симпатии к проблемам князя: «Зная его ситуацию, я всячески избегал к нему приближаться, дабы не поставить его в затруднительное положение»{724}.

* * *

Зачем бы императрице понадобилось сначала прилагать такие усилия, чтобы побудить британцев к переговорам с Джоном Адамсом, а затем, совершив оборот на сто восемьдесят градусов, так же упорно пытаться удержать голландцев от официального признания американца и не признавать его самой? Очевидно, это не было вопросом идеологии, ведь республиканские институты — что голландские, что американские — ни в коей мере не представляли для нее угрозы. В самом деле, как мы видели, она была готова воспользоваться одновременным пребыванием в Гааге Уентуорта и Адамса, чтобы вести переговоры об американской независимости.

Ответ, кажется, совершенно прост и даже предсказуем. Императрица руководствовалась одной целью, а именно улучшением дипломатического положения России. Посредничество было тем инструментом, которым она воспользовалась для достижения этой цели. Если бы результатом ее усилий стало обретение Соединенными Штатами независимости, так тому и быть. И если Соединенные провинции и Британия договорятся о мире, Екатерина тоже вполне будет удовлетворена. Ведь незадолго до того императрица сместила Никиту Ивановича Панина и отвергла его относительно бездейственную «Северную систему» в пользу альянса с Австрией, направленного против нетвердо стоящей на ногах Османской империи. «Северная система» основывалась на поддержании в Европе мира и status quo, главным гарантом которого был прочный союз России с Фридрихом II Прусским. Поэтому Никита Панин стремился к общему посредничеству, которое положило бы конец любым войнам{725}. Но для того, чтобы бросить вызов оттоманам, Екатерине требовалось иное соотношение сил. Самым логичным ее союзником теперь был император Габсбург, с которым она заключила соглашение в мае — июне 1781 года{726}.

Британия в этой ситуации была джокером, универсальной картой. Проиграв своим многочисленным противникам и утратив всякое влияние на международной арене (что императрица полагала вполне возможным вариантом), Британия была бы вынуждена заключить мир, развязав таким образом руки Бурбонам, которые воспользуются этим, чтобы помешать реализации планов императрицы. С другой стороны, если бы Британия преуспела в отражении противников, она продолжала бы с ними воевать и тем самым отвлекать их внимание от России, давая Екатерине возможность привести свои планы в действие. Когда в мае 1782 года пришло известие об апрельской победе адмирала Роднея[254] над французским флотом де Грасса, преемник Панина Александр Андреевич Безбородко (украинец и сторонник новой, более агрессивной внешней политики на юге) заметил, что, если бы британцам удалось хоть немного поднять голову, война бы продолжалась и дала бы русским время справиться с турками и татарами — главной нынешней заботой России{727}. Императрица вторила словам своего министра{728}. Желание сократить число врагов Британии и таким образом уравновесить противодействующие стороны лучше всего объясняет поведение императрицы по отношению к двум республикам. В этом смысле русско-голландские и русско-американские отношения были с точки зрения России не чем иным, как продолжением русско-британских отношений.

Часть 5.

ЕКАТЕРИНА II И АМЕРИКА

Никита Панин, русская дипломатия и Американская революция

Историкам всегда было трудно дать однозначную оценку русско-американских дипломатических отношений периода Войны за независимость США. С одной стороны,

обнародованная Екатериной II Декларация о вооруженном нейтралитете была откровенно направлена на ограничение британского господства на море, так что ее провозглашение горячо приветствовали в североамериканских колониях. С другой стороны, прием, оказанный в 1781–1783 годах русской императрицей Фрэнсису Дейне, американскому эмиссару, который после принятия этой декларации прибыл в Санкт-Петербург[255], чтобы заручиться поддержкой со стороны России, трудно назвать радушным. На протяжении нескольких последующих лет отношения между двумя странами оставались натянутыми, что было среди прочего и следствием того приема, который был оказан Дейне в России. Именно это кажущееся противоречие побудило Франка А. Голдера, одного из первых занимавшихся Россией американских историков, призвать к более глубокому изучению отношений между двумя странами{729}.

Более чем полвека спустя историки откликнулись на этот призыв, правда историки в основном не американские, а советские. Первые результаты обнадеживают{730}. Однако упомянутое выше противоречие так и остается неразрешенным — вероятно, из-за тенденции в основном уделять внимание формальным дипломатическим контактам, не принимая при этом в расчет коренных изменений во внешнеполитической ориентации русского правительства, которые происходили параллельно с американской Войной за независимость. Поскольку положение американских колоний в период их противоборства с Великобританией выглядело безнадежным, развитие русско-американских отношений тщательно регулировалось из Петербурга, который гораздо меньше нуждался в поддержке со стороны Америки, чем Америка — в поддержке со стороны России. Но политика России в отношении северо-американских штатов не была неизменной на протяжении всей Американской революции. Скорее следует различать две самостоятельные и не похожие друг на друга фазы в российской внешней политике, которые отражают взгляды и судьбы двух противоборствующих группировок при русском дворе. На первом этапе, с начала Войны за независимость и примерно до 1780 года, российской внешней политикой управлял министр иностранных дел[256] Никита Иванович Панин, который стремился сохранить status quo в Европе, а потому пытался добиться мирного урегулирования военного конфликта и обеспечить при российском посредничестве de facto независимость американских колоний. Осенью 1781 года Панин был бесцеремонно отстранен от дел, и политический курс принял противоположное направление. Советники, пользовавшиеся теперь расположением императрицы, в первую очередь Григорий Александрович Потемкин и Александр Андреевич Безбородко, подталкивали ее к проведению более агрессивной внешней политики, и мирное разрешение военного конфликта в Америке могло только помешать их планам.

Историки до сих пор не обращали должного внимания на конкретные предложения Панина о посредничестве в разрешении англо-американского военного конфликта — предложения, которые следует считать благоприятными для мятежных колоний с учетом существовавшей тогда военной обстановки[257]. Соответственно, не обращают обычно внимания историки и на изменения в отношении русского двора к американским повстанцам, произошедшие сразу же после отстранения Панина. Однако именно предложения Панина о посредничестве в Войне за независимость Америки являются ключевыми для понимания подхода русского правительства к североамериканской проблеме; здесь же кроется и ключ к осмыслению ошибки, допущенной Континентальным конгрессом, полагавшим, что он может рассчитывать на помощь русского двора. Эти соображения помогают по-новому взглянуть на историю безрезультатной дипломатической миссии Дейны в российской столице и одновременно прояснить различия между политическими целями Никиты Панина и его преемников.

Панин был хорошо образован и много путешествовал: свою дипломатическую деятельность он начал за границей, вначале находился в Копенгагене, а затем провел двенадцать лет в Стокгольме, где попал под влияние современных западных политических теорий. Этот опыт сильно сказался на мировоззрении Панина; именно его имела в виду Екатерина Великая, заметив: «Иной думает для того, что он долго был в той или другой земле, то везде по политике той его любимой земли все учреждать должно…»{731}

Тем не менее после июньского переворота 1762 года, приведшего Екатерину II на трон, именно Панину досталось управление российской внешней политикой, а кроме того, он остался воспитателем великого князя, который, как он надеялся, должен был занять престол, достигнув совершеннолетия. Одним из первых шагов Панина в начале нового царствования стало составление плана реорганизации правления в России по шведскому образцу, который предусматривал ограничение власти самодержца конституцией{732}. Замысел так и не был воплощен в жизнь, поскольку императрица вполне справедливо опасалась, что разработан он был с целью ограничить ее власть. Причин полагать, что другие предложения подобного рода будут приняты более благосклонно, у Панина не было. В итоге ему пришлось удовольствоваться возможностью продиктовать на склоне лет своему секретарю, Денису Ивановичу Фонвизину, свод «фундаментальных законов», которые великий князь должен был ввести после своего восшествия на престол[258].

В области внешней политики Панин преуспел больше. В первую половину царствования Екатерины II ему была предоставлена относительная свобода действий для реализации своих планов по созданию так называемой «Северной системы», и в первую очередь именно благодаря ей он и оставил след в российской истории. Как раз в связи с «Северной системой» Панину и пришлось иметь дело с американскими повстанцами: дело в том, что Британия была связана с «Северной системой» лишь посредством заключенного с Россией торгового договора[259], но при этом с самого начала боевых действий настойчиво требовала военной помощи для покорения мятежных североамериканских колоний{733}. Какую позицию должна была занять в этой ситуации Россия?

С самого начала войны в Северной Америке русские посланники за границей подробно докладывали Панину о развитии событий{734}. Сведения, поступавшие прежде всего от русского посланника в Лондоне[260], были настолько обильными, что в октябре 1774 года сэр Роберт Ганнинг, британский посол в Петербурге, счел целесообразным встретиться с ним, чтобы «сгладить впечатление, которое могло создаться из-за ошибочных мнений, какие, возможно, имеет их дипломатический представитель в Лондоне о теперешних волнениях в Америке»{735}. В тот период, когда положение англичан в Америке постепенно ухудшалось, Панин «почти ежедневно беседует… об американских делах» с Ганнингом, заверяя его, что ничего так не желает, как прекращения этой братоубийственной войны{736}.

Панину, как и императрице, причина конфликта была ясна: все дело было в том, что лорд Норт и его кабинет обращались с колониями неприемлемым образом. «Если первый министр [Панин] заговаривал со мной о действиях Англии в Америке, то только затем, чтобы пожаловаться на англичан и осудить их поведение», — заметил французский поверенный в делах{737}. Не одобрял Панин и целей британского кабинета. В докладе Екатерине II он представлял попытки Британии восстановить свой контроль в колониях как стремление «поработить их своей власти»{738}. И хотя Панин признавал, что мятежные колонии подают опасный пример другим, он считал, что беспокоиться надо только тем странам, у которых есть владения в Новом свете. В эту категорию Россия явно не входила. Никогда в разговорах с различными дипломатическими представителями Панин не выказывал легитимистских настроений; он не порицал колонии за их действия, и прежде всего он не хотел позволить втянуть Россию в войну в интересах Великобритании.

В частности, Панина тревожило возможное влияние затяжного военного конфликта на политический баланс в Европе, а также на устойчивость «Северной системы», которая была создана имен но для поддержания этого самого политического равновесия и предполагала, что объединенной мощи Бурбонов и Габсбургов удастся противопоставить аморфную коалицию в составе России, Пруссии, Великобритании, Дании, Швеции, Польши и Саксонии. Из-за противоречий между ее отдельными членами так и не удалось превратить эту систему альянсов в формальный союз. Альянсы с Пруссией и Данией и торговый договор с Великобританией — это все, чего удалось добиться Панину, несмотря на все его усилия. Тем не менее даже такая аморфная коалиция все-таки сыграла свою роль в поддержании равновесия сил в Европе в течение десятилетия после заключения Парижского договора[261].{739}

Понятно, что если Великобритания основательно ввяжется в борьбу в Северной Америке, то «Северная система» может пострадать. Но для Панина такой исход был приемлемым и даже желательным, поскольку он позволил бы ослабить те господствующие позиции, которые Великобритания занимала благодаря договорам 1762 и 1763 годов[262]. Как и ведущих политиков некоторых других морских держав, Панина раздражало высокомерное обращение Британии с судами нейтральных стран. В 1776 году, в первом из целого ряда своих «нижайших донесений», составленных во время Американской революции по требованию императрицы, Панин предсказывал, что восстание независимо от его исхода сильно изменит «Северную систему». Потерпит ли она поражение или победит, Британия будет существенно ослаблена — но это не так уж и плохо, поскольку поможет ограничить британский произвол на море. Панин считал, что следует не помогать Англии, а сближаться с Пруссией{740}. Так под влиянием событий в Америке стала видоизменяться сама идея «Северной системы».

Панин вовсе не одобрял политику, проводившуюся британским правительством. Более того, он явно симпатизировал американским колониям и их борьбе, но подробнее к этой теме мы обратимся ниже. Пока же следует указать на еще один фактор: Панина привлекали те коммерческие перспективы, которые открывались для России с получением Америкой независимости. На ранних этапах войны британское Министерство иностранных дел направило циркулярное письмо послам иностранных государств, находившимся в Лондоне, где подчеркивалось, что Америка и Европа (и Россия, в частности) — торговые конкуренты. Если Америка получит независимость, то, как утверждал Лондон, американские товары вытеснят с рынка российские{741}. И отчасти это было правдой, так как Америка действительно экспортировала товары, необходимые для снабжения флота (прежде всего мачтовый лес), железо и табак, а также считалась потенциальным экспортером льняного волокна, пеньки и холста. Это подтверждает петиция, поданная в 1782 году группой российских торговцев в Коммерц-коллегию и живописующая урон, который понесет российская торговля льном, пенькой и железной рудой в случае получения Америкой независимости{742}.

У этой истории, однако, была и другая сторона. Еще до того как разразилась Война за независимость, колонии импортировали корабельные снасти — пеньку, канаты и парусину — из России через Великобританию. Существовала также и кое-какая прямая (хотя и нелегальная) торговля между Россией и Америкой. Возможность развития прямой, беспрепятственной русско-американской торговли и стала той наживкой, которую выбрал министр иностранных дел Франции Шарль Верженн, чтобы увлечь Панина идеей американской независимости. Французскому представителю в Петербурге было поручено «убедить русского министра иностранных дел в преимуществах, какие последуют для российской торговли от получения Америкой независимости»{743}. Сообщая Панину о заключении между Францией и Америкой соглашения о союзнических отношениях и торговле[263], Верженн подчеркнул, что оно не предусматривает никаких привилегий для Франции и что американские порты открыты для всех государств на условиях равенства и взаимности{744}. Другие доводы, приводившиеся Верженном, а  позднее и американцами, были менее убедительными. В частности, они пытались доказать, что, если колонии будут снова покорены, британский рынок будет утрачен для экспорта корабельных снастей из России, поставлявшихся для флота; в случае же получения северо-американскими штатами независимости колонии утратят имевшиеся у них льготы на этом рынке, а значит, у русских появятся дополнительные возможности{745}.

Верженн и американские колонисты нашли неожиданного союзника в лице Арвида Витфота, российского консула в Бордо, шведа по происхождению. Он как частное лицо зафрахтовал два судна, «Элизабет» и «Конкорд», и стал вывозить товары из России в Америку через Бордо. Витфот призывал российских купцов последовать его примеру и предложил направлять к нему доски, пеньку, железо, парусину, ворвань и солонину для реэкспорта, который он расхваливал как очень выгодное занятие. Восторженные донесения о преимуществах торговли с Америкой Витфот также слал и в Коммерц-коллегию{746}.

Опасаясь внешнеполитических осложнений, однако, Коммерц-коллегия никак не отреагировала на эти призывы, ограничившись лишь тем, что переправила их в Коллегию иностранных дел{747}. И хотя нам не известно, какие действия предприняла Коллегия иностранных дел, бывшая под началом Панина, у нас есть косвенные данные о том, что эти доводы либо убедили Панина, либо совпали с его собственными соображениями. Так, когда летом 1779 года императрица, обеспокоенная возможными последствиями вступления в войну Испании, созвала специальное заседание Секретной экспедиции Коллегии иностранных дел, чтобы та проанализировала ситуацию и представила ей отчет, полученные рекомендации отражали антибританскую точку зрения. Экспедиция под председательством Панина заключила: «…потеря Англиею колоний ея на твердой земле не только не вредна, но паче и полезна еще быть может для России в части торговых ея интересов, поколику со временем из Америки новая безпосредственная отрасль коммерции с Россиею открыться и завестися может для получения из первых рук взаимных нужд»{748}. Короче говоря, экспедиция решила, что России нечего бояться американской независимости.

Дело осложнялось, однако, вопросом о каперстве[264]. В первый раз американцы вызвали гнев императрицы, когда в августе 1778 года в Северном море появился «Генерал Миффлин» и начал грабить английские торговые суда, направлявшиеся в российский порт Архангельск и из него. Суда, в большинстве своем груженные неконтрабандным грузом, сжигали, а экипаж отпускали на волю волн. Положение настолько ухудшилось, что один из виднейших британских купцов в Архангельске просил консула в Петербурге предоставлять конвой для всех будущих рейсов: «…поскольку нет гарантии какой-то защиты, я думаю, немногие английские суда придут сюда в следующем году»{749}. Императрица была в ярости, так как под угрозой была жизненно важная торговая связь с Великобританией. Императрица предупредила, что, если грабеж продолжится и в следующем году, каперы дорого поплатятся: «…ибо я не брат Г[еоргу III]; никому не позволено трепать меня за нос безнаказанно»{750}. Панину было велено составить план действий. В «нижайшем донесении», поданном 22 декабря 1778 года, он советовал защищать торговые суда, идущие в российские порты, против всех каперов, не только американских, хотя с готовностью подтвердил, что необходимость в таких действиях создали американские каперы{751}. В итоге в Северное море отправили русскую эскадру для защиты русской торговли — якобы от американцев.

Но нейтральные суда страдали не только от американских каперов. Британский флот — сильнейший в мире — дополнялся целой оравой каперов, действовавших под британским флагом. Хотя они и не досаждали судам, идущим в Архангельск, торговля с которым и так была монополизирована их соотечественниками, они подрывали торговлю в других местах{752}. Когда в июне 1779 года в войну вступила Испания, судоходство нейтральных стран еще более осложнилось. И хотя прибыль можно было получить огромную, риск вооруженного захвата судов стал непомерно высоким.

Эта ситуация вынудила не только Швецию и Данию, но и Францию предложить императрице предпринять совместные меры для защиты судоходства нейтральных стран. Однако в начале

1780 года Екатерина II еще довольствовалась строгими увещеваниями в адрес обидчиков и патрулированием Северного моря. Но когда 6 февраля до Петербурга дошли известия об очередном бесчинстве, произведенном испанцами, императрица, подстрекаемая британским послом, приказала снарядить в Кронштадте пятнадцать линейных кораблей и одновременно потребовала у Панина подготовить декларацию о намерении России защищать свою торговлю от всех воюющих сторон{753}.

До этого Панин не проявлял особого энтузиазма по поводу Лиги нейтралитета, опасаясь, что она будет направлена против государств, воюющих с Англией, как это и произошло во время вооружения флотов в 1778–1779 годах[265]. 26 февраля 1780 года пришла депеша от князя Дмитрия Алексеевича Голицына, русского посланника в Республике Соединенных Провинций (Нидерландах)[266], призывавшего императрицу к созданию Лиги нейтральных государств и утверждавшего, что французы горячо поддержат такое начинание. Послание было отправлено по наущению нидерландского штатгальтера (вероятно, по совету французского посла). Сыграло ли оно какую-то роль, определить трудно{754}. Как бы то ни было, Декларация о вооруженном нейтралитете 28 февраля 1780 года, направленная в Швецию, Данию, Соединенные Провинции и Португалию, оказалась серьезным ударом для британцев и настоящим подарком для их врагов. Британцы полагали, что любой союз, созданный русской императрицей, будет направлен против американских каперов в Северном море и испанского флота, охраняющего подходы к Гибралтару. Здесь же Декларация приглашала нейтральные державы вступить в конфедерацию, чтобы защищать свои суда во всех морях и от всех держав. Как таковой, союз этот в наибольшей степени был направлен против англичан. Сэр Джеймс Харрис, британский посол в Петербурге, которому, очевидно, и в голову до этого не приходило, что во многих отношениях британцы нарушают права нейтральных стран сильнее, чем их враги, небезосновательно ощущал неловкость в связи с собственной ролью во всех этих событиях. Он сразу решил, что Панин каким-то образом ввел императрицу в заблуждение, поскольку, возможно, был подкуплен французами. Харрис остался при своем мнении даже после того, как сам подкупил некое должностное лицо, чтобы узнать правду — то есть то, что Лига вооруженного нейтралитета была создана по инициативе самой императрицы, хотя, вероятно, и как прямой результат просьбы Голландии, и что Панин вначале о Лиге и слышать не хотел{755}. Но Панин, как только он понял возможный смысл намерений императрицы, с удовольствием присвоил себе заслугу создания лиги и принялся усердно (хотя по природе своей усердием он не отличался) воплощать этот проект в жизнь{756}. В результате распространился слух, что Панин разрушил планы и британского посла, и самой Екатерины, сумев отвлечь туго соображавшую императрицу от ее первоначального намерения помочь британцам. Поскольку подобные ложные слухи распространялись широко (при активной поддержке Панина и британцев), то неудивительно, что американцы не поняли смысл Лиги вооруженного нейтралитета и причину ее создания.

В результате антибританская позиция, занятая Лигой вооруженного нейтралитета, оказалась связанной именно с фигурой Панина — как в глазах окружающих, так и в представлении самого русского министра. Более того, когда вставал вопрос о нарушении кодекса, Панин обычно обвинял британцев. В конце 1780 года российское торговое судно подверглось нападению сначала английского капера, а вскоре после этого — судна под американским флагом. Как сообщил французский посол, Панин, справедливо или нет, в обоих нападениях обвинил британцев{757}. В донесениях британского посла отражено усиливающееся нежелание российского министра иностранных дел поддерживать британцев — касалось ли это какого-нибудь союза или выгод, ожидаемых от обретения американцами независимости, или же споров о правах нейтральных государств. Прибыв в 1777 году на место своего назначения, Харрис сразу заключил, что характер Панина «так хорошо известен, что мне нет нужды вдаваться в подробности; он невыразимо любезен со мной и его двери всегда для меня открыты»{758}. Для Харриса, однако, главным было добиться союза с Россией и заручиться ее помощью в подавлении американского восстания. Но на это Панин (как и сама императрица, хотя Харрис умудрился этого не понять) пойти был не готов. На предложения Харриса Панин отвечал, что Россия не ввяжется в конфликт между Америкой и Англией и «никогда не выступит гарантом [сохранения Лондоном его] американских владений»{759}. К 1779 году Харрис уже считал Панина своим противником и тратил много усилий на попытки добиться замены Панина на явно более сговорчивого князя Потемкина{760}.

Чем вступать в войну на стороне Великобритании, полагал Панин, лучше уж положить ей конец, пока она не успела распространиться на остальную Европу. Он полагал, что лучший способ добиться этого — выступить в роли посредника и обеспечить получение Америкой независимости. Хотя Панин заявлял о своей готовности выступить третейским судьей с самого начала англо-американского конфликта, его предложения стали настойчивее после того, как успешное посредничество со стороны России и Франции весной 1779 года позволило добиться прекращения Войны за баварское наследство между Пруссией и Австрией. В письме, которое генерал Петр Иванович Панин написал брату Никите накануне состоявшихся успешных переговоров, прямо проводится параллель с возможными путями разрешения других конфликтов. Петр Иванович Панин писал: «Участвую я с вами, драгоценный друг! совершенною радостию о успехе в славном для министерства вашего пресечении Германской войны, которое по-видимому кажется уже будет не пременно, да и преполагает же оно некоторую надежду не только ж в миролюбном пресечении нашей распри с турками, но может быть и начавшихся военных дел между Англиею с Американцами и с Франциею, что по теперичным основаниям кажется не минет же поверхности министерства вашего, которое намеренным двора нашего окончанием увенчает славу вашу в самую вышнюю степень, и поставит цену безвредного оной сохранения, всеконечно еще уже драгоценнее и предпочтительнее всему прочему во всяком смертном»{761}. В апреле, с окончанием Войны за баварское наследство, Никита Панин стал все настойчивее намекать воюющим сторонам на свою готовность выступить посредником{762}. Английские и французские посланники предпочли игнорировать эти намеки. Но остановить графа Панина было нелегко; посредничество стало неотъемлемой частью его внешней политики. В июле 1779 года в цитировавшемся выше докладе Секретной экспедиции Коллегии иностранных дел Панин советовал России «сохранять ко всем равное и всячески безпристрастное поведение, готовя себе оным путь к представлению и употреблению в свое время высочайшаго Ея Императорскаго Величества посредства для примирения их»{763}.

К этому моменту стало общепринятым мнение, что без разрешения американского вопроса мир в Европе невозможен. Прежде чем можно будет восстановить мир, придется решить вопрос о независимости Америки. «Санкт-Петербургские ведомости», в то время главная российская газета, выходившая дважды в неделю, опубликовала 24 января 1780 года ответ французского двора на российское предложение о посредничестве, который гласил, что «мир ни под каким иным видом утвержден быть не может, естьли Америка не будет признана независимою и самовластною Областью». Панин сказал прусскому послу, что нежелание Британии признать независимость Америки будет препятствием для достижения общего мира{764}. Чтобы принести в Европу мир, он должен был отыскать решение американского вопроса.

Но события в Северной Америке, казалось, давали мало шансов на достижение соглашения. В мае 1780 года британцам сдался стратегически важный южный порт Чарльстон, что вызвало в Петербурге слухи, будто Континентальный конгресс расколот и что Британия теперь примет от своих бывших колонистов только полную покорность{765}. Франция же, с другой стороны, была полна решимости вести войну до достижения Америкой независимости; Панин знал об этом, поскольку французский поверенный в делах по приказу Верженна показал ему секретный пункт франко-американского договора 1778 года, в котором союзники клялись продолжать войну до тех пор, пока колонии не завоюют независимость{766}. Чтобы противодействовать распространившимся слухам (и утверждениям британской стороны) об отсутствии среди американцев единогласия по вопросу о независимости, Панин посоветовал французскому поверенному в делах добиться от колонистов заявления об их решимости до последнего отстаивать собственную свободу{767}. При этом он поставил условием, чтобы подобная декларация исходила не от Конгресса, — очевидно, ввиду слухов, что последний расколот и более не отражает точку зрения колоний в целом[267]. Верженн переслал требуемую резолюцию в Петербург и выразил надежду, что теперь-то уж Панин признает невозможность достижения мира без получения американскими колониями полной независимости{768}.[268]

Судя по депешам французского посла, Панин был убежден в необходимости предоставления Америке независимости. Но Великобритания, разумеется, вовсе не разделяла эту точку зрения, так что требовалось найти способ как-то примирить противоречащие друг другу требования воюющих сторон. Панин такой способ нашел. В ноябре 1778 года, перед тем как вступить в войну, Испания предложила для урегулирования конфликта приостановить военные действия, чтобы Британия провела переговоры с представителями Континентального конгресса на мирной конференции в Мадриде и решила этот вопрос на основе принципа uti possidetis[269].{769} В качестве прецедента Испания указывала на приостановку военных действий в 1609 году, когда Соединенные Провинции Нидерландов в конце концов обрели независимость от Испании после длительного перемирия; гарантом выступала враждебная Испании Франция, которая потом и ратифицировала окончательный договор. Панин до этого уже просил французского поверенного в делах предоставить сведения об испанских предложениях, а в январе 1780 года расспрашивал о деталях перемирия 1609 года голландского резидента в Петербурге{770}. Причем Панин специально подчеркивал, что первыми тогда признали независимость Нидерландов именно британцы{771}. Наметив таким образом для себя практические шаги, российский министр стал еще настойчивее добиваться прекращения военных действий.

Не встретив поддержки ни со стороны французских, ни со стороны британских дипломатических представителей, Панин обратился к испанскому поверенному в делах, который имел инструкции любезно выслушивать предложения о посредничестве, но неуместного рвения не выказывать{772}. Когда Панин, как и ожидалось, представил наконец свою инициативу, она была сформулирована настолько подробно, что депеша испанского поверенного в делах с отчетом о его беседе с Паниным была переведена на французский и переправлена в Версаль{773}.[270] Однако конкретные условия, предлагаемые Россией, были не ясны из послания — вероятно, по той причине, что Панин и сам для себя их еще в деталях не сформулировал. Но к 1 сентября 1780 года американский раздел российских мирных предложений был готов, и его можно было обсуждать с участниками конфликта. Свое предложение Панин представил маркизу де Вераку[271], недавно прибывшему французскому послу, который сменил поверенного в делах[272] и был уполномочен обсуждать любые предложения о посредничестве. Панин полагал, что британцы никогда не смогут покорить свои мятежные колонии. Но чтобы добиться для Америки независимости, не ранив при этом слишком сильно британского самолюбия, следует объявить перемирие, после чего король Франции мог бы спросить каждую колонию по отдельности, желает ли она сохранить свою независимость. По сути, Панин предоставлял колониям возможность самоопределения. Единственными колониями, которые, по оценке Панина, могли бы принять решение о возвращении под британское подданство, были две Каролины, на тот момент оккупированные британскими войсками. Панин поведал Вераку, что считает независимость Америки «очень выгодной для всех государств, и в особенности для России»{774}. Францию, таким образом, приглашали более благосклонно относиться к претензиям России на роль третейского судьи.

Среди бумаг Панина в отделе рукописей Государственной библиотеки им. Ленина в Москве[273] находится проект документа, явно тот самый, на который ссылался министр иностранных дел в беседе с Вераком:

(1) Воюющие державы должны предоставить американцам самим решать их собственную судьбу. (2) Должно быть заключено соглашение о перемирии или о временном прекращении огня между всеми и повсеместно, по крайней мере на пару лет. (3) Следует объявить американцам, что каждая из Соединенных Провинций имеет право по отдельности в течение некоего определенного времени сообщить мирному конгрессу, решила ли она вернуться к союзу с метрополией на примирительных условиях, предложенных провинциям во время войны Его Британским Величеством, или сохранить независимость и собственное правительство. И, наконец, чтобы эти справедливость и беспристрастность нельзя было нарушить, следует предложить (4) со всей честностью договориться о средствах оградить провинции на время их размышления от всяческого вмешательства, как со стороны воюющих держав, так и со стороны их собственного теперешнего правительства, известного как [Континентальный] Конгресс, чтобы ни боязнь одних, ни интриги другого не могли нарушить спокойствия духа ни в одной из провинций{775}.

Пока, насколько можно судить, Панин был единственным автором американской составляющей плана посредничества, поскольку императрица, Потемкин и Харрис оставались неосведомленными об этом проекте{776}. Было ясно, что американцам отведена важная роль в предлагаемой мирной конференции, которая должна была пройти в Лейпциге под председательством племянника Панина, князя Репнина (участвовавшего в качестве посредника в переговорах во время Войны за баварское наследство). Каждая из тринадцати колоний должна была получить право назначить представителя, который бы отвечал не перед Континентальным конгрессом, а перед законодательным собранием своего штата (на время переговоров Конгресс следовало распустить), чтобы пресечь распространяемые Британией слухи, будто американцы начинали уже тяготиться властью этого органа{777}. До окончательного разрешения их судьбы американские колонии должны были, по сути, оставаться независимыми. Согласно этому плану, Америка получала «полную свободу решать собственную судьбу и… во время перемирия могла бы свободно вести торговлю со всеми странами»{778}. О возможности прямой торговли между Россией и Америкой, как мы видим, Панин никогда не забывал.

Хотя подробности предложений Панин явно держал от императрицы в секрете, она поддерживала общий подход, предполагавший, что средством прекратить американский конфликт было дать каждой колонии по отдельности провести переговоры с британцами[274]. В целом, похоже, у императрицы и ее министра иностранных дел пока еще не было разногласий по данному вопросу, хотя момент разрыва уже приближался.

Предложение о посредничестве было рассчитано специально на французов. Дальнейшие переговоры между Вераком и Паниным убедили первого в том, что «условия будут благоприятны для американцев». Верженну не стоило беспокоиться, что этот план может оказаться частью британской интриги, затеянной с целью посеять раздор между Францией и ее союзником, как тот подозревал одно время. «Он выказал, — писал Верак Верженну, — слишком сильную склонность к американцам и слишком сильное недовольство Англией и мсье Харрисом… Если я могу судить по всему тому, что граф Панин говорил мне в разное время, и в особенности в самых последних беседах, то у меня имеются основания полагать, что втайне Россия выступает за независимость американцев»{779}.

Верженна предложение заинтриговало. Заключенный им с американцами договор обязал Францию продолжать войну с Великобританией до тех пор, пока Америка не получит независимость. Но война тянулась без каких бы то ни было видимых успехов, финансы Франции находились в плачевном состоянии, а Испания за спиной Франции вела переговоры с Британией о мире. Еще в декабре 1778 года министр иностранных дел Франции заявил, что заинтересован в предложенном испанцами долгосрочном перемирии в Северной Америке по образцу Антверпенского перемирия 1609 года, если британцы согласятся вывести войска из Северной Америки{780}. Но программа Панина, предусматривавшая консультации с американцами относительно их будущего, была предпочтительнее, чем испанское предложение, предусматривающее status quo, при котором большая часть американской территории, включая город Нью-Йорк, осталась бы в руках британцев. К тому же с течением времени Верженн все больше верил в добрые намерения русского министра иностранных дел и его двора. Если посредником выступит Панин, то в окончательном мирном договоре наверняка будут обеспечены принципы вооруженного нейтралитета{781}. Таким образом, российское посредничество, по-видимому, могло разрубить гордиев узел (как назвал Верженн вопрос независимости Америки), даже если некоторые колонии решат сохранить связь с Великобританией. Это будет удобно для Франции, почетно для Великобритании и благоприятно для американцев, которым будет позволено, таким образом, самим решить свое будущее[275].

Как только тайные англо-испанские переговоры были оставлены, Испания тоже высказала пожелание стать посредником. Да и Континентальный конгресс не являлся препятствием. В октябре

1780 года, как запоздалый ответ на предложение Испании выступить посредником, принцип долгосрочного перемирия был одобрен при условии, что его обязательным итогом станет независимость. И в мае 1781 года по настоянию французского посланника особый комитет согласился на посредничество нейтральной стороны и на перемирие — опять же, если результатом будет независимость{782}.[276] Только с победой при Йорктауне в октябре 1781 года[277] колонии почувствовали силу потребовать немедленной и полной независимости.

Рвение Верженна в отношении посредничества основывалось на предположении, что Россия одна выступит посредником. Французский посол в Петербурге уже получил приказ удерживать венский двор от участия, так как Верженн мало доверял Иосифу И, в особенности после того, как он в конце 1780 года после смерти матери унаследовал единоличную власть над Австрией{783}. Панин, австрофоб, к этому требованию отнесся с сочувствием. И Панина и Верженна, однако, перехитрил английский кабинет, который, ухватившись за insinuation verbale[278], сделанный Лондону русским посланником в декабре 1780 года, не только согласился на российское посредничество, но также решил привлечь в качестве еще одного посредника и Австрию. Этим маневром Лондон пытался уменьшить влияние России — и в особенности Панина — в переговорах. У англичан была и другая линия: Харрис и Потемкин явно разрабатывали предварительное соглашение, по которому остров Менорка будет передан России, если посредничество последней окажется в интересах англичан{784}. И, наконец, Великобритания была готова объявить войну голландцам, чтобы не дать им найти защиту в вооруженном нейтралитете. По этим причинам было решено, что лучше потакать России и попросить ее выступить посредником. Если переговоры пойдут плохо, если обмен Менорки не удастся и если Иосиф II окажется бесполезен, посредничество всегда можно разрушить, отказавшись от переговоров с американцами.

Именно так и произошло. Когда Петербург предложил заключить перемирие в Америке на время мирной конференции, на которой будут договариваться все стороны, ответ британцев был немедленным и негативным: «Прекращение военных действий в Северной Америке раньше, чем колонии вернуться к подданству, совершенно невозможно, и не может также входить в намерения посредников, поскольку они знают, что Король никогда не потерпит вмешательства никакого государства между Собой и Его мятежными подданными»{785}.

Несмотря на ожидаемые возражения британцев, Панин не оставлял надежду урегулировать англо-американский конфликт. «Граф Панин всегда держится своей идеи советоваться с самими американцами и сделать их властителями свой судьбы», — докладывал французский посланник в январе 1781 года{786}.[279] Британия объявила предварительное условие для переговоров: французы должны порвать все связи с американцами и оставить Северную Америку. Но Панин и слышать не хотел о таком жестком условии. Он сообщил австрийскому посланнику, что «оставить Америку превосходству и мести Англии было бы против достоинства христианской державы». Лучшим способом примирить различные требования «было бы изолировать посредством перемирия, и другими приемами, о которых можно договориться, каждую провинцию Америки от всякого открытого и скрытого влияния, от Франции, а так же Англии, чтобы дать каждой из провинций полную свободу заявить о своем предпочтении, будь то зависимость, будь то независимость, без боязни последствий какой-либо обиды». Их окончательное решение «может быть объявлено должным образом государствам-посредникам представителями»{787}. Те же настроения были повторены австрийскому посланнику и в беседе, состоявшейся позднее. На этот раз Панин добавил, что на время перемирия необходимо лишить Континентальный конгресс всякой власти и влияния, «чтобы таким образом устранить возражение Англии, которая по-прежнему постоянно утверждает, что несколько провинций сильнее недовольны тираническим угнетением Конгресса и жалуются на это новое иго больше, чем когда-либо раньше при прежней власти метрополии». Некоторые колонии, снова отметил Панин, вполне могут решить остаться под британской властью{788}. Предложения о посредничестве двух дворов, руководствовавшихся указаниями Панина, были названы «Заговор о разделении Америки»{789}. Но они были лучше, чем первоначальная испанская схема с перемирием и status quo в Северной Америке (предложенная, когда Испания еще была союзницей Франции), так как они позволили бы американцам самим решать свою судьбу; и если бы голосование было проведено честно, это вполне могло привести к независимости всех тринадцати штатов. Учитывая военную ситуацию в то время, которая подробно освещалась российской прессой, эти предложения о посредничестве можно считать очень даже справедливыми в отношении американских колоний. Как раз понимание этого, а также желание выпутать Францию из якобы бесполезной войны и заставляло Верженна с таким рвением относиться к инициативе Панина. И как раз то же самое понимание принуждало Англию — как оказалось, проявившую недальновидность, — отвергать попытки распутать американский гордиев узел. Затем, когда в 1781 году в Йорктауне сдался Корнуоллис[280], роли поменялись. Теперь американцы могли требовать не меньше, чем полную независимость, и британцам придется после полного разгрома спасать, что можно. Но когда вести о Йорктауне дошли до российской столицы, Панин уже был не у власти.

Взгляд Никиты Панина на международные дела был характерен для неэкспансионистски настроенной части российского дворянства — называемой иногда «консервативная оппозиция», — сконцентрировавшейся вокруг Панина и великого князя Павла Петровича[281]. Эта группировка противилась агрессивной внешней политике, в особенности направленной против турок, опасаясь, что война может отвлечь внимание от насущной задачи упорядочения внутреннего управления в Российской империи. Сам Панин был против первого раздела Польши; он советовал императрице в 1772 году, в самый разгар Русско-турецкой войны, заключить с турками мир, довольствуясь минимальными территориальными приобретениями; и после успешного завершения войны он отказался требовать от Порты четкого соблюдения условий договора, опасаясь возобновления конфликта. Длительный мир, не требующее больших расходов расширение территории — вот средства Панина для возвращения внутреннего порядка и экономического процветания{790}.[282] Как мы видели, Панин делал все, что мог, чтобы остановить Войну за независимость в Америке.

В конце 70-х годов, однако, влияние Панина начало ослабевать. Императрица стала все больше и больше прислушиваться к советам князя Г.А. Потемкина, своего прежнего фаворита, и А.А. Безбородко, своего самого преданного секретаря; оба выступали за более агрессивную политику на юге. «Северная система», и в особенности союз с Пруссией, были помехой, поскольку Фридрих II не только дал понять, что не одобрит нападения на оставшиеся в Европе турецкие владения, но и фактически предложил заключить прусско-русско-турецкий союз (1779) для сохранения status quo в Южной и Восточной Европе. (Этот проект одобрил Панин, но не императрица.) Дружеский визит Иосифа II в Россию в июне

1780 года, за которым последовала кончина Марии Терезии в ноябре того же года, предоставил императрице и ее новым советникам возможность, которую они искали. Еще до конца года ответственным за переговоры с иностранными государствами был поставлен Безбородко. И союз с Австрией был заключен весной

1781 года, как раз когда Панин покинул столицу и ушел в длительный отпуск{791}. Хотя «Северная система» и союз с Пруссией номинально по-прежнему являлись основой российской политики, Екатерина II добилась от Иосифа II одобрения «греческого проекта» — плана раздела оставшихся турецких владений в Европе между двумя союзниками.{792},[283] Первым, и для России самым важным, шагом проекта стала аннексия Крыма и прилегающей территории[284].

Поскольку в будущем могла пригодиться морская держава, то императрица начала искать дружбы с Британией, надеясь, что плохое впечатление, оставшееся от вооруженного нейтралитета, сотрется. Чтобы потворствовать британцам, Россия была вынуждена как никогда раньше быть осторожной с американцами.

Как раз в этот момент в Петербурге появился Фрэнсис Дейна. Возлагая надежды на Панина и вооруженный нейтралитет, Континентальный конгресс дал задание посланнику заручиться помощью России в борьбе с Великобританией. Прибыв в августе

1781 года в российскую столицу, Дейна в первом же письме домой писал: «Мне сказали, что граф Панин вскоре вернется ко двору и что из всех министров Ее Величества он благожелательнее расположен к Соединенным Штатам»{793}. То, что Панин был расположен благожелательно, это правда; но неправда то, что он вскоре должен был вернуться ко двору. В сентябре Панина отстранили от дел и его обязанности распределили между Потемкиным, Безбородко и вице-канцлером Иваном Андреевичем Остерманом, мало значившим как чиновник[285]. Эти трое, и в особенности Потемкин, к цели американцев не питали никакого сочувствия[286]. Таким образом, Дейна в своем гостиничном номере в Петербурге просидел два года почти в полной изоляции. В какой-то момент он заказал у Джона Адамса в Гааге миниатюру Джорджа Вашингтона. Портрет, посланный русской дипломатической почтой благодаря любезности Д.А. Голицына, был возвращен в Соединенные Провинции со следующим предупреждением: «Поскольку данное лицо неизвестно ни Ее Императорскому Величеству, ни Ее министерству, Ее Величество велит этот портрет вернуть лицу, передавшему его курьеру… Ее Величество изволит, чтобы ни Ваше Сиятельство, ни господин Морков впредь не брали ни для американцев, ни у американцев никаких писем или пакетов для курьерской пересылки; ибо, кроме причин, изложенных в моем письме от 10 мая [наставлявшее посланников не признавать Джона Адамса], не приемлемо доставлять их лицам, о которых министерство Ее Величества не знает ни где они, ни зачем они здесь»{794}. Императрица прекрасно знала о миссии Дейны, так как ее предупреждали и французский, и британский послы и ей передали от Дейны две подробные записки о взаимной торговле. В результате более примирительной, пробританской политики России Дейна мог иметь дело только с тремя официальными лицами. Максиму Максимовичу Алопеусу, одному из бывших секретарей Панина, был обещан пост американского консула в Петербурге, как только Россия официально признает Соединенные Штаты; он представил Дейну Петру Васильевичу Бакунину[287], другому бывшему секретарю Панина и члену Коллегии иностранных дел; Бакунин, в свою очередь, получил 50 фунтов «для передачи официальных бумаг» вице-канцлеру Остерману{795}. Но усилия оказались напрасны. Дейне в недвусмысленных выражениях дали понять, что примут его только после того, как Британия признает независимость Америки. И никаких письменных сообщений ему не посылалось, чтобы не обидеть Великобританию{796}. Миссия Дейны, деликатная, если не ошибочная с самого начала, оказалась одной из самых бесполезных за период Войны за независимость.

Благодаря переориентации российского правительства и последовавшего изменения внешнеполитических задач проект Панина по прекращению войны в Америке и, как следствие этого, прекращению войны вообще был оставлен. Поэтому французский посол через полтора года после отправленного им сообщения, выражавшего поддержку стараниям Панина положить войне конец, отметил, что теперь Россия прочно связана с Австрией, обхаживает Англию и потеряла всякий интерес к посредничеству{797}. Когда Верак пожаловался на изменение ситуации, его упрекнули, заявив, что теперь Россию интересует Крым, а не независимость Америки{798}. Действительно, как только в 1782 году восстали крымские татары, России понадобилось, чтобы европейские державы были заняты в других местах, а не в восточном Средиземноморье. Как заметил Безбородко: «…авось либо они подняли бы голову вверх, продлили войну и дали нам время, простяся с ними, несколько управиться с Татарами и Турками, кои нам больше в меру и к месту»{799}. Таким образом, хотя императрица и не слишком заботилась об окончании войны, ей хотелось уравновесить обе стороны так, чтобы ни та, ни другая не могла вклиниться между русскими и турками. Для этого она старалась, чтобы Англия не была побеждена, для чего лишала Францию союзников. Когда в декабре 1780 года англичане объявили войну голландцам[288] с целью не дать им воспользоваться выгодами вооруженного нейтралитета, императрица сделала все, чтобы англичане и голландцы заключили между собой сепаратный мир, несмотря на сопротивление Панина{800}. Осенью 1781 года она направила особого посла в Гаагу, еще более пробритански настроенного, чем Голицын, с полномочиями вести переговоры между воюющими сторонами{801}. Еще до того как Аркадий Иванович Морков, ее посол для специальных поручений, прибыл на место своего назначения, он получил дополнительное и очень деликатное задание. Пол Уентуорт, британский тайный агент, был послан в Соединенные Провинции, чтобы выведать возможность сепаратного мира. Голицын уже проинформировал императрицу, что Джон Адамс тоже находится там в качестве американского представителя с полномочиями договариваться о мире. Императрица воспользовалась присутствием этих двух дипломатов и велела посланнику донести до знаменитого Уентуорта, как сильно желают здесь того, чтобы его теперешнее присутствие в одном месте с американским эмиссаром Адамсом позволило заключить прямое соглашение между Англией и американскими колониями, которые от нее отделяются{802}. Следует заметить, что речь шла именно о сепаратном мире; об общем посредничестве с целью прекращения войны вообще не упоминалось.

Хотя сепаратный мир заключен не был, эти маневры императрицы важны, так как показывают, на что она была готова пойти, чтобы уравнять возможности сторон в войне; она совершенно игнорировала общее посредничество (в котором она официально являлась одним из участников) и даже не соизволила назначить для переговоров особого посланника. Какое-то время своими действиями она озадачивала других монархов.

Когда наконец до Петербурга дошло известие о том, что всеобщий мир — цель, к которой так долго стремился Панин, — был на время достигнут, то императрица пришла в ярость. Согласно Харрису, «императрица сожалеет, что наши переговоры удались, и чтобы не упоминать об этой теме никому из посланников иностранных государств, появляется на людях как можно реже, в противоположность своему обычаю во время карнавала[289]»{803}.[290] Верак тоже отметил странное поведение Екатерины II, а также Потемкина и Безбородко. Лишь великий князь Павел Петрович, бывший воспитанник Панина, нашел повод поздравить посла{804}.[291] Потемкин пожаловался прусскому послу на то, что западные державы теперь смогут вмешаться в планы России{805}. Императрица, Потемкин и Безбородко вполне могли демонстрировать недовольство; в результате завершения Войны за независимость Америки они были вынуждены отложить на неопределенный срок «греческий проект» и хорошо поразмышлять, можно ли вообще аннексировать Крым без постороннего вмешательства[292].{806}

Как мы видели, на ранних этапах Американской революции российская внешняя политика, курс которой определял Никита Панин, не была направлена против обретения северо-американскими штатами независимости и даже пыталась способствовать ее достижению через посредничество. Но «Северная система» Панина и его пассивная внешняя политика получили дурную славу. Советники, которых императрица выбрала на замену Панину, в особенности Потемкин и Безбородко, сходились в том, что Россия и Австрия разделят Турецкую империю. Чтобы это осуществить, необходимо было, чтобы остальная Европа была отвлечена на что-то другое. Для императрицы, чьим девизом было: «Вся политика заключается в трех словах: обстоятельство, предположение, случайность»{807}, Война за независимость Северной Америки стала идеальным обстоятельством. Панинским посредничеством, нацеленным на общее прекращение войны, его преемники стали всячески манипулировать, чтобы продлить войну[293]. Это не означает, что в новой политике не оставалось места для поддержки стремления Америки к независимости. Если бы можно было заключить сепаратный мир между Англией и Америкой, то у Англии было бы намного больше шансов продолжать противоборство с Францией и Испанией. Но это должен был быть сепаратный мир, а не прелюдия к всеобщему урегулированию[294].

Вот здесь и расходилась программа Панина с программой императрицы, разработанной ею в самом начале второй половины ее царствования. Предпосылкой существования «Северной системы» был мир и поддержание status quo, а новые экспансионистские планы Екатерины II, принятые в конце 1780 и начале 1781 года, требовали скорее военного равновесия, чем всеобщего мира. Разница в отношении к американцам при Панине и после его падения отражает эту перемену в российской внешней политике.

Американская дипломатия и переговоры о торговле с Россией, 1780–1783 годы

Самой неудачной миссией американской дипломатии во время Войны за независимость была миссия Дейны 1781—1783 годов в Санкт-Петербурге. Два года Фрэнсис Дейна, направленный Конгрессом заключить договоры о дружбе и торговле, жил при русском дворе, непризнанный и нежеланный. Два года он страдал и терпел, ожидая официального признания. Он так и покинул российскую столицу, не имея ни малейшего понятия о том, почему его миссия оказалась столь безрезультатной.

Глядя из современности, историки обычно находят гладкие, но неубедительные причины неудач Дейны. Из наиболее часто предлагаемых — неприязнь российской правительницы к американским революционерам{808}, сложная будуарная политика, в которой Дейну обошел более гибкий английский посол{809}, и то, что французский посол не оказал Дейне дипломатическую помощь[295]. Ни одно из объяснений не выдерживает исторической критики, поскольку, как мы далее увидим, Екатерина II не имела идеологической неприязни к американцам, будуарная политика была всего лишь любопытной, но не слишком важной стороной придворной жизни, а французский посол в действительности сделал все возможное, чтобы помочь миссии. В чем же тогда причина неудачи? Найти ее можно в противоречии основных целей двух государств. Россия, которая начиная с XVII века очень много заимствовала у Запада, чтобы с ним конкурировать, считала себя неотъемлемой частью системы политического равновесия в Европе. И в качестве таковой она в союзе с Пруссией в первую половину царствования Екатерины преследовала традиционные цели в Польше, а затем в 1781 году заключила с Австрией союз против Османской империи{810}. В обоих случаях союз заключался в расчете на непосредственную военную помощь, которую можно было ожидать от второго участника.

Что касается Соединенных Штатов, они не имели возможности оказывать существенную военную поддержку потенциальным союзникам. Но этот внешне очевидный недостаток считался ничтожным по сравнению с тем, что могли предложить бывшие британские колонии — торговлю с ними. Колонисты предлагали другим странам революционную систему свободного обмена товарами — основу всеобщего мира и процветания. Эта система основывалась на посылке, что каждое государство самой природой приспособлено производить определенные товары, которые можно обменивать на те товары, которые это государство производить не приспособлено. Каждая страна, независимо от ее военной мощи, имеет в международном сообществе надежное положение, обеспеченное самой природой. Такая концепция предполагала, что свобода торговли находится в согласии с естественным законом вселенной; и утверждение этой свободы возвестит о наступлении эры дружбы и сотрудничества народов. Свободная торговля, если говорить коротко, должна была упразднить устаревший принцип политики силы.

Такому взгляду сопутствовало презрительное отношение y. ancien régime («старому порядку») и его традиционным дипломатическим моделям. Соперничество между странами, блоки государств и меркантилизм были объявлены противоестественными — коростой на гражданском обществе, мешающей продвижению к всеобщему счастью. Соединенные Штаты заявляли, что не хотят иметь ничего общего с этими порочными традициями и будут поддерживать естественную гармонию интересов; политика их будет не тайной, а открытой; они будут обращаться к коммерческому эгоизму народов — если надо, то через голову существующих правительств, — чтобы привлечь их на свою сторону. А заодно эта «новая дипломатия» поспособствует разрушению британской торговой империи и обретению Америкой независимости{811}.

Попытка американцев применить эти посылки в деле с Россией, а также те сложные факторы, которые определили реакцию России, еще не становились предметом исторического исследования. В частности, важно выяснить, каковы все-таки были возможности для торговых отношений и, что более важно, какими виделись эти возможности тому и другому государству.

Россия стала одной из первых стран, привлекших внимание колонистов в качестве потенциальной союзницы, — еще до подписания Декларации независимости шли разговоры о том, чтобы послать в Петербург представителя{812}. К надежде на то, что Россия может предоставить ценную помощь, примешивалось опасение, что эта помощь может быть предоставлена британцам. Тревога по этому вопросу появилась в начале 1780 года, когда Россия провозгласила Декларацию о вооруженном нейтралитете. Декларация, про которую наивно решили, что она направлена против действий военного флота Великобритании, основывалась на концепции «нейтральное судно — нейтральные товары» и включала положение о том, что нейтральные торговые корабли могут свободно ходить у берегов воюющих держав, а также узкое определение контрабанды и точное определение того, какой порт считается блокированным. Иными словами, это были те же принципы, что содержались в образце «Плана договоров», который составили колонисты в 1776 году, а также в коммерческой части франко-американского союзного договора 1778 года. Находящимся в тяжелом положении повстанцам показалось, что Екатерина II выступила защитницей свободной торговли и противницей гегемонии Британии на море.

Реакция американских представителей за рубежом на декларацию была единодушной. Встав на защиту торгового судоходства нейтральных стран, императрица поддержала независимость Америки. Бенджамин Франклин[296] воодушевленно писал: «Великим событием этого года в Европе явилось предложение Россией вооруженного нейтралитета для защиты свободы торговли»{813}. Те же чувства испытывал Джон Адамс[297]: «Они [британцы] все повторяют слово “нейтралитет”, “нейтралитет”, но это столь решительная мера против них, словно объявление войны; или даже сильнее»{814}. Адамс решил, что в Петербурге соберется Конгресс нейтральных держав и что одним из первых дел этого конгресса станет признание независимости Америки. Соединенные Штаты, заключил Адамс, должны иметь посла при российском дворе{815}.

Известия о Декларации о вооруженном нейтралитете достигли берегов Северной Америки летом 1780 года. Вскоре появились рекомендации послать представителя в российскую столицу, что вызвало цепь событий, результатом которых стало назначение посла при дворе Екатерины II. Первым шагом в этом направлении явилась формальная приверженность принципам Декларации о вооруженном нейтралитете; командирам военных судов были отданы приказы соблюдать эти принципы, а посланникам за рубежом отправили инструкции подписать документы о вступлении в Лигу [нейтральных государств], если будет позволено{816}. Адамс и Артур Ли[298], советовали направить в Россию посланника, и на эту роль был выбран Дейна, которого предпочли Александру Гамильтону[299] и самому Ли{817}.

Заявленной целью миссии было «добиться от Ее Императорского Величества покровительства и поддержки суверенитета и независимости Соединенных Штатов и положить основу для доброго взаимопонимания и дружеских отношений между подданными Ее Императорского Величества и гражданами Соединенных Штатов во благо обеих стран». Конгресс наделил нового посланника полномочиями подписать документы о вступлении в Лигу вооруженного нейтралитета, заключать сепаратные договоры с любой нейтральной державой для защиты торговли и предложить заключить договор о дружбе и торговле на основе «принципов равенства и взаимности». Среди инструкций, данных Дейне, особого внимания заслуживают несколько: поддерживать связь с Адамсом, Франклином и французским посланником в Петербурге[300] и прислушиваться к их советам; просить последнего разузнать об отношении Екатерины II к Соединенным Штатам и, если отношение окажется положительным, официально объявить императрице о себе и своей миссии. Конгресс проявил полное непонимание целей Лиги вооруженного нейтралитета, заявив, что «ведущим и главным пунктом» является допущение Соединенных Штатов в качестве «стороны в конвенции морских держав, поддерживающей свободу торговли. Данное соглашение, в котором императрица сильно заинтересована и благодаря которому она так прославилась, обеспечит то, что вас примут благосклонно, что мы тем более ожидаем, так как она публично призвала воюющие державы присоединиться к нему»{818}. Но хотя императрица и предложила воюющим державам признать принципы вооруженного нейтралитета, она вовсе не приглашала их вступить в саму Лигу. И действительно, что делать воюющей стороне в нейтральной лиге?

На первый взгляд может показаться странным, что для этой деликатной задачи избрали такого малоизвестного человека, как Дейна, однако этому есть несколько объяснений. Антигалликанцы[301], в числе которых были родственники Адамса, многочисленные Ли из Вирджинии и Джеймс Лавелл[302], взяли в конце 1770-х годов верх в Конгрессе. Они были убеждены, что Франция — с молчаливой поддержки американского представителя в Версале Бенджамина Франклина — пытается сохранить американские колонии в дипломатическом подчинении, чтобы ей не пришлось делить американский рынок с вновь пришедшими. Довод был таким: вот если бы бывшие колонисты сообщили европейским нейтральным странам о том, какие торговые выгоды даст независимость Америки, то эти страны ринулись бы на помощь Америке и тем самым уничтожили бы монополию Франции. Так что американские посланники колесили по Европе, безуспешно пытаясь найти союзников. Кроме того, что Дейна был антигалликанцем, хотя и не таким явным, как представители семьи Ли, он имел еще один довод в свою пользу: когда настало время выбирать, кого назначить посланником в Россию, этот тихий юрист из Массачусетса уже находился в Европе — выполнял функции секретаря Джона Адамса, и ему не надо было совершать опасное путешествие через Атлантику{819}. Но ни Дейна, ни Континентальный конгресс не знали, что неофициальный посланник уже прибыл в Петербург.

Стивен Сейр, искатель приключений с Лонг-Айленда, получивший образование в Колледже Нью-Джерси, в 1773 году в Лондоне был нанят на работу торговцем из колоний Деннисом Дебердтом. Сейр, который интересовался равно и торговлей и политикой, на волне движения Джона Уилкса[303] был избран в 1773 году шерифом Лондона — свидетельство того, как заметил один из современников, «до чего в Лондоне может дойти невежество и бесстыдство»{820}. После этого Сейр боролся за место в парламенте, проиграл и заявил о фальсификации выборов. Дальше было хуже. Осенью 1775 года, когда политическое напряжение в столице нарастало, бывшего шерифа вдруг арестовали, обвинили в государственной измене и увезли в Тауэр. Поскольку его друг Артур Ли служил юристом, Сейра вскоре выпустили. Но долго наслаждаться свободой ему не пришлось: организованное им финансовое предприятие обанкротилось, и Сейр оказался в долговой тюрьме.

Из заключения Сейр вышел в феврале 1777 года с сильным желанием восстановить свое состояние и одновременно послужить на пользу отечеству. Преследуя эти цели, он провел следующие шесть лет в столицах разных европейских стран, зачастую выдавая себя за представителя Континентального конгресса. В Берлине во время переговоров о торговом соглашении британский посол похитил у Сейра и Артура Ли — первый служил секретарем второго — официальные бумаги. Ли огорчился, поссорился со своим секретарем и вернулся в Париж. Сейр остался, чтобы попытаться убедить Фридриха Великого приобрести нейтральный порт в Вест-Индии для торговли с Соединенными Штатами, но попытка не удалась{821}. Похожий план устройства нейтрального порта, на острове Синт-Эстатиус[304] либо на острове Сент-Томас[305], он представил в Копенгагене графу Андреасу Петеру Бернсторфу[306], министру иностранных дел Дании. И этот план тоже не имел успеха{822}. Переговоры со шведским королем Густавом III на бале-маскараде в Стокгольме также не принесли желаемых результатов{823}. В Амстердаме неустрашимый Сейр заручился поддержкой группы купцов, и они предоставили кредит для постройки судна, которое должно было совершать рейсы между Амстердамом и Америкой через Вест-Индию. Как раз когда Сейр собирался отправиться на этом судне в первый рейс, до Нидерландов дошли известия о провозглашении Декларации о вооруженном нейтралитете. Сейр изменил план поездки так, чтобы он включал Петербург{824}.

Еще задолго до Декларации этот непоседливый коммерсант раскрыл сочувствующей публике, и заодно британскому шпиону, некоторые из своих избранных замыслов. В частности, Сейр говорил «серьезно о том, чтобы поехать в Санкт-Петербург и покорить императрицу, которая любит, по его словам, симпатичных мужчин и может заинтересоваться галантным кавалером из Америки»{825}. Когда Сейр жил в Копенгагене и Стокгольме, он обнаружил, что северные нейтральные страны ожидали инициативы в морских делах от российской императрицы{826}. Декларация о вооруженном нейтралитете решила этот вопрос.

Первое упоминание о пребывании Сейра в России мы находим в послании Джеймса Харриса, британского посла в Петербурге, от 17 апреля 1780 года: «Неделю назад прибыл сюда один англичанин по имени Смит. Его язык, образ жизни и поведение вызывают сильное подозрение, что он либо американец, либо агент бунтовщиков»{827}. Ни вымышленное имя, ни то, что Сейр выдавал себя за жителя Подветренных Антильских островов, не ввели Харриса в заблуждение, и благодаря его наблюдениям мы можем проследить за деятельностью Сейра в России.

Харрис оставил записи о нескольких тщетных попытках американца получить одобрение проекта устройства русской колонии на некоем плодородном необитаемом острове рядом с Суринамом, через которую российские суда доставляли бы, минуя британскую блокаду североамериканского континента, пеньку и парусину. В обмен на эти товары для флота американцы поставляли бы рис и индиго или организовали бы трехстороннюю торговлю и поставляли бы сахар, хлопок и кофе из Вест-Индии. Согласно записям Харриса, настойчивые предложения Сейра поддерживал министр-резидент Нидерландов Ван Бринен, который также предоставлял и финансовую помощь. Ван Бринен якобы передал предложение Александру Романовичу Воронцову, президенту Коммерц-коллегии. Последний вручил это предложение императрице, которая, как пишет Харрис, «отвергла его с презрением и омерзением». «До тех пор, пока я не увижу здесь свежих и прежде невиданных экстравагантных выходок, не думаю, что его нелепый план достоин даже минуты внимания»{828}.[307]

Когда герцогиня Кингстонская[308] — процесс о ее двоемужестве [двойном браке] несколько лет до того делил заголовки лондонских газет с процессом по делу об измене Сейра — отказалась предоставить ссуду, американец объявил о своем намерении покинуть Россию{829}. Но через несколько дней пришло благоприятное известие. В указе Коммерц-коллегии императрица более ясно выразила свое намерение защитить российских купцов в открытом море: хотя контрабанда терпеться не будет, все другие товары, кому бы они ни принадлежали, даже если они принадлежат подданным той или иной воюющей стороны, могут свободно перевозиться на российских судах и будут пользоваться вместе с товарами российских подданных защитой российского флага. Сейр сразу ухватился за этот новый указ — он, похоже, не удосужился прочитать другой пункт, в котором говорилось, что купцам Российской империи строго запрещается позволять иностранцам водить суда или вести торговлю от их имени{830}.

Заручившись поддержкой гусарского подполковника и бывшего адъютанта начальника Адмиралтейства по фамилии Арсеньев, Сейр получил разрешение Адмиралтейства построить на берегу Невы верфь на территории, арендованной у одного пивовара. Компания под названием «Арсеньев и Смит» приступила к строительству большого судна, но, едва началась работа, загадочный пожар уничтожил все. Сейр немедленно обвинил англичан{831}. Харрис в официальном письменном заявлении, переданном императрице через фаворита Потемкина, опровергал обвинения Сейра; императрица ответила, что она не собирается снисходить до того, чтобы реагировать на обвинения американца{832}.[309] Непоколебимые «Арсеньев и Смит» заложили еще два судна, на этот раз с помощью русского плотника, который, следуя примеру Петра Великого, пять лет провел на верфи в Дептфорде{833}.

Хотя Харрис считал, что эти суда из-за их размеров не сумеют спустить на воду, императрица решила положиться на более конкретные меры. Она предупредила Арсеньева, что если следствие выявит, что он связан с Сейром, то суда не будут пользоваться защитой российского флага{834}. Императрица предупредила также своего генерал-губернатора в Архангельске Алексея Петровича Мельгунова о том, что один англичанин из того города написал Франклину, будто он строит в этом городе судно для американцев. «Вы сами заключить можете, что кроме недозволенного пособия из земель наших помянутым колониям, возставшим против короны своея, могут таковыя суда обращаемы быть для каперства в Северном море против торговаго нашего и других дружественных нам дворов плавания»{835}. Этим неназванным по имени «англичанином», на которого ссылалась императрица, был, несомненно, Сейр, посещавший до этого Архангельск и имевший обширную — правда, одностороннюю — переписку с Франклином. Работа над судами в Петербурге продолжалась, но спущены они были осенью 1782 года от имени одного Арсеньева и занимались только перевозкой сусла и пеньки между российской столицей и Брестом{836}. То, что императрица не допустит никакой торговли между Россией и Америкой, чтобы не рисковать ухудшением и без того натянутых отношений с Великобританией, также является темой написанного Адамсом мелодраматического рассказа о возвращении Сейра в Амстердам в декабре 1781 года:

Некий урожденный американец, который являлся, по его мнению, великим человеком в Европе и который считал себя, а также считался некоторыми другими самым красивым мужчиной на свете, и лицом и фигурой, а так же человеком с самыми утонченными манерами и самым неотразимым обаянием — этот джентльмен отправился по морю или по суше, или по тому и другому, в Санкт-Петербург в надежде получить аудиенцию самодержицы во имя блага своей страны. Но дама была холодна, как мрамор. Ни лицо, ни фигура, ни обаяние не смогли обеспечить ему ни мимолетного, ни тем более вожделеющего взгляда императрицы[310].

Так что грандиозные планы Сейра рухнули. Унижение усугублялось еще и тем, что его отъезд из России совпал с приездом Дейны, «который и двух слов не знал по-французски и очень мало знал мир», но имел завидный статус посланника в Санкт-Петербурге{837}.

Вернемся назад, чтобы проследить, как развивалась миссия Дейны далее. Подтверждающие полномочия документы и официальные инструкции от Конгресса прибыли в Европу только в марте 1781 года. Согласно имеющимся у него указаниям, Дейна проконсультировался с Франклином, который попытался, безуспешно, отговорить Дейну от его миссии. Также следуя инструкциям, энергичный американец встретился с министром иностранных дел Франции Верженном, который, как он знал, был противником «народной дипломатии» (militia diplomacy). Несмотря на явные обоюдные опасения, встреча прошла относительно мирно. Дейна не отреагировал на совет, данный ранее Франклином, предъявить для рассмотрения свои верительные грамоты вначале князю Дмитрию Алексеевичу Голицыну, русскому послу в Гааге[311], со словами, что «некий джентльмен, в той стране приезжий, написал оттуда [из России], что некие высокопоставленные лица — не могу сказать, связаны ли они вообще со двором или нет — выразили желание, чтобы из Америки туда был послан кто-нибудь, способный передать сведения о состоянии наших дел». Неназванной третьей стороной явно был Сейр, который хотел, чтобы его назначили посланником. В ответ на высказанное вполне обоснованное опасение, что императрица как посредница может быть поставлена в неловкое положение присутствием американского посланника, Дейна ответил, что он поедет как частное лицо и заявит о своей официальной цели, только когда российский двор ясно даст понять, что официальные отношения допустимы. Это последнее заверение явно смягчило министра иностранных дел, который после этого уже не был противником миссии{838}.

Получив частичное одобрение от Франклина и Верженна, Дейна направился в Голландию, где его миссию благословил Адамс. «Америка, мой любезный, слишком долго молчала в Европе. Ее дело — это дело всех стран и всех народов; и оно не нуждается ни в чем, кроме того, чтобы его разъяснили и одобрили», — заявил бывший наставник Дейны{839}. Новоиспеченный дипломат поддался внушению и стал собираться в Петербург, не открыв своей цели Голицыну, и высказал такое же оптимистичное мнение: «Морским державам нужны лишь добрые вести, чтобы убедиться, что у них есть реальная выгода завести самые тесные связи с нашей страной, и как можно скорее»{840}.

С самого начала миссия Дейны была обречена на неудачу. Проблемой был уже сам язык: Дейна не говорил по-французски, а французский посол в России Верак не говорил по-английски. Что еще важнее, Дейна, как антигалликанец, с очень большим подозрением относился к французской внешней политике и к тем, кто ею занимался, и был решительно настроен действовать в российской столице по-своему. Несмотря на совет Верака быть осторожным и не компрометировать ни себя, ни свою страну, Дейна забыл или пренебрег данным Верженну обещанием выступать под видом частного лица — сразу вообразил себя будущим официальным послом при дворе в Санкт-Петербурге. «Мне кажется, — писал он Вераку, — что это предательство чести и достоинства Соединенных Штатов: уединиться в гостинице и даже не попытаться вступить в политическую жизнь»{841}. Неуместный оптимизм Дейны происходил тогда из неверного толкования того, как императрица видела свою роль посредницы. Дейна принял желание Екатерины II выступить посредницей между воюющими сторонами за желание признать если не независимость, то хотя бы существование Соединенных Штатов. Верак пытался объяснить, что, хотя императорский двор и выступает посредником между Великобританией, Францией и Испанией, британцы должны договориться со своими колониями «без вмешательства какой-либо другой из воюющих сторон, и даже одного из двух императорских дворов, если только не будет официальной просьбы о посредничестве и согласия на этот счет»{842}. Это было далеко от молчаливого признания. Однако сделанное Вераком различие между императорским посредничеством и неофициальными переговорами, которые должны проводиться одновременно, Дейна рассматривал как «просто вводящие в заблуждение названия и образцы того коварства, без которого никак не может обойтись европейская политика»{843}. Дейна не собирался вводить кого-либо в заблуждение. «Соединенные Штаты верят в то, что справедливость их дела и правильность их намерения откроет им дорогу к симпатиям монархов Европы. Они не будут делать никому из них ни злых, ни бесчестных предложений, а лишь такие, какие, по их убеждению, будут существенно способствовать большой выгоде и благополучию всех», — самоуверенно объяснил Дейна терпеливому французскому послу{844}. Дейна, адвокат из Новой Англии, отстаивал свои моральные принципы перед практичным дипломатом, прекрасно понимающим, что вышедшее из-под пера юриста изложение дела вряд ли как-нибудь повлияет на решения русского двора.

По ряду причин — необходимость императрицы-посредницы сохранять свой нейтралитет, коммерческие соображения, дипломатическое давление Великобритании и желание угодить британцам, чья помощь может понадобиться, — императрица и думать не могла публично признать Дейну. Французский посол ясно это понимал. Американский же посланник не понимал совершенно, несмотря на объяснения Верака и Сейра. Ничто не могло убедить его в том, что о дипломатическом признании не может быть и речи. Он писал: «Если бы я и мой корреспондент [Верак] думали, что Ее Императорское Величество приняли стратегию, упомянутую им в письме ко мне… а именно “не признавать независимости Соединенных Штатов, пока Британия сама этого не сделала”, я бы вскоре закончил бы дела и покинул бы двор»{845}. В свете его последующего опыта это был бы самый разумный поступок.

То, что Соединенным Штатам недостойно прибегать к традиционным дипломатическим приемам, чтобы добиться аудиенции при европейском дворе, было одним из основных принципов антигалликанцев. Американские дипломаты должны были просто являться ко двору, излагать содержание тех коммерческих выгод, какие дадут отношения с Соединенными Штатами, и вступать в переговоры о союзе и торговле. Дейна, представитель меркантильного Массачусетса, находился в плену модели мышления, называемый обычно «народной дипломатией». Хотя сам он и не был коммерсантом, среди его клиентов, как и у Джона Адамса, имелось много влиятельных торговцев из Новой Англии{846}. Когда Дейна служил у Адамса секретарем, то перенял его убеждение в том, что коммерция будет играть основную роль в новой системе, которую предстояло построить на развалинах отжившей системы политики силы. С этой твердой верой в моральную силу и пользу системы международных взаимоотношений, основанной на торговых договорах, сочеталось стремление помочь друзьям-торговцам, положившим глаз на российский рынок. Его близкий знакомый, торговец из Бостона Джеремия Аллен, хотел установить прямую торговлю между Россией и Америкой и воспользовался помощью Дейны, чтобы исследовать перспективы этого. Джонатан Текстер, американский торговец, уже находившийся в Европе, выразил желание участвовать в подобном предприятии{847}. Объемные сводки, содержащие коммерческую информацию (списки товаров, ввозимых в Петербург и Ригу — Аллен в первую очередь интересовался Ригой — и вывозимых из них, а также цены, ввозные пошлины, процедуры продажи товаров, юридические права иностранцев и прочая подобная информация), находящиеся среди документов Дейны, свидетельствуют о том, что Дейна намеревался не только установить прямые связи между Россией и Соединенными Штатами, но и старался снабдить своих друзей-торговцев статистическими данными, чтобы они могли начать частную торговлю. По мысли Дейны, интересы у Аллена и Текстера были те же самые, что и у Америки. А разве у Соединенных Штатов не те же самые интересы, что и у России?

Можно утверждать, что имелось достаточно оснований для обоюдной заинтересованности в прямых коммерческих отношениях между двумя странами. До начала Войны за независимость американские суда заходили в российские порты в основном за товарами, необходимыми для флота. Официально 1774 год был последним, когда производилась такая торговля[312]. Но имеются данные о том, что по крайней мере на начальных этапах войны велась кое-какая контрабандная торговля. В 1775 году британское казначейство сообщило, что одно судно из Филадельфии пыталось приобрести грубый холст в Гамбурге и Петербурге{848}. После этого больше не было слышно о том, чтобы американские суда открыто заходили в российские порты, но зато в 1777 году британские дипломатические представители часто жаловались, что суда под голландским флагом заходят в Петербург, берут груз железа, пеньки и корабельные мачты и меняют флаг на американский уже только в открытом море, в относительной безопасности{849}. Кроме этого, между Россией и Соединенными Штатами существовала морская торговля товарами для флота — законная в глазах русских, но нелегальная в глазах британцев, — которую вели нейтральные страны. Британский поверенный в делах в конце октября 1775 года жаловался: «В этом году в Санкт-Петербург французских судов пришло почти в пять раз больше, чем когда-либо; и вывозят они очень значительное количество пеньки. Но это, по-моему, объясняется исключительно противоестественным бунтом колоний, которые получают огромное количество этого товара от Франции»{850}.[313] Как только Франция вступила в войну, у американцев основным поставщиком российских товаров, необходимых для флота, стали голландцы.

Дошедшие до наших дней документы показывают, что по крайней мере один российский купец занимался торговлей между Россией и Америкой. Арвид Витфот, швед по рождению, служивший русским консулом в Бордо, встретился с неизвестным американским «консулом», который убедил его в выгодности поставок российских товаров для флота на российских грузовых судах через Бордо{851}.[314] Как частное лицо Витфот зафрахтовал два судна, «Мари Элизабет» и «Конкорд», и занялся вывозом российских товаров в Америку, делом, которое оказалось очень доходным. Он призывал российских купцов следовать его примеру и обратился к ним с предложением посылать ему железо, пеньку, парусину, доски, жир и солонину для последующего экспорта в Америку при его посредничестве{852}. Не желая вызвать политические осложнения, Коммерц-коллегия решила не принимать никаких решений относительно установления торговых отношений между Россией и Соединенными Штатами и передала дело в Коллегию иностранных дел{853}. Хотя нам не известно, что предприняла Коллегия иностранных дел, управлял которой Никита Панин, у нас есть косвенные данные о том, что представленные аргументы либо убедили Панина, либо совпали с его мнением. Когда летом 1779 года императрица, обеспокоенная возможными последствиями вступления в войну Испании, для анализа ситуации созвала специальное заседание Секретной экспедиции Коллегии иностранных дел, ее рекомендации отразили мнение Витфота. Комиссия пришла к заключению, что «потеря Англиею колоний ея на твердой земле не только не вредна, но паче и полезна еще быть может для России в части торговых ея интересов, поколику со временем из Америки новая безпосредственная отрасль коммерции с Россиею открыться и завестися может для получения из первых рук взаимных нужд»{854}. Были и другие согласные с Витфотом и Паниным. В 1783 году, когда была подтверждена независимость Америки, два российских подданных издали книги, и каждый рекомендовал России начать торговлю с Америкой. Одна книга, написанная Дмитрием Михайловичем Лодыгиным (работа компиляционного характера в 60 страниц, последние из которых отведены призывам установить прямые отношения с Соединенными Штатами) называлась «Известие в Америке о селениях аглицких, в том числе ныне под названием Соединенных Провинций: выбрано перечнем из новейших о том пространных сочинителей» (Санкт-Петербург, 1783). Намного больше подробностей содержит книга немецкого пастора, служившего ректором церковной школы в Риге, Карла Филиппа Михаеля Снелля[315] «Von den Handlungsvortheilen, welche aus er Unabhängigkeit der Vereinigten Staaten von Nord-Amerika fur das Russische Reich entspringen: Ein Versuch» [Опыт о торговых выгодах, которые возникают из независимости Соединенных Штатов Америки для Российской империи] (Рига, 1783). Книга, переведенная на русский язык в 1786 году, содержит следующее допущение: «Если только посмотреть, какое изобилие у американцев мачт, строевого леса, пеньки, льна, дегтя, смолы и железа, то легко прийти к мысли, что они продажей этих товаров обрушат российскую торговлю, если к тому же учесть обширность их провинций и усердие, которое они теперь, когда получили свободу, применят для улучшения своей торговли». Снелль заключает, однако, что в далекой перспективе прямая торговля будет взаимовыгодной{855}.

Не все русские были согласны с Витфотом, Паниным, Лодыгиным и Снеллем — да и из перечисленных двое не были русскими по происхождению, а Панин двенадцать лет провел в Дании и Швеции. Некоторые опасались, что Россия и Соединенные Штаты, страны, имеющие огромные территории и примерно одинаковый климат, будут соперничать на международном рынке товаров для флота, железа и табака. Еще в 1732 году Томас Корам, представитель колонии Джорджия, предложил поощрять выращивание в колониях конопли для производства пеньки, чтобы не ввозить ее из России, а пятью годами позже князю Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, русскому посланнику в Лондоне[316], начальство поручило придумать, как не пускать на британский рынок американское железо и другие товары, которые прямо конкурируют с российскими{856}. С началом Войны за независимость британское правительство пыталось зародить у Екатерины сомнения в выгодности будущей торговли между Россией и Америкой. В 1777 году Министерство иностранных дел Великобритании издало циркуляр для иностранных дипломатов, находящихся в Лондоне, в котором говорилось, что американские и российские торговые интересы не дополняют друг друга, а конкурируют. Аргумент был таков: если Америка получит независимость, ее товары вытеснят российские с рынка{857}. Трудно было избавиться от этого опасения, несмотря на упорные заверения французских дипломатических представителей в Петербурге в том, что независимость Америки будет на пользу российской торговле, так как Великобритания, потеряв монополию в американских колониях, обратится за корабельными снастями к России{858}. Когда французский поверенный в делах официально извещал русский двор о подписании франко-американского договора, он получил «живейшее ощущение. Будь то ревность к нам [к Франции со стороны России] или предубеждение против Англии, первым побуждением [русского двора] было сожалеть о нем [договоре], вторым — предположить с нашей стороны сокращение экспорта корабельных снастей, находящихся в Америке». Британцы, как он отметил, изо всех сил старались подпитывать эти опасения{859}. Нельзя винить российские власти за сомнения в том, что Соединенные Штаты, став независимыми, не посягнут на рынок российского экспорта. Российские власти мыслили такими понятиями, как ограниченный рынок для экспорта, на котором новый конкурент может что-то получить только за счет других, уже установившихся поставщиков. И когда Витфот подчеркивал выгодность прямой торговли России и Америки, Иоганн Фридрих Бранденбург, русский консул в Кадисе[317], предупреждал о возможной конкуренции со стороны американцев. В сентябре 1781 года он предсказывал, что «если Северная Америка утвердит за собой независимость» и «число жителей в ней умножится, то тогда станут разводить тамо лен и пеньку; они имеют уже у себя строевой лес, смолу, вар, воск и другие товары, которые идут из севера, и в состоянии довольствовать оными все полуденные места за сходнейшую цену и с большей удобностью, нежели то север сделать может». По крайней мере отчасти проблема для России была в географическом положении: «Корабли из Бостона приходят в Кадикс в 20 и 30 дней, а для северных кораблей и судов потребно для сего пути 80 и 90 дней, да сверх того они иногда принуждены бывают зимовать в Норвегии»{860}. Да и не одни только власти и торговые представители за рубежом боялись конкуренции со стороны американцев. Петиция группы русских купцов, поданная ими в Коммерц-коллегию в 1782 году и описывающая вред, проистекающий от независимости Америки для российской торговли пенькой, льном и железом, свидетельствует об общей обеспокоенности русских тем, какими могут быть экономические последствия этой независимости{861}.

Если только что рассмотренные примеры можно отнести к категории просто опасений, то уход американского табака с мирового рынка в результате Войны за независимость заметно способствовал российскому экспорту. Еще в 1714 году Федор Степанович Салтыков, русский коммерческий представитель в Лондоне[318], отметил величину доходов, получаемых Англией от табачных плантаций в Америке, и предложил, чтобы Россия начала выращивать свой табак и прекратила ввозить американский. Он настаивал на том, что табак можно не только потреблять внутри страны, но и продавать за рубеж{862}. Однако только при Екатерине II выращивание табака сделалось значимым предприятием. В 1763 году правительство стало бесплатно раздавать семена американского табака с инструкциями, как его выращивать{863}. Но до самого начала Американской революции Россия ввозила больше, чем вывозила, и большая часть ввозимых товаров происходила из американских колоний.

С началом боевых действий в Америке поставка табака в Европу почти прекратилась, создался значительный торговый вакуум, который Россия и принялась заполнять. Первый раздел Польши и успешное завершение первой турецкой войны открыли России путь в Средиземноморье через Черное море — путь, который был удобен для перевозки украинского табака во Францию. Уже в конце 1776 года Ренбер (Raimber), французский купец, давно заинтересованный в экспорте российского табака во Францию, начал переговоры с иностранными колонистами, которых императрица поселила под Саратовом{864}. Он подал А.Р. Воронцову прошение о разрешении на вывоз табака. Перерыв в поставке американского табака, по утверждению купца, дает идеальную возможность захватить рынок выращенному в России табаку{865}. Императрица приняла предложение и сформулировала новые правила для экспорта табака. Вскоре этот бизнес стал по всем признакам процветающим{866}. Нужно добавить, однако, что не все надежды сбылись. Французский генеральный откупщик жаловался на качество табака и на то, как русские ведут дела{867}. Настоящей замены американскому табаку не появилось, хотя, когда Дейна появился в Петербурге, это еще не было очевидным.

Одной из основных задач Дейны стало опровержение разделяемого многими мнения о том, что американские товары составят конкуренцию русским. Он сокрушался, что российские власти не понимают, какую выгоду можно получить от торговли с Америкой{868}. Дейна решил исправить это положение с помощью трех видов аргументов. Прежде всего, в Америке существовал рынок для железа, пеньки, парусины и канатов, а Россию можно было рассматривать как рынок для риса и табака. Во-вторых, раньше между этими двумя странами существовала обширная торговля через посредничество Великобритании, так что после обретения Америкой независимости товары не надо будет переправлять через третью сторону за счет обоих производителей. Последний аргумент был менее убедителен. Дейна утверждал, что американские корабельные снасти в Великобритании пользовались в прошлом льготами. Когда Америка станет независима, этих льгот уже не будет, и России достанется выгодный британский рынок. Таким образом, независимость Америки не повредит коммерческим интересам России. К этому добавлялось предостережение, что, если Россия не поспешит признать независимость Америки и установить торговые отношения, она рискует тем, что американский рынок окажется для нее закрыт совершенно.

Первые попытки Дейны не вызвали практически никакой реакции. «Хотелось бы, чтобы у этой страны было побольше склонности к коммерции, — сокрушался он. — Тогда между двумя странами скоро открылись бы и установились прямые связи, к большой выгоде обеих»{869}. Поскольку у Дейны имелись основания подозревать, что его письма на почте вскрываются, он этим воспользовался и разъяснил свою позицию с расчетом, что письмо прочитают на самом верху. «У меня есть причина полагать, — намекал он жеманно, — что это правительство еще недостаточно проинформировано… о каких огромных выгодах от торговли с нашей страной идет речь». Если бы Дейна только мог «уничтожить все заблуждения по поводу торговли, чтобы доказать, какая великая польза будет обоим государствам от тесного контакта… то Ее Величество наверняка бы стала стремиться к этой великой пользе для своей империи и не позволила бы отвлечь себя от этого стремления никакими ослепительными обещаниями славы, какие бы британцы или кто-то еще ни предложили. Она так мудра, что изменит свой подход, как только дела изменят свое лицо… Я согласен с вами [с Адамсом] в том, что слава и польза совмещены в нашем деле; что у Ее Величества нет лучшего способа способствовать и тому и другому, кроме как выступив сейчас и признав независимость Соединенных Штатов, заключить с ними торговый договор»{870}.

После того как этот прием не принес никаких результатов, Дейна создал свои «Размышления для опровержения утверждения британцев о том, что независимость Соединенных Штатов повредит коммерческим интересам Северных наций и России в частности» — пространное сочинение, суть которого легко понять из заглавия. Если в аргументации можно выделить один ключевой пассаж, то им, вероятно, будет вот этот: «Разве есть сомнения в огромной важности торговли Америки с Россией?»{871} Это Дейна считал аксиомой. И хотя ответа не последовало, он сделал еще одну попытку «пробиться» к императрице, представив подробный проект торгового договора между Россией и Соединенными Штатами{872}. И опять ответа не последовало.

Российские власти просто были не уверены в ценности торговли с Америкой. И это убеждение укрепилось, как только Панина заставили оставить его должность. Дейна вскоре после прибытия в Петербург узнал, что «граф Панин скоро вернется ко двору и что из всех министров Ее Величества больше всех он симпатизирует Соединенным Штатам»{873}. Как мы видели, Панин дал положительное заключение о потенциале русско-американской торговли. Но весной 1781 года он уехал в свое имение и больше уже не был допущен к руководству внешней политикой. Его сменил Иван Андреевич Остерман, покладистый чиновник. В действительности иностранными делами теперь управляла сама императрица вместе со своими ближайшими советниками: Григорием Александровичем Потемкиным и Александром Андреевичем Безбородко. Потемкин, в частности, считался антиамериканистом{874}. Российская внешняя политика резко изменилась. Был заключен союз с Австрией и составлены планы раздела Османской империи[319]. Чтобы достичь этой цели, надо было исключить вмешательство британского флота. Могла ли торговля относительно небольшого объема — если бы она вообще была — между Россией и Америкой компенсировать разрыв с Великобританией, который наверняка бы последовал? Разве покладистость британцев в случае осуществления задуманного нападения на турок (вторая Русско-турецкая война действительно началась в 1787 году) не окажется ценней для России, страны без сильной коммерческой традиции, но с долгой историей конфликтов с турками и татарами, чем несколько дополнительных судов, зашедших в Ригу или Кронштадт?

Не поняв, какие препятствия у него на пути, Дейна искал причины своих трудностей не там. Кардинальным догматом «народной дипломатии» был тот, что в поиске поддержки европейских стран нельзя доверять помощи французов, поскольку, как считалось, французы надеются держать американцев в подчинении своим интересам. Если и есть среди видных американцев те, кто согласен с рассуждениями французов о внешней политике (Франклина обвиняли в том, что он главный злоумышленник), то они продались французам. Адамс пришел к такому заключению после того, как Верженн сообщил ему, что дело он будет иметь только с Франклином. Вероятно, от Адамса Дейна и перенял недоверие к Франклину, Верженну и Вераку.

В этом другая причина, почему российский двор так грубо обошелся с Дейной: он прибыл в Петербург без малейшего доверия к французскому послу, к советам которого он, согласно инструкциям, обязан был прислушиваться. Четыре раза Дейна обращался к французу за тем, чтобы тот помог сообщить о его миссии российскому двору: когда пришли известия о сдаче Корнуоллиса[320], когда английский парламент предложил новую политику в отношении Америки как раз перед падением правительства Норта[321], когда Чарлз Джеймс Фокс[322] объявил, что для переговоров с бывшими колониями никаких предварительных условий не будет, и, наконец, когда Ричард Освальд[323] был уполномочен договариваться о мире с американскими представителями. Во всех четырех случаях Верак рекомендовал терпение{875}. У Дейны, уверенного в правоте дела американцев и убежденного в том, что ему, чтобы добиться признания, надо всего лишь рассказать императрице об истинном положении вещей, было готовое объяснение кажущемуся колебанию Верака: Верженн приказал ему помешать миссии. «Учитывая все, что я узнал о переговорах Дейна в России, господина Джея в Испании и своих собственных в Голландии, — заявил Адамс, — мне ясно, что граф де Монморен[324], маркиз де Верак и герцог де ла Вогюйон руководствовались одними и теми же инструкциями, а именно: не помочь, а помешать, если возможно, нашему успеху»{876}. Эти подозрения совпали с подозрениями Дейны и обеспечили оправдание явной неудачи его миссии. «У меня та же мысль по поводу определенной программы, что и у Вас», — намекнул он мрачно Адамсу. Позже, редактируя свои бумаги, Дейна добавил примечание, что это была «программа Версальского двора: помешать во время войны признанию монархами Европы независимости Соединенных Штатов»{877}. Дейна ухватился за франко-российские переговоры о торговом договоре, чтобы обвинить французского посла в желании вытеснить американцев из торговли с Россией. Когда он поделился своим «открытием» с Адамсом и Робертом Ливингстоном[325], недавно избранным секретарем по иностранным делам, то первый согласился, а второго дерзость Дейны возмутила{878}.

Прямота, с которой Дейна озвучил свои подозрения, вызвала серьезные дебаты в Конгрессе, где как раз перед прибытием Дейны в Петербург произошли значительные события, способствовавшие провалу миссии Дейны. Несмотря на оппозицию семейства Ли и делегации от Массачусетса, было решено придать американской дипломатии более организованную структуру и создать Департамент иностранных дел вместо комитета Конгресса, управляемого группировкой Ли и Адамсов через Джеймса Лавелла, самого активного члена группировки. На выборах министра Артур Ли, предложенный на должность Самюэлем Адамсом[326], обошел в первом круге Ливингстона, кандидата от более прогалликанских сил. В этот момент вмешался французский посланник[327] и объявил, что король сочтет невозможным работать с Ли. В третьем круге секретарем был объявлен Ливингстон{879}. Этот выбор означал курс на сдерживание «народной дипломатии». Проигравший кандидат предупреждал находившегося в далеком Петербурге Дейна: «Теперешний министр иностранных дел (P.P. Ливингстон) — решительный сторонник доктора Франклина и противник господина Адамса. Как и ряд других попугаев здесь, он твердит зазубренные похвалы вышеупомянутому, а другого берется поучать. Про все, что вы от него увидите или получите, можете считать, что оно продиктовано французским посланником»{880}. Значит, Франклину, Ливингстону и французам доверять нельзя.

Первые письма, которые Ливингстон получил от своего посланника в Петербурге, полные брани в адрес Верака, убедили его в необходимости обуздать посланника. Как выразился неподражаемый Ли: «Независимый дух, отличавший Ваши действия, когда Вы только прибыли в Санкт-Петербург, кое-кому не понравился. По этому поводу я могу заметить только одно — что если иностранный посланник будет пытаться свернуть с проторенной дороги, то делать это он должен на свой риск».{881} Ливингстон не был намерен позволить Дейне свернуть с намеченной для него дороги и, чтобы удержать его на ней, создал несколько заграждений. Через французского посланника в Америке он попросил Верака направлять Дейну во всех его делах; он рекомендовал понизить Дейну в ранге, переведя его из полномочного министра в министры-резиденты; кроме этого, Ливингстон приказал Дейне не делать никаких дипломатических предложений без «абсолютной уверенности» в том, что они будут приемлемы{882}. Для Дейны секретарь приберег письмо с суровым выговором, письмо, которое Конгресс смягчил, но которое Ливингстон послал в первоначальном варианте.

В то время как Ливингстон надеялся обуздать Дейну, находившийся в Гааге Адамс его подгонял. Как только в Версале был подписан предварительный мирный договор, Адамс посоветовал Дейне не обращать внимания на советы Верака и Ливингстона:

Можете больше не колебаться и сообщить о своем поручении. Независимо от того, что советует маркиз де Верак, я думаю, Вам следует пойти к [русскому] министру. Данные Вам инструкции — это цепи, прочные цепи. Должны ли Вы их разорвать или нет, как это были вынуждены сделать мы, решать только Вам. В Версале находится Вулкан [Верженн], который постоянно занят тем, что кует цепи для американских посланников. Мой Вам совет: немедленно сообщите о своей миссии посланнику императора и посланникам всех других дворов, которые вошли в Лигу вооруженного нейтралитета{883}.

Дейна послушался Адамса, а не Ливингстона.

Каким-то образом Дейна сумел познакомиться с финном Максимом Максимовичем Алопеусом, бывшим секретарем Панина.

Через Алопеуса Дейна установил связи с членом Коллегии иностранных дел Петром Васильевичем Бакуниным[328], еще одним бывшим секретарем Панина. После обмена письмами и нескольких личных встреч Дейна получил заверение: «Вы можете поставить в известность о своей миссии вице-канцлера [графа Остермана] в любое время. Возможно, Вы не получите ответа немедленно, но Вам не надо волноваться на этот счет, так как отсрочка не будет вызвана чем-то связанным с Соединенными Штатами или с Вами лично; и Ваша миссия и Вы лично очень любезны Ее Императорскому Величеству»{884}. Извещенный об этих переговорах, Верак навестил Дейну, но американец уже потерял интерес к советам француза. Верак 24 февраля 1783 года получил следующую лаконичную записку: «Осмелюсь сообщить Вам, что я проинформировал о моей миссии Его Превосходительство вице-канцлера графа Остермана»{885}. Более подробное послание было направлено Адамсу в Гаагу: «Я сегодня известил о своей миссии вице-канцлера графа Остермана, без совета моего корреспондента; но у меня были непосредственные заверения в том, что путь открыт. Странно, если бы кто-то мог подумать иначе»{886}.

Посол Великобритании, наблюдавший за деятельностью Дейны с возрастающей тревогой, доложил своему начальству, что американец «имел несколько частных встреч в торговой фирме под названием “Стральборн и Вольфф” [банкирская контора Дейны] с господином Бакуниным, где он предложил установить торговую связь между Россией и Америкой, и либо из-за явных выгод, которые Дейна предложил империи вообще, или из-за того, что заинтересовал самого этого господина в своем деле, господин Бакунин сделался его рьяным сторонником, и, как я понимаю, заверил господина Дейну в том, что тот будет тотчас публично признан посланником и его предложения о торговом договоре будут немедленно приняты к сведению»{887}.

Бакунин вполне мог являться тем самым «Б», которому, согласно документам Дейны, были даны «50 фунтов за передачу официальных документов»{888}. В качестве члена Коллегии иностранных дел он получал выгоду от заключения торгового договора, так как по традиции каждый из подписавших какой-то договор получал в дар 6 тысяч рублей. У Харриса имелось объяснение, почему в этом деле участвовал и Алопеус: «Все это было откровенной интригой, в которой господин Бакунин играл некую роль, но основным вдохновителем являлся Алопеус, один из главных секретарей вице-канцлера, подкупленный вначале Пруссией, а затем Францией и который вдобавок получает деньги от Дейны, а теперь хочет, чтобы его отправили отсюда посланником в молодую республику»{889}. Хотя у Дейны не было средств, чтобы кого-то подкупить, он обсудил с Адамсом свое намерение привести к присяге на верность одного проживающего в Петербурге нероссийского подданного, который бы затем действовал как министр-резидент{890}.[329] Этим человеком вполне мог быть Алопеус.

Перечисление пунктов обширных переговоров Дейны с графом Остерманом мало добавит к тому, что мы уже знаем об официальных дипломатических отношениях между Россией и Америкой. Достаточно сказать, что Дейна придерживался своих легалистских доводов в пользу признания Америки, а вице-канцлер ставил на его пути всевозможные препятствия. К Дейне будут относиться так, как к гостю из дружественной страны, как и ко всем американцам. Но признание, как было заявлено Дейне, может быть только после окончательного заключения мира{891}. По прошествии нескольких месяцев бесплодных мелочных споров Дейна в конце концов принял неизбежное и объявил о своем намерении подождать исхода окончательных переговоров в Париже.

После двух лет дипломатических неудач в Петербурге Дейна получил последний удар от собственного правительства. Предлогом послужил тот факт, что участники подписания торгового договора получают денежное вознаграждение. Ливингстон за это ухватился и поднял в Конгрессе вопрос об отзыве Дейны. Лучше, как он заявил, прервать переговоры, чем опуститься до раздачи взяток{892}. Старались защитить положение Дейны в Петербурге представители из тех штатов, которые были сильно заинтересованы в международной торговле и мореплавании и которых привлекали российское железо и пенька. Их последовательно поддерживали жители Южной Каролины, которые видели в России неосвоенный рынок для поставки риса{893}. Ливингстон с помощью Джеймса Мэдисона[330] и Александра Гамильтона добился от Конгресса резолюций, которые запрещали Дейне платить за договор и подписывать договор (хотя он мог вести о нем переговоры) и даже начинать новые переговоры. Эти резолюции достигли российской столицы в июле 1783 года, когда Дейна ждал подписания окончательного мира.

Дейна оскорбился этими новыми приказами, так как до этого он твердо намеревался получить аудиенцию при дворе и даже купил для этого карету. Он провел уже два года при иностранном дворе и ничего не добился. Британский посланник злорадствовал: «Господин Дейна после многочисленных неудачных попыток добиться признания здесь в официальном статусе собирается теперь отбыть в Бостон, и, вероятно, только через много лет кто-то из американцев согласится стать посланником при этом дворе»{894}. На прощание Дейна намекнул, что Соединенные Штаты отомстят за то, как с ним тут обращались, тем, что станут выращивать свою коноплю и вытеснят российскую пеньку с рынка{895}.

Миссия Дейны, таким образом, обернулась полной катастрофой, горький вкус от которой чувствовался еще долго. Пройдет больше двадцати лет, прежде чем Соединенные Штаты сочтут уместным направить еще одного посланника в Россию. Как заметил один из членов российской Коллегии иностранных дел в момент откровенности: «С отъезда Дейны до восшествия на престол Его Величества Императора нашего Августейшего Государя [Александра] едва ли можно разглядеть хотя бы след прямых отношений между Россией и Соединенными Штатами Америки»{896}. В чем была ошибка? Какую роль сыграла французская дипломатия? Если судить по посланиям Верженна Вераку, Франция заняла единственно возможную позицию: Вераку было приказано действовать в зависимости от ситуации при дворе. Если российский двор изъявлял желание официально принять Дейну — в вероятности чего Верженн сильно сомневался, — то Верак должен был помочь американцам. Но если власти не выказывали склонности признать страну, то Верак не должен поощрять поспешные шаги{897}. Каковы бы ни были подозрения Дейны, Адамса и их друзей-антигалликанцев, Верженн никоим образом не пытался помешать России признать Америку. Как бы ни обстояли дела при других дворах, все факты говорят о том, что Верженн делал все, что было в его власти, чтобы способствовать установлению прямых отношений между Россией и Америкой, как дипломатических, так и коммерческих{898}.

Каково было отношение к Америке императрицы? Что касается идеологии, то императрица, похоже, вообще никакой позиции не занимала. Ни в одном из написанных ею документов нет указаний на то, что она считала Войну за независимость чем-то большим, чем колониальным восстанием, событием, по характеру более близким борьбе корсиканцев (которой она сочувствовала) с Францией, чем единственной, но очень хорошо ей знакомой форме социальной революции — Пугачевскому восстанию. Ее комментарии, касающиеся Американской революции, — всего лишь остроумные эпиграммы, лишенные идеологического содержания. Только когда разразилась Французская революция и послы императрицы в Париже в своих докладах стали связывать происходящее там с событиями предыдущего десятилетия в Америке, Екатерина II обнаружила революционное содержание в борьбе Америки. До взятия Бастилии императрица и другие монархи Северной Европы были склонны рассматривать положение в Америке в рамках традиционной дипломатической системы взглядов{899}.[331] К огромному огорчению Дейны, взгляд России на коммерцию был тоже традиционным: у императрицы торговля ассоциировалась скорее с таможенными пошлинами, чем с укреплением экономики в целом. Российский торговый класс был, вероятно, самым консервативным во всей Европе{900}. Торговля с такой страной, как Франция, в которую Россия экспортировала сырье и импортировала оттуда предметы роскоши, которые можно было обложить высокой пошлиной, похоже, была больше понятна Екатерине, ее советникам и ее купцам, чем непредсказуемые торговые отношения с молодым государством далеко за океаном, которое во многих смыслах являлось конкурентом, особенно в торговле товарами для флота и табаком.

Швеция, например, позволяла американским судам свободно торговать в порту Марстранд. Когда английский представитель пожаловался на это, граф Шеффер сообщил ему, что Густав III «по-прежнему не будет позволять их [американцев] агентам приобретать оружие и боеприпасы в портах его владений, так же как и прежде; но Его Величество король Швеции пожелал, с другой стороны, чтобы торговля, которая в прошлом году началась с тремя американскими судами в Марстранде и является безобидной, и впредь бы рассматривалась как таковая»{901}. Задолго до заключения временного мирного договора между Англией и ее бывшими колониями Швеция начала тайные переговоры с Франклином о торговом договоре. И до заключения окончательного договора было подписано шведско-американское торговое соглашение. Год спустя, в 1784 году, был заключен договор с Пруссией, также включенный в «План договоров» 1776 года. Заинтересованность в торговле с Соединенными Штатами выразила и Дания.

Однако Россия выжидала. Узнав о том, что предложения Дейны о торговле отвергнуты, Адамс обратился к Аркадию Ивановичу Моркову, новому российскому послу в Гааге. Морков ответил, что этот вопрос даже нельзя рассматривать до заключения окончательного мирного договора{902}. В 1784 году, когда американская делегация выразила князю Ивану Сергеевичу Барятинскому, русскому послу в Париже[332], свое желание вступить в торговые переговоры с Россией, она снова не получила никакого ответа от правительства{903}. В результате нежелания России установить официальные отношения двусторонняя торговля развивалась крайне медленно, даже после подписания окончательного мирного договора[333]. Кроме того, Россия еще долго опасалась, что на европейском рынке не смогут найти себе место одновременно и русские, и американские корабельные снасти{904}. В силу этого у Дейны не было никаких козырей в этих неудачных переговорах.

В отличие от находящегося в Гааге Адамса, у Дейны не было возможности обратиться к общественному мнению через голову начальства, так как общественного мнения просто не было. И если советские ученые склоняются к утверждению, что «передовые круги» российского общества благосклонно смотрели на Американскую революцию, для нашей задачи это не имеет почти никакого значения. На самом деле можно даже по пальцам пересчитать русских, кто бы высказался в этом духе. Из таковых, находившихся на государственной службе, похоже, можно назвать только Панина и его секретарей (Дениса Ивановича Фонвизина, М.М. Алопеуса и П.В. Бакунина), и все они, кроме Бакунина, были отстранены от своих должностей. Имена Александра Николаевича Радищева, Николая Ивановича Новикова и, вероятно, Петра Ивановича Богдановича явно исчерпывают список таких людей из числа нарождающейся интеллигенции{905}. Либо интеллигенция была безразлична к событиям в Америке, либо она представляла собой незначительную группу. Последнее объяснение более вероятно.

Таким образом, Джеймсу Харрису и британским дипломатам почти не надо было играть ту гнусную роль, которую им приписывают. То, что британский посланник интриговал изо всех сил, отрицать нельзя. Но мы можем отбросить утверждения о том, что эти интриги как-то заметно повлияли на политику России. Государственный совет, руководимый императрицей, обсудил заявление Дейны и отверг его еще до того, как Харрис прослышал об этих предложениях{906}. Императрица прекрасно понимала, что рассмотрение торговых предложений Дейны может повредить ее и без того непростым отношениям с Великобританией, а если учесть традиционное желание России решительно разобраться с турками, то дружба британцев была довольно значительным фактором. Подводя итог, можно сказать, что, с точки зрения русских, турецкая Порта была важнее, чем торговые порты{907}.

Русские идут, русские идут! А может, и нет…

Попытка Великобритании заручиться военной помощью России в начале американской Войны за независимость общеизвестна. Считая Россию естественной союзницей Великобритании и полагая, что Екатерина II должна быть признательна за помощь, оказанную ей в ходе Русско-турецкой войны, государственный секретарь граф Саффолк в июне 1775 года велел своему посланнику в Санкт-Петербурге осторожно выяснить возможность заполучить двадцать тысяч солдат Ее Величества, которых можно было бы при необходимости перевезти в Северную Америку{908}. Хотя в просьбе было отказано, английские государственные деятели упорно продолжали видеть в Екатерине одного из немногих доброжелателей Великобритании, на чью помощь еще можно было надеяться.

Гораздо менее известен тот факт, что в первые годы Войны за независимость американцы безоговорочно приняли британское представление об императрице. Как и Саффолк, американцы были уверены в склонности российской государыни в случае нужды поддержать англичан. Мнение свое они изменили лишь к концу войны, зато кардинально. Место врага в их представлении занял теперь образ, сформировавшийся под воздействием скудости информации и отчаяния: образ правительницы, симпатизирующей патриотам и даже готовой прийти им на помощь. Время показало, что это новое впечатление было столь же ошибочным, сколь и прежнее. Однако, так же как в случае с англичанами, американская внешняя политика по отношению к России формировалась на основе именно этого представления.

Удивительного в этом мало, ведь какой бы незначительной информацией о России ни располагали жители американских колоний, эти сведения были несовершенными в лучшем случае и фантастическими в худшем. Большую часть своих познаний они получили в наследство от предков: американцы разделяли со своими британскими кузенами ту полную неосведомленность о России, которую последние только начали преодолевать в первые годы Войны за независимость{909}. Если колонисты и читали что-либо на эту тему, так это «Историю его времени» епископа (Джилберта) Бёрнета[334]. Входившее в стандартный набор книг любой колониальной американской библиотеки, это сочинение порицало Петра I, встреченного автором в Англии во время визита туда знаменитого Великого посольства, за жестокое обращение с подданными. Отзыв Вольтера в его «Истории Российской империи в царствование Петра Великого» (1759–1763), вышедшей в английском переводе в 1763 году, был более благоприятен. В целом воспринятая американцами как самый авторитетный труд о России{910}, «История» утверждала, что Петр доблестно боролся за вестернизацию отсталой, даже азиатской страны и до некоторой степени в этом преуспел. Варварские методы Петра позволили ему подвести варварскую нацию к рубежу цивилизации. Если американцы и были знакомы еще хотя бы с одной работой на ту же тему, это, вероятно, были «Записки о России генерала Манштейна 1727–1744», вышедшие на английском в 1770 году[335]. Из «Записок» можно было сделать вывод, что с момента безвременной смерти Петра Россия практически остановилась в развитии. Один переворот следовал за другим, и женщины, дети и умалишенные сменяли друг друга на престоле в не поддающейся уразумению последовательности.

Как только американцы возжелали независимости, их политические горизонты по необходимости раздались вширь. Соответственно увеличился и их интерес к России. Они вспомнили, что эта, пусть далекая, страна обладает всеми статусными атрибутами власти и могущества: обширной территорией, огромным населе нием, колоссальной постоянной армией и внушающим уважение флотом. Особенно американцы были заинтригованы русской армией[336]. Если было бы на то соизволение императрицы, ее армия могла бы очень пригодиться в Америке. Все дело было в этом жирном «если»: надежду, что Екатерина окажет помощь сепаратистам, уравновешивало опасение, что она примет сторону Англии. В конце концов, Россия — не только варварская страна, но и естественный союзник Британии.

Это опасение еще более усилилось после речи Георга III на открытии заседаний парламента в октябре 1775 года, в которой он поведал собравшимся, что получил «самые доброжелательные предложения» иностранной помощи и что он сообщит парламенту о договорах, которые могут быть заключены{911}. Георг не назвал ни одной нации конкретно, но в последовавшем за речью обсуждении упоминалась Россия и много раз было сказано о 20 тысячах солдат. Протоколы речи и дебатов достигли Соединенных Штатов к концу декабря 1775 года{912}. Так же как в Британии, связь между «иностранной помощью» и российским вмешательством была додумана в мгновение ока.

Английские газеты, предрекающие помощь русских, переправляются через океан и жадно прочитываются. Более широкое хождение в Штатах имеют лоялистские[337] газеты, перепечатывающие эти предсказания. Самой популярной газетой в бывших колониях, привлекающей внимание как патриотов, так и лоялистов, является «Royal Gazette» Джеймса Ривингтона. В ноябре 1775 года Ривингтон объявляет, что в благодарность за помощь, оказанную России в ходе турецкой войны, императрица одолжит Георгу III 20 тысяч солдат для подавления волнений в Америке{913}. Подобные заявления ведут к разгрому типографии Ривингтона патриотами и к его бегству в Англию. Вернувшись в оккупированный британцами НьюЙорк в конце 1777 года, он неустанно предсказывает, что избавление придет с севера. Теперь он объявляет своим читателям, что 30 тысяч русских солдат будут защищать Ганновер, с тем чтобы собственное ганноверское войско можно было перебросить в Америку{914}. Не обойден молчанием и императорский флот: полагаясь на проправительственно настроенную лондонскую прессу, Ривинггон утверждает, что два русских судна, нанятые Британией, уже курсируют по Средиземному морю, ожидая воссоединения с пятнадцатью другими. В эти суда он ухитряется втиснуть 20 тысяч русских солдат{915}.

Желание Ривингтона верить в помощь России еще более возрастает, как только в войну на стороне революционеров вступает Франция. Теперь речь идет уже не о сохранении колоний, а о спасении самой Британской империи. Чем, кроме стремления выдать желаемое за действительное, можно объяснить перепечатку в декабрьском выпуске его газеты за 1778 год двух лондонских статей, возвещающих о заключении договоров с Россией? Согласно одной статье, Британия получала 40 тысяч русских солдат, согласно другой — 50 тысяч, половина которых уже находилась на пути в Новый Свет{916}. Из тех же побуждений в июле 1779 года он публикует письмо, якобы из Портсмута, с описанием «огромной флотилии», отправка которой задерживается до прибытия эскадры российских военных кораблей, ожидаемой с минуты на минуту{917}. Не обращая внимания на противоречия, в предвкушении будущего британского проекта Ривингтон печатает на той же странице того же номера газеты еще одну заметку, якобы из Лондона, в которой рассказывается, что императрица предложила Британии «двадцать линейных парусников и шесть фрегатов сроком на три года», а также «двадцать тысяч войск для ведения американской войны, на очень выгодных условиях» — в обмен на передачу России острова Менорка. Сообщение заканчивается тем, что король милостиво принял предложение{918}.[338] Самообольщение, впрочем, этим не ограничивается{919}. Осознанно или нет, Ривингтон тем самым вносит свой вклад в упрочение мифа о русском жупеле (épouvantail), по выражению французского министра иностранных дел графа Верженна.{920}

Помимо разрозненных слухов британская и лоялистская пресса — в таком порядке — поставляла международные новости, в конце концов попадавшие и в газеты патриотов. Соответственно, редакторы-виги, отрезанные от источников информации, способных опровергнуть сообщения британской прессы, поневоле способствовали распространению этих историй. Например, уже в августе 1775 года мы читаем, причем не в лоялистской, а в патриотической прессе, что кабинет лорда Норта намеревается нанять иностранные войска для подавления революции{921}. Сообщения вскоре наполняются конкретикой. К концу ноября в «Virginia Gazzette» появляется отчет об уже зафрахтованных в Англии судах для транспортировки «двадцати тысяч русских, двенадцати тысяч ганноверцев и пятидесяти тысяч шотландцев и голландцев»{922}. Какое количество кораблей потребовалось для перевозки 82-тысячного войска, газета не разглашает. «Pennsylvania Packet» ограничивается куда более скромными «двадцатью шестью тысячами русских и десятью тысячами гессенцев, ганноверцев и вюртембержцев, собирающихся прибыть на поле битвы в апреле следующего года»{923}. Хотя детали слуха варьируются от газеты к газете{924}, суть его остается неизменной.

И затихают такие слухи нескоро. В следующем году, согласно газете «Connecticut Courant», императрица предлагает королю для отправки в Америку от 20 до 100 тысяч солдат. Понятно, что королевские подданные не жаждут принять это предложение ввиду неизбежного последующего повышения налогов{925}. Как бы там ни было, а пять недель спустя войска уже наняты и для них испрошено разрешение пройти через Францию (!) по пути к судам, которые перевезут их в Америку{926}. Письмо из Лондона рассказывает также о том, что был нанят русский флот, который скоро совместно с британским начнет военные действия в Новом Свете{927}.

Подобные тревожные сигналы непрерывно раздавались в прессе на протяжении следующих нескольких лет. Письмо из Бордо, например, оглашало в феврале 1777 года скорое прибытие 20 тысяч русских солдат{928}. Некоторые газеты поднимали планку до 24 тысяч{929}. К маю войско уменьшилось до более привычных 20 тысяч{930}. До конца 1777 года поголовье российских наемников оставалось на этой отметке, хотя в качестве компенсации «Pennsylvania Packet» добавила к ним десять тяжеловооруженных военных кораблей. На той же странице в статье, перепечатанной из ривингтоновской газеты, содержится объявление о новом русско-британском договоре, согласно которому в Ганновер будет отправлено 30-тысячное российское войско{931}. С другой стороны, самый первый выпуск «New-Jersey Gazette» в том же месяце перепечатал заметку из «Morning Post», извещающую о договоре, по которому Россия снабдит Британию 36 тысячами солдат{932}.[339] На той же странице редактор, некритичный, как католик, в отношении источников, воспроизвел сообщение Дюпона о раздаче русским морским капитанам каперских патентов, разрешающих им нападать на американские суда.

Учитывая такое раздолье для досужих вымыслов, просто невозможно было назвать такое число солдат, которое показалось бы неправдоподобным. К концу ноября английская газета, принесшая за океан еще одну вариацию все на ту же тему, утверждала, что, если Франция не прекратит пособничество повстанцам, Британия объявит ей войну, уступив России Гибралтар и вест-индский остров с плантациями сахарного тростника в обмен на 40-тысячное войско. Что именно Россия будет делать с сахарными плантациями, не говоря уж о Гибралтаре, не объясняется. Как бы там ни было, эта история просочилась в Континентальный конгресс и была опубликована в «New-Jersey Gazette»{933}. Разумеется, патриотические редакторы не отличались разборчивостью в выборе материалов для печати. Тем не менее, когда речь заходила о России, они, вне зависимости от своего происхождения, единодушно склонялись к выводу, что она примет, если уже не приняла, сторону Британии.

В свете подобных слухов депутаты Конгресса беспокоятся по поводу прибытия 20-тысячного российского войска в Бостон еще до того, как Георг III произнес свою речь в парламенте{934}. В ноябре 1775 года один из них оплакивает опасное положение колоний в следующих выражениях: «Нам угрожают корабли, полные войск: русских, ганноверских и гессенских. Одному Богу известно, чем это все кончится»{935}. Три месяца спустя он включил в этот список «римско-католических, ганноверских, гессенских и русских солдат». Двадцать тысяч русских, признает он, — это «наводящие ужас дикари»{936}. Другой депутат еще расширил число врагов революции, включив в него «индейцев, негров, русских, ганноверцев и гессенцев»[340]. Не отстает от других и Джон Адамс, пополнивший список «ирландскими католиками и шотландскими ренегатами» — эти термины впервые прозвучали 2 ноября того же года в ходе дебатов в Палате общин из уст британской оппозиции, интеллектуальный багаж которой был близок и Адамсу[341]. Парламентская оппозиция предрекала, что услугами перечисленных враждебных категорий воспользуются те, кто стремится навязать британским островам королевскую тиранию, Адамс же подозревает, что на самом деле их цель — не Британия, а Соединенные Штаты. Компания недоброжелателей, в которую патриоты поместили русских, свидетельствует о том, какую роль они приписывали Екатерине II: союзницы Великобритании, готовой торговать своими казаками вразнос.

Несмотря на все мрачные предсказания, 1775 год проходит, а русские так и не дают о себе знать. Тем не менее слухи о русской интервенции в ходе предстоящей военной кампании распространяются по Конгрессу с завидной регулярностью{937}. Утверждение о 20-тысячной армии стало теперь привычным[342]. Дурные предчувствия особенно явственно ощущаются в прениях 30 декабря, когда Конгресс поручает своим вновь назначенным специальным уполномоченным в Европе добиться от благорасположенных европейских правителей, чтобы те по возможности предотвратили «отправку в Америку немецких, русских или каких-либо других иностранных войск с враждебными намерениями»{938}. Шестью месяцами позже Конгресс приказывает своим посланникам воспрепятствовать попыткам Британии приобрести войска у Германии и России{939}. Именно таким путем к 1777 году депутаты Конгресса приходят к двум вполне закономерным, хоть и неоправданным, умозаключениям. Во-первых, из всех европейских наций, помимо мелких немецких государств, всего две следует считать враждебными молодой республике: Россию и Португалию{940}. Во-вторых, из этих двух одна лишь Россия склонна оказать сколь-нибудь значимую поддержку англичанам{941}.

В то время как многие конгрессмены и обыватели опасаются русского вторжения, некоторые патриоты в конце концов начинают выказывать скепсис: не по поводу отношения Екатерины II к американцам, а по поводу ее готовности снабдить Британию войсками. Джордж Вашингтон, например, к 1777 году проникся подозрениями, что ни русские, ни «какие-либо иные варвары» не осквернят американских берегов{942}. Он, разумеется, был прав: никакие русские на берег высаживаться не торопились. С каждой последующей кампанией слухи казались все менее похожими на правду, хотя и не переставали циркулировать{943}. Когда в 1778 году разговоры о вторжении возобновились, патриотов, склонных воспринимать их серьезно, уже сильно поубавилось{944}.[343] Так, расположенный к сомнениям губернатор Нью-Джерси заметил по поводу столь часто упоминаемых газетой «Morning Post» русских, что слухи о «несметных воинствах из России и Германии» наводняют молодую американскую нацию каждую осень, сразу после провала очередной летней британской военной кампании. «Новая небылица (то есть реинкарнация старой) на следующее лето заключается в том, что тридцать шесть тысяч русских не оставят от нас ни клочка», — сказал он{945}.[344] По тону его высказывания становится понятно, что хоть он и обеспокоен, но уж точно не одержим тревогой.

Четыре года несбывшихся предсказаний сделали свое дело. В ответ на два сообщения Ривингтона о договорах, обеспечивающих Британию сорока- и пятидесятитысячными войсками, «NewJersey Gazette» указывает на закономерность: «В соответствии с традиционным обычаем врага, с начала нынешней войны [британцы] публикуют в своей печати отчеты об огромных русских подразделениях, недавно взятых на службу британскому королю для подавления восстания в Америке. Эти ужасные создания, без сомнения, разнесут нас в следующей кампании в пух и прах». Автор, однако, не до конца в этом убежден: «Поскольку эта история повторяется каждую зиму… остается предполагать, что к началу весны эти самые удивительные русские исчезнут, как метеор». В словах редактора можно тем не менее различить остатки сомнения: «Истинная мудрость, однако же, кроется в том, чтобы быть готовыми ко всему»{946}.

Хотя 1779 год, так же как и год предшествовавший, не принес русских орд на американские берега, слухи циркулировать продолжали{947}.[345] Несколько патриотических газет воспроизвели отчет Ривингтона о договоре, обещающем англичанам 20 линейных кораблей и 6 фрегатов, а также 20 тысяч солдат в обмен на Менорку{948}. Издатель «Pennsylvania Packet» по-прежнему настроен скептически и к концу года считает необходимым отметить, что «и речи быть не может о доверии ходящим вот уже несколько лет слухам о предполагаемой российской помощи Британии кораблями и людьми»{949}.[346]

Когда становится понятно, что Россия вторгаться в Америку не собирается, американцы находят этой ситуации самые, на их взгляд, правдоподобные объяснения[347]. В качестве возможной причины они, например, называют внутренние проблемы огромной страны. Хотя к началу 1775 года Пугачевское восстание было подавлено, некоторые полагают, что императрица вынуждена попридержать войска на родине, чтобы не дать волнениям повториться{950}. Другие утверждают, что ее отговорил от участия в американской войне Фридрих II{951}. Третьи строят предположения, что ее отпугнули угрозы возмездия со стороны французов{952}. Именно это мнение индейцы племени онейда выслушивают из уст генерал-майора Филипа Шуйлера, уполномоченного по делам индейцев. Пытаясь противодействовать усилиям британских агентов, направленных к индейцам, и побудить Союз шести племен к вооруженному восстанию против бывших колонистов, Шуйлер так заявляет им о том, что Георг III не получит помощи от России:

Братья! Злонамеренные советники короля, осознав, что во всей Англии недостаточно собственных бойцов, чтобы сразиться с нами, обратились к русским с просьбой прислать им на подмогу двадцать тысяч человек. Услышав об этом, французский король отправил послов в Англию сказать злым королевским советникам, что, если те привезут хоть сколько-нибудь русских на Великий Остров Америку, он пошлет своих воинов, дабы противостоять им и помочь нам{953}.

О реакции аудитории Шуйлера на подобный анализ ситуации можно только догадываться.

До 1779 года ни один патриот не осмеливался предполагать, что императрица может испытывать симпатию по отношению к происходящему в Америке. Представление патриотов о русской государыне внезапно и драматически изменилось с невольной подачи куда более осведомленного источника, чем большинство предыдущих. Обсуждая международное положение во время встречи с депутатами Конгресса в начале февраля 1779 года, французский посланник в Соединенных Штатах Жерар[348] походя упомянул, что Екатерина II решительно отклонила все британские просьбы о помощи: Конгрессу нечего более опасаться на этот счет{954}. Эта новость была столь приятной, что, как бы осторожно он ни выбирал выражения, слова Жерара были бальзамом на душу тех, кто был «и сам обманываться рад»: психологические нужды патриотов предрасполагали их к самообольщению. Истощенные борьбой, пока что не принесшей никаких определенных результатов, испытывающие отчаянную нужду в союзниках, американцы тут же кардинально перестроили свое представление о России, императрице и ее намерениях.

В пересказе одного из участников переговоров с французским посланником императрица отвечает на просьбы Британии о подмоге уверением, что она не «пошлет свои войска против людей, алчущих лишь справедливости и свободы»{955}. Другие почти дословно повторяют эти же слова[349]. После всех «повторяющихся угроз и лжи, сфабрикованной на этот счет британскими эмиссарами, — заключает одна из делегаций, — нам больше нечего бояться со стороны России»{956}. Новость быстро распространяется за пределы зала Конгресса. Бостонская «Evening Post and the General Advertiser» излагает суть дела коротко и ясно: «Русские, несущие Америке смерть и разрушение», заняты другим. «Так, — добавляет ликующий постскриптум двумя неделями позднее, — перестал существовать русский жупел»{957}. Так оно и было на самом деле. Хотя британцы и газеты тори продолжают возвещать прибытие русского флота, патриотов эти истории уже почти не трогают{958}. Редакторы, перепечатывающие подобные сообщения, теперь нередко сопровождают их комментариями вроде: «экстравагантный и абсурдный», лишенный «даже крупицы правды»{959}.

Обретя психологическую свободу, к 1779 году патриоты оставили всякий страх перед российским «жупелом». Что еще более поразительно, после оглашения Россией в 1780 году Декларации о вооруженном нейтралитете они пришли к выводу, что императрица на самом деле настроена проамерикански, и, с трудом сдерживая нетерпение, начали ожидать русской интервенции, только уже на своей стороне. Их восприятие императрицы претерпело такое резкое изменение, что в Санкт-Петербург даже был отряжен американский посланник[350]. Следует, впрочем, отметить, что ни первое впечатление патриотов о Екатерине, ни второе в действительности не имели под собой ни малейших оснований, будучи обусловлены исключительно ограниченностью доступной революционерам информации: либо ложной, либо неправильно истолкованной. Таковы были первые попытки американцев понять Россию и отреагировать на ее политику. Просто поразителен контраст между невежественным представлением о России на заре существования американской республики и нынешним четким пониманием этой страны и обдуманной политикой Соединенных Штатов, хорошо нам известными и вызывающими восхищение.

Примечания

1

Сказанное не означает, конечно, полного отсутствия в советской историографии работ по этой проблематике, однако систематическое ее изучение практически не велось. Показательно, например, что если Петровская эпоха была обеспечена целым рядом монографических исследований обобщающего характера, то первая книга о елизаветинском времени вышла лишь в 1986 г., а о екатерининском — в 1992 г.

2

Последний всплеск дискуссии о генезисе капитализма в России, не нашедший отражения в работе Гриффитса, пришелся на начало 1980-х гг. и был связан с выходом книги сторонников раннего зарождения капитализма, сотрудников Института истории СССР АН СССР В.И. Буганова, А.А. Преображенского и Ю.А. Тихонова «Эволюция феодализма в России: Социально-экономические проблемы» (М, 1980). Их оппонентами на сей раз выступили представители Московского университета И.Д. Ковальченко, Л.В. Милов и А.С. Орлов. Автору этих строк довелось быть свидетелем того, как явно симпатизировавшая последним группа молодых историков оживленно обсуждала дискуссию, развернувшуюся на страницах журнала «История СССР», когда их пыл был охлажден более старшим коллегой, обратившим внимание на то, что аргументы обеих сторон идентичны — цитаты классиков марксизма-ленинизма. В постсоветское время парадоксальным образом обнаружилось, что те, кто в начале 1980-х выступал за позднее появление капитализма и казался «прогрессивнее», были марксистами по убеждению, в то время как их оппоненты — скорее по должности.

3

Сегодня не вызывает сомнения, что по-своему правы были сторонники как раннего, так и позднего капитализма. Большинство ученых склоняются к тому, что какие-то «ростки», «зачатки» капитализма действительно можно обнаружить в России уже в XVII в., но они были в основном задавлены при Петре I, направившем развитие российской экономики по крепостническому пути. Крепостническая мануфактура, безусловно, не была капиталистическим предприятием, а последовавший в 1762 г. запрет на покупку недворянами крепостных к заводам окончательно ликвидировал возможность возникновения рынка рабочей силы, и даже развивавшееся отходничество этой проблемы не решало, поскольку заработанное крестьянами-отходниками на заводах отдавалось помещикам в качестве оброка. Однако столь же очевидна стала невозможность решения проблемы генезиса капитализма в рамках марксистской теории общественно-экономических формаций — и не только потому, что современные российские историки больше не используют ее в качестве методологической основы своих исследований, но и потому, что многие из них считают сомнительным, что в России когда-либо существовал феодализм, а понятие «абсолютизм» считают не вполне адекватным для определения политического режима XVIII в.

4

Если верить Екатерине, великий князь считал «посещение ее [бани] одним предрассудком, которому он не придавал никакого значения». См.: [Екатерина II.] Записки. С. 181.

5

Практика создания воображаемых генеалогий существовала и до Екатерины: сами Романовы приписывали себе происхождение не только от варягов, но и от св. Андрея.

6

Поэтому Людовика XIV изображали как победоносного воина, хотя в действительности он сам не командовал на поле боя своими войсками.

7

Именно поэтому русские считали грехом сексуальную позицию «женщина сверху»: подчинение мужчины женщине виделось как подчинение нелегитимной власти.

8

Никита Панин, к примеру, оправдывал свой план политической реформы тем, что в царствование Елизаветы Петровны власть находилась в руках «случайных людей», а не государственных учреждений. См.: Список с чернового, собственноручного доклада графа Н. Панина (28 декабря 1762 г.) // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 1–148. СПб., 1867–1916. Т. 7. СПб., 1871. С. 202–209. См. анализ этой проблемы в работе: Ransel D.L. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven; London, 1975. P. 71–72, 78–82. Также и многочисленность претендентов на трон, исключительно мужчин, наделе представляет собой неприятие женского правления. В связи с этим Марк Раев отмечает, что во второй половине века (если растянуть столетие до 1801 г.) лишь смерти двух суверенов, ничем, кроме своего пола, не примечательных, Петра III и Павла I, вызвали всенародную скорбь. См.: Raeff M. Autocracy Tempered by Reform or by Regicide? // American Historical Review. October 1993. Vol. 98. No. 4. P. 1148. Наконец, Исабель де Мадариага считает, что пол Екатерины II был для нее помехой в политике (Madariaga I. de. Catherine the Great: A Short History. New Haven; London, 1990. P. 24). Здесь мы будем исходить из допущения, что Екатерина II считала, что ее принадлежность к женскому полу создает для общества проблему и что маскировка женской сущности поможет ее решить.

9

Недовольные группировались обычно вокруг наследника престола, Павла Петровича, так же как полстолетием раньше другая группа диссидентов образовалась вокруг другого наследника, Алексея Петровича. Это под их влиянием Павел I выпустил в 1797 г. новый закон о наследовании престола, который практически полностью исключил возможность перехода власти к женщинам. Особенно выделялись среди этой группы такие возмущенные представители армейского офицерства, как Петр Панин. См.: Граф Петр Иванович Панин (1721–1789). Исторический очерк военной и государственной деятельности / Ред. П.А. Гейсман и А.Н. Дубовской. СПб., 1897, особенно с. 95–97. Доводы Панина и его единомышленников, похоже, упали на плодородную почву и дали всходы: по словам княгини Дашковой, приближенные Александра I, сына Павла, «единодушно поносили царствование Екатерины II и внушали молодому монарху, что женщина никогда не сумеет управлять империей». (Цит. по: Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России / Ред. С.С. Дмитриев; сост. Г.А. Веселая; пер. Г.А. Веселой и др. М.: Издательство Московского университета, 1987. С. 206.)

10

«Я знаю, что наделена телом слабой и хрупкой женщины, но у меня сердце и мужество короля» (цит. по: A Portrait of Elizabeth I in the Words of the Queen and Her Contemporaries / Ed. Pringle R.Totowa, NJ, 1980. P. 80).

11

Заметим в скобках, что княгиня Дашкова, бывшая после императрицы самой высокопоставленной женщиной в империи и, возможно, во всей Европе, занималась «размыванием» границ своего пола так же усердно, как ее суверен. Она носила форму лейб-гвардейца не только в ходе июньского переворота 1762 г., но и несколько дней по его прошествии. В последующие дни она часто появлялась на людях в мужском костюме, даже во время своих поездок в Западную Европу. И, так же как императрица, она заказала свой портрет в форме лейб-гвардейца. В течение более ста лет этот портрет, находящийся в Меншиковском дворце в Санкт-Петербурге, считался изображением князя Александра Александровича Меншикова. Лишь недавно его идентифицировали как портрет княгини, а не князя (Столбова Е.И. Два портрета: новое в иконографии кн. Е.Р. Дашковой // Воронцовы — два века в истории России. К 250-летию Е.Р. Дашковой / Ред. М.М. Сафонов. СПб., 1993. С. 20–22, а также более подробно: Екатерина Романовна Дашкова: исследования и материалы / Ред. А.И. Воронцов-Дашков и др. СПб., 1996. С. 175–81). Я благодарен проф. Воронцову-Дашкову за указание на эту статью. Наконец, большая копия эриксеновского портрета висела на стене ее гостиной (Woronzoff-Dashkoff А. Disguise and Gender in Princess Dashkova's Memoirs // Canadian Slavonic Papers. 1991 (March). Vol. 33. No. 1. P. 62–74). Чуть более ста лет назад Владимир Михневич отмечал, что подобные княгине Дашковой женщины, пытавшиеся вырваться из традиционных тендерных рамок, были склонны своим поведением фраппировать общество. Первые поколения таких женщин часто присваивали себе мужские атрибуты: Русская женщина XVIII столетия. Исторические этюды. Киев; Харьков, 1896. С. 257–258. Подобно императрице, Дашкова явно ощущала необходимость в размывании гендерных различий посредством переодевания в одежду противоположного пола, возможно, из-за смущения, которое испытывала она сама и которое предполагала у других в связи с исполнением ею традиционно мужских ролей, таких как президент Российской академии и директор Академии наук.

12

Здесь и далее в тексте курсив автора. — Примеч. науч. ред.

13

Или снова Кизеветтер: «Ненасытная жажда чувственных удовольствий и неиссякаемое честолюбие — вот на что более всего была направлена душевная страсть Екатерины». См.: Кизеветтер А.А. Екатерина II. С. 12.

14

Уильям Ричардсон (1743–1814) — профессор классической философии в университете Глазго, домашний учитель детей посла при дворе императрицы Екатерины II Чарльза Каткарта, в 1768 году посетил Россию. См.: Отечественные записки. 2007. № 5 (38). С. 101. — Примеч. науч. ред.

15

Презрение к славе есть презрение к добродетелям (лат.). — Примеч. пер.

16

В 72-м номере «Федералиста» Александр Гамильтон упоминает «…славолюбие, которое правит благородными умами», а по другую сторону океана Дэвид Юм пишет, что «желание добиться славы, почета или [хорошей] репутации среди других лиц настолько далеко от того, чтобы быть порицаемым, что кажется неотделимым от добродетели, таланта и благородного настроения духа» (см.: An Enquiry Concerning the Principles of Morals / Ed. J. B. Schneewind. Indianapolis — Cambridge, 1983. P. 71, а также p. 77). Благодарю за эти цитаты проф. Хью Рэгсдейла из Алабамского университета. (Рус. пер.: Юм Д. Исследование о принципах морали // Он же. Соч.: В 2 т. М., 1965. Т. 2. С. 209–367, цитата — с. 308. — Примеч. науч. ред.)

17

страсть к славе (франц.). — Примеч. пер.

18

Это понятие, разумеется, никуда не исчезло с падением Римской империи: оно возродилось в эпоху Ренессанса (помимо прочих его разделял и Макиавелли) и продолжило свое существование вплоть до эпохи Просвещения. В данном случае важно то, что писатели XVIII века прослеживали родословную понятия символического бессмертия именно от римлян.

19

На деле императрица вознегодовала, ознакомившись с памфлетом под названием «Eloge historique de Catherine II, Imperatrice de Russie» (London, 1776), потому что содержавшиеся в нем похвалы были явно преувеличены и не основаны ни на каких фактах. См. ее сочинение «Monument de mon amour propre»: [Екатерина II.] Сочинения Императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями академика А.Н. Пыпина. СПб.: Императорская Академия наук, 1907. Т. XII: Автобиографические записки. С. 662. Из тех же соображений она изъяла все похвалы себе из посвящения новиковской «Древней российской вивлиофики», черновик которой автор послал ей на одобрение. См.: Письма Сумарокова, Щербатова и Новикова // Летописи русской литературы и древности / Ред. Н. Тихонравов. М., 1862. Т. IV. Ч. III («Смесь»). С. 40–41. (Рус. пер. цит. по: [Екатерина II.] Памятник моему самолюбию (1781?) // [Она же.] Записки императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. 671. — Прим. науч. ред.)

20

Представление о том, что женщины по слабости природы своей не способны домогаться славы, вероятно, лучше всего выражено поэтом начала XVIII века Эдуардом Юнгом в пятой из цикла его сатир «Любовь к славе всеобщая страсть». См.: The poetical Works of Edward Young. Boston, 1844. Vol. II. P. 122. См.рус. пер.: |Юнг Э.] Юнговы сатиры или Любовь к славе всеобщая страсть. СПб., 1782. (Примеч. науч. ред.)

21

Императрица настолько почитала «Генриаду», что в 1777 г. повелела перевести ее на русский язык (Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725–1800. М., 1962. Т. 1. № 1096), предположительно, чтобы напомнить своим подданным о различиях между тем, как успешно справлялся с кризисом Генрих IV и как в сходной ситуации опозорился Людовик XVI. «История» Перефикса также была переведена и опубликована в это время, возможно, из тех же соображений: Сводный каталог. Т. 2. М., 1964. № 5197. См. также: Bartlett R.P. Henri IV, Catherine II and Voltaire // SGECR Newsletter. 1981. No. 9. P. 41–50.

22

Бьют (Bute) Джон Стюарт (1713–1792) — английский государственный деятель, премьер-министр (1762–1763). — Примеч. науч. ред.

23

Норт Фредерик (1732–1792), лорд, граф Гилфорд с 1790 г., премьер-министр Великобритании в 1770–1782 гг., затем министр внутренних дел в кабинете Чарлза Джеймса Фокса. — Примеч. науч. ред.

24

Адамс Джон (John Adams) (1735–1826) — американский дипломат, второй президент Соединенных Штатов (1797–1801); в 1774–1777 гг. — член Континентального конгресса; в 1777 г. сменил Сайласа Дина (см. о нем примеч. на с. 497) в качестве члена дипломатической миссии в Париже; в 1780–1782 гг. находился в Гааге, где добился признания Соединенных Штатов Нидерландами и заключения торгового договора; участвовал в переговорах о мире с Великобританией и заключении Версальского мирного договора 1783 г. — Примеч. науч. ред.

25

Екатерина II, разумеется, принадлежала к тому же поколению, что и Адамс. Оба были крайне озабочены тем, как их изображали современные им писатели: см. реакцию Екатерины на произведения Жан- Шарля Лаво и Клода Карломана де Рюльера и воздействие на Джона Адамса, среди прочих, труда Мёрси Отис.

26

Как мне кажется, определенный спад в настроении императрицы вполне очевиден в период между 1778 и 1784 гг. Первым из потрясений этих лет для императрицы стала смерть Вольтера (а также, хоть и в меньшей степени, Уильяма Питта (Питта-старшего; в 1778 г. — Примеч. науч. ред.); в 1783 г. умерли два человека, сыгравшие первую скрипку в возведении Екатерины на трон: Григорий Григорьевич Орлов и Никита Иванович Панин; но самой большой потерей за эти годы стала для нее смерть ее юного любовника Александра Дмитриевича Ланского у нее на руках в 1784 г. Последнее событие особенно сильно подействовало на императрицу. Излечиться от своей глубочайшей меланхолии она смогла лишь благодаря сочинениям врача Иоганна Георга Циммерманна. (И.Г. Циммерманн — лейб-медик ганноверского курфюрста; имеется в виду его труд «Об уединении» в 4 т.: Zimmermann J.G. (Uber die Einsamkeit. Bde. 1–4. Leipzig, 1784–1785. — Примеч. науч. ред.) Эти работы также преисполнены цицероновской жажды бессмертия, однако здесь она в значительной степени приправлена ностальгией.

27

«…чтобы писать историю, историк не должен пренебрегать познавать дух века, без чего его труд пострадает. Все люди остаются таковыми, живя на земле, и всякий век имеет свой дух и свое направление» (Собственноручное письмо Екатерины II к Сенаку де Мельяну о взглядах ее на русскую историю и о правилах, которыми должен руководствоваться историк; о собственном ее царствовании и проч. (16 июня 1791 г.) // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). Т. 42. СПб., 1885. С. 175–176). (Рус. пер. см. в примеч.)

28

Мысль о лицемерии имеет долгую историю и восходит еще к А.С. Пушкину, который трактовал Уложенную комиссию как попытку ввести в заблуждение общественное мнение. Александр Александрович Кизеветтер в своей статье о Екатерине (Кизеветтер А. Исторические силуэты. Люди и события. Берлин, 1931. С. 7–28) настаивает на том, что все, что писала Екатерина, было направлено на создание своего благоприятного образа. Втиснув классовую борьбу в Россию XVIII века, большинство советских ученых решили, что попытки ввести в заблуждение общественное мнение были вызваны необходимостью скрыть классовый (аристократический) характер правления Екатерины и прикрыть за границей и дома недовольство угнетенных элементов (буржуазии и крестьянства).

29

Конституция здесь понимается в старом, «домодерном» смысле — как «способ, каким что-то учреждено, организовано или устроено». См. об этом в статье настоящего издания «Жалованные грамоты Екатерины II дворянству и городам 1785 года: о сословиях, грамотах и конституциях». — Примеч. науч. ред.

30

Центральным для так любимого советскими историками тезиса о революционном документе является предположение о том, что Екатерина опубликовала «Наказ» за границей из пропагандистских соображений, но запретила его публичное распространение дома. Если заглянуть в фундаментальное советское издание: Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725–1800. М., 1962–1975, то можно обнаружить, что «Наказ» при жизни Екатерины был издан восемь раз: семь раз между 1767 и 1776 г., см. т. 1 (М., 1962. № 2147–2154. С. 333–334). Предложение напечатать «Наказ» еще раз в 1784 году отверг заместитель директора Академии наук на том основании, что на руках еще много экземпляров, см.: Шамрай Д.Д. К истории цензурного режима Екатерины II //XVIII век. Сборник / Ред. Н.П. Берков. М.; Л., 1958. Т. 3. С. 187–206, здесь с. 198. Не указывает ли это на то, что «Наказ» на самом деле поступил в продажу для публики? В октябре 1768 г., через год после того, как Екатерина якобы запретила его распространение, в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 83) появилось следующее объявление о продаже этого издания: «Правительствующего Сената в типографии продается Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения с публикованными манифестами и с последующими к оному дополнениями, ценою каждый экземпляр по 50 коп.». См.: Сводный каталог. Т. 1. № 2150. С. 314. И опять, в ноябре 1783 г., та же газета объявила: «В доме No. 259, Московской части в 3-м квартале у колл. ас. Водарского имеются для продажи экземпляры на любской бумаге числом более 1000 “Наказа” на русском, латинском, французском и немецком языках, данного Комиссии о сочинении нового Уложения. Цена каждого экз. 70 коп. А кто большое число купить пожелает, тот получить может по 60 коп., с уступкою против продаваемых в академической книжной лавке по 1 р. 50 к. таковых же экземпляров» (Шамрай Д.Д. К истории цензурного режима Екатерины II. С. 198). Это соответствовало желанию Екатерины, заявленному в статье 158, о том, что будущее уложение должно быть доступно для каждого. Так что утверждение, что «Наказ» был предназначен только для распространения в Западной Европе, явно ложно.

31

Rechtsstaat (нем.) — государство, основанное на главенстве права. Термин появился в немецкой правовой науке в начале XIX в. для описания государства, противоположного Polizeistaat («полицейскому государству») и вообще правлению, основанному на произволе. — Примеч. науч. ред.

32

Имеется в виду император Священной Римской империи Иосиф II (1765–1790). — Примеч. науч. ред.

33

policé (франц.) имеет также значение «культурный», «цивилизованный». — Примеч. науч. ред.

34

свободы на основе особо оговоренных прав (нем.). — Примеч. науч. ред.

35

То есть меланхолии. — Примеч. науч. ред.

36

(Здесь имеется в виду письмо Екатерины к г-же Бьельке 1771 г., где есть соответствующая цитата: «…я не думала отнимать у державных страсти: я знаю, что это невозможно; напротив, я хочу, чтоб они были у монарха, но были бы согласны с его положением; я хочу, чтобы он был страстен к общественному благу в частности и ко всему благу вообще; я хочу, чтобы эта страсть поглощала в нем все другие». — Примеч. науч. ред.)

В описании своих нравственных идеалов Екатерина рекомендовала всем правителям: «Будьте мягки, человеколюбивы, доступны, сострадательны и щедры; ваше величие да не препятствует вам добродушно снисходить к малым людям и ставить себя в их положение…» ([Екатерина II.] Записки. С. 655). За республиканские склонности она благодарит своего отца (Там же. С. 472). В «Завещании», а также в своих личных бумагах императрица подчеркивала свои старания за всех своих подданных, см.: Павленко Н.И. Идеи абсолютизма. Особенно с. 401. И хотя она расхваливала эти качества всему миру, в 1791 г. к французским революционерам она отнеслась иначе. (См. цитату: Собственноручное письмо Екатерины II к принцу де Линю о полученном от него письме с очерком состояния Европы и Азии, о современных событиях […] и проч. (30 июня 1791 г.) // СИРИО. Т. 42. С. 181–187. Цитата и рус. пер. — с. 183.)

37

желаемое (лат.) — Примеч. науч. ред.

38

См. о контексте высказывания Г.А. Потемкина в статье «Панин, Потемкин, Павел Петрович и почта: Анатомия политического кризиса» в настоящем сборнике (с. 393). — Примеч. науч. ред.

39

Очевидно, пытки были отменены, кроме как для извлечения сведений у заключенных, приговоренных к смерти: Клочков М. Наказ императрицы Екатерины II в судебной практике // Сборник статей в честь М.К. Любавского. Пг., 1917. С. 3–4. Порядка судопроизводства, похоже, придерживались. Когда, например, Шешковский пожелал допросить студента Максима Ивановича Невзорова по поводу его связей с масонами, последний потребовал (и успешно), чтобы на допросе присутствовал куратор Московского университета (в данном случае И.И. Шувалов), см.: Лопухин И.В. Записки некоторых обстоятельств жизни и службы И.В. Лопухина // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1860. № 2. С. 51, примеч. (См. издание А.И. Герцена 1860 г.: Лопухин И.В. Записки из некоторых обстоятельств жизни и службы действительного тайного советника и сенатора И.В. Лопухина, составленные им самим. Лондон, 1860. Репринт: Записки сенатора И.В. Лопухина. Лондон, 1860 / Предисл. Искандера [А.И. Герцена]. АН СССР. Ин-т истории СССР. М., 1990. Эти практики соответствовали тому, что писала сама Екатерина, см.: [Екатерина II.] Записки. С. 621, где она поддерживает Д'Аламбера, осуждающего пытки, кроме как при особых обстоятельствах, и судебный произвол вообще. Другие примеры упорядочения судебной деятельности в соответствии с положениями «Наказа» см.: Чечулин Н.Д. Введение // [Екатерина II.] Наказ / Ред. Н. Д. Чечулин. С. CXLVI1I-CLIII.)

40

(Оригинал на франц.: «d’oster tous les corps et communautés, c’est ruiner un état, et en faire une barbare tyrannie». — Пер. науч. ред.) Со времени Бодена мысль мало изменилась, как видно из максимы Монтескье: «Уничтожьте в монархии прерогативы сеньоров, духовенства, дворянства и городов, и вы скоро получите в результате государство либо народное, либо деспотическое». См.: Монтескье Ш. О духе законов // Он же. Избранные сочинения. М., 1955. С. 157–733. Кн. II, гл. 4, цитата — с. 176.

41

Имеется в виду московский главнокомандующий граф Яков Александрович Брюс. — Примеч. науч. ред.

42

Имеется в виду трагедия в стихах «Сорена и Замир», поставленная на сцене в Москве в феврале 1785 г. Николев Николай Петрович (1758–1815) — русский поэт и драматург, родственник и воспитанник княгини Е.Р. Дашковой. — Примеч. науч. ред.

43

Год издания Жалованных грамот дворянству и городам, оформивших сословное общество в России. — Примеч. науч. ред.

44

Профессор Джордж Тейлор на основе своего анализа политического содержания наказов (cahiers de doleances. — Примеч. науч. ред.) в статье: Revolutionary and Non-Revolutionary Content in the Cahiers of 1789: An Interim Report // French Historical Studies. 1972. Vol. 7. P. 479–502 — привел убедительные доводы в пользу того, что даже во Франции, на родине политической революции, четко выраженные альтернативы существующей политической структуре были скорее результатом, чем причиной Французской революции.

45

Выражая свое согласие с Берком по поводу природы анархии, Екатерина была убеждена в том, что «несомненно, из всех форм сопротивления самая слабая — анархия, так что ныне достаточно бы нанять 12 или 15 000 людей, дабы установить во Франции монархическое правление». (Пер. науч. ред. Оригинал на франц.: «de toutes les résistances la moindre sans contredit est l’anarchie or dont j’opine qu’avec 12 ou 15000 hommes employés en effet il ne saurait manquer de rétablir le gouvernement monarchique en France»; Екатерина II — И.Г. Циммерманну, 16 сентября 1791 г. (Briefwechsel. S. 149).) Первая часть фразы содержится в ее «Записке о мерах к восстановлению во Франции королевского правительства» (Русский архив. 1866. Т. 4. Стб. 399–422. (Здесь же см. то же ее утверждение: «Из всех сопротивлений анархическое конечно слабейшее»: Стб. 409, рус. пер. — стб. 410. — Примеч. науч. ред.) О связи масонства с Французской революцией см. записки русского масона И.В. Лопухина: Лопухин И.В. Записки некоторых обстоятельств. С. 21.

46

Советские ученые, ограниченные методом, который должен произвести от французского Просвещения политический радикализм, полагают, что современники воспринимали философов почти в том же духе, что и сейчас. Чтобы подтвердить, что просвещенные деспоты (русское обозначение «просвещенные абсолютисты» больше соответствует намерениям этой формы правления) в ужасе отшатнулись от философов, когда разглядели во Французской революции плоды их усилий, двум видным советским историкам потребовалось, чтобы Екатерина II прервала переписку с Вольтером после начала Французской революции, хотя Вольтер в 1778 г. умер: Штранге М.М. Русское общество. С. 37–38; Петрова В.А. В.И. Ленин об абсолютизме в России // В. И. Ленин и историческая наука / Ред. В.В. Мавродин. Л., 1970. С. 21. Екатерина действительно была обеспокоена тем, какое влияние могут оказать труды философов на русское общество, но только потому, что «они [философы] думали, что проповедуют людям с добрым, как они полагали, сердцем и соответствующими желаниями, а вместо этого прокуроры, адвокаты и прочие негодяи прикрылись их принципами, чтобы совершить все те ужасы, коими пользовалось когда-либо самое отвратительное злодейство» (СИРИО. Т. 23. С. 587). Похоже, ничто не подтверждает сведения Шарля Массона, который в своих мемуарах писал, что Екатерина с началом Французской революции повелела убрать бюст Вольтера из Эрмитажа. См.: Массон Ш. Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I: Наблюдения француза, жившего при дворе, о придворных нравах, демонстрирующие незаурядную наблюдательность и осведомленность автора / Вступ. ст. Е. Э. Ляминой и А. М. Пескова; подгот. текста и коммент. Е.Э. Ляминой и Е. Е. Пастернак. М.: НЛО, 1996. С. 49, примеч.

47

Как и во многих других случаях, здесь взгляды Екатерины совпадали со взглядами Монтескье, который предупреждал, что неумеренная свобода, как правило, порождает предельное равенство, которое ведет к бесчинству толпы и к анархии и в конце концов «тогда возвышается один тиран» (Монтескье Ш. О духе законов // Он же. Избранные сочинения. М., 1955. С. 157–733. Кн. VIII, гл. 2, цитата — с. 255.).

48

Несмотря на разные способы объяснять появление именно такого вида оппозиции, и марксистско-ленинские историки, и их «буржуазные» коллеги сходятся в одном: оппозиция в России действительно возникла в царствование Екатерины II. Ученые-марксисты связывают возникновение политической оппозиции с зарождением в России капитализма (будь то в XVII или XVIII столетии), с сопутствующим возвышением буржуазии, с ожесточением классовой борьбы, со становлением просвещенного абсолютизма, возникшим в результате определенного баланса политических сил, и с осознанием (после восстания Пугачева и Американской революции и перед лицом надвигающейся Французской революции), что просвещенный абсолютизм был больше абсолютизмом, чем Просвещением. Из этого для ученых, придерживающихся марксистско-ленинского подхода, следует, что угнетенные подданные императрицы должны были уяснить неадекватность не только ее правления, но и всего института просвещенного абсолютизма в целом: ведь он, в конце концов, был не чем иным, как политическим отражением перехода от позднего феодализма к раннему капитализму. Независимо от своей классовой принадлежности, интеллигенция, жаждущая разрушить феодализм и построить капитализм (в его идеальной форме), встала на сторону угнетенных масс.

Как правило, историки, не принадлежащие к марксистско-ленинской школе (как дореволюционные, так и западные), подчеркивают не столько внутреннее развитие страны, сколько проникновение в российский интеллектуальный оборот политических идей извне. Сравнивая западные идеи с реальностью России, русская интеллигенция предположительно обнаружила, что реальность оставляет желать лучшего. В результате либеральная интеллигенция разочаровалась в консервативном монархе и решила добиваться конституционной реформы. Историки этой школы считают, что Радищев (и, по мнению многих, Новиков) были провозвестниками борьбы, кульминацией которой стало восстание декабристов — вдохновленное, вероятно, осознанием, что самодержавие никогда само себя не реформирует.

Из всего вышесказанного должно быть ясно, что, несмотря на то что ученые марксистско-ленинского толка и их «буржуазные» коллеги расходятся в определении движущих сил российской истории, они тем не менее разделяют целый ряд допущений относительно возникновения в России политической оппозиции. И те и другие убеждены, что оппозиция возникла в конце XVIII в. и целью ее было «развенчать» в глазах общества ту специфическую форму абсолютизма, которой была привержена Екатерина II.

49

Как известно, индивид обладает способностью обманывать: сознательно применять категории («ярлыки», labeles), не отражающие его мыслительный процесс. Однако если категории применены спонтанно, в форме, не предназначенной для широкой публики, можно предположить, что они и в самом деле отражают мыслительный процесс. Остается еще, конечно, вероятность самообмана, но, поскольку он так же сильно управляет мотивацией, как и «чистое» восприятие (и действительно, они в принципе неразрывно связаны между собой), самообман тем не менее не умаляет значимости анализа индивидуальной терминологии. К счастью, императрица позаботилась о том, чтобы до нас дошла ее спонтанная реакция на вызов, брошенный ей Радищевым и другими. Дневники личного секретаря государыни Александра Васильевича Храповицкого донесли до нас слова Екатерины, сказанные в самый разгар радищевской истории. Кроме того, у нас есть собственноручные заметки императрицы на полях ее личного экземпляра «Путешествия из Петербурга в Москву». Их дополняют многочисленные высказывания неофициального характера: все они указывают на особые языковые клише, к которым прибегала Екатерина в отзывах о Радищеве. Одно предостережение: как читатель быстро заметит, автор этой статьи ни в коем случае не пытался предпринять сколько-нибудь систематическое и методологически обоснованное исследование языка Екатерины II. Скорее его подход лучше всего характеризовать как «импрессионистский». [Здесь: основанный на субъективных ощущениях. — Примеч. науч. ред.]

50

Немногим более полугода спустя Вольтер писал Екатерине, явно имея виды на небольшое пожертвование: «Сокрушить фанатизм…, сделать людей более толерантными и более человечными» (The Complete Works of Voltaire. 4)1. 114. P. 273).

51

Она предпочитала Санкт-Петербург Москве, потому что в последней было слишком много монастырей, церквей, попов, паломников, чудотворных икон и тому подобного. См.: [Екатерина II.) Размышления о Петербурге и Москве // Она же. Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 651–653, здесь с. 652.

52

В манифесте также дважды употреблено слово «бунтовщик» — термин, встречающийся и в других высказываниях Екатерины, см.: СИРИО. Т. 7. С. 366, 370. Этот термин так же часто встречается в отзывах императрицы о Пугачеве. Мне еще предстоит серьезно разобраться в значении этого понятия. (См. об этой терминологии статью «Злодеи, фанатики, адвокаты: взгляды Екатерины II на Французскую революцию» в настоящем сборнике. — Примеч. науч. ред.)

53

В конце сентября 1762 г. младший лейтенант Петр Хрущев обсуждал с коллегами, включая Семена Гурьева, возможность объявить Ивана Антоновича императором. После ареста императрица назвала их «злодеями», см.: Манифест Екатерины II о наказании Петра Хрущева и Семена, Ивана и Петра Гурьевых за умысел возвести на престол принца Иоанна Антоновича (24 октября 1762 года) // СИРИО. Т. 7. С. 170–174, здесь с. 172.

54

Это мнение с Екатериной разделяли многие из ее современников: например, Андрей Тимофеевич Болотов прибегает к определению «злодеи» (для описания Пугачева и его сообщников. — Примеч. науч. ред.). См. письмо № 178 в: Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков / Сост., вступ. ст. и примеч. А.В. Гулыги. М., 1986. С. 622–635, особенно с. 627–631.

55

Хобсбаум Эрик (Eric Hobsbawm (1917–2012) — английский философ и историк, неомарксист; предмет его научного интереса составлял в свое время «долгий» XIX в. (1785–1914), история империй и революций. — Примеч. науч. ред.

56

Лопухин Петр Васильевич, князь (1753–1827) — московский гражданский губернатор в 1783–1793 гг. Автор, вероятно, имеет в виду следующую запись в дневнике А.В. Храповицкого от 26 мая 1792 г.: «…кн[язь] Прозоровский прислал поданное ему письмо от московского губернатора Петра Васильевича Лопухина, где просит оправдания от названия мартинистом, свидетельствуя тем, что по забрании бумаг Новикова, видны все в том участники, а он был только полицейместером два раза в ложах петербургских для узнания и донесения ее величеству о переписке с герцогом Зюдерманландским». См.: Храповицкий А.В. Дневник. 1782–1793 // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 223. — Примеч. науч. ред.

57

Брюс Яков Александрович (1732–1791) — генерал-аншеф, генерал-губернатор обеих столиц и главнокомандующий в Москве (1784–1786). — Примеч. науч. ред.

58

(В первом из двух указов московскому губернатору от 23 января 1786 г. императрица требует от Лопухина предостеречь приказ общественного призрения от учреждения школ и больниц кем-либо помимо самого приказа в связи с тем, что «от составляющих скопище известного нового раскола (то есть Новиковым и его типографским обществом. — М.Л.) заведена в Москве больница»; во втором указе Лопухину императрица требует призвать Новикова в губернское правление, чтобы «изъяснить ему, что учреждение типографий обыкновенно предполагается для издания книг обществу прямо полезных и нужных, а отнюдь не для того, чтобы пособствовать изданию сочинений, наполненных новым расколом для обмана и уловления невежд… и потому допросить его о причинах, побудивших его к изданию тех сочинений». Брюсу же императрица сообщает о самих указах относительно Новикова, посланных в отсутствие его в Москве губернатору Лопухину. — Примеч. науч. ред.)

59

Сен-Мартен Луи-Клод де (Saint-Martin, 1743–1803) — французский философ-мистик, проповедовавший учение португальского мистика Мартинеса Паскуалиса, впоследствии испытал влияние Эмануэля Сведенборга и Якоба Беме; решительный противник материализма и сенсуализма французских просветителей, а также католического клерикализма; человек, по его мнению, — мысль божия, ключ ко всем загадкам и образец всего истинного. Французскую революцию он рассматривал как «суд божий». — Примеч. науч. ред.

60

(Пункты о «присяге», «целовании креста и евангелия» содержатся здесь же в «Возражении на ответ [Новикова]». — Примеч. науч. ред.)

61

См. также с. 163–164 («… вход не имеет в чертоги; можно быть, что имел когда ни на есть: а ныне не имея, быв с дурным и следовательно неблагодарным сердцом, подвизается пером». — Примеч. науч. ред.).

62

(Здесь см. «вопросный пункт» номер 27: «Не чувствуете ли вы со стороны ея императорскаго величества какой себе обиды?» См. также с. 160: «…вероятно кажется, что родился с необузданной амбиции и, готовясь к вышним степеням, да ныне еще не дошед». — Примеч. науч. ред.)

63

См. примеч. 39 к статье «Екатерина II: императрица-республиканка» в настоящем сборнике на с. 96 — Примеч. науч. ред.

64

(«Семен Романыч [Воронцов] приехал, и так худ, слаб, в ипохондрии и, думаю, пойдет в отставку, считая себя обиженным, что по сю пору бригадир» — Примеч. науч. ред.)

65

Она добродушно выражала надежду, что Господь оградит нового французского министра — Жака Габриеля де Жюинье — «от вздорной болтовни о чем ни попадя, свойственной его предшественнику [Дюрану], а также от горечи, желчности, черной ипохондрии и язвительности всей мелкой министерской шушеры, которая предшествовала им обоим»: Екатерина II — барону Фридриху Мельхиору Гримму. 16 августа 1775 г. // СИРИО. Т. 23: Письма Императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796.), изданные с пояснительными примечаниями Я. Грота. СПб., 1878. С. 31.

66

См. об этом также сн. 61 к статье «Жить вечно: Екатерина II, Вольтер и поиски бессмертия» в настоящем сборнике. — Прим. науч. ред.

67

Екатерина II — Иоганну Георгу Циммерманну. 22 февраля 1785 г.: «Склонность к ипохондрии, которую я у себя нахожу вот уже несколько месяцев», парализовала ее волю, см.: Der Briefwechsel zwischen der Kaiserin Katharina II. von Rußland und Johann Georg Zimmermann / Hrsg. E. Bodemann. Hannover and Leipzig, 1906. S. 4. Или 9 мая она писала об «одиночестве, в котором я замкнулась на протяжении почти девяти месяцев и из которого мне так трудно было… вырваться»: Ibid. S. 8. Еще позже, 28 мая 1788 г., она писала: «Ваша книга [«Об уединении»] меня исцелила после четырех лет ипохондрии, которая наделила меня чрезмерной чувствительностью и которую еще пуще усугубили, пытаясь от нее избавиться»: Ibid. S. 68.

68

Согласно статье «Запор» в Энциклопедии, «обычно запор может рассматриваться как почти непременный симптом меланхолии и истерии»: Vol. 4. Paris, 1754. Col. 61.

69

Джеймс Босуэлл (James Boswell, 1740–1795) — шотландский юрист и писатель. — Прим. науч. ред.

70

Ипохондрик Жак в шекспировской комедии «Как вам это понравится» замечает: «Позвольте всю правду говорить — и постепенно прочищу я желудок грязный мира, пусть лишь мое лекарство он глотает» (акт II, сцена 3, пер. Т. Щепкиной-Куперник — Примеч. пер.). К слову, Жак только что вернулся из заграничных путешествий — и все отечественное кажется ему несовершенным.

71

В книге «О должностях человека и гражданина», опубликованной по указанию Екатерины в 1783 г. для учрежденных ею народных училищ, были изложены взгляды императрицы на то, кто именно должен наставлять государство в том, как вести дела: «О верховных властях надлежит так разсуждать, 1) что оне по большему сведению обстоятельств все то лучше разумеют, и что оне при уставах и учреждениях своих 2) никакого другого намерения не имеют, кроме пользы общества; и так 3) против учреждений верховных властей роптать, или во зло оныя толковать весьма неправедно и наказания достойно». См.: [Фельбигер И.И., Янкович де Мириево Т.] О должностях человека и гражданина. Книга, к чтению определенная в народных городских училищах Российской империи / Изданная по высочайшему повелению царствующей имп. Екатерины Вторыя. СПб., 1783. С. 151–152 (Ч. III. Член III. Об обязательствах подданных вообще. Ст. 17).

72

(«…а токмо остается у меня ипохондрия, которая меня сие лето более других мучит; но лекарство на нее перо и чернила». — Примеч. науч. ред.)

73

(«эти канальи… подобны маркизу Пугачеву»),

74

В «Записке», цитировавшейся в предыдущей сноске, она обещает освободить Францию от «разбойников» [bandits], см.: Там же. Стб. 399. Рус. пер.: Стб. 400; и бранит «разбойников, коими наполнен Париж» (Стб. 411. Рус. пер.: Стб. 412).

75

См. об этом подробнее статью «Злодеи, фанатики, адвокаты: взгляды Екатерины II на Французскую революцию» в настоящем сборнике. — Примеч. науч. ред.

76

Альбер Сорель (Albert Sorel, 1842–1906) — французский историк, член Французской академии. — Примеч. науч. ред.

77

Путь советским историкам проложил В.И. Ленин, в соответствии с положением о «двух культурах» считавший, что в обществах раннего Нового времени представлен конфликт двух культур: капиталистической и прогрессивной, с одной стороны, и феодальной и реакционной, с другой.

Согласно этой схеме, реакционерка императрица должна была немедленно и открыто отреагировать на вызов, брошенный ей французскими либералами и радикалами, см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Л., 1960–1965. Т. 32. С. 79 (где он утверждает, что Французская революция «не могла не потрясти до основания всей остальной самодержавной, царской, королевской, полуфеодальной Европы»). Из следовавших по ленинским стопам см.: Лукин Н. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина // Литературное наследство. Вып. 29–30: Русская культура и Франция. М., 1937. T. I. С. 343–538, здесь с. 355, 358; Авербух Р.А. Политика европейских держав в 1787–1792 гг. // Историк-марксист. 1939. № 3. С. 93–109. Особенно с. 106; Алефиренко П.К. Правительство Екатерины II и французская буржуазная революция // Исторические записки. 1947. Т. 22. С. 206–251, здесь с. 250–251 (хотя на с. 210 автор, кажется, утверждает обратное); Штранге М.М. Русское общество и французская революция 1789–1794 гг. М., 1956. С. 37, 90; Джеджула К.Е. Россия и Великая французская буржуазная революция конца XVIII века. Киев, 1972. С. 292; Итенберг Б.С. Россия и Великая французская революция. М., 1988. С. 10 (с многочисленными ссылками на Штранге и Джеджулу).

78

Владлен Георгиевич Сироткин в своих статьях (см.: Сироткин В.Г. Великая Французская революция и официальная Россия // История СССР. 1989. № 3. С. 97–114; Он же. Абсолютная реставрация или компромисс с революцией? (Об одной малоизвестной записке Екатерины Великой) // Великая французская революция и Россия / Ред. А.Л. Нарочницкий и др. М., 1989. С. 273–288) сделал первый шаг в сторону от преобладавших догм. В первой упомянутой статье он подчеркивает, что императрица была слишком занята войной и дипломатическими переговорами с пограничными государствами и поэтому не сразу отреагировала на революцию. Однако Сироткин считает, что к началу 1790 г. Екатерина начала осознавать, что собой представляет революция. Именно это положение и оспаривает моя статья. Во второй статье Сироткин утверждает, что под влиянием умеренных монархистов, критиковавших Французскую революцию, Екатерина II проводила политику адаптации, надеясь побудить таких умеренно настроенных деятелей, как Неккер, Лафайет и Мирабо, встать на сторону короля и помочь ему восстановить монархию мирными политическими средствами. Сироткин настаивает, что императрица не отказывалась от этой политики вплоть до конца 1792 г. В соответствии с принципом гласности рецензент книги Бориса Самуиловича Итенберга Светлана Валерьяновна Оболенская (История СССР. 1990. № 1. С. 198–202) призвала к фундаментальному пересмотру положения о том, что Екатерина II — а с ней, коли на то пошло, и вся русская знать отреагировали на вспышку Французской революции незамедлительно и с ужасом. Их реакция была намного более сложной, небезосновательно утверждает Оболенская. Александр Борисович Каменский в своей книге «Под сению Екатерины… Вторая половина XVIII века» (СПб., 1992) — первом внушающем доверие исследовании Екатерины II и ее политики, появившемся в России за последние три четверти века, — выказывает наконец понимание всей сложности реакции императрицы. Каменский придерживается того мнения — вполне, на мой взгляд, справедливого, — что вплоть до гибели Людовика XVI императрица не слишком опасалась событий во Франции, см. с. 406–407.

79

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Екклесиаст 1:9). — Примеч. науч. ред.

80

Как она сама признавала в конце 1791 г.: «Я читаю будущее в прошедшем» (Записка от 4 декабря 1791 г., цит. по: Соловьев С.М. История падения Польши // Собрание сочинений Сергея Михайловича Соловьева. М., 1863. С. 259).

81

Если бы императрица опасалась последствий американской Войны за независимость, она вряд ли бы так почитала Лафайета, игравшего в этой войне весьма активную роль. В этот момент императрица еще не подозревала американскую революцию в дурном влиянии на французскую. Это подтверждается тем фактом, что во время американской Войны за независимость она точно так же обвиняла здравомыслящих диссидентов (в данном случае Бенджамина Франклина и Сайласа Дина) в неумении привлечь на свою сторону другого незадачливого правителя — Георга III. См. письмо императрицы предположительно к мадам Бьельке: Собственноручное черновое письмо Имп. Екатерины II к неизвестной даме о занятии Крыма и образе правления Англии (7 июня 1778 г.) // СИРИО. Т. 27. СПб., 1880. С. 153–154.

82

Имеются в виду Нидерланды, Республика Соединенных провинций, где в 1785 году партии «патриотов» — приверженцев идей Просвещения — удалось свергнуть статхаудера — Вильгельма V Оранского. Однако благодаря поддержке Англии и Пруссии в 1787 г. Вильгельм вернулся к своей должности, провозглашенной наследственной еще в 1748 г. — Примеч. науч. ред.

83

Следует отметить, что убеждение в том, что Франция станет подходящим союзником только после реформ, заставило Симолина искренне приветствовать некоторые явления Французской революции. У императрицы это вызывало отвращение: см. ее письмо Гримму от 30 августа 1791 г.: СИРИО. Т. 23. С. 552–553.

84

К началу 1790 г. французский уполномоченный заверил императрицу, что, как только Франция примет новую конституцию, его нация будет в состоянии служить противовесом Англии и Пруссии: см. протокол переговоров от 9/20 января 1790 г.: Из истории международных отношений в первые годы Французской революции (1789–1790 гг.) / Ред. Р.А. Авербух. // Красный архив. 1939. Т. 4 (95). С. 103–136, здесь с. 124.

85

Отказ де Сегюра от своего графского титула повлек за собой обмен язвительными репликами: императрица, узнав в декабре 1791 г. о том, что Сегюр может вновь появиться в России с дипломатической миссией, ответила, что, не будучи более аристократом, он относится теперь к купеческому сословию и что, хотя купцы и имеют право свободной торговли на всей территории ее государства, ко двору они не вхожи. См.: Лукин Н.М. Французская революция 1789 г. С. 512. См. также: СИРИО. Т. 23. С. 522–523, 568.

86

Получив известие о восстании в Варшаве весной 1791 г., императрица составила указания для своего секретаря Александра Андреевича Безбородко, в которых заявляла о своей решимости защитить от революционеров польскую республику и польские вольности. В одном длинном пассаже, говоря о том, что именно подлежит защите, она семнадцать раз употребила слово «республика» и четыре — слово «вольность» (СИРИО. Т. 42. С. 157–159). Следует отметить, что польские революционеры стремились укрепить, а не ослабить власть монарха. Екатерина в польском случае создавала дихотомию между республиканцами и революционерами.

87

«…монархическое правление есть единственное приличное для Франции». В письме Сенаку де Мельяну она предложила вариацию на ту же тему, заметив: «Удивительно, что хотели установить республику в таком городе, как Париж, где нравы находятся в постоянном противоречии с республиканским образом правления» (см.: СИРИО. Т. 42. С. 154. [Оригинал на франц. яз. Рус. пер. см. в примеч.]). Между прочим, первый из двух процитированных выше аргументов Екатерины не был редкостью в XVIII столетии. Скажем, некоторые из ключевых писем Джеймса Мэдисона в «Федералисте» были направлены против господствовавшего в Соединенных Штатах убеждения, что большое государство не может принять республиканскую форму правления и при этом не утратить своего величия.

88

В оригинале — constitiution (англ.) — конституция в старом, «домодерном» смысле этого слова. См. примеч. науч. ред. к статье «Екатерина II: императрица-республиканка» (с. 67), а также об этом феномене см. статью «Жалованные грамоты Екатерины II дворянству и городам 1785 года: о сословиях, грамотах и конституциях» в настоящем издании. — Примеч. науч. ред.

89

Cahiers (de doléances) — букв.: тетради жалоб — списки жалоб для обсуждения на Генеральных штатах. Такие списки были даны своим представителям каждым из трех сословий. — Примеч. пер.

90

Назначенный Екатериной президент Коммерц-коллегии А.Р. Воронцов соглашался с ней в том, что Национальное собрание нарушило государственное устройство Франции: см.: А.Р. Воронцов — А.А. Безбородко (лето 1791 г.) // Архив князя Воронцова. Кн. 9. С. 501.

91

Полтора года спустя она констатировала «безумие» (démence) французских демократов: Екатерина II — Ф.М. Гримму. 13 мая 1791 г. // СИРИО. Т. 23. С. 539. В своем указе от 8 февраля 1793 г., предписывавшем прекратить всякие сношения с Францией, она сослалась на стремление французов «заразу оных (безбожия, неповиновения верховной государственной власти. — Примеч. науч. ред.) распространить во вселенной» (Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. Собрание I (далее — ПСЗ РИ I). СПб., 1830. Т. 23. № 17101. С. 402). Тот же самый диагноз она тогда ставила А.Н. Радищеву, называя его меланхоликом, подхватившим французскую заразу (см.: [Храповицкий Л. В.] Дневник. С. 198. (Запись от 26 июня 1790 г.: «рассеивание заразы французской… автор мартинист…»). Репринт: С. 189. Как меланхолик («сложения унылого») он описывается в: Замечания Екатерины II на книгу А.Н. Радищева. Писаны с 26 июня по 7 июля 1790 г. // Процесс А.Н. Радищева / Ред. Д.С. Бабкин. М.; Л., 1952. С. 156–164, здесь с. 157. — Примеч. науч. ред.) И, неизбежно, она сравнила его с Пугачевым: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 199. (Запись от 7 июля 1790 г.: «бунтовщик хуже Пугачева». Репринт: С. 190. — Примеч. науч. ред.)

92

(запись от 25 сентября 1789 г., где употребляются сразу и французское слово cordonniers (сапожники), и русское «сапожники»: «И как можно сапожникам править делами? Le cordonnier ne sait que faire des souliers» («Сапожник знает только делать башмаки». — Рус. пер. см. в примеч. — Примеч. науч. ред.).

93

[Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 401 (где она оплакивает сборище «адвокатов и неопытной молодежи»); см. также Стб. 407: «…une troupe d’avocats, de procureurs et de prétendus philosophes». (Рус. пер.: «…толпа подьячих, крючкотворов и мнимых философов». См.: Там же. Стб. 408.) Она не так уж сильно ошибалась: по оценкам ученых, юриспруденцией занималось примерно двадцать пять процентов депутатов. А.Р. Воронцов полагал, что народ «зверским сделан путеводителями своими» — «адвокатами без упражнения», «полуучеными писателями», но, в отличие от императрицы, соглашался с Симолиным в том, что к их числу следует отнести и «сельских и приходских попов». См.: Воронцов А.Р. Записка графа А.Р. Воронцова к графу А.А. Безбородке. С. 501.

94

См. письмо Екатерины Гримму от 15 апреля 1791 г., поносящее «правление адвокатов, прокуроров и вертопрахов»: СИРИО. Т. 23. С. 505; [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 407, где она (сама себе) жалуется на то, что «толпа подьячих, крючкотворов и мнимых философов» «ратует против дворянства» с целью ввести республиканское правление (рус. пер.: Там же. Стб. 408); и ее письмо Гримму от 19 сентября 1795 г., опять бранящее «адвокатов и прокуроров»: СИРИО. Т. 23. С. 651. Ланжерону она ручалась, что можно было без особого труда выпроводить восвояси «несколько сотен аббатов, прокуроров и адвокатов» (Для биографии графа Ланжерона. Стб. 208); а барону Гримму она клялась, что если б было у нее 18 тысяч человек, она бы поганой метлой вымела из французского королевства «прокуроров, адвокатов и всю их клику» (19 сентября 1790 г.): СИРИО. Т. 23. С. 500).

95

Она предложила Гримму, чтобы он посоветовал также и французам прочесть «Генриаду», см. Екатерина II — Ф.М. Гримму. 27 сентября 1790 г. // Там же. С. 500.

96

Это высказывание почти слово в слово повторяет текст «Записки императрицы Екатерины II о мерах к восстановлению во Франции королевского правительства» (см.: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 401; рус. пер. см.: Там же. Стб. 402): сборище «адвокатов и неопытной молодежи, которые губят государство и уничтожают могущественную державу». Это в очередной раз подтверждает правильность отнесения «Записки» к 1791 г.

97

16 сентября 1791 г. она писала Иоганну Георгу Циммерману, что потребуется двенадцать или пятнадцать тысяч солдат: См.: Der Briefwechsel / Hrsg. E. Bodemann. S. 149.

98

Вальми — деревня в департаменте Марне, округ Сен-Менеоль (Франция), где 20 сентября 1792 г. французские революционные войска численностью 50 тысяч человек под командованием генералов Шарля Франсуа Дюморье (1739–1823) и Франсуа-Кристофа Келлерманна (1735–1820), находившиеся в угрожающем положении, должны были подвергнуться атаке объединенных прусско-австрийских войск, однако командующий герцог Карл Вильгельм Брауншвейгский удовлетворился обстрелом французских позиций; переговоры, начавшиеся тут же, привели к началу общего отступления войск первой коалиции. Наполеон впоследствии присвоил Келлерманну звание маршала и титул герцога де Вальми — не столько за победу на поле боя, которой не было, сколько за выдержку. — Примеч. науч. ред.

99

«Торгующее дворянство» — цитата из заглавия переведенного Денисом Ивановичем Фонвизиным труда И.Г.Г. Юсти: «Торгующее дворянство противу положенное дворянству военному, или Два разсуждения о том, служит ли то к благополучию государства, что бы дворянство вступало в купечество?» См. сноски 15 и 17. — Примеч. науч. ред.

100

Статья написана в соавторстве с Виктором Камендровским.

101

П. Сера предложил даровать дворянство процветающим оптовым торговцам, чтобы сформировать торгующее дворянство, аналогичное военному и судебному дворянству, но отдельное от них.

102

Государственные соображения (франц.). — Примеч. науч. ред.

103

Г.Н. Теплов, другой помощник Панина, в своем ответе на «Примечания» членов Комиссии о коммерции на его «Мнение о торге крестьянском» (1765), ссылается на свободу всех подданных в Англии заниматься торговлей, а также на то, что во Франции «новый ныне закон сделан, чтоб кто хочет торговал». См.: Троицкий С.М. Документ о крестьянской торговле в XVIII в. // Советские архивы. 1969. № 1. С. 86–93, здесь с. 92.

104

Гюнтер Штёкль утверждает, что в XVII в. очень непрочное основание для утверждения Stànde (сословий) существовало, но отсутствие опоры в провинциях и нежелание царей допустить возникновение основы для независимой политической силы задержали их дальнейшее развитие. В статье мы используем английское слово «estate», понимая, что политические привилегии, обычно ассоциируемые с этим понятием, в России так и не развились.

105

Сенатский указ от 1 октября 1711 г. «О свободной торговле всякаго чина людям, с платежем подлежащих пошлин», который, как считается, относился к дворянству, позволял «всякаго чина людям торговать всеми товары везде невозбранно своими именами, и с платежем всех обыкновенных пошлин, а под именами торговых людей утайкою, отнюдь никому не торговать», см.: ПСЗ РИ I. Т. 4. № 2433. С. 743. (см. также № 2327, 2349). Закон, закреплявший майорат как порядок наследования земли и в модифицированном виде — право первородства, — именной указ «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах» («указ о единонаследии») от 18 марта (объявлен 23 марта) 1714 г., в частности, постановлял, чтобы те дворяне, которые не имели права наследовать имения своих отцов, принуждены были «хлеба своего искать службою, учением, торгами и протчим», см.: ПСЗ РИ I. Т. 5. № 2789. С. 91–94. Статья 15 этого указа прямо говорит, что «когда кто из кадетов дворянских фамилий захотят идтить в чин купеческой, или какое знатное художество… не ставить ни в какое безчестие им и их фамилиям ни словесно, ни письменно». (Дворянам, не записанным в купеческие гильдии, продавать позволялось только основные товары, выращенные или произведенные в их имениях.) Вслед за этим Петр издал указ о том, что те из дворянских сыновей, кто не унаследовал отцовское имение, могут получить собственное только после семи лет военной службы, десяти лет гражданской службы или пятнадцати лет занятия торговлей. См.: О числе лет, которое младшие братья дворянскаго звания должны провести на службе, а торговаго класса люди в промыслах, дабы получить право приобретать покупкою недвижимыя имущества // ПСЗ РИ I. Т. 5. № 2796. С. 97.

106

Сергей Мартинович Троицкий утверждает, что в первую четверть века переход дворян в купечество на основании указа 1714 г. о единонаследии не был редкостью. Он, однако, не подтверждает свои слова фактами (Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М., 1974. С. 348). Единственные упоминания о попытках дворян записаться в купеческие гильдии относятся к правлению Анны Иоанновны, и пытались они записаться затем, чтобы избежать военной службы. Не стоит и говорить, что императрица эти попытки решительно пресекла. См.: О незаписке впредь в купечество недорослей из Дворян (3 мая 1736 года) // ПСЗ РИ 1. Т. 9. № 6945. С. 804–805; Романович-Славатинский А. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. СПб., 1870. С. 258. Обязанность дворянства служить, смягченная, но не отмененная наследниками Петра, не препятствовала дворянам участвовать в экономической жизни страны при помощи посредников-недворян — купцов или крепостных. Фактически в первую половину столетия начиная с князя Меншикова и затем во время царствования Елизаветы Петровны нескольким влиятельным придворным удалось захватить власть над самыми выгодными предприятиями империи, при этом они не покидали свои высокие правительственные посты. См.: Фирсов Н.Н. Русские торгово-промышленные компании в 1-й половине XVIII столетия. Казань, 1896; Лаппо-Данилевский А.С. Русские промышленные и торговые компании в первой половине XVIII столетия. СПб., 1899; Павленко Н.И. К вопросу об эволюции дворянства в XVI–XVIII вв. // Вопросы генезиса капитализма в России. JL, 1960. С. 54–75; Троицкий С.М. Русский абсолютизм. С. 318–364. О торговой деятельности всесильной семьи Шуваловых при Елизавете Петровне см.: Kirchner W. Ukrainian Tobacco for France // JBfGOE. N.F. 1962. Bd. 10. H. 4. S. 497–512. Хотя немногим влиятельным лицам и семьям удалось благодаря государственной службе получить исключительные финансовые преимущества, служебные обязанности очень сильно ограничивали возможность большинства преследовать личные экономические интересы вне службы. Более того, Таможенный устав от 1 декабря 1755 г. ограничил коммерческую деятельность основной массы дворян оптовой продажей товаров, выращенных или произведенных в их имениях. См.: ПСЗ РИ I. Т. 14. № 10486. С. 462–484.

107

обязательной, необходимой (лат.). — Примеч. науч. ред.

108

Михаил Илларионович Воронцов был вице-канцлером в 1744–1758 гг., а в 1758 г. сменил на посту канцлера А.П. Бестужева-Рюмина, оставшись в этой должности до 1763 г. — Примеч. науч. ред.

109

Имеется в виду Уложенная комиссия 1754–1766 гг. — Примеч. науч. ред.

110

The American Slavic and East European Review. 1966. Vol. 25. P. 40–66, здесь p. 48) делает проницательное замечание: «Имевшиеся виды гражданской или военной службы не давали дворянству достаточно мобильности, чтобы искать возможности и способы получить дополнительный доход или расширить производство. В этих условиях освобождение дворянства от военной службы было экономической необходимостью. Так, в 1762 году обязательная военная служба дворян была отменена, и дворяне были свободны “искать счастье” там, где пожелают». То, что манифест 1762 г. был неотъемлемой частью более широкой программы, дававшей дворянству больше экономических привилегий, подчеркивает принципиальную правильность трактовки Кана. Это, однако, не исключает того, что играли роль и другие, неэкономические мотивы, как отметили Марк Раев и Джоунс.

111

Указ, запрещающий недворянам приобретать крепостных для работы на мануфактурах, советскими историками трактуется как поворотный пункт, так как он отмечает момент, когда российские промышленники-недворяне начали в значительной мере полагаться на наемный труд. См., например, коллективный доклад: Гиндин И.Ф., Данилова Л.В., Ковалъченко И.Д., Милов JI.B., Новосельцев А.П., Павленко Н.И. (отв. ред.), Рожкова М.К., РындзюнCKUÜ ИГ. Переход России от феодализма к капитализму // Переход от феодализма к капитализму в России: Материалы [2-й] Всесоюзной дискуссии [2–4 июня 1965 г. в Москве] / Под ред. В.И. Шункова и др. М., 1969. С. 5–103, здесь с. 44–45. Кратко проблема освещается в работе Н.И. Павленко; Pavlenko N.I. Zum Problem der Struktur der russischen Manufaktur im 17. — 19. Jh. // Jahrbuch fiir Geschichte der sozialistischen Lander Europas. 1969. Bd. 13. H. 2. S. 109–120, прежде всего s. 115. Таким образом, парадокс в том, что меры, вдохновленные корыстным личным интересом дворянства, способствовали, согласно данной трактовке, развитию капитализма в России.

112

Следует заметить, что право владеть фабриками и железоделательными заводами также стало яблоком раздора между купцами и дворянами во время обсуждения в Уложенной комиссии, так как каждая сторона старалась получить монополию. Поскольку это право не являлось — в отличие от торговли — традиционной прерогативой купечества, этот аспект обсуждения не ставил под сомнение сословную структуру общества в той же степени, как вопрос о торгующем дворянстве, поэтому эта дискуссия и не является предметом данного исследования. И наконец, мы никак не стали упоминать о конфликте между купцами, с одной стороны, и дворянами и крестьянами, с другой, в связи с правом крестьян заниматься торговлей. Эта тема хорошо изучена советскими учеными, так что мы ограничимся тем, что привлечем внимание к работе Вартанова: Вартанов Г.Л. Купечество и торгующее крестьянство центральной части Европейской России во второй половине XVIII века // Ученые записки Ленинградского педагогического института имени А.И. Герцена. 1962. Т. 229. С. 163–177 и к статье Троицкого: Троицкий С. М. Обсуждение вопроса о крестьянской торговле в комиссии о коммерции в середине 60-х годов XVIII в. // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв. / Ред. Н.И. Павленко. М., 1975. С. 227–239. См. также главу II докторской диссертации Уоллеса Дэниела: Wallace D. Russian Attitudes Toward Modernization: The Merchant — Nobility Conflict in the Legislative Commission, 1767–1774. Ph.D. diss. Chapel Hill Univ. of North Carolina, 1973.

113

Заке вполне справедливо заявляет, что Екатерина II никак не была марионеткой дворян, она скорее пыталась определить и ограничить права дворянства; но он ошибается, когда идет в противоположном направлении, полагая, что императрица таким образом подчинилась экономическим требованиям честолюбивой аристократии и купечества («враждебный дворянству, буржуазный характер екатерининского правления», как определяет он политику Екатерины: Sache G. Adel und Bürgertum in der Regierungszeit Katharinas II. von Rußland // Revue belge de Philologie et d’Histoire. 1938. Vol. 17. P. 835). Екатерина не поддерживала требования одного класса за счет другого, а пыталась для каждого сословия тщательно определить соответствующую сферу деятельности, см.: Griffiths D. Catherine II: The Republican Empress // JBfGOE. N.F. 1973. Bd. 21. S. 323–344, здесь s. 327–331. (См. пер. статьи в настоящем издании — «Екатерина II: императрица-республиканка».)

114

The handwriting was on the wall — отсылка к книге пророка Даниила (5:5). В рус. пер.: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала». Даниил истолковывает эти письмена как предвестие конца Вавилонского царства. — Примеч. науч. ред.

115

Поскольку казна хронически нуждалась в услугах купцов-откупщиков, было сделано исключение для личных, но не для потомственных дворян. (Следует помнить, что личное дворянство не давало права владеть землей или крепостными.) Хотя исключения из правила были оговорены, указ точно определял, что никому из дворян не позволено вступать в партнерство с купцом (чтобы не образовалась частная производственно-сбыточная монополия). Нам не известны ни имена, ни число дворян, вовлеченных в дело, в связи с которым государство было вынуждено издать закон.

116

В другой своей работе Щербатов перечисляет около десятка купеческих семей, получивших дворянство, но утверждает, что число их на самом деле значительно больше; он также утверждает, что из торговли оказалось изъято примерно 4 800 000 рублей из-за перехода купцов в дворяне, см.: Щербатов М. М. Размышления об ущербе торговли, происходящем выхождением великого числа купцов в дворяне и в офицеры // Сочинения М.М. Щербатова: В 2 т. / Ред. И.П. Хрущов. 2 тома. СПб., 1896–1898. Здесь: Т. 2: Статьи историко-политические и философские / Ред. И.П. Хрущов и А.Г. Воронов. Стб. 619–628.

117

Возвращение к законам Екатерины началось в апреле 1801 г. вскоре после восхождения на трон Александра, когда новый царь подтвердил привилегии, провозглашенные в Жалованных грамотах дворянству и городам: О восстановлении Городового положения и грамоты данной городам (2 апреля 1801 г.) // ПСЗ РИ I. Т. 26. № 19811. С. 602–603. Эта мера, взятая сама по себе, никак не отменяла запрет дворянам участвовать в торговле. Но в ноябре следующего года Александр издал указ, где излагал свою трактовку спорных статей двух Жалованных грамот. Статьи 31 Жалованной грамоты дворянству и 92 Жалованной грамоты городам, как заявил Александр, его бабкой были рассчитаны на то, чтобы позволить дворянам заниматься торговлей при определенных условиях. Но в 1790 г. Сенат, фактически отменив эти положения, запретил дворянам торговать (отсюда, очевидно, толкование Романовича-Славинского и Вернадского, приведенное выше в сноске 49, которые приняли формулировку в указе Александра за чистую монету). Решение Сената, в свою очередь, было отменено, как объяснял император Александр, данным им годом ранее (в апреле 1801 г. — Примеч. науч. ред.) подтверждением Жалованных грамот. Соответственно, все дворяне, желающие заняться оптовой иностранной внешней торговлей, могут ею заниматься (ПСЗ РИ I. Т. 28. № 20493). (Мы не находим данных, подтверждающих слова Александра, что Жалованные грамоты применялись для того, чтобы не позволять дворянам заниматься оптовой торговлей с иностранными государствами.) Но это было еще не все: в первый день нового, 1807 г. появилось новое разъяснение: Александр I своим указом объявлял, что он желает поощрять вступление дворян в торговые компании, «дабы Дворяне, не состоящие в Нашей военной и гражданской службе, содействовать могли общему благу на поприще трудолюбия торгового». С этого времени любой не находящийся на службе дворянин мог записаться в купеческую гильдию (кроме третьей — низшей) и подчиниться юрисдикции купеческого суда во всех вопросах, касающихся торговли. Кроме всех обязанностей члена гильдии дворянин должен был выполнять и обязанности представителя сословия, в котором он был рожден. Как и в прежнем законодательстве, право дворянина заниматься коммерцией основывалось на том, как Александр официально толковал — или скорее превратно толковал — спорные статьи Жалованных грамот Екатерины, см.: Манифест «О дарованных купечеству новых выгодах, отличиях, преимуществах и новых способах к распространению и усилению торговых предприятий (1 января 1807 г.)» // ПСЗ РИ I. Т. 29. № 22418. С. 971–978. Таким образом, юридическое перетолкование завершилось, и теперь дворянину открылся путь, впервые предложенный в плане Воронцова, — преследование частных экономических интересов посредством торговли. Закон 1824 г., определивший структуру гильдий, уточнил законодательство Александра по этому вопросу. Хотя дворянин мог быть членом только первой гильдии, он получил полную свободу торговать, не подвергаясь бесчестью: Дополнительное постановление — об устройстве гильдий и о торговле прочих состояний (14 ноября 1824 г.) // ПСЗ РИ I. Т. 39. № 30115. С. 588–612. Наконец, в мае 1825 г. был сделан последний шаг: неслужащим дворянам было позволено записываться в нижние купеческие гильдии без всякого урона для их чести: О разрешении неслужащим Дворянам и Чиновникам вступать в нижние гильдии; и о дозволении иностранным гостям производить оптовую продажу иностранных товаров купцам 3 гильдии и крестьянам (6 мая 1825 г.) // ПСЗ РИ I. Т. 40. № 30337. С. 264–265. К 1827 г. дворянин, если он записывался в гильдию, мог владеть фабриками где угодно. Следует заметить, что в соответствии с тенденцией к менее жестким социальным границам крестьянам также было позволено торговать.

118

Николай Иванович Павленко обнаружил, что удивительно большое число избыточного дворянского капитала в третьей четверти XVIII в. проникло в торговлю и промышленность в виде ростовщических кредитов и что среди кредиторов было непропорционально много княжеских фамилий: Павленко Н.И. О ростовщичестве дворян в XVIII в. (к постановке вопроса) // Дворянство и крепостной строй. С. 265–271. Его вывод о том, что дворяне обладали избыточным капиталом и что они вкладывали его архаичными способами, в известной мере верен; но Павленко не упоминает, что само государство частично виновато в том, что способы эти были архаичны, ведь оно предоставило дворянству мало законных путей вложения своего избыточного капитала. Право владеть фабриками в городах, например, было отнято у дворян в 1785 г. и возвращено только в 1827-м.

119

Если учесть относительную отсталость экономики России и то, что большой частью капитала владело всего нескольких купеческих семей, то двадцать или тридцать семей, получивших дворянство за полвека, — это довольно много.

120

В стандартной марксистской манере Павел Григорьевич Рындзюнский объясняет упадок купечества отсутствием возможности у крестьян записываться в гильдии. Как и его коллеги, он абсолютно упускает из виду дворянство.

121

Вот здесь мы видим главное направление политики Екатерины. Она отнюдь не уступала смиренно социально-экономическим требованиям дворянства, в чем пытаются нас убедить советские историки; императрица всегда заботилась о сохранении в государстве равновесия прав и обязанностей. Так же как Георг Заке, под влиянием трудов Михаила Николаевича Покровского, преувеличивал, утверждая, что Екатерина II искала опору в зарождающейся российской буржуазии, чтобы противостоять кажущейся политической угрозе со стороны дворянства (см. сноску 37), так и утверждение Юрия Робертовича Клокмана (Клокман Ю.Р. Социальноэкономическая история русского города. Вторая половина XVIII века. М., 1967. С. 80), что «законодательство российского абсолютизма в последней трети XVIII века преследовало цель еще больше укрепить господствующее положение дворянства во всех сферах экономической и социально-политической жизни страны», такое обычное для советских ученых, нельзя принять без серьезных оговорок. В споре о торгующем дворянстве исход решали политические взгляды правителя, а не экономические интересы дворянства (или купечества, если уж на то пошло).

122

Императрица прозорливо предложила альтернативу тем дворянам, которые после 1762 г. решили не служить государству официально, но и не хотели ограничиваться лишь сельскохозяйственными заботами. Этой третьей возможностью была выборная административная должность на местном уровне, что предлагали еще некоторые дворяне в Уложенной комиссии. Программа, внедрение которой началось с губернской реформы 1775 г., увенчалась в 1785 г. Жалованной грамотой дворянству, предоставившей дворянам главенствующую роль в местном управлении. Эта программа дала Екатерине такие выгоды, какие явно не могло дать создание «торгующего дворянства». Программа привлекла отставных и не находящихся на службе дворян к государственной службе на местном уровне, к тому же с небольшими затратами (что немаловажно), и в то же время позволила этим дворянам сохранить связи с местным хозяйством. Эту тему хорошо разработал Дитрих Гайер: Geyer D. Staatsausbau und Sozialverfassung. Probleme des russischen Absolutismus am Ende des 18. Jahrhunderts // Cahiers du Monde russe et soviétique. 1966. Vol. 7. No 3. P. 366–377; Geyer D. «Gesellschaft» als staatliche Veranstaltung. Bemerkungen zur Sozialgeschichte der russischen Staatsverwaltung im 18. Jahrhundert //JBfGOE. N.F. 1966. Bd. 14. H. 1. S. 21–50. (Переработанный вариант этой статьи см. в сборнике: Wirtschaft und Gesellschaft im vorrevolutionàren Rußland / Hrsg. D. Geyer. Kôln, 1975. H. 1. S. 20–52. — Примеч. науч. ред.) Выводы Гайера поддержал Роберт Джоунс (Jones R. The Emancipation of the Russian Nobility, 1762–1785. Princeton, N.J., 1973). Преобладание дворян в местном управлении и поглощенность дворян сельской экономикой утвердились и стали отличительной чертой социального устройства России вплоть до 1917 г.; именно в эпоху правления Екатерины следует искать институциональное оформление этого явления.

123

Здесь под «старым порядком» подразумевается устойчивое выражение ancien régime как обозначение конституционного устройства европейского общества в эпоху до Французской революции. — Примеч. науч. ред.

124

Здесь: смысл существования (франц.). — Примеч. науч. ред.

125

совершившийся факт (франц.) — Примеч. пер.

126

В XVIII в. слово «полицейский», policé (от франц. polir — просвещать, смягчать нравы), входящее в состав Polizeistaat или état policé, имело также значение «культурный», «цивилизованный», просвещенный. Ср.: «[Первое политическое правило состоит в том, чтоб] просвещать свою нацию, то есть распространить разум и влить в сердца народа тихие нравы…». См.: [Бильфельд Я.Ф. барон] Наставления политические барона Билфелда. Ч. 1 / Пер. Ф.Я. Шаховского. М., 1768. С. 44. (Оригинал: «Il faut polir la Nation que l’on doit gouverner…», cm.: Bielfeld J.F. (Freiherr von). Institutions politiques. Liege, 1768. T. 1. P. 57 (курсив науч. ред.). См. об этом также в статье «Екатерина II: императрица-республиканка». — Примеч. науч. ред.

127

Профессор Раев мог бы и подробнее разработать тему заинтересованности Екатерины II в создании сословий, что, как мне кажется, было принципиальным моментом в ее планах построения «регулярного» государства.

128

Стоит заметить, что за время своего царствования Екатерина II провозгласила 39 указов, касающихся крестьян-однодворцев; это самое большое число указов в сравнении с любой другой сопоставимой группой, за исключением приписных крестьян, которых касались 43 указа.

129

Легенде о том, что императрица раздавала сотни тысяч крестьян частным владельцам, похоже, суждено жить, несмотря на опровергающие ее данные, приводимые В.И. Семевским, см.: Семевский В.И. Пожалования населенных имений в царствование Екатерины II. СПб., 1906. Расширенный вариант его работы см.: Раздача населенных имений при Екатерине II // Отечественные записки. 1877. № 8. С. 204–227. Данные о том, что раздававшиеся таким образом крестьяне были в основном крепостными из выморочных и конфискованных имений, а также из имений, отобранных у польских дворян-мятежников после раздела Польши, подтвердила Исабель де Мадариага: Madariaga I. de. Catherine II and the Serfs: A Reconsideration of Some Problems // Slavonic and East European Review. 1977. Vol. 52. No. 126. P. 34–62 и косвенно Е.И. Индова: Индова Е. И. К вопросу о дворянской собственности в России в поздний феодальный период // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв. Сборник статей, посвященный памяти А.А. Новосельского / Ред. Н.И. Павленко и др. М., 1975. С. 279. Е.И. Индова отмечает, что большинство розданных в первой половине XVIII в. крестьян были на самом деле по происхождению негосударственными крестьянами, но ничего не говорит о крестьянах, розданных во второй половине столетия, хотя вывод ясен — мне, по крайней мере.

130

Другой указ, от 7 ноября того же года, «О записывании крестьян в купцы, а не в мещане, поелику нет закона дозволяющего им записываться в сие последнее звание» разрешал крестьянам записываться только в купеческие гильдии, но не в низшие категории городских обывателей — в соответствии с мнением императрицы, что приток бедных людей пользу городу не принесет, а только приведет к расходу городских средств, см.: Там же. № 15578. С. 743. Более широкий подход к данному вопросу представлен в следующих работах: Клокман Ю.Р. Город в законодательстве русского абсолютизма во второй половине XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России / Ред. Н.М. Дружинин С. 344–351; Вартанов Г.Л. Купечество и торгующее крестьянство центральной части европейской России во второй половине XVIII века // Ученые записки Ленинградского гос. пед. института имени А.И. Герцена. 1962. Т. 224. С. 161–192.

131

По манифесту от 17 марта 1775 г. «О Высочайше дарованных разным сословиям милостях, по случаю заключеннаго мира с Портою Оттоманской» позволялось получившим вольную крепостным записываться либо в купеческие гильдии, либо в мещане: ПСЗ РИ I. T. XX. № 14275. Статья 46. С. 86; указ был подтвержден 6 апреля того же года: Там же. № 14294. С. 106. И почти тот же смысл вложен в указ от 5 октября 1780 г. «О дозволении вольноотпущенным людям избирать род жизни с их женами и детьми, не записываясь за помещиков»: Там же. № 15070. С. 991–992. (Одна из возможных интерпретаций этих указов: отпущенные на волю крестьяне могли записываться в любую категорию горожан, а государственные крестьяне могли записываться только в купеческие гильдии.)

132

Следует добавить, что те крепостные, которые добровольно записались в рекруты, могли выбрать для записи городское состояние. Несмотря на то что написано в главе «Городня» в «Путешествии из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева, этой возможностью явно мало кто решил воспользоваться.

133

К 1816 г. личные дворяне уже составляли 40% от всех дворян империи: Кабузан В.М., Троицкий С.М. Изменения в численности, удельном весе и размещении дворянства в России в 1782–1858 гг. // История СССР. 1971. № 4. С. 167.

134

Манифест 17 марта 1775 г., выпущенный по случаю заключения мира с турками, озаглавлен «О Высочайше дарованных разным сословиям милостях, по случаю заключеннаго мира с Портою Оттоманской», но очень вероятно, что это заглавие ему дали издатели Полного собрания законов в царствование Николая I, см: ПСЗ РИ I. T. XX. № 14275. С. 83.

135

Посошков пишет: «Надобно всякому чину прямо себя вести, чтобы пред богом не погрешить и пред царем в вине не быть»: см.: Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения / Ред. Б.Б. Кафенгауз. М.: АН СССР, 1951. С. 114; см. также сходное употребление слова на с. 21, 46, 52, 54, 76, 82, 84 91, 93, 109, 113–117 и последующих. То, как употребляли это слово Петр I и Посошков, явно противоречит утверждению Фриза, что слово «чин» применялось только в отношении привилегированного чиновного класса (Freeze G.L. The Soslovie (Estate) Paradigm. P. 14).

136

О значении слова «чин» в XVIII в., см.: Словарь Академии Российской, 1-е изд., 6 томов. СПб.: Императорская академия наук, 1789–1794. T. VI. Стб. 755. В наказе, которым Сенат вооружил своего депутата в Уложенной комиссии, слово «чин» употреблено в широком значении, там, где высказывается жалоба, что «разные в государстве чины, не удовольствуясь своим преимуществом, входят в другого права и пользуются его преимуществом, а следовательно, его промыслом и пропитанием; и потому нужно утвердить каждому чину свое преимущество и промыслы, и чтоб один в другого промысл не мешался» (СИРИО. T. XLIII. СПб., 1885. С. 16). С другой стороны, публицист князь М. М. Щербатов говорил о дворянском чине и среднем роде, и такое различие было в то время довольно обычно: СИРИО. T. IV. СПб., 1869. С. XXVI; а драматург Денис Иванович Фонвизин переводил «tiers-état» как третий чин: Фонвизин Д. И. Собр. соч.: В 2 т. / Ред. Г.П. Макогоненко. М.; Л.: Гос. издательство художественной литературы, 1959. T. II. С. 109–116. Полезные сведения о слове «чин» содержатся в двух эссе Хелью Беннетт (Bennett Н.А. Evolution of the Meaning of Chin: An Introduction // California Slavic Studies. 1978. Vol. 10. P. 1–43, a также: Eadem. Chiny, Ordena, and Officialdom // Russian Officialdom: The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century / Eds. W.McKenzie Pintner, D.K. Rowney. Chapel Hill: Univ. of North Carolina Press, 1980. P. 162–189.

137

«Порода, состояние человека со стороны рождения»: Словарь Академии Российской. T. V. Стб. 32; см. также в письмах Екатерины II к мадам Жоффрен от 18 июня 1765 и 6 апреля 1766 г. (СИРИО. T. I. С. 275–276 и 285–286) употребление «tiers-état». Перевод этого понятия Иваном Ивановичем Бецким (вероятно, это его перевод) см.: ПСЗ РИ I. T. XVII. № 12957. С. 323 («третий чин в Государстве». — Примеч. науч. ред.)\ императрица использует также слово «род» для обозначения сословия в Учреждениях для управления губерний от 7 ноября 1775 г.: Там же. T. XX. № 14392. С. 230; случаи использования слова «род» у Щербатова для обозначения среднего сословия см.: СИРИО. Т. ГУ. С. 161. И опять же, в своем манифесте 17 марта 1775 г. по случаю заключения мира с Турцией императрица позволила тем крестьянам, которые получили от хозяев волю, объявить, в какой род деятельности желают они вступить: войти в мещанское или купеческое состояние: ПСЗ РИ I. T. XX. № 14275. Статья 46. С. 86.

138

Петр III дворянство называл «главным в государстве членом»; см.: Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» 18 февраля 1762 г. // Там же. T. XV. № 11444. С. 912.

139

Про употребление Посошковым слова «звание» в значении «род занятий» см.: Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. С. 114, 117 и последующие. Пример слишком конкретного, для наших целей, употребления этого слова у Екатерины II см. в статье 31 «Инструкции межевым губернским канцеляриям и провинциальным конторам» от 25 мая 1766 г., в которой говорится о тех, кто записан «пушкарями, стрельцами, воротниками, кузнецами, посадскими и другого подобного сим звания людьми». См.: ПСЗ РИ I. T. XVII. № 12659. С. 729. С другой стороны, в законе от 2 июля 1782 г. упоминается крестьянское «звание» и даже «градское звание»: Там же. T. XXI. № 15459. С. 622–623.

140

См.: Радищев А.Н. Опыт о законодавстве // Он же. Полн. собр. соч.: В 3 т. / Ред. И.К. Луппол и др. М.; Л.: АН СССР, 1938–1954. T. III / Ред. Н.К. Пиксанов, В.А. Десницкий, Д.С. Бабкин, Б.Б. Кафенгауз. М.; Л., 1954. С. 5–27, цитата — с. 9: «В России народ разделяется на три главных состояния: духовенство, воинство и гражданство». Далее он отмечает, что «гражданство», в свою очередь, делится на многие «звания»: 1) дворянство, 2) купечество, мещанство и цехи, 3) дворцовые и государственные крестьяне и другие, находящиеся в ведении Директора экономии, 4) крепостные, 5) вольные люди.

141

Собственноручное наставление Екатерины II князю Вяземскому при вступление [sic] им в должность генерал-прокурора (1764 года) // Там же. T. VII. С. 345–348, цитата — с. 348. Императрица сожалела о том, что в ее указе от 14 декабря 1766 года о созыве Уложенной комиссии проведено недостаточное различие «между непременными и временными законами»: ПСЗ РИ I. T. XVII. № 12801. С. 1093.

142

заново (лат.). — Примеч. науч. ред.

143

Учреждения для управления губерний 1775 г. и Устав благочиния 1782 г. — Примеч. науч. ред.

144

конституция вообще (франц.). — Примеч. науч. ред.

145

конституции частной (франц.). — Примеч. науч. ред.

146

В письме Екатерине II, написанном после 1793 г., генерал-губернатор Яков Ефимович Сиверс дважды назвал закон о губернской реформе «новой конституцией»: Jones R.E. Provincial Development in Russia: Catherine II and Jacob Sievers. New Brunswick, N.J.: Rutgers Univ. Press, 1984. P. 162–163.

147

Согласно статс-секретарю А.В. Храповицкому, Жалованная грамота дворянству на самом деле была подписана 8 апреля 1785 г., а Жалованная грамота городам — 11 апреля: Там же. С. 4; Репринт: С. 13. Обе неделей ранее были с энтузиазмом одобрены Государственным советом. О том, что Жалованная грамота дворянству готовилась долго, свидетельствует тот факт, что Никита Иванович Панин, стоявший во главе российской внешней политики и смещенный со своей должности в июне 1781 г., читал ее и вносил свои предложения, см. запись 15 апреля 1789 г.: Там же. С. 275; Репринт: С. 154.

148

Обе грамоты изданы от имени Екатерины II, «Императрицы и Самодержицы Всероссийской», однако абстрактное «Императорское Величество», на которое обращает внимание Д. Гриффитс, встречается в текстах грамот. См., напр., Жалованную грамоту городам, ст. 1: «Город строить по утвержденному плану, за подписанием руки Императорского Величества»; а также Жалованную грамоту дворянству, ст. 13: «Дело благороднаго, впадшаго в уголовное преступление и по законам достойнаго лишения дворянскаго достоинства, или чести, или жизни, да не вершится без внесения в Сенат и конфирмации Императорскаго Величества» — Прим. науч. ред.

149

К 1785 г. императрица уже была не в ладах со своим сыном и наследником Павлом Петровичем. Вполне разумно предположить, что Грамоты были рассчитаны на то, чтобы как-то помешать ему разрушить ее политические институты, как только она умрет. Если так, ее постигла полная неудача.

150

«Власть» (франц.). — Примеч. науч. ред.

151

«Потомки» (франц.). — Примеч. науч. ред.

152

Моральная (или нравственная) жизнь (франц.). — Примеч. науч. ред.

153

«Бессмертие, бессмертный» (франц.). — Примеч. науч. ред.

154

В письме от 1 августа 1777 г. он упомянул «Большой Наказ» императрицы: «Этот свод законов, бессмертный, как Вы»: Ibid. Р. 326. (См. также письмо Вольтера от 5 декабря 1777 г., где он говорит об Учреждении о губерниях: «…получил вчера один из залогов вашего бессмертия, свод ваших законов по немецки». Цит. по: Вольтер и Екатерина II. С. 241. — Примеч. науч. ред.)

155

Я не делал систематически попыток выяснить, какие законодательные акты явились источниками тех или иных статей Жалованной грамоты дворянству. Если взять только первую часть Грамоты, тридцать шесть статей о личных правах и привилегиях, то можно указать на заимствования из проекта, разработанного Комиссией о правах и преимуществах русского дворянства и представленного императрице 18 марта 1763 г., из «Большого Наказа» Екатерины II, данного Комиссии о сочинении нового Уложения, и из проекта, разработанного частной комиссией о разборе родов государственных жителей (проект Комиссии о правах и преимуществах русского дворянства — 1763 г. — опубликован в: СИРИО. T. VII. С. 238–265, а «Проект правам благородных, сочиненный комиссией о государственных родах» см.: Там же. T. XXXII. С. 573–585). О других источниках заимствований см. сноску 13 и выше.

Статья грамоты … Источник

1 … Большой Наказ Екатерины, статьи 360 и 361

3 и 4 … Проект комиссии о государственных родах, часть II, статья 34

5 … Большой Наказ Екатерины, статья 369

6 … Большой Наказ Екатерины, статья 371, и проект комиссии о государственных родах, часть I, статья 8

7 … Проект комиссии о государственных родах, часть II, статья 35

12 … Проект комиссии о государственных родах, часть II, статья 29

13 … Проект Комиссии о правах и преимуществах 1763 г., статья 13

(14) … Манифест 17 марта 1775 г., статья 44

15 … Проект комиссии о государственных родах, часть II, статья 4; и близко к ней статья 13 Проекта Комиссии о правах и преимуществах 1763 года

18 … Проект Комиссии 1763 г., статья 5

19 … Сходно со статьей 7 проекта Комиссии 1763 г. и статьей 4, части II проекта комиссии о государственных родах

20 … Проект Комиссии 1763 г., статья 8

22 … Проект Комиссии 1763 г., статья 18

23 … Проект Комиссии 1763 г., статья 14

26 … Проект Комиссии о государственных родах, часть II, статья 12

27 … Проект Комиссии о государственных родах, часть II, статья 27

28 … Проект Комиссии о государственных родах, часть II, статья 22

32 … Проект Комиссии о государственных родах, часть II, статья 27 (частично)

35 … Проект Комиссии о государственных родах, часть II, статья 24

36 … Проект Комиссии о государственных родах, часть II, статья 9

156

Этот прискорбный факт признал консервативный государственный деятель Александр Андреевич Безбородко, один из тех немногих, кто сумел служить и Екатерине II, и ее сыну. В своей записке 1799 г., он заметил, что, хотя «в России три суть состояния народные: дворянство, мещанство и поселяне», представители последнего из перечисленных недостаточно защищены законом. См.: Безбородко А.А. Записка князя Безбородки // СИРИО. T. XXIX. С. 643, 644.

157

Согласно подсчетам В.М. Кабузана, четвертая ревизия податного населения, почти полностью завершенная в 1782 г., показала, что крепостные крестьяне составляют 49,07% от всего населения: Кабузан В.М. Изменения в размещении населения России в XVIII — первой половине XIX в. М., 1971. С. 105.

158

Ганноверский правовед Штрубе приехал в Россию вместе с Бироном. Здесь он получил должность профессора права и политических учений при петербургской Академии наук, а уволившись из Академии в 1757 г., нашел себе место в Коллегии иностранных дел. Именно в это время он и написал опровержение Монтескьё, без подписи опубликованное при Академии наук в 1760 г. Данная цитата находится на с. 220. Русский перевод вышел под заглавием «Защищение Российскаго Правления иностранцем против иностранца с примечаниями русскаго [Г. Члена Главнаго Правления Училищ, Д. Ст. Сов. И.И. Мартынова]» в: Сын Отечества и Северный архив. 1829. Т. 8. № XLIX. С. 150–170. № L. С. 205–228, № LI. С. 278–292, № LII. С. 331–364, цитата — С. 228. По необъяснимой причине автор статьи о Штрубе в «Русском биографическом словаре» в 25 томах ([СПб.; Пг.: Императорское Русское историческое общество, 1896–1918]. T. XIX. С. 548) утверждает, что его полемическое сочинение было направлено против Вольтера. Это же заблуждение повторяет Ральф Р. Бланчард в недавно написанной им, но неопубликованной диссертации: Blanchard R.P. A Proposal for Social Reform in the Reign of Catherine II: Aleksei Polenov’s Response to the Free Economic Society Competition of 1767–68: Ph.D. diss. / State University of New York at Binghampton, 1973.

159

Morbleu (франц., уст.) — черт возьми! — Примеч. науч. ред.

160

Французский оригинал под заголовком «Précis de la liberté de la noblesse française et sur l’utilité d’un tiers-état par M. de Boulard deliveré à Moscou ce mercredi 12 Février 1763» хранится в: Российский государственный архив древних актов (РГАДА. Ф. 370. Д. 653. Л. 117–127 об. Фонвизинский перевод этого трактата на русский язык, без подписи, был опубликован Петром Ивановичем Бартеневым: Краткое изъяснение о вольности Французского дворянства и о пользе третьяго чина // Архив князя Воронцова / Ред. П.И. Бартенев. Кн. 26. М., 1882. С. 315–324). Вскоре после этого исследователи уяснили роль Фонвизина как переводчика, но, не зная французского первоисточника, утверждали, что Фонвизин сам написал заключительную часть трактата, чтобы адаптировать его к российским условиям: см., например: Макогоненко Т.П. История изданий сочинений Д.И. Фонвизина и судьба его литературного наследства // Д.И. Фонвизин. Собр. соч.: В 2 т. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1959 / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Г.П. Макогоненко. Т. 2. С. 621–662, здесь с. 639–642, а также: Макогоненко Г.П. Денис Фонвизин: Творческий путь. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1961. С. 27–29. Кирилл Васильевич Пигарёв в своей книге «Творчество Фонвизина» (М.: Издательство Академии наук СССР, 1954. С. 57) выразил сомнение, что Фонвизин внес сколь-нибудь самостоятельный вклад в текст трактата, но установить это наверняка не мог за неимением французского первоисточника. Лишь недавно ныне покойный С.М. Троицкий сумел установить прямую связь между фонвизинским переводом и хранящимся среди бумаг семьи Воронцовых франкоязычным сочинением, под тем же названием и с тем же содержанием, некоего месье де Буляра, никак более не идентифицированного, и таким образом окончательно доказал, что Фонвизин всего-навсего перевел текст с одного языка на другой (см.: Троицкий С.М. Дворянские проекты. С. 230). Это открытие лишило всякого смысла утверждение Любови Ивановны Кулаковой (Кулакова Л.И. Денис Иванович Фонвизин. М.; Л.: Просвещение, 1966. С. 25) о том, что публикации фонвизинского перевода при жизни писателя помешала радикальность содержания: разумеется, этот перевод никогда не предназначался для печати.

161

Комиссия о правах и преимуществах русского дворянства была создана по указу императрицы Екатерины II от 11 февраля 1763 г. См.: Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 7. СПб., 1871. С. 232–233; То же // Полное собрание законов Российской империи. Собрание I. СПб., 1830. Т. 16. №11751. С. 157. — Примеч. науч. ред.

162

Имеется в виду частная комиссия о разборе родов государственных жителей, см. ее «Проект правам благородных, сочиненный комиссией о государственных родах»: Сборник Императорского Русского исторического общества. T. XXXII. СПб., 1881. С. 573–585. — Примеч. науч. ред.

163

После ревизии текста, произведенной по требованию осторожничавшего жюри, Поленов получил медаль, но, так как работа содержала некоторые неприятные высказывания, публикация ее не состоялась. Сочинение его, с биографическим очерком, было впервые опубликовано внуком автора, Дмитрием Васильевичем Поленовым, см.: Поленов А.Я. О крепостном состоянии крестьян в России // Русский архив. 1865. Т. 3. Стб. 287–316 (биографический очерк — стб. 285–286). Затем сочинение и очерк были по отдельности перепечатаны в Москве. Другая его биография: Шугуров М. Учение и ученики в XVIII веке (По поводу биографии А.Я. Поленова) // Русский архив. 1866. №4. Стб. 304–324. Еще один биографический очерк см.: Шмурло Е. Поленов, Алексей Яковлевич // Русский биографический словарь. Т. 14. СПб., 1905. С. 467–470, а более объемный и свежий очерк см.: Blanchard R. A Proposal for Social Reform. Экономические представления Поленова описаны — к сожалению, довольно упрощенно Исайем Соломоновичем Баком — в его работе: Бак И.С. А. Я. Поленов (Философические, общественно-политические и экономические воззрения) // Исторические записки. 1949. Т. 28. С. 182–202. Совсем недавно сочинение Поленова было воспроизведено в издании: Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века / Общ. ред. и вступ. ст. И.Я. Щипанова. Л.: Государственное издательство политической литературы, 1952. Т. 1–2. Здесь: Т. 2. С. 7–29.

164

Что до причинно-следственных связей, ближе к истине, возможно, был А.Н. Радищев, в конце столетия отмечавший: «В других землях таковое исчисление рукоделий имеет место между городовыми жителями, но в России долгая зима, малое плодородие некоторых губерний и худое хлебопашество преображают множество деревень в города»: см.: Радищев А.Н. Описание моего владения // Он же. Полн. собр. соч.: В 3 т. М.-Л., 1941. Т. 2. С. 169–197, цитата — с. 184.

165

Это был любимый конек князя: например, в сентябре 1765 г. он писал, что на право земельной собственности «должно смотреть как на истинное основание, как на прочный фундамент благосостояния государства; без него никогда не будут процветать искусства и науки» (Там же. С. 24). Или в другом месте: «…искусства, ремесла развивались и нравы улучшались лишь в стране, где крестьяне пользовались правом собственности и свободы» (Цит. по: История русской экономической мысли. Т. 1. С. 526).

166

Реакция Екатерины, известная нам по оставленному ею замечанию на полях его письма, гораздо более скептична: «Искреннего человеколюбия, усердия и доброй воли еще не достаточно для осуществления больших проектов. Кн. Голицыну и ему подобным легко и дешево великодушничать; им ничего не стоит даровать право собственности на земли своим крестьянам; но богатые землевладельцы, у которых крестьян многия тысячи, будут думать и заговорят иное» (Русский вестник. 1876. №121. С. 860. Русский перевод в: Избранные произведения русских мыслителей. Т. 2. С. 36, примеч.). На предложение Голицына самой императрице показать дворянам пример, пожаловав волю дворцовым крестьянам, Екатерина ответила, что крупные землевладельцы вряд ли последуют чьему бы то ни было примеру, включая ее собственный. Если, однако, князь желает самолично в этом удостовериться, он вполне может отпустить на волю собственных крепостных. Тем дело и кончилось.

167

Императрица затем вынуждена была признать, что в отсутствие данного класса не приходится льстить себя надеждой на успехи в России искусств и наук. (В квадратных скобках перевод Елены Леменевой. — Примеч. науч. ред.)

168

Так в тексте. — Примеч. науч. ред.

169

В 16 томе «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел» ([D‘Alambert J.В., Diderot D.] Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers… Vol. 16. Neufchastel, 1765) под редакцией д’Аламбера и Дидро дано следующее определение: «Tiers-état — третий член, наряду с духовенством и дворянством образующий сословное представительство Французского королевства, называемое Генеральными штатами…» (Р. 323). Еще более точная формулировка находится в статье «Сословия» (Etats)'. «В большинстве других стран различают три сословия: духовенство, дворянство и tiers-état, или третье сословие, состоящее из городских служащих, видных представителей буржуазии и народа. Таково деление, существующее ныне во Франции» (Vol. 15 [Paris, 1756]. P. 21). [Перевод Е. Леменевой.] Позднее русских историков подобная подмена значения вводила в заблуждение: И.И. Крыльцов, например, рассматривает дискуссии о третьем роде людей в статье «Отношение населения к Екатерининской комиссии 1767 года в лице “Третьяго рода людей”» (Журнал Министерства народного просвещения в 434 частях (СПб.; Петроград, 1834–1917). Новая серия. 1917. Ч. 70. № 7/8. С. 1–16), но подразумевает под этим термином крестьянство и духовенство, и потому его статья не представляет большого интереса.

170

Аббат предлагает следующее определение: «Под третьим сословием следует понимать совокупность граждан, живущих общим строем [l’ordre commun]. Все, что по закону пользуется привилегиями, находится вне общего строя, составляет исключение из общего права [la loi commune] и, следовательно, не принадлежит к третьему сословию». См. рус. изд.: Сийес Э.Ж. Что такое третье сословие? / Введ. В. Богучарского. СПб., 1906; Репринт: СПб., 2003; зд. цит. по изданию 1906 г.: С. 12 (франц. цит.: Sieyès A. Qu’est-ce que le Tiers-Etat. 3ème éd. Paris, 1789. P. 18).

171

Теория равновесия сил восходит к постулату Фридриха Энгельса о том, что абсолютизм возник в результате баланса сил двух классов: приходящего в упадок дворянства и набирающей силу буржуазии. Ленин использовал его в своей книге «Государство и революция». К концу 1930-х гг. советские историки решили, что это утверждение верно не только для Западной Европы, но и для России XVIII столетия. Изящнее всего (хотя так же неубедительно) теория равновесия была применена Николаем Михайловичем Дружининым в работе: Дружинин Н.М. Просвещенный абсолютизм в России // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сборник статей к 70-летию со дня рождения и 45-летию научной и педагогической деятельности Б.Б. Кафенгауза / Ред. Н.М. Дружинин и др. М., 1964. С. 428–459. Другие примеры си.: Давидович А.М., Покровский С.А. О классовой сущности и этапах развития русского абсолютизма // История СССР. 1969. № 1. С. 58–78; Троицкий С.М. О некоторых спорных вопросах истории абсолютизма в России //Там же. № 3. С. 130–149; а также его же замечания в дискуссии, опубликованной в: Переход от феодализма к капитализму в России: Материалы [2-й] Всесоюзной дискуссии [2–4 июня 1965 г. в Москве] / Ред. В.И. Шунков и др. М., 1969. С. 154; Черепнин Л.В. К вопросу о складывании абсолютной монархии в России (XVI–XVIII вв.) // Документы советско-итальянской конференции историков (8–10 апреля 1968 г.): Абсолютизм в Западной Европе и России. Русскоитальянские связи во второй половине XIX века / Отв. ред. С.Д. Сказкин. М.: Наука, 1970. Особенно см. с. 13–16; Преображенский А.А. О некоторых спорных вопросах начального этапа генезиса абсолютизма в России // История СССР. 1971. № 2. С. 108–117. Этот постулат продолжает существовать, несмотря на то что его использование было подвергнуто яростной критике Ароном Яковлевичем Аврехом: см. Аврех А.Я. Утраченное равновесие. // Там же. 1971. № 4. С. 60–75.

172

Спустя почти три четверти века после того, как Монтескьё поставил России такой неутешительный диагноз, в столь же сильных выражениях его подтвердил российский государственный деятель неоспоримого ума. Правда, он использовал скорее политическую, а не социальную фразеологию. Составляя план конституционного преобразования Российского государства в 1809 г., Михаил Михайлович Сперанский заметил: «Таким образом, вместо пышного деления русского народа на различные сословия, — дворян, купцов, мещан, — я нахожу только два класса: рабов самодержца и рабов землевладельца. Первые свободны только сравнительно с последними; в действительности же в России нет свободных людей, исключая нищих и философов» (Семевский В.И. Крестьянский вопрос. Т. 1. С. 345–346).

173

В их обязанности также входило строительство и ремонт плотин и заводов, защита предприятий от восставших туземцев и охрана караванов на торговых путях. Об обязанностях приписных крестьян см.: Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1903. T. II. С. 306.

174

Фактически после решения Берг- и Мануфактур-коллегии переводы рабочих с одного завода на другой были разрешены.

175

Старообрядчество, вызванное расколом русской церкви в XVII в., было, в частности, попыткой низов сохранить свою культуру от иностранного религиозного и светского проникновения. О роли староверов в русской металлургии см.: Hudson Н., Jr. The Rise of the Demidov Family and the Russian Iron Industry in the Eighteenth Century. Newtonville (Mass.), 1986. P. 72–78. В 1753 г. государством было учтено 36 842 старообрядца (лишь малая часть этой категории населения), 4165 из них работали на невьянских заводах Демидова, возможно потому, что там они почти не боялись переписи.

176

Тарифы для приписных работников по указу от 20 января 1724 г. были следующими: летом — 10 коп. в день для крестьян с лошадьми и 5 коп. для безлошадных; зимой — 6 коп. в день для крестьян с лошадьми и 4 коп. для безлошадных (Полное собрание законов Российской империи. T. VII. № 4425).

177

Чтобы удовлетворить жалобы помещиков на заводчиков, удерживавших их крестьян, государство приказало промышленникам выплатить компенсацию беглым мастеровым, а остальных возвратить их законным хозяевам.

178

Через 4 месяца после издания указа Петра его преемница Екатерина II подтвердила его 8 августа 1762 г.: ПСЗ РИ I. T. XVI. № 11638. Исключение было сделано для отдельных иностранных предпринимателей. В 1798 г. Павел I восстановил право недворян покупать крепостные деревни для нужд заводов, но этим воспользовались, кажется, немногие.

179

Эту цифру назвала сама Екатерина девятью годами позже: Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 10. С. 380. Если эта цифра верна, то в таком случае примерно 35% приписных крестьян участвовали в восстании в период его наивысшего подъема.

180

Хотя указ касался только прикамских крестьян, императрица предполагала распространить его действие на всю металлургическую промышленность.

181

Увеличение налогов, которое предлагал князь, было сделано 12 октября 1761 г. Этот закон, однако, не включен в Полное собрание законов Российской империи.

182

Также примечательным является то обстоятельство, что 27 мая 1769 г. Екатерина издала указ, который повышал жалованье приписным крестьянам и вводил оплату их переходов из деревень на заводы: ПСЗ РИ I. T. XVIII. № 13303. Хотя повышение заработной платы и оплата переходов на большие расстояния должны были улучшить условия существования приписных крестьян, в действительности они сказались мало, поскольку за год до этого (в 1768 г.) возрос размер подати: Там же. № 13194.

183

Эта цифра была установлена в 1807 г. для частных заводов; каждый казенный завод должен был определять ее сам: ПСЗ РИ I. T. XXIX. № 22498. Указом от 15 марта 1807 г. «непременные работники» юридически и социально были уравнены с вечноотданными: Положение для непременных работников при горных заводах // Там же.

184

Освобождение несвободных работников на казенных заводах произошло 1 мая 1861 г. (это законодательство отсутствует в Полном собрании законов Российской империи).

185

«Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец, пятый обтачивает один конец для насаживания головки; изготовление самой головки требует двух или трех самостоятельных операций; насадка ее составляет особую операцию, полировка булавки — другую; самостоятельной операцией является даже завертывание готовых булавок в пакетики» (Смит А. Исследования о природе и причинах богатства народов / Отв. ред. академик Л.И. Абалкин; пер с англ., вступ. ст. и коммент. Е.М. Майбурда. М., 1993. Кн. I. С. 119). — Примеч. науч. ред.

186

Струмилин Станислав Густавович (1877–1974) — советский экономист, статистик, историк, социолог, академик АН СССР (1931), составитель первых пятилетних планов; до революции — активный деятель социал-демократического движения, меньшевик; публицист. — Примеч. науч. ред.

187

С.Г. Томсинский был репрессирован в 1936 г., погиб, по разным данным, в 1936 или 1938 г. — Примеч. науч. ред.

188

зародыши, ростки (нем.). — Примеч. науч. ред.

189

Надо отметить, что «крепостническая» формация действительно очень схожа с «торговым капитализмом» М.Н. Покровского.

190

В отделе науки ЦК КПСС. — Примеч. науч. ред.

191

В 1974 г. по решению ЦК КПСС, подтвержденному Президиумом АН СССР. — Примеч. науч. ред.

192

Заведующий сектором источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин в Институте истории СССР с 1969 г., Н.И. Павленко уволился из Института летом 1975 г., после того как в феврале того же года его сектор был расформирован решением руководства Института, что, как и кампания против П.В. Волобуева, направлялось из ЦК КПСС и лично Сергеем Павловичем Трапезниковым — заведующим отделом науки и учебных заведений ЦК в 1965–1983 гг., историком по образованию, лично близким Л.И. Брежневу. — Примеч. науч. ред.

193

неофициального утверждения, высказывания между прочим (лат.). — Примеч. пер.

194

или «Северная система». — Примеч. науч. ред.

195

Вот что французский поверенный в делах Мари-Даниэль Бурре де Корберон сказал по этому поводу: «Рождение младшего великого князя и имя Константин, данное ему императрицей, открывают отдельным политикам обширное поле для домыслов, равно как и самых романтических вымыслов; предполагают не меньше, чем замысел восстановить греческую империю. Не разделяя, господин граф, столь расплывчатых воззрений, я тем не менее по опыту знаю, что проекты при этом дворе часто продиктованы энтузиазмом, и я не удивлюсь, если и впрямь возникнет идея создать герцогство или княжество Греческое с уделом, состоящим из Крыма и окрестных земель: время покажет, так это или нет. Юного князя вскармливают молоком гречанок, и вечно озабоченная его счастьем императрица взяла его на руки сразу после рождения и предсказала, что обстоятельства его рождения гарантируют ему самую счастливую судьбу» (Корберон — Верженну. 14 мая 1779 г. // Archives du Ministère des Affaires étrangères, Paris (далее — CPR). Correspondence politique. Russie. Vol. 102. No. 21). Датский уполномоченный приписал моду на Грецию Потемкину: см. приписку Шумакера к его письмо от 9/20 августа 1779 г. (Royal Danish Archive, Copenhagen. Rusland. Depecher. No. 9).

196

Имеется в виду портрет великих князей Александра и Константина Павловичей работы Ричарда Бромптона, хранящийся сейчас в собрании Эрмитажа. — Примеч. науч. ред.

197

на рождение великого князя Константина Павловича в 1779 г. — Примеч. науч. ред.

198

(Девиз на реверсе медали, изображающей падение османского владычества над Константинополем, гласит: «Потщитеся и низринется. Поборнику православия». — Примеч. науч. ред.)

199

См. о войне Великобритании и Нидерландов 1780–1784 гг. примеч. на с. 406. — Примеч. науч. ред.

200

штат Вирджиния; в октябре 1781 г. британская армия капитулировала здесь после поражения от войск Джорджа Вашингтона и французского генерала Жана Батиста Рошамбо. — Примеч. науч. ред.

201

То есть между Великобританией, Францией и Испанией. — Примеч. науч. ред.

202

Неделей позже он процитировал Семена Романовича Воронцова, якобы сказавшего, что «люди, сами разбавляющие свое вино водой, тем не менее пытаются добиться от Порты полного исполнения всего, что они от нее требуют»: Ibid. S. 391.

203

В.А. Бильбасов указывает, что эта директива никогда не публиковалась целиком, явно намекая на то, что ее деликатное содержание не подлежало обнародованию. См.: Бильбасов В.А. История Екатерины Второй. Т. 12: Обзор иностранных сочинений о Екатерине II. Берлин, 1896. Ч. 2 (1797–1896). С. 50–51.

204

Император заметил императрице, что «успех этого великого замысла зиждется на том, как подступиться к его исполнению, и прежде всего на избранном для этого времени. Императрица ответила, что, ожидая у моря погоды, можно и вовсе упустить время». Очевидно, это императрица оказывала давление на императора, тогда как Иосиф II шел у нее на поводу, чтобы она не переметнулась на сторону Пруссии. И он написал Кауницу: «Императрица умирает от желания вновь сцепиться с турками; она не слушает никаких уговоров против этого, потому что ее любовник и его счастье ослепляют ее до такой степени, что она считает себя одну способной совершить все, чего она хочет, без моей помощи, и именно поэтому воображает себя способной рассеять все сложности, которые я ей перечислил, в отношении прусского короля и Франции» (Joseph II. und Katharina von Rußland. S. 292).

205

(Пересказ слов А.А. Безбородко: «Граф Алекс. Андр. [Безбородко] писал ко мне двояко: что есть намерение выиграть два года для войны, так равное и начать оную, буде бы до того дошло и теперь. Сии дела, я знаю, никогда не зависят от его решительности. Он только эхо голоса в том княжеского [Г.А. Потемкина]. Чего сей захочет, то конечно и будет». — Примеч. науч. ред.)

206

Союз князей (Fürstenbund) — созданный по инициативе Фридриха II в 1785 г. союз германских имперских правителей (Пруссии, Саксонии, Ганновера, позже и других) с целью противодействовать планам Иосифа II, стремившегося распространить свое влияние на Южную Германию, в первую очередь — на Баварию и, как полагал Фридрих, изменить весь строй Священной Римской империи германской нации. — Примеч. науч. ред.

207

Георг III (1738–1820) — курфюрст Ганноверский, с 1760 г. — король Англии, с 1814 г. — король Ганноверский. — Примеч. науч. ред.

208

Например, тост, произнесенный 23 мая 1787 г., предположительно за успех «греческого проекта», был вычеркнут из официального протокола путешествия: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 37; Репринт: С. 30. См. также примеч. 29.

209

непременным условием (лат.). — Примеч. науч. ред.

210

На медали выбито: «Путь на пользу». — Примеч. науч. ред.

211

Данная формулировка выбрана специально, чтобы исключить из рассмотрения традиционное религиозное паломничество, такое как паломничество в 1744 г. в Киев, совершенное Екатериной II и ее будущим супругом, или ею одной (естественно) в Свято-Троицкий монастырь через месяц после прихода к власти. Формулировка также исключает особые чисто дипломатические поездки, такие как поездка Екатерины в июне 1783 г. в Фридриксгам (в принадлежащей России части Финляндии) для переговоров со шведским королем Густавом III.

212

Формально Митава, которую императрица посетила в 1764 г., не входила в Российскую империю, но на деле была ее частью.

213

Из источников не совсем ясно, прервала или нет императрица свое путешествие, вернувшись в Петербург.

214

Мармонтель Жан Франсуа (Jean Francois Marmontel, 1723–1799) — французский писатель эпохи Просвещения, секретарь Французской академии; в романе «Bélisaire» («Велизарий», 1767) поднимается проблема веротерпимости. — Примеч. науч. ред.

215

Имеется в виду Война за баварское наследство (1778–1779) между Австрией, с одной стороны, и Пруссией и Саксонией, с другой, завершившаяся Тешенским миром. — Примеч. науч. ред.

216

Подробные списки тех, кто имел достаточно высокую государственную должность, авторитет или чье присутствие среди участников вечерней игры за карточным столом Екатерины было особенно желанным, можно встретить на страницах каждого дня камер-фурьерского церемониального журнала почти за каждый день 1785, 1786 и 1787 гг. (Санкт-Петербург, 1884–1886). Действительно, императрица играла в карты с избранными из своего окружения каждый вечер перед отходом ко сну. Читатель может быть уверен, что информация, не имеющая ссылок на какие-либо документы, происходит из этого бесценного источника.

217

или «Северная система». — Примеч. науч. ред.

218

Когда Панин испросил четырехмесячный отпуск, один из ближайших доверенных лиц императрицы записал: «Отпуск его [Н.И. Панина] по сентябрь, но скучать не станут, ежели и доле останется»: П.В. Завадовский — П.А. Румянцеву (Письма графа П.В. Завадовского к фельдмаршалу графу П.А. Румянцову. С. 261).

219

По слухам, императрица сказала: «Вижу, в какия руки попадет империя после моей смерти! Из нас сделают провинцию, зависящую от воли Пруссии». И далее: «Мне больно было бы, если бы моя смерть, подобно смерти импер[атрицы] Елизаветы, послужила знаком изменения всей системы русской политики». См.: Иконников B.C. Разбор сочинения «Цесаревич Павел Петрович (1754–1796)» Кобеко // Императорская Академия наук: записки. 1885. Т. 51. С. 142–143. Здесь цит по: [Иконников B.C.] Цесаревич Павел Петрович (1754–1796). Историческое исследование Д. Кобеко (СПб., 1883): Разбор профессора В. Иконникова. СПб., 1885. С. 65 (примеч. 2) — 66.

220

Великому герцогу Тосканскому Леопольду. — Примеч. науч. ред.

221

речь идет о Петре Васильевиче Бакунине Меньшом (1734–1786), в отличие от его старшего брата Петра Васильевича Бакунина Большого (1724–1782), также близкого к кругу Воронцовых — Паниных. — Примеч. науч. ред.

222

Как заметил Иосиф II, обращаясь к Кобенцлю, великий князь «убежден, что его хотели удалить и что в его отсутствие произойдут неприятные для него вещи, которые невозможно ни вообразить, ни описать» (19 февраля 1782 г. // Ibid. S. 302).

223

Джеймс Харрис (21 октября / 1 ноября) утверждает, что императрица согласилась включить Куракина в свиту именно потому, что знала, что он попытается вести нелегальную переписку, которую можно будет перехватить. Что до наивного или пытающегося найти себе оправдания Герца, то он писал о своих «очень тесных и тайных связях» с Куракиным. Вся корреспонденция из Пруссии к великому князю проходила через его руки. Герц затем заявил, что «необходима была сверхпредусмотрительность, и я был довольно счастлив тем, что, хотя за мной повсюду следили, я все же смог поддерживать эту связь в течение почти четырех лет без того, чтобы возбудить хоть малейшее подозрение об ее существовании между нами» (Mémoire sur la Russie. P. 5).

224

Именно в это время один из агентов Фридриха II написал ему, что сумел доставить великому князю секретный пакет от короля через посредничество Куракина. См.: Histoire de l’action commune de la France et de l’Amérique pour l’independence des États-Unis / Ed. and trans. A de Circourt. 3 vols. Paris, 1876. Vol. 3. P. 157–158 (перевод той части сочинения Джорджа Банкрофта «История Соединенных Штатов начиная с открытия американского континента», которая имеет отношение к дипломатии времен Войны за независимость. Третий том отведен исключительно под публикацию дополнительных архивных материалов).

225

Как написал Куракину в июле 1781 г. племянник и предполагаемый наследник Н.И. Панина князь Николай Васильевич Репнин, «я знаю, что в письмах, посылаемых обычной почтой, Вы не можете говорить прямо». (См.: Князь Николай Васильевич Репнин — князю Александру Борисовичу Куракину (1781 г., июля 5) в: Отклики прошлого. Извлечено из Архива Князя Федора Алексеевича Куракина В.Н. Смольяниновым // Старина и новизна. 1911. Кн. 14. С. 3–184, цитата — с. 169.)

226

Шумигорский считает, что генерал-губернатор Броун всего-навсего велел тайно снять копию с письма Бибикова (каким образом, не объясняется), тогда как Герц и Кобенцль сообщают, что курьер был арестован и его бумаги изъяты. Герц даже утверждает, что курьер впоследствии умер под кнутом: Герц. 17/28 мая 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 285); Кобенцль. 18 июля// Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 323.

227

Прусского посла обвести вокруг пальца не удалось. Судя по атмосфере при дворе, заметил он, это дело попахивало «государственным преступлением» (d’un crime d’état): Герц. 15/26 апреля 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 276); см. также его депешу от 19/30 апреля (Ibid. No. 277).

228

В 1784 г. — Примеч. науч. ред.

229

Пензенский вице-губернатор — князь Иван Михайлович Долгоруков — заметил, что тот «принужден был скрываться в своих пензенских и саратовских вотчинах», хотя якобы не знал почему. См.: Долгоруков И.М. Капище моего сердца. С. 252. В 1818 г., когда Куракин умер, вдова императора Павла I выбила на его могиле слова «Другу супруга моего» (Там же. С. 254).

230

В мемуарах декабриста М.А. Фонвизина мы находим легенду, до сего дня повторяемую как реально имевшее место событие, о заговоре, составленном его дядей Денисом Фонвизиным, Никитой и Петром Паниными, великой княгиней Натальей Алексеевной, княгиней Екатериной Романовной Дашковой, князем Николаем Васильевичем Репниным, церковными иерархами и другими, целью которого было возвести Павла Петровича на трон «в 1773 или в 1774 году», когда он достигнет совершеннолетия. См.: Фонвизин М.А. Записки Михаила Александровича Фонвизина // Русская старина. 1884. Т. 42. № 4. С. 31–66, цитата — с. 62. Согласно Фонвизину, заговор был выдан П.В. Бакуниным Меньшим, передавшим Г.Г. Орлову обстоятельства заговора и имена участников, после чего все стало известно императрице; Павел, испугавшись, пришел с повинной и принес список имен заговорщиков (С. 63). Последним пропагандистом этой легенды как имевшего место факта был B.C. Лопатин в книге: Лопатин B.C. Потемкин и Суворов. М., 1992. С. 39–40. Подобного заговора в действительности не было. Если б он возник, Никита Панин не остался бы на посту министра иностранных дел, его брату не были бы даны чрезвычайные полномочия по подавлению Пугачевского восстания, Репнина не посылали бы в Константинополь разрабатывать условия русско-турецкого мирного договора 1774 г. или Тешенского мира, и Дашкова никогда бы не поднялась до должностей директора Академии наук и Российской Академии. Наконец, совершив это предательство в 1773 г., Бакунин не остался бы доверенным членом панинской группировки вплоть до сентября 1781 г. Фонвизин, утверждавший, что слышал эту историю от своего отца, явно перепутал события 1781–1782 гг. с легко подавленным недовольством нескольких гвардейцев в 1773 г. Малая толика правды в этой легенде касается предательства Никиты Панина П.В. Бакуниным, хотя контекст этого события описан неправильно.

231

Среди четырнадцати имен в списке ключевых членов коллегии, составленном в 1779 г., выделяются имена: Франц Ульрих Теодор (Федорович) Эпинус (Эпинус Франц Ульрих Теодор (1724–1802) — профессор высшей математики и физики Петербургской Академии наук; с 1763 г. — воспитатель великого князя Павла Петровича; впоследствии член Комиссии о народных училищах; ему приписывают составление по поручению Екатерины плана вооруженного нейтралитета. — Примеч. науч. ред.), Максим Максимович Алопеус (Алопеус Максим Максимович (1748–1822) — правитель канцелярии графа Н.И. Панина, с 1783 г. — министр-резидент при дворе Любекского курфюрста-епископа, с 1794 г. — неофициальный посредник между петербургским и берлинским дворами. — Примеч. науч. ред.), Франсуа Обри (он ведал сношениями с Францией), Блум, Грен, Якоб Кроок. Черновики докладов и различные заметки, касающиеся структуры и организации Коллегии иностранных дел, а также описание состава коллегии см.: РГАДА. Ф. 1261 (Бумаги Воронцовых). On. 1. Д. 995. Л. 5–28 об.

232

Прежде чем стать британским послом в 1784 г., он провел два года в итальянских государствах. Умер он в начале XIX в. и был похоронен в Британии. См.: Безбородко — С. Р. Воронцову. 12 июня 1782 г. // Канцлер князь Безбородко. Т. 1. С. 396; Goertz J E. Mémoire sur la Russie. P. 50.

233

Непосредственно перед отбытием в Европу великий князь договорился со своими будущими корреспондентами о тайном шифре, согласно которому враг именовался «воронцовской партией» или «партией Воронцова и Безбородко». Шифр приведен в: Стегний П.В. Хроники времен Екатерины II. М., 2001. С. 426, 430, 431.

234

31 марта 1783 г. — Примеч. науч. ред.

235

Иосиф II писал о «крайнем и непоправимом недоверии между великим князем и императрицей»: Иосиф II — Кобенцлю. 19 февраля 1782 г. // Ibid. S. 302.

236

Со смертью Панина «мы потеряли единственного человека в России, на чьи благородные чувства можно было рассчитывать»: Фридрих II — Герцу. 29 апреля 1783 г. (PSА 96. Bd. 8. Без номера). Вольфганг Стрибрны (Stribmy) считает, что Панина оказалось так легко свалить потому, что он не сумел сформировать свою собственную партию (Stribmy W. Die Rußlandpolitik Friedrichs des Großen. S. 127). На самом деле это было не так: Панину удалось собрать единомышленников, но эта партия существовала постольку, поскольку ее терпела императрица. Описание Дэвидом Ранселом политики клиентелы кардинально важно для анализа борьбы фракций при дворе Екатерины II, хотя я склонен скорее подчеркивать фундаментальные расхождения между партиями по поводу внешней политики. См.: Ransel D. Politics of Catherinian Russia Passim. Ср.: Griffiths D. The Rise and Fall of the Northern System: Court Politics and Foreign Policy in the First Half of Catherine II’s Reign // Canadian-American Slavic Studies. 1970. Vol. 4. No. 3. P. 547–569 (данная статья представляет собой в некотором смысле запоздалое продолжение предыдущей).

237

Англо-голландская война (1780–1784) — четвертая по счету в течение XVII–XVIII столетий война между этими государствами, вспыхнувшая после признания Нидерландами независимости Соединенных Штатов Америки; стороны сражались за право владения территориями в Северной Америке и Ост-Индии. — Примеч. науч. ред.

238

Войны за независимость Северной Америки. — Примеч. науч. ред.

239

Надо признать, что Россия и Австрия в качестве посредников подписали Версальский договор, восстановивший мир между Францией и Испанией, с одной стороны, и Британией, с другой. Но их роль сводилась к формальному проставлению подписи под документом: к ведению переговоров их не привлекали. В англо-голландских и англо-американских переговорах посредники не принимали вообще никакого участия и не присутствовали даже при подписании мирных договоров.

240

Вестминстерский договор, заключенный между Великобританией и Голландией по окончании третьей по счету войны между ними (1672–1674), не слишком выгодный для Великобритании, поскольку оставлял в силе положения мирного трактата, подписанного в Бреда в 1667 г., согласно которому Голландия возвращала себе Суринам (Нидерландскую Гвинею) и получала право ввозить на своих судах в Англию товары из Германии. — Примеч. науч. ред.

241

С 1768 г. — Примеч. науч. ред.

242

довоенного положения дел (лат.). — Примеч. пер.

243

Уентуорт уже приезжал в Нидерланды летом 1781 г., чтобы обсудить условия мира с Иоахимом Рендорпом, бургомистром Амстердама.

244

Посланник в Лондоне в 1779–1785 гг.; с 1785 по 1792 г. (фактически) — в Париже. — Примеч. науч. ред.

245

Корнуоллис (Cornwallis) Чарлз (1738–1805) — английский генерал, главнокомандующий британскими войсками в Войне за независимость Северной Америки. — Примеч. науч. ред.

246

См. примеч. науч. ред. на с. 356. — Примеч. науч. ред.

247

Верженн Шарль Гравье, граф (1717–1787) — французский государственный деятель, дипломат, в 1774–1783 гг. — министр иностранных дел Франции. — Примеч. науч. ред.

248

Георга III. — Примеч. науч. ред.

249

См. примеч. на с. 49. — Примеч. науч. ред.

250

Парижский договор 30 ноября 1782 г. — Прим. науч. ред.

251

Вогюйон Поль Франсуа (Paul François de Quelen de La Vauguyon), герцог (1746–1828) — полномочный министр, назначенный по рекомендации Верженна в 1776 г. французским представителем при Генеральных штатах Соединенных провинций Нидерландов; с 1786 г. — посол Франции в Испании; пэр Франции. — Примеч. науч. ред.

252

Великий пенсионарий — одно из высших должностных лиц в провинции Голландия (до 1795 г.); выбиравшийся из купечества, он представлял провинцию в Генеральных штатах, а также замещал штатгальтера (статхаудера) Соединенных провинций в его отсутствие, руководил внешней политикой Соединенных провинций. — Примеч. науч.ред.

253

«Как поживаете?» (франц.) — Примеч. пер.

254

Родней Джордж Брайджес (1718–1795), барон — английский адмирал; речь идет о его победе над французским флотом под командованием вице-адмирала де Грасса в Доминикском сражении (у острова Доминика в Вест-Индии) 12 апреля 1782 г. — Примеч. науч. ред.

255

См. о миссии Фрэнсиса Дейны подробно в статье «Американская дипломатия и переговоры о торговле с Россией, 1780–1783 годы» в настоящем сборнике. — Примеч. науч. ред.

256

Хотя в то время еще не было министерств, Панин впервые упомянут как «министр иностранных дел» 3 октября 1773 г., см.: Архив Государственного Совета. Т. 1: Совет в царствование императрицы Екатерины II (1768–1796 годы). СПб., 1869. Ч. 1. Стб. 260. Звание было явно почетным и присвоено в связи с женитьбой его воспитанника, великого князя Павла Петровича.

257

Согласно Болховитинову, «с самого начала Россия тщательно избегала какого-либо вмешательства в конфликт между Англией и ее восставшими колониями и стремилась ограничить свое посредничество европейскими делами» (Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 79). В недавнем исследовании американского историка Ричарда Б. Морриса это посредничество анализируется с точки зрения Франции и Австрии: Morris R.B. The Peacemakers. New York, 1965. P. 159–172.

258

Княгиня Дашкова писала: «Мой дядюшка [Н.И. Панин] высказался в том смысле, что станет править его воспитанник [Павел Петрович, в случае свержения Петра III] по законам и образцу шведской монархии». Цит. по: Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмотиз России / Ред. С.С. Дмитриев; сост. Г.А. Веселая; пер. Г.А. Веселой и др. М.: Издательство Московского университета, 1987. С. 61. О самих «фундаментальных законах» см.: Найденное в бумагах покойного Графа Никиты Ивановича Панина рассуждение о непременных государственных законах // Шумигорский Е.С. Император Павел I. Жизнь и царствование. СПб., 1907. Прил. 1. С. 4 и далее.

259

В 1766 г. — Примеч. науч. ред.

260

Алексей Семенович Мусин-Пушкин (1729–1817), посланник в Лондоне в 1768–1779 гг., граф Римской империи с 1779 г.; сменен Иваном Матвеевичем Симолиным. — Примеч. науч. ред.

261

Парижский мирный договор заключен в 1763 г. между Великобританией и Португалией, с одной стороны, и Францией и Испанией, с другой; согласно договору Великобритания вернула себе остров Менорку (Минорку), захваченный Францией в 1756 г., получила от нее же Новую Францию (Канаду) и Восточную Луизиану (за исключением Нового Орлеана), а также территории в Вест-Индии, в том числе остров Доминику; от Испании Великобритания получила Флориду, за что Франция передавала первой Западную Луизиану и денежную компенсацию; французские войска выводились из Ганновера (где оказались в результате Семилетней войны), а также вместе с испанскими — из Португалии. — Примеч. науч. ред.

262

Договор 1762 г. — подписанный 3 ноября 1762 г. прелиминарный мирный договор между Англией и Португалией, с одной стороны, и Францией и Испанией, с другой, которым закончилась колониальная война между этими сторонами, шедшая одновременно с Семилетней войной; 10 февраля 1763 г. последовал собственно мирный договор, известный как Парижский (1763 г.), см. о нем выше. — Примеч. науч. ред.)

263

В 1778 г. — Примеч. науч. ред.

264

Каперство — нападение вооруженных (частных) торговых судов воюющего государства на торговые суда неприятеля. — Примеч. науч. ред.

265

Действия морских держав, в особенности Англии, на море подрывали международную морскую торговлю, поскольку суда нейтральных стран подвергались риску захвата, что нарушало правила судоходства. О наглых действиях «аглинских арматоров» доносил неоднократно в Петербург А.С. Мусин-Пушкин. В связи с этим у Лондона постоянно происходили «неприятные изъяснения» с представителями нейтральных стран. Екатерина 28 февраля /11 марта 1779 г. направила ноту правительствам Англии и Франции в форме декларации, в которой сообщалось о намерении России послать эскадру линейных кораблей и фрегатов для защиты судоходства от каперов. Несколько русских эскадр были отправлены из Кронштадта в Северное и Средиземное моря. См.: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений, 1775–1815. М, 1966. С. 64–65. — Примеч. науч. ред.

266

С 1768 г. — Примеч. науч. ред.

267

«Санкт-Петербургские ведомости» от 17 января 1780 г. содержат сообщение о разногласиях между штатом Массачусетс («Массахусетской провинции». — Примеч. науч. ред.) и Конгрессом, во время которого первый грозил заключить с Великобританией сепаратный мир (С. 49). Номер от 21 января 1780 г. пишет: «Американцы делают уже Аглинскому генералу Клинтону предложения к миру с Великобританиею; ибо они, в крайнем денежном недостатке, не могут в будущем году продолжать войну с успехом» (С. 60). Следует отметить, что все новости такого рода шли из самой Великобритании.

268

Среди бумаг, обнаруженных у Панина после смерти, была рукопись нескольких постановлений американских колоний, несомненно тех самых, пересланных Верженном: Семенников В.П. Радищев. Очерки и исследования. М.; Пг., 1923. С. 10 (примеч.).

269

Принцип сохранения существующего положения вещей, особенно по отношению к территории, захваченной во время военных действий. — Примеч. науч. ред.

270

И. де Мадариага упоминает донесение британского посла, в котором говорится, что Панин встретился с французским и испанским представителями за обедом, чтобы разработать предложение о посредничестве, выгодное бурбонским домам (Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality. P. 226). Такое утверждение все-таки кажется необоснованным, мы не находим подтверждения в донесениях ни французского посла, ни французского поверенного в делах, и когда позднее Верженн сослался на российское предложение, то отметил только то предложение, которое было сделано Испании: Doniol H. Histoire de la participation. Paris, 1890. Vol. 4. P. 519. Французский поверенный тоже, по всей видимости, указывает (Corberon. Journal intime. Vol. 2. P. 320–321), что официальное предложение было сделано только Испании, хотя, как мы видели, с французским поверенным в делах вопрос урегулирования американского конфликта Панин обсуждал не раз.

271

Шарль Оливье де Сен-Жорж, маркиз де Верак — посол Франции в России (1780–1784), предшественник графа де Сегюра на этой должности. — Примеч. науч. ред.

272

То есть Мари Даниеля Бурре де Корберона, французского поверенного в делах с 1777 по октябрь 1780 г. — Примеч. науч. ред.

273

В настоящее время — Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки. — Примеч. науч. ред.

274

Екатерина II рассказала Иосифу II Австрийскому о своем желании, «чтобы был заключен мир и чтобы часть колоний обрела свободу»: Maria Theresa und Joseph II: Ihre Correspondenz / Hrsg. A von Ameth. Bd. 3. Wien, 1867. S. 252. О встрече по этому делу между императрицей и Харрисом см.: Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 1. P. 355.

275

«Если какие-либо из Соединенных Провинций предпочтут возвратиться под господство Англии, обязательства короля ни в коей мере не будут затронуты, поскольку гарантия Его Величества только тогда распространяется на штат, если эти провинции представлены при заключении мирного договора». Верженн — Вераку. 12 октября 1780 г. (CPR. Vol. 105. No. 9); экземпляр в: НИОР РГБ. Ф. 222. Карт. IV. Д. 1. Оп. 11. Л. 347–349; Vergennes Ch. G. comte de. Mémoire sur les modalités d’une trêve à conclure avec la Grande Bretagne // Correspondance Politique: États-Unis, Vol. 15. No. 275 (экземпляр в собрании протоколов Библиотеки Конгресса). Также: Doniol H. Histoire de la participation. Vol. 4. P. 494–495, 520. Из вышесказанного должно быть ясно, что утверждение Дониоля (Vol. 4. Р. 503–504) о том, что Верженн упрямо противился заключению перемирия и посредничеству нейтральной стороны, необоснованно.

276

Джон Адамс (John Adams), американский представитель в Гааге, однако, никакого посредничества никогда не одобрял: Ibid. Vol. 4. P. 515, 560, 571–573.

277

См. примеч. на с. 356. — Примеч. науч. ред.

278

высказанный устно намек (франц.). — Примеч. науч. ред.

279

Прусский посол, один из самых близких доверенных лиц Панина, отметил, что «российский министр предлагает в качестве основы урегулирования перемирие, во время которого державы оставили бы каждая свое завоевание, а американцы, провинция за провинцией, передали бы свою свободную декларацию конгрессу и провели бы переговоры с Англией о своих принципах в пользу независимости». См.: Bancroft Manuscripts. «Prussie-Russie, 1776–1782».

280

См. примеч. на с. 412. — Примеч. науч. ред.

281

Согласно Михаилу Фонвизину, декабристу, племяннику секретаря Панина (Дениса Ивановича Фонвизина. — Примеч. науч. ред.), братья Н.И. и П.И. Панины, Денис Иванович Фонвизин, Николай Васильевич Репнин и Екатерина Романовна Дашкова в начале 1770 г. вступили в заговор с целью сместить императрицу и посадить на трон ее сына: Фонвизин М.А. Записки Михаила Александровича Фонвизина // Русская старина. 1884. Т. 42. № 4. С. 31–66, здесь с. 60–63. Современный советский историк Г.П. Макогоненко в книге «Денис Фонвизин: Творческий путь» (М.; Л., 1961. С. 151–163) полагает, что этот рассказ правдив, хотя никаких доказательств предложить не может. Крайне неудовлетворительная биография, написанная П. Лебедевым, — «Графы Никита и Петр Панины» (СПб., 1863) — использует в качестве центральной темы мысль о том, что Панин активно готовил заговор против императрицы. Данный взгляд кажется мне надуманным и безосновательным. (См. об этом подробно сноску 44 в статье «Панин, Потемкин, Павел Петрович и почта: анатомия политического кризиса» в настоящем сборнике. — Примеч. науч. ред.)

282

Сразу после переворота, который возвел Екатерину II на трон, Панин, по словам французского посла, сказал, что интересы России требуют, чтобы императрица занялась на многие годы только общим восстановлением всех частей внутренней администрации, поскольку все находилось в беспорядке. См.: Бильбасов В.А. Исторические монографии. СПб., 1901. Т. 3. С. 202.

283

Хотя советские историки склонны преуменьшать агрессивную природу внешней политики Екатерины Великой во второй половине ее царствования, им никуда не деться от громкого порицания Энгельсом российских намерений, см.: История дипломатии / Ред. В. Потемкин. М., 1941. Т. 1. С. 291 (см. в настоящем сборнике цитату в статье «Был ли у Екатерины II “греческий проект”?», сноска 2. — Примеч. науч. ред.). Императрица лично описала этот план в письме к Иосифу II, написанном в сентябре 1782 г.: Joseph II und Katharina von Rußland: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A von Ameth. Wien, 1869. S. 143–157.

284

См. об этом подробнее в статье «Был ли у Екатерины II “греческий проект”?» в настоящем сборнике. — Примеч. науч. ред.

285

См. подробнее об этом в статье «Панин, Потемкин, Павел Петрович и почта: анатомия политического кризиса» в настоящем сборнике. — Примеч. науч. ред.

286

Дейна, прежде чем предпринять дипломатические шаги, подождал, пока Потемкин не покинул столицу: Собственноручная надпись на полях письма Роберту Ливингстону. 6 апреля 1783 г. (Massachusetts Historical Society (Boston). Dana Papers. Official Letters, 1782–1784. P. 35); Ségur P. Mémoires ou souvenirs et anecdotes. Paris, 1826. Vol. 2. P. 281–282; Morris R.B. The Peacemakers. P. 175–176. Потемкин даже заподозрил американских лоялистов (см. примеч. в настоящем издании на с.506 — Примеч. науч. ред.) и не позволил им поселиться в Новороссии, см.: Александренко В. Русские дипломатические агенты. Варшава, 1897. Т. 2. С. 226.

287

Меньшому. См. о нем примеч. на с. 390 — Примеч. науч. ред.

288

Англо-голландская война 1780–1784 гг. См. примеч. на с. 407. — Примеч. науч. ред.

289

То есть, Масленицы. Имеются в виду известия о заключении предварительного мирного договора в Париже 20 января 1783 г. между основными европейскими странами-участницами конфликта: Францией, Испанией и Великобританией; Версальский мирный договор от 3 сентября 1783 г. объединил предварительные мирные договоры, подписанные США и их союзниками с Великобританией (30 ноября 1782 г. и 20 января 1783 г.). — Примеч. науч. ред.

290

До этого Харрис отметил, что «невозможно, чтобы императрица искренне желала восстановления мира между нами и нашими врагами, так как для успеха ее планов на Востоке непременно нужно, чтобы Бурбоны были полностью заняты своими делами; так что она не может быть искренна в своих действиях в качестве посредницы»: Харрис — лорду Маунтстюарту. 14, 25 октября 1782 г. (Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 2. P. 5 (курсив оригинала)). Комментарий, свидетельствующий о разочаровании, которое испытал Потемкин в связи с известием о соглашении между державами, см.: Ibid. Р. 23.

291

Находясь в 1781 г. в Вене, великий князь Павел Петрович, решительно отвергая экспансионистские взгляды своей матери, похвалил американцев за их «внутреннюю силу и национальное достоинство» (Morris R.B. The Peacemakers. P. 187).

292

Екатерина II — Иосифу II. 7 апреля 1783 г. «Поскольку общее положение вещей в Европе не столь благоприятно, как год назад, для осуществления великого замысла, который я предложила тогда для блага наших монархий, благоразумие, похоже, ограничивает его в данный момент планом менее обширным и следовательно менее способным возбудить ревность и деятельность наших уважаемых соседей» (Joseph II und Katharina von Rußland. S. 197).

293

С.Ф. Бемис, ведущий специалист по истории дипломатии периода Американской революции, ошибается, подчеркивая, что тщеславие Екатерины II было таким, что оно перевешивало государственные интересы России (The Diplomacy of the American Revolution. Bloomington, 1957. P. 179): «Лучше всего было бы императрице позволить Франции и Англии, естественным защитникам турок, обескровить себя, а самой тем временем тщательно продумать свои явные планы покорения Константинополя… Удачное посредничество между западными державами, воюющими на море, могло принести ей авторитет защитницы всей Европы. Привлеченная такими абстрактными и эфемерными надеждами на славу, она пренебрегла своими настоящими интересами на Востоке и попыталась добиться еще одного мира в Европе». Этот упрек можно было адресовать Панину, но только не императрице, после того как появилась возможность разделить Османскую империю между Россией и Австрией. Еще сильнее вводит в заблуждение Д.П. Крессон, который в книге «Francis Dana: A Puritan Diplomat at the Court of Catherine the Great» (New York, 1930) объясняет российскую внешнюю политику «фаворитизмом и шантажом» (Р. 183), «личным обаянием» (Р. 184), «стремлением к наслаждению» (Р. 211), «непостоянством» (Р. 223), «необъяснимыми отклонениями, свойственными женскому полу» (Р. 250) и т.д. Следует добавить, что у Крессона единственный ориентир в истории России — Казимир Феликсович Валишевский, поляк-эмигрант.

294

Дейна, который сделал довольно мало проницательных наблюдений во время своего пребывания в Петербурге, охарактеризовал ситуацию правильно (неверно интерпретировав только экспансионистскую политику императрицы, приписав ее лишь антигалликанству), когда написал: «Русские министры в большинстве антигалликанцы, и с уходом графа Панина стараются разобщить или ослабить врагов Великобритании. Отсюда и самые невероятные поступки с целью привести или, скорее, принудить Соединенные Провинции к сепаратному миру с Великобританией… и отсюда все терпеливое согласие в ее попытке заключить отдельный мир с Соединенными Штатами… Думаю, они наверняка были довольны не только тем, что их частичное пристрастное посредничество между Голландией и Великобританией имело успех, но и тем, что Соединенные Штаты как независимое государство заключили свой собственный мир с Великобританией и оставили ее соперничать с одними Бурбонами» (Дейна — Ливингстону. 14 октября 1782 г. (Revolutionary Diplomatic Correspondence. Vol. 5. P. 813–814)). Можно добавить, что российская внешняя политика во второй половине царствования Екатерины Великой является довольно последовательной. В 1791 г., например, императрица решила не вмешиваться во французские дела и переключить на французов внимание Пруссии и Австрии, чтобы самой иметь свободу заниматься турками: «У меня много предприятий неоконченных, и надобно, чтобы они [венский и берлинский дворы] были заняты и мне не мешали». См.: Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1–15. СПб., 1874–1909. Т. 2: Трактаты с Австрией. 1772–1808. СПб., 1875. С. 196. Цит. по: [Храповицкий А.В.] Дневник А.В. Храповицкого с 18 января 1782 года по 17 сентября 1793 года / Ред. Н. Барсуков. М., 1874. С. 386 (запись от Мдекабря 1791 г.). Репринт: Храповицкий А. В. Дневник. 1782–1793 // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 9–243, цитата — с. 216.

295

Миф о двуличности французов возник во время самой Войны за независимость, и его принимают за чистую монету те историки, которые некритично прочитали бумаги Адамса, Дейны и других антигалликанцев. Мерси Отис Уоррен в своей работе (Warren М.О. History of the Rise, Progress and Termination of the American Revolution. Boston, 1805) неудачу миссии Дейны объяснила «интригами Британии, хитростью Франции и мудрой политикой петербургского двора». Явно намекая на Бенджамина Франклина, заклятого врага антигалликанцев, она добавила: «Предполагалось также, что двурушничество некоторых уважаемых американцев послужило неудаче переговоров и не дало заключить договор между одной из выдающихся европейских держав Европы и Соединенными Штатами Америки» (Vol. II. Р. 304–305). Хотя с Франклина вину сняли, французов по-прежнему обвиняют. См.: Hildt J.C. Early Diplomatic Negotiations of the United States with Russia // Johns Hopkins Studies in Historical and Political Science. Baltimore, 1906. P. 15–18, 24; Renaut P.P. Les relations diplomatiques entre le Russie et les États-Unis (1776–1825). Catherine II et les insurgés. La mission Dana (1776–1783). Paris, 1923. Vol. I. P. 179; Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 82, 87; Старцев А.И. Американский вопрос. С. 461.

296

Франклин Бенджамин (Benjamin Franklin) (1706–1790) — американский государственный деятель, просветитель, ученый; один из инициаторов созыва первого Конгресса колоний в Олбани в 1754 г.; в 1757–1775 гг. (кроме 1762–1765) — представитель колоний в Лондоне; депутат Второго Континентального конгресса (1776), один из инициаторов принятия Декларации независимости США; в 1776–1785 гг. — посланник США в Париже, где при его непосредственном участии был заключен франко-американский союзный договор 1778 г., а в 1783 г. — Версальский мирный договор, завершивший Войну за независимость США. — Примеч. науч. ред.

297

О Джоне Адамсе см. подробно в примеч. на с. 49 — Примеч. науч. ред.

298

Ли Артур (Arthur Lee (1740–1792) — американский дипломат, депутат Континентального конгресса от Вирджинии в 1782 г., представитель семейства Ли, родной брат Ричарда Генри Ли (о нем см. примеч. 34 в статье «Русские идут, русские идут! А может, и нет…» в настоящем издании); один из идеологов независимости Соединенных Штатов; в 1770-е гг. находился с миссией в Испании и Пруссии, пытаясь привлечь их на сторону восставших колоний, в 1778 г. участвовал в переговорах о союзе с Францией; интриговал против Сайласа Дина. — Примеч. науч. ред.

299

Гамильтон Александр (Alexander Hamilton) (1755/1757–1804) — выдающийся политический деятель Соединенных Штатов Америки; первый министр финансов США в правительстве Джорджа Вашингтона (1789–1795), в годы Войны за независимость Америки — его личный секретарь; лидер партии федералистов. — Примеч. науч. ред.

300

Имеется в виду Шарль Оливье де Сен-Жорж, маркиз де Верак. См. о нем примеч. на с. 441 — Примеч. науч. ред.

301

Часть членов Континентального конгресса — противники сближения с Францией в Войне за независимость, среди них главная роль принадлежала Джону Адамсу, считавшему французского министра иностранных дел графа Верженна самым опасным врагом Соединенных Штатов. — Примеч. науч. ред.

302

Лавелл Джеймс (James Lovell) (1737–1814) — американский политический деятель, депутат Второго Континентального конгресса, его подпись стоит под Статьями конфедерации 1777 г. — Примеч. науч. ред.

303

Уилкс Джон (Wilkes John, 1727–1797) — английский политический деятель и публицист, избран в парламент в 1757 г., возглавил его леворадикальное крыло, выступавшее против политики правительства и, впоследствии, войны с северо-американскими колониями, а также за расширение избирательного права; арестован в 1763 г.; его дело имело большой резонанс среди лондонцев, вызвало ряд выступлений и столкновений с полицией; оправданный в 1769 г., он был избран олдерменом, а в 1774 г. — лордом-мэром Лондона и вновь — депутатом парламента. — Примеч. науч. ред.

304

Sint Eustatius (гол.) — остров Св. Евстафия, один из пяти Антильских островов в Карибском море, которые принадлежат Нидерландам. — Примеч. науч. ред.

305

Saint Thomas — один из американских Виргинских островов в Карибском море. — Примеч. науч. ред.

306

Бернсторф (Bemstorff) Андреас Петер (1735–1797), граф — датский государственный деятель; в 1773–1780 гг. — министр иностранных дел Дании; летом 1780 г. присоединился к Декларации о вооруженном нейтралитете. — Примеч. науч. ред.

307

Надежда Сейра на то, что императрица даст деньги и суда для экспедиции, оказалась напрасной: когда с подобной просьбой обратились российские купцы, желающие установить торговлю с Вест-Индией, императрица ответила: «Купцам предложить торговать, где они хотят. Что касается меня, то я не даю ни кораблей, ни денег и отказываюсь на всякие времена от всех земель и владений в Восточной Индии и в Америке». См.: Кулишер И.М. История русской торговли до XIX века включительно. Пб., 1923. С. 231–232. Свой подход к торговле императрица ясно изложила в письме к философу Фридриху Мельхиору Гримму: «Mon principe est que tout commerce aille comme il peut, et qu’il ne faut point donner de crocs-en-jambe au commerce comme à tout plein d’autres chose» («Мой принцип таков: всякая торговля развивается так, как может, ни в коем случае не следует ставить ей подножку, как это происходит с массой других вещей». — Пер. с франц. науч. ред.), см.: Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1878. Т. 23. С. 138.

308

В девичестве Элизабет Чадлей (1720–1788) — английская авантюристка, фрейлина при дворе принцессы Уэльской; в первом браке за капитаном Харвеем (впоследствии графом Бристолем); будучи любовницей богача герцога Кингстона, сумела вырезать из приходской книги запись о своем замужестве и вступила с ним в брак. После смерти герцога его наследники стали оспаривать его завещание, по которому все состояние герцога отходило супруге, и возбудили процесс о ее двоемужестве, о котором здесь идет речь. Палата лордов оставила завещание в силе, но велела ей именоваться графиней Бристоль. Дважды побывала в Петербурге, где попыталась стать статс-дамой императрицы Екатерины II. — Примеч. науч. ред.

309

Ответ императрицы был следующим: «Американец нигде не может принести Вам столь мало вреда, как у меня [в империи]; презирайте молву, как презираю ее я: она не производит на меня никакого впечатления, и я полагаю, что оскорблю вас, если обращу на это внимание» (пер. с франц. науч. ред.).

310

Письмо Адамса Мерси Уоррен от 8 августа 1801 г. // Mass. Hist. Soc. Collections. 5th Ser. Boston, 1885. Vol. IV. P. 445. В этом письме Адамс бранит 80-летнюю миссис Уоррен за намек в ее «Истории Американской революции» на то, что Фрэнсису Дейне, преемнику Сейра, не следовало ограничиваться традиционными дипломатическими приемами, чтобы получить внимание российской императрицы.

311

В 1768–1798 гг. — Примеч. науч. ред.

312

В британских и французских архивах названы три американских судна, вышедших в 1774 г. из петербургского порта Кронштадт в Бостон, Линн и Филадельфию с грузом железа, пеньки, канатов и досок. Список на английском языке см.: SP. 91/99, Р. 137, а список на французском языке см.: Affaires étrangères. B1 988. No. 7. Correspondance Consulaire: St. Petersbourg, 1773–1781. Норман Е. Сол считает, что в предреволюционный период торговля с Россией внесла значительный вклад в экономику Бостона. Он обращает внимание на трехстороннюю торговлю, при которой российские товары для флота очень высоко ценились в колониях. См.: SaulN.E. Beginnings of American-Russian Trade, 1763–1766 // The William and Mary Quarterly. 3d Ser. 1969. Vol. 26. No. 4. P. 596–600.

313

См. также отчет Шерпа от 7 февраля 1777 г.: «Я подозреваю, что большая часть этих товаров [пенька, железо, жир и так далее] предназначается для наших американских колоний; поскольку я помню, что еще несколько лет назад, когда ввозить в Лондон девять или десять тысяч штук русской парусины в год не считалось много, большая часть ее переправлялась затем в Америку; следовательно, эта торговля для нашей страны теперь потеряна». См.: SP. 91/101. Р. 27. См. также письмо в том же духе от 19 сентября 1777 г.: SP. 91/101. Р. 188–189.

314

Что касается не названного по имени консула, им вполне мог быть Сайлас Дин, про которого известно, что он посещал Бордо. (Сайлас Дин (Silas Deane) (1737–1789) — американский коммерсант и дипломат, в качестве первого иностранного посланника Соединенных Штатов вел переговоры в Париже о помощи Америке; впоследствии перешел на сторону лоялистов. — Примеч. науч. ред.)

315

Снелль Карл Филипп Михаель (Snell Karl Philipp Michael, 1753–1806) служил ректором школы при Домском соборе в Риге. — Примеч. науч. ред.

316

В 1732–1738 гг. — Примеч. науч. ред.

317

Кадис — город на юге Испании. — Примеч. науч. ред.

318

Салтыков Федор Степанович (ум. 1715) был отправлен Петром I во Францию, Голландию и Англию в 1711 г. для покупки кораблей. — Примеч. науч. ред.

319

См. об этом подробнее в статье «Был ли у Екатерины II “греческий проект»”?» в настоящем сборнике. — Прим. науч. ред.

320

См. примеч. в настоящем сборнике на с. 412 — Прим. науч. ред.

321

Норт Фредерик — см. примеч. в настоящем сборнике на с. 49. Падение его кабинета — март 1782 г. — Прим. науч. ред.

322

Фокс Чарлз Джеймс (Charles James Fox) (1749–1806) — лидер радикального крыла вигов, сменивших правительство тори — кабинет Норта — в 1782 г.; Фокс получил место первого секретаря по иностранным делам; в правительстве, образованном в 1783 г. (апрель — декабрь) и известном как коалиция Фокса — Норта, Фокс занимал пост государственного секретаря по иностранным делам. — Примеч. науч. ред.

323

Освальд Ричард (1705–1784) (Richard Oswald) — британский коммерсант, назначенный премьер-министром Великобритании лордом Шелберном летом 1782 г. вести в Париже переговоры о мире с американскими колониями, поскольку к нему, имевшему опыт жизни в Америке, и прежде обращалось британское правительство по вопросам, касавшимся войны с колониями; результатом переговоров стал предварительный (прелиминарный) договор о мире, подписанный в Париже 30 ноября 1782 г., признававший независимость Соединенных Штатов. — Примеч. науч. ред.

324

Монморен Арман Марк (Armand-Marc de Montmorin) (1746–1792), граф — французский государственный деятель; министр иностранных дел в 1787–1789 гг.; в описываемое время — посол Франции в Испании. — Примеч. науч. ред.

325

Ливингстон Роберт P. (Robert R. Livingston) (1746–1813) — американский политический деятель, один из «отцов-основателей» Соединенных Штатов Америки и авторов Декларации независимости США; с 1781 по 1783 г. был секретарем по иностранным делам США; с 1777 по 1801 г. находился в должности канцлера Нью-Йорка, на тот момент — высшее должностное лицо США. — Примеч. науч. ред.

326

Адамс Самюэль (Samuel Adams) (1722–1797) — один из «отцов-основателей» США, депутат Континентальных конгрессов от Массачусетса, настаивал на решительных действиях против Англии и провозглашении независимости США. — Примеч. науч. ред.

327

Ла Люзерн, шевалье де (Anne César Chevalier de la Luzerne) (1741—1791) — французский дипломат, посол Франции в США в 1779–1784 гг. — Примеч. науч. ред.

328

Меньшим. См. о нем примеч. в настоящем сборнике на с. 390. — Примеч. науч. ред.

329

Интересно также отметить, что Алопеус приобрел судно для транспортировки товаров из Санкт-Петербурга в Бордо, но неясно, был ли он связан как-то с Витфотом. См.: Un diplomate français. Vol. II. P. 353.

330

Мэдисон Джеймс (James Madison) (1751–1836) — один из авторов Конституции США, в президентство Томаса Джефферсона был избран государственным секретарем; четвертый президент Соединенных Штатов (в 1808–1812 и 1812–1816 гг.). — Примеч. науч. ред.

331

Н.М. Карамзин, выдающийся писатель, которого принято считать «либералом» в его ранние «масонские» годы, заметил, что надеется, что британцы отвоюют свои колонии: Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Сочинения. СПб., 1848. T. II. С. 773 (письмо из Лондона, сентябрь 1790 г.). См. также по изд.: Карамзин Н.М. Письма русского путешественника / Подгот. изд. Ю.М. Лотман, Н.А. Марченко, Б.А. Успенский. Л., 1984. С. 380. (Литературные памятники). (Имеются в виду следующие слова Карамзина: «С каким восторгом… читал я во время Американской войны донесения торжествующих Британских Адмиралов! Родней, Гоу, не сходили у меня с языка; я праздновал победы их…». — Примеч. науч. ред.) С другой стороны, яркий пример того, насколько превратно рассматривали российские дворяне войну, можно найти в пересказе Корберона его беседы с князем М.М. Щербатовым, видным историком и консервативным идеологом: «Nous avons causé trois quarts d’heure sur les Américains et sur la forme des gouvememens; il ne veut admettre que celle des républicains, même pour les grands états. Cela te paroitre bien systématique pour un Russe; mais il est de bonne foi, et c’est sûrement un des Russes les plus honnêtes». («Мы проболтали три четверти часа об американцах и о формах правления; он признает лишь правление республиканцев, даже для обширных государств. Это покажется тебе очень систематично для русского; однако он человек добросовестный, и среди русских это один из самых честных людей». — Пер. науч. ред.) См.: Un diplomate français. Vol. II. P. 49. Следует помнить, что четыре существовавшие республики — Республика Соединенных провинций, Швейцария, Венеция и Генуя — не представляли никакой опасности для тогдашней системы общественных отношений. Слова «республиканский» и «революционный» приобрели для русской монархии и аристократии зловещее звучание только с приходом Французской революции. См. об этом в депеше, направленной русским послом в Париже в Петербург в 1789 г.: Французская революция в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина / Ред. Н.М. Лукин //Литературное наследство. Вып. 29/30: Россия и Франция. М., 1937. Т. 1. С. 400.

332

В 1773–1785 гг. — Примеч. науч. ред.

333

В 1783 г. в российские порты заходили только два американских судна, на одном из них находился друг Дейны Аллен, который и отвез его назад в Бостон. См.: Correspondance Politique: Russie. Vol. III. No. 461, 467, 471. Списки товаров, экспортируемых из Петербурга и Риги см.: FO. 97/340. В 1784 г. прибыло пять судов — число все еще незначительное: Correspondance Politique: Russie. Vol. 112. No. 429, 431, 432. См. также: RaschA.A. American Trade in the Baltic, 1783–1807 // Scandinavian Economic History Review. 1965. Vol. XIII. P. 44–49, а также см.: Crosby A. W., Jr. America, Russia Hemp and Napoleon: American Trade with Russia and the Baltic, 1783–1812. Columbus, 1965.

334

Burnet (Gilbert), Bishop. History of His Own Time. London, 1723–1734. — Примеч. науч. ред.

335

Манштейн Кристоф Герман фон (1711–1757) — прусский генерал-майор, на русской службе находился в 1736–1744 гг. На французском языке его «Записки» вышли в 1771 г. (Mémoires Historiques, politiques et militaires sur la Russie depuis L’annee 1727 jusqu’a 1744), почти в одно время с английским изданием: Manstein, Cristof Hermann. Memoirs of Russia, historical, political, and military: from the year MDCCXXVII, to MDCCXLIV. London, 1770. Первый русский перевод опубликован в 1810 г. в Дерпте как «Манштейновы современные записки о России. В историческом, политическом и военно-действенном отношениях». — Примеч. науч. ред.

336

Американцы описывали русских солдат более или менее так же, как британцы. По мнению «Pennsylvania Packet», русские солдаты были нечувствительны к тяготам и лишениям и слепо повиновались своим командирам. Поэтому «их единственное устремление — победа или смерть» (Pennsylvania Packet. 18 September 1775. P. 2); см. то же самое в выпуске: The Connecticut Courant. 9 October. P. 4.

337

Лоялисты (англ. loyalists) (тори-колонисты) — сторонники метрополии во время Войны за независимость в Северной Америке, 1775–1783 гг. — Примеч. науч. ред.

338

Здесь предлагается укротить мощь французского флота уступкой России военно-морской базы в Средиземноморье.

339

Также в «Morning Post» от 30 августа содержится сообщение полковника Джона Лоренса, адъютанта Вашингтона, о прибытии в ноябре 36-тысячного русского войска. См.: Papers of Henry Laurens / Eds. P.M. Harmer et al. Columbia, SC, 1990. Vol. 12. P. 69.

340

Согласно прогнозу, который он прочитал в газете, наступающее лето будет «кровавым»: William Hooper to Samuel Johnston. 2 December 1775 // Ibid. Vol 2. P. 425. Генри Лоренс упоминает войска из «Британии, России и Ганновера»: Henry Laurens to William Manning. 27 Ferbmary 1776 // Papers of Henry Laurens. 1988. Vol. 11. P. 126.

341

В письме жене от 14 апреля 1776 г. Адамс поносит британский кабинет за то, что тот расшевелил «тори, земельных спекулянтов, центристов, фанатиков, канадцев, индейцев, негров, ганноверцев, гессенцев, русских, ирландских римских — католиков, шотландских ренегатов…» (Adams Family Correspondence / Eds. L.H. Butterfield et al. Cambridge, Mass, 1963. Vol. 1. P. 382–383). 1 января 1776 г. «Pennsylvania Packet» (P. 2) публикует список «Знаменательных событий 1775 г.», в числе которых и извещение о том, что «Великобритания обратилась к ганноверцам, гессенцам, русским, ирландским католикам, канадцам, дикарям и неграм за помощью в порабощении американцев». Эти категории врагов почти дословно повторяют перечисленные Джоном Даннингом в Палате общин 2 ноября 1775 г.

342

Ричард Генри Ли гадает, что ожидает республику, «когда к британцам, с их уже и сейчас значительным английско-ирландским войском, прибудет подкрепление в двадцать или тридцать тысяч русских»: Richard Henry Lee to Thomas Jefferson. 27 September 1776 // Letters of Delegates to Congress. 1979. Vol. 5. P. 257.

(Ли Ричард Генри (Richard Henry Lee (1732–1794) — американский государственный деятель эпохи борьбы за независимость, один из представителей клана Ли, уроженец Вирджинии, депутат Континентального конгресса, где призывал к отложению колоний от Великобритании; его подпись стоит под Декларацией независимости США 1776 г. — Примеч. науч. ред.)

343

Весной, когда американский капер перехватил британский пакетбот с письмами, адресованными русским чиновникам, Артур Ли, уверенный, что они относятся к найму русских войск, потребовал их перлюстрации. Франклин и Дин своей властью оспорили его решение и вернули письма нераспечатанными: Despatches and Instructions of Conrad Alexandre Gérard, 1778–1789 / Ed. J.J. Meng. Baltimore, 1939. P. 402, а также: Papers of Benjamin Franklin. 1984. Vol. 24. P. 48.

344

Очевидно, это Франклин в ответ на британские угрозы стереть Соединенные Штаты с лица земли опубликовал в 1778 г. во французской прессе пародию, в которой армия шотландцев, немцев и русских разоряет Америку: Papers of Benjamin Franklin. 1990. Vol. 28. P. 257.

345

Сообщалось, что четыре тяжеловооруженных русских военных корабля уже прибыли в Даунс (Downs, рейд в Великобритании. — Примеч. науч. ред.) и еще дюжина держит путь туда же. См. также отчеты: New-Jersey Gazette. 15 September 1779. P. 3; 29 September 1779. P. 2; 8 December 1779. P. 2; Pennsylvania Packet. 5 October 1779. P. 2; Connecticut Courant. 30 May 1779. P. 2.

Джон Адамс пишет в начале 1780 г. из Парижа о распускаемых британцами слухах о том, что императрица даст им то ли дюжину линейных кораблей и двадцать тысяч человек, то ли двадцать кораблей и двенадцать тысяч солдат. Адамс сомневается и в том, и в другом: Adams to Edmé Genet. 18 February 1780; Adams to President of Congress. 19 February // Papers of John Adams. 1983. Vol. 8. P. 332, 335.

346

В начале 1780 г. Джон Адамс отметил, что, стремясь запугать американцев, британцы вот уже шесть лет распускают слухи о российской интервенции. См.: John Adams to Edmund Jennings. 27 February 1789 // Papers of John Adams. Vol. 8. P. 369.

347

Любопытно объяснение, согласно которому Россия не спешит вмешиваться, потому что американцы славятся жестокостью обращения с военнопленными: см. письмо из Вирджинии, передающее беседу с вернувшимся из России путешественником: Pennsylvania Packet. 19 February 1776. P. 4.

348

Жерар Конрад Александр (Conrad Alexandre Gerard de Rayneral) (1729–1790) — первый французский посол в США, в 1778–1779 гг. — Прим. науч. ред.

349

Согласно губернатору Моррису, императрица сформулировала свой отказ так: «Моя слава никогда не будет запятнана бесчестным подавлением тех, кто ищет лишь свободы и справедливости»: Pennsylvania Packet. 27 February. P. 2. Элиас Будино передает ответ императрицы так: она никогда «не запятнает свое имя отправкой войск для завоевания людей, виноватых лишь тем, что они борются за свою свободу»: Elias Boudinot to his wife. 5 March 1779 // Life, Public Services, Addresses, and Letters of Elias Boudinot / Ed. J.J. Boudinot. New York, reprint 1971. Vol. 1. P. 177–178. Также: William Whipple to Joseph Whipple. 16 February 1779; Maryland Delegates to Maryland Assembly. 2 March 1779; Francis Lightfoot Lee memoir of late March; John Armstrong, Sr. to Horatio Gates. 3 April 1779 // Letters of Delegates to Congress. Vol. 12. P. 85, 136, 272, 279.

350

См. подробно о миссии Фрэнсиса Дейны в настоящем издании в статье «Американская дипломатия и переговоры о торговле с Россией, 1780–1783 годы». — Примеч. науч. ред.

Ссылки

1

«Жить вечно: Екатерина II, Вольтер и поиски бессмертия», впервые опубликована: Griffiths D. To Live Forever: Catherine II, Voltaire and the Pursuit of Immortality // Russia and the Wforld of the Eighteenth Century / Eds. R. Bartlett et al. Columbus, OH: Slavica, 1988. P. 446–468; «Екатерина II: императрица-республиканка», впервые опубликована: Griffiths D. Catherine II: The Republican Empress//Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. N.F. Bd. 21. 1973. H. 3. S. 323–344; «Дебаты о торгующем дворянстве в России: Глава из истории отношений между Екатериной II и русским дворянством» (в соавторстве с Виктором Камендровским), впервые опубликована: Griffiths D., Kamendrowsky V. The Fate of the Trading Nobility Controversy in Russia: A Chapter in the Relationship Between Catherine II and the Russian Nobility // Jahrbucher für Geschichte Osteuropas. N.F. Bd. 26. 1978. H. 2. S. 198–221; «Жалованные грамоты Екатерины II дворянству и городам 1785 года: о сословиях, грамотах и конституциях», впервые опубликована: Griffiths D. Introduction: Of Estates, Charters and Constitutions // Catherine IPs Charters of 1785 to the Nobility and the Towns / Transl. and eds. D. Griffiths, G.E. Munro. Bakersfield, CA Charles Schlacks, Jr., Publisher, 1991. P. XVII-LXIX (Серия: The Laws of Russia Series II: Imperial Russia. \fol. 289: April 29, 1785); «Восприятие отсталости в XVIII веке: проекты создания третьего сословия в екатерининской России», впервые опубликована: Griffiths D. Eighteenth Century Perception of Backwardness: Projects for the Creation of a Third Estate in Catherine Russia//Canadian-American Slavic Studies. \bl. 13. 1979. No. 4. P. 452–472; «Пролетарии по указу: история приписных крестьян в России (1630–1861 гг.)» (в соавторстве с X. Хадсоном-мл. и Б. Дехартом), впервые опубликована: Hudson H.D., Jr., Dehart В J., Griffiths DM. Proletarians by Fiat: The Compulsory Ural Metallurgical Work Force, 1630–1861 // International Labor and \forking-Class History. 1995. No. 48. P. 94–111; впервые опубликована на русском языке: X. Хадсон-м., Б. Дехарт, Д. Гриффитс. Пролетарии по указу: история приписных крестьян в России (1630–1861 гг.) // Уральский исторический вестник. № 9: Проблемы экономической истории России: региональное измерение. Екатеринбург: Академкнига, 2003. С. 32–47; «Мануфактуры в России в советской историографии», впервые опубликована: Griffiths D. Introduction: The Russian Manufactory in Soviet Historiography // Hudson H.D., Jr. The Rise of the Demidov Family and the Russian Iron Industry in the Eighteenth Century. Newtonville, Mass.: Oriental Research Partners, 1986. P. 1–26; «Екатерина II открывает Крым», впервые опубликована: Griffiths D. Catherine II Discovers the Crimea // Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas. N.F. Bd. 56. 2008. H. 3. S. 339–348; «Посредничество как дипломатический инструмент: попытки России выступить посредником между англичанами, голландцами и даже американцами (1781–1783 годы)», впервые опубликована: Griffiths D. Mediation as a Diplomatic Weapon: Russian Attempts to Mediate Among the British, the Dutch, and Even the Americans, 1781–1783 // Reflections on Russia in the Eighteenth Century. Papers from the VI International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia Leiden, July 1999/ Eds. J. Klein, S. Dixon & M. Fraanje. Koln: Bohlau, 2001. P. 19–31; «Никита Панин, русская дипломатия и американская революция», впервые опубликована: Griffiths D. Nikita Panin, Russian Diplomacy, and the American Revolution // Slavic Review. 1969 (Mars.). \b1. 28. No. 1. P. 1–24; «Американская дипломатия и переговоры о торговле с Россией, 1780–1783», впервые опубликована: Griffiths D. American Commercial Diplomacy in Russia, 1780 to 1783 // The William and Mary Quarterly. Third Series. 1970 (Jul.). Vol. 27. No. 3. P. 379–410; «Русские идут, русские идут! А может, и нет…», впервые опубликована: Griffiths D. The Russians Are Coming, the Russians Are Coming — or Perhaps not // A Window on Russia: Papers from the V International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia / Eds. L. Hughes & M. di Salvo. Rome: La Fenice, 1996. P. 99–106.

2

«(Ре)конструкция идентичности: Екатерина II»; «Екатерина II и меланхолия, или Анатомия политической оппозиции»; «Злодеи, фанатики, адвокаты: взгляды Екатерины II на Французскую революцию»; «Был ли у Екатерины II “греческий проект”?»; «Панин, Потемкин, Павел Петрович и почта: анатомия политического кризиса».

3

Griffiths D.M. Russian Court Politics and the Question of an Expansionist Foreign Policy Under Catherine II, 1762–1783. Cornell University, 1967. Рукопись этого труда насчитывает более полутора тысяч компьютерных страниц, и все попытки автора сократить ее до приемлемых размеров успехом не увенчались.

4

См.: Дэвид-Фокс М. Введение: отцы, дети и внуки в американской историографии царской России // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Императорский период. Антология. Самара. 2000. С. 5–47. В этой работе имеются также многочисленные ссылки на другие исследования по истории американской русистики. Дискуссии о современной роли западной историографии по отношению к российской исторической науке см.: Ab Imperio. № 3. 2008. См. также: Каменский А.Б. Современная отечественная историография России и мировая историческая наука: интеграция как бег с препятствиями // Национальная мировая наука в мировом контексте: опыт России и Польши. М., 2010. С. 138–154.

5

Дэвид-Фокс М. Введение: отцы, дети и внуки в американской историографии царской России. С. 8.

6

Hudson H.D., Jr. The Rise of the Demidov Family and the Russian Iron Industry in the Eighteenth century. Newtonville, Mass.: Oriental Research Partners, 1986 (Russian Biography Series. No. 11). Рус. пер. книги Хадсона-мл. без предисловия Гриффитса: Хадсон X. Первые Демидовы и развитие черной металлургии России в XVIII веке / Авториз. пер. с англ., вступ. ст. и пример, к.ист.н. И. Кучумова; отв. ред.: д.ист.н. И. Юркин. Уфа, 2011 (Серия «Башкортостан в зарубежных исследованиях» / Под общ. ред. д.ист.н. Д.М. Исхакова). Предисловие Гриффитса на рус. яз. см. в настоящем издании: «Мануфактуры в России в советской историографии».

7

К этой проблематике примыкают две статьи Гриффитса, написанные в соавторстве: Griffiths D., DeHart В., Hudson H., Jr. Proletarians by Fiat: The Compulsory Ural Metallurgical Work Force, 1630–1861 // International Labor and Working Class History. 1995 (Fall). Vbl. 48. P. 94–111; Griffiths D., DeHart В., Hudson H., Jr. Proletarians by Fiat: Unfree Labor in the Ural Metallurgical Industry // International Labor History Review. 1996. P. 89–110. (Рус. пер.: Хадсон-т. X., Дехарт Б., Гриффитс Д. Пролетарии по указу: история приписных крестьян в России (1630–1861 гг.) / Авториз. пер. И.В. Кучумова // Уральский исторический вестник. № 9: Проблемы экономической истории России: региональное измерение. Екатеринбург: Академкнига, 2003. С. 32–47. См. публикацию статьи в настоящем сборнике.)

8

Еще две статьи Гриффитса, посвященные советской историографии: Griffiths D.M. Soviet Views of Early Russian-American Relations // Proceedings of the American Philosophical Society. 1972. April. P. 148–156; Idem. In Search of Enlightenment: Recent Soviet Interpretations of Eighteenth-Century Russian Intellectual History// Canadian-American Slavic Studies. 1982 (Fall-Winter). Vol. 16. No 3–4. P. 317–356.

9

Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений, 1775–1815. М., 1966; Он же. Русско-американские отношения, 1815–1832. М., 1975; Он же. Россия и Война США за независимость, 1775–1783. М., 1976.

10

Raeff M. Plans for Political Reform in Imperial Russia, 1730–1905. N.J., 1966; Idem. The Domestic Policies of Peter III and his Overthrough //American Historical Review. 1970 (June). Vol. LXV. No. 5. P. 1289–1310; Idem. The Empress and the Vinerian Professor// Oxford Slavonic Papers. Vol. VII. 1974. P. 18–40; Catherine II: A Profile / Ed. M. Raeff. N.Y., 1972; Jones R. The Emancipation of the Russian Nobility, 1762–1785. Princeton, 1973; Ransel D. The Politics of Catherinian Russia The Panin Party. Yale Univ. Press. New Haven and London, 1975; LeDonne J. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princeton, N.J., 1984; Alexander J.T. Emperor of the Cossacs. Larrami, Kansas, 1973. (Рус. пер.: Александер Д.Т. Емельян Пугачев и крестьянское восстание на окраине России в 1773–1775 гг. Уфа, 2011 (Серия «Башкортостан в зарубежных исследованиях» / Под общ. ред. д.ист.н. Д.М. Исхакова).); Idem. Bubonic Plague in Early Modern Russia: Public Health and Urban Disaster. Baltimore, 1980.

11

Dukes P. Catherine the Great and the Russian Nobility: A Study Based on the Materials of the Legislative Commission of 1767. Cambridge. 1967; Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality of 1780. L., 1963; Eadem. Catherine II and the Serfs: A reconsideration of some problems // Slavonic and East European Review. 1974 (January). LII. No. 126. P. 34–62; Eadem. The Foundation of the Russian Educational System by Catherine II // Slavonic and East European Review. 1979 (July). Vol. LVII. No. 3. P. 369–395; Bartlett R. Human Capital, The Settlement of Foreigners in Russia, 1762–1804. Cambridge, 1979.

12

Geyer D. «Gesellschaft» als staatliche Veranstaltung // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. N.F. Bd. 14. 1966. H. 1. S. 21–50; Idem. Staatsausbau und Sozialverfassung. Probleme des russischen Absolutismus am Ende des 18. Jahrhunderts// Cahiers du Monde russe et sovietique. 1966 (Juliet — Septembre). Vol. VII. No. 3. P. 366–377.

13

Madariaga I., de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981. Рус. пер.: Мадариага И., де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002.

14

См., например: Alexander J. T. Catherine the Great. Life and Legend. Oxford, 1989; Dixon S. The Modernisation of Russia, 1676–1825. Cambridge, 1999; Idem. Catherine the Great. L.; N.Y., 2001; Idem. Catherine the Great. L., 2009; Hartley J. A Social History of the Russian Empire, 1650–1825. L.; N.Y., 1999; Eadem. Russia, 1762–1825. Military Power, the State and the People. L., 2008; Scharf C. Katharina II., Deutschland und die Deutschen. Mainz, 1995.

15

Подобная работа не была проведена составителями ни многотомного «Российского законодательства X–XX вв.» (В 9 т. / Под общ. ред. О.И. Чистякова. Т. 5: Законодательство периода расцвета абсолютизма. М., 1987), ни самой последней публикации (Законодательство Екатерины II: В 2 т. / Отв. ред. О.И. Чистяков, Т.Е. Новицкая. М., 2000–2001).

16

Freeze G. The Estate (Soslovie) Paradigm and Russian Social History // American Historical Review. 1986. Vol. 91. No. 1. P. 11–36. Рус. пер.: Фриз Г. Сословная парадигма и социальная история России // Американская русистика. Самара, 2000. С. 121–162.

17

См., например: Бойко В.П. Томское купечество в конце XVIII—XIX в. Из истории формирования сибирской буржуазии. Томск, 1995; Диденко А.А. Организационно-правовые формы местного самоуправления в России (1785–1917): Автореф. дис…. канд. юрид. наук. Белгород, 2002; Семенов А.К. Самоуправление русских провинциальных городов в конце XVIII — начале XX в.: Автореф. дис…. д-ра ист. наук. Саратов, 2006; Куприянов AM. Городская культура русской провинции: конец XVIII — первая половина XIX века. М., 2007 (Глава 2); Марасинова Е.Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века (по материалам переписки). М., 1999; Она же. Власть и личность: Очерки русской истории XVIII века. М., 2008; Толочко А.П., Коновалов И.А., Меренкова Е.Ю., Чудаков О.В. Городское самоуправление в Западной Сибири в дореволюционный период: становление и развитие. Омск, 2003; Воропанов В.А. Суд и правосудие в Российской империи во второй половине XVIII — первой половине XIX в. Региональный аспект: Урал и Западная Сибирь (опыт сравнительно-сопоставительного анализа). Челябинск, 2008; Он же. Власть и население в российской провинции: опыт сотрудничества в губернских органах управления и суда (последняя четверть XVIII в.) // Научный вестник УрАГС. 2008. № 3 (4). С. 140–146; Он же. Особенности социальной среды осуществления правосудия в областях Центральной России последней четверти XVIII в.: опыт сравнительно-сопоставительного анализа // Южно-Уральский историко-правовой вестник. 2009. Вып. 4. С. 279–298; Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века. Сб. статей. М., 2012.

18

Dixon S. Religious Ritual at the Eighteenth-Century Russian Court // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 2003. Vol. 31. P. II.

19

Об использовании термина «мемуары» см.: The Memoirs of Catherine the Great / Ed. D. Maroger. New York, 1961, а также: Fleischhacker H. Katharina II. in ihren Memoiren. Frankfurt am Main, 1972. В мемуарах обычно описывается личное присутствие при важных событиях или даже участие в них, благодаря чему общество получает о них дополнительные сведения. События эти обычно относятся к сфере политики, а автор нередко ставит своей целью оправдание собственного поведения в описываемое время.

20

[Екатерина II.] Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей / Ред. А. Н. Пыпин. СПб., 1907. Т. 12. С. 357. (Оригинал на франц. Рус. цит. по изд.: [Екатерина II.] Записки Императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 376–377. — Примеч. науч. ред.)

21

[Екатерина II.] Сочинения. Т. 12. С. 203.

22

См.: Елисеева О.И. К вопросу о русском языке Екатерины II в ее переписке с Г.А. Потемкиным // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.) / Ред. Н.А. Соболева. М., 1993. С. 109–122, здесь с. 120 («Старые языковые ориентиры были разрушены, новые не успели еще появиться»). См. также: Язык русских писателей XVIII века. Сб. статей / Отв. ред. ЮС. Сорокин. Л., 1981. С. 4–5.

23

См.: Каменский А.Б. Ivan VI. in der rassischen Uberlieferung // Braunschweigische Fürste in Rußland in der ersten Halfte des 18. Jahrhunderts / Hrsg. M. von Boetticher. Gottingen, 1998. (Veroffentlichungen der Niedersachsischen Archiwerwaltung. H. 54). S. 154, 163, где упоминается, что некоторые лица, отказавшиеся присягать на верность малолетнему царю Ивану Антоновичу в 1740 г., объясняли это тем, что его отец не был православным и, более того, что они не уверены в том, что и ребенок был крещен по всем правилам православия.

24

[Екатерина II.] Сочинения. Т. 12. С. 419; см. также с. 570 (Рус. пер. цит. по: Екатерина. Записки. С. 445).

25

Там же. С. 150; Jones W.G. «C'est un fanatique». Catherine II's Judgment on Novikov // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1979. Vol. 7. P. 32–33.

26

[Екатерина II.] Сочинения. Т. 12. С. 179, 134 (где она обвиняет Петра скорее в атеизме, чем в приверженности лютеранству).

27

Там же. С. 175.

28

О том, как Екатерина манипулировала образом Петра I, см.: Rasmussen К. Catherine II and the Image of Peter I // Slavic Review. 1978. Vol. 37. No. 1. P. 51–69, а также более свежую работу: Lentin A. «Nachatoe sovershaet»: Catherine IPs Legitimacy in Iconography: the Petrine Connection and Pravda Voli Monarshei: An Elective Affinity? // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1998. Vol. 26. P. 25–31.

29

См. указ Екатерины II от 12 августа 1762 г.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание I (далее — ПСЗ РИ I). Т. 16. № 11643. С. 51.

30

См. указ от 17 августа 1764 г. // Там же. № 12228. С. 890.

31

См.: Levin E. Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs. 900–1700. Ithaca; NY; London, 1989. P. 172–173. (Рус. пер.: Левина Е. Секс и общество в мире православных славян, 900–1700 / Пер. с англ. В.В. Львова // «А се грехи злые, смертные…»: любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (X — первая половина XIX в.) / Отв. ред. Л. Н. Пушкарева. М., 1999. С. 239–491.) О более обширной проблеме, связанной с общественным восприятием правителя в юбке, см. выпуск «Cosmos» за 1993 г. под названием «Women and Sovereignty». Благодарю за указание на этот журнал профессора Бренду Михан [Brenda Meehan-Waters] из Университета Рочестера.

32

[Екатерина II.] Сочинения. Т. 12. С. 5.

33

Там же. С. 419. Рус. цит. по изд.: [Екатерина II.] Записки. С. 445.

34

Фридрих II — принцу Генриху Прусскому. 23 сентября 1780 г.: [Friedrich II. der Grofie, Konig von Preufien] Politische Norrespondenz Friedrichs des GroBen. Bde. 1–46. Berlin, Leipzig, Oldenburg, 1879–1939. Bd. 44. Leipzig, 1935. S. 466.

35

Segur L., de. Memoires and Recollections of Count Segur, Ambassador from France. London, 1825. Vol. 2. P. 158–159. (Рус. пер. цит. по изд.: [СегюрЛ.-Ф., граф де.] Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785–1789) / Пер. с франц. СПб., 1865. С. 16; Репринт: Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев: Сборник / Подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Ю.А. Лимонова. Л., 1989. С. 313–456. — Примеч. науч. ред.) См. также: Parkinson J. A Tour of Russia, Siberia and Crimea 1792–1794 / Ed. W. Collier. London, 1971. P. 132, где автор отмечает, что в России было модно говорить, отзываясь об императрице: «Это великий муж».

36

Запись в дневнике Франсиско де Миранды 6 сентября 1787 г. см.: Archivo del General Miranda / Ed. V Davila Caracas; Havana 1929–1950. Vol.2: Viajes. Diarios, 1785–1787. P. 470. (Рус. пер. см.: Миранда Ф., де. Российский дневник. Москва — Санкт-Петербург / Пер. с исп. В.А. Капанадзе, Е. Ф. Толстой; ред. М.С. Альперович. М., 2000. С. 198. — Примеч. науч. ред.)

37

В каком-то смысле, конечно, мужчин просто вынуждали «опуститься» до уровня женщин, см.: Екатерина II. Сочинения. Т. 12. С. 56, 296, 301 и 309–310. Мнение современного историка: Анисимов Е. Россия в середине XVIII века. С. 157–158. О семиотическом значении склонности Елизаветы Петровны к переодеванию в мужское платье см.: Lotman Ju. M. The Poetics of Everyday Behavior in Eighteenth-Century Russian Culture // The Semiotics of Russian Cultural History / Eds. AD. Nakhimovsky and AS. Nakhimovsky. Ithaca, NY, and London, 1985. P. 72. (См.: Лотман Ю.М. Поэтика бытового поведения в русской культуреXVIII века // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Т. 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллинн, 1992. С. 248–268, здесь с. 251, примеч. 5. — Примеч. науч. ред.)

38

[Екатерина II.] Сочинения. Т. 12. С. 659; рус. пер. см.: [Распоряжение о придворном маскараде, без года] // [Екатерина II.] Записки. С. 668.

39

Там же. С. 573–574; рус. пер. см.: [Екатерина II.] [Мемуары. — Отрывок. — III] // Она же. Записки. С. 589–590.

40

Шведский посол описывает подобный бал в 1790 г. в Эрмитаже: см. рапорт барона Курта Богислауса Кристофа де Штедингка королю Густаву III. 26 ноября 1790 г. // Un ambassadeur de Suede a la cour de Catherine II. Feld-Marechal Comte de Stedingk. Choix de depeches diplomatiques, rapports secrets et lettres particulieres de 1790 a 1796. 2 vols. Stockholm, 1919. Vol. 1. P. 45.

41

Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Princeton, NJ, 1995. Vol. 1. P. 13. (Рус. пер.: Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра I до смерти Николая I. M., 2002. С. 31.)

42

См.: Madariaga I., de. Catherine the Great. P. 212–213.

43

Екатерина II — Станиславу Августу Понятовскому, 2 августа 1762 г. // [Екатерина II.] Сочинения. Т. 12. С. 550. Рус. пер.: [Екатерина II]. Записки. С. С. 562–572. Здесь с. 566. О склонности императрицы к ношению мужского костюма для верховой езды и к использованию мужского седла вместо дамского даже во время царствования Елизаветы Петровны, не одобрявшей «выходок» Екатерины, см.: Там же. С. 291–293, 317.

44

Ровинский перечисляет 120 вариантов прижизненных гравированных портретов Елизаветы Петровны и 526 — Екатерины (Подробный словарь русских гравированных портретов / Сост. Д.А. Ровинский. СПб., 1889. Т. 1. Стб. 784–810, 651–762).

45

О роли королевских портретов в Британии см.: Montrose L.A. Idols of the Queen: Policy, Gender, and the Picturing of Elizabeth I // Representations. 1999 (Fall). No. 68. P. 148.

46

Список и описание гравюр с этого портрета см.: Подробный словарь / Сост.д.А. Ровинский. Т. 1. Стб. 657–658.

47

Подробный словарь / Сост. Д.А. Ровинский. Т. 1. Стб. 686 (№ 170) — изображение Екатерины, сидящей на лошади по-мужски; стб. 663–666 — изображения императрицы с орденом.

48

Beauvoir S., de. The Second Sex / Trans. H.M. Parshley. New York, 1968. P. 43. (Рус. пер. цит. по: Бовуар С, де. Второй пол / Пер. с франц. А. Сабашниковой. СПб., 1997. Т. 1. С. 75. — Примеч. науч. ред.)

49

Пожалуй, самым влиятельным представителем этого подхода является Александр Александрович Кизеветтер, см. его статью: Кизеветтер А.А. Екатерина II // Кизеветтер А.А. Исторические силуэты: люди и события. Берлин, 1931. С. 7–28. Кизеветтер пишет о «рекламе» (С. 15) и о «сознательном рекламировании Екатериною ея успехов» (С. 24). В скобках замечу, что довод Кизеветтера основан на недопонимании и связанном с этим неправильном употреблении термина «либеральный». Чуть более тщательно разработанный вариант того же подхода можно найти в: Lortholary A. Le mirage russe en France au XVIIIe siecle. Paris, 1952.

50

См.: Voltaire and Catherine the Great. Selected Correspondence / Ed. and trans. A Lentin. Cambridge, 1974. P. 14; Gay P. Voltaire's Politics: The Poet as Realist. Princeton, 1959. P. 171–184 (на р. 179 П. Гей ссылается на «Вольтера, по собственной воле одураченного Екатериной»). Не столь давнее издание — Trapnell W.H. Christ and His 'Associates' in Voltairian Polemic. Saratoga, 1982. P. 253 — также отзывается о Вольтере как о «жертве ловкости Екатерины Великой». Что касается довода о Вольтере как любителе подарков, см. среди прочего: Pingaud L. Les Francais en Russie et les Russes en France. Paris, 1886. P. 45–46.

51

Пушкин A.C. Заметки по русской истории XVIII века // Полн. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Л., 1978. Т. 8. С. 91.

52

См.: Акимова А. Вольтер. М., 1970. С. 422–423; Берков П.Н. История русской журналистики XVIII в. М., 1952. С. 156 (где он осуждает «показной, фальшивый либерализм Екатерины»); История русской журналистики XV1II–XIX вв. / Ред. А.В. Запалов. М, 1973. С. 38; Заборов Л.Р. Русская литература и Вольтер: XVIII — первая треть XIX в. Л., 1978, особенно с. 26. В общем и целом разделяя советскую точку зрения на роль Екатерины в переписке с Вольтером, Милица Васильевна Нечкина настаивает на том, что ответы философа были скорее сарказмом, чем лизоблюдством: см. ее статью «Вольтер и русское общество» в книге: Вольтер. Статьи и материалы / Ред. В.П. Волгин. М.; Л., 1948. С. 63–64.

53

Князь Щербатов жаловался, что «мораль ее состоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камени закона Божия»: Shcherbatov M. On the Corruption of Morals in Russia / Trans, and ed. A Lentin. Cambridge, 1969. P. 235. (Цит. здесь и далее, с нормализацией орфографии и пунктуации, по: О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева с предисловием Искандера. London, 1858. С. 79. — Примеч. пер. См. также: [Щербатов М.М., Радищев А.Н.] «О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. Факсимильное издание / Вступ. ст. и коммент. Н.Я. Эйдельмана. М., 1983, цитата — с. 79. — Примеч. науч. ред.) Это мнение разделяла и фрейлина Варвара Головина (см. прим. 58 к статье «Екатерина II: императрица-республиканка» в настоящем издании. См.: Головина В.Н. Записки графини Варвары Николаевны Головиной (1766–1819) / Пер. с франц., ред. и прим. Е.С. Шумигорского. СПб., 1900. С. 27; см. также изд.: Мемуары графини Варвары Николаевны Головиной. Записки князя Федора Николаевича Голицына / Отв. ред. С.А. Никитин. М., 2000. С. 45–347, цитата — с. 70 — Примеч. науч. ред.). О том, что думал сельский дворянин, см.: Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанная самим им для своих потомков. СПб., 1873. Т. 4. Стб. 203 (приложение к журналу «Русская старина» за 1873 г.). (См. современное издание: Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков, 1738–1795: В 3 т. М., 1993. — Примеч. науч. ред.) Болотов «искренно и душевно» обеспокоен тем, что старший сын его друга начитался «проклятых Вольтерских книг». Письмо императрицы, предположительно адресованное митрополиту Московскому Платону и оправдывающее ее сношения с Вольтером, см.: [Екатерина II.] Письма к разным лицам, заметки и наброски мыслей государыни императрицы Екатерины II-й // Русский архив. 1866. Вып. 1. Стб. 55–75, здесь стб. 71–72. Наконец, императрица приостановила в 1789 г. перевод работ Вольтера на русский, потому что переписка с ним могла неблагоприятно отразиться на ее репутации: РартеМ К. A. Metropolitan Platon of Moscow (Petr Levshin, 1737–1812): The Enlightened Prelate, Scholar and Educator. Newtonville, Mass.: 1983. P. 51–52.

54

Diaries and Correspondence of Sir James Harris, First Earl of Malmesbury / Ed. Earl of Malmesbury. 2nd ed. London, 1845. Vol. 1. P. 156. Рус. пер. цит. по: Письмо Гарриса к Гюгу Элиоту в Берлин. Петербург, 20-го марта 1778 г. // Гаррис Д., лорд Мальмсбери. Россия в царствование Екатерины II (переписка английского посланника при дворе Екатерины II, 1778–1783)//Русский архив. 1874. Кн. 1.№6.Стб. 1465–1512, здесь стб. 1484.

55

«…но чего не жертвуют для мнимой славы!» См.: Письмо Петра Васильевича Завадовского к графу Семену Романовичу Воронцову, 31 декабря 1786 г. //Архивкнязя Воронцова/Ред. П. И. Бартенев. Кн. 12. М., 1877. С. 37. Отметим замечание, сделанное тут же Завадовским: «Слабость сию наследуют все великие души!»

56

См. его статью «Императрица Екатерина И»: Ключевский В.О. Сочинения. М., 1958. Т. 5. С. 322.

57

Lovejoy A.O. Reflections on Human Nature. Baltimore, 1961. P. 129, а также p. 88.

58

Депеша Роберта Гуннинга лорду Суффольку 28 июля (8 августа н.ст.) 1772 г. // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). СПб., 1876. Т. 19. С. 296–301, цитата — с. 298.

59

Richardson W. Anecdotes of the Russian Empire in a series of letters: written, a few years ago, from St. Petersburg. London, 1784. P. 25. Ср.: Lovejoy A.O. Reflections. P. 116–117.

60

Lovejoy A.O. Reflections. R 187.

61

См.: Письмо императрицы Екатерины II к Фальконету, из Москвы, 28 марта 1767 г. // СИРИО. 1885. Т. 17. С. 9.

62

См.: Kamendrowsky V. Catherine II's Nakaz, State Finances and the Encyclopedie // Canadian-American Slavic Studies. 1979. Winter. Vol. XIII. No. 4. P. 545–554.

63

См. перевод в: Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII в. 1725–1800 / Ред. И.Ф. Кондаков и др. М., 1966. Вып. 3. № 6840–6846 (все, датированное 1769–1774 гг.).

64

Voltaire. Gloire, Glorieux, Glorieusement, Glorifier // Encyclopedie ou Dictionnaire raisonne des sciences, des arts et des metiers, par une societe de gens de lettres. Paris et Neufchastel, 1757. T. VII. Col. 716a

65

Статью Мармонтеля см.: Gloire, f.f. (Philosoph. Morale) // Encyclopedic T. VII. Col. 719b.

66

Shcherbatov M. On the Corruption of Morals in Russia P. 235, 250–253 (цит. по: О повреждении нравов в России. С. 119. См. также: «О повреждении нравов в России» М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. С. 79).

67

Письмо от 3 марта 1781 г. см.: [Friedrich II. der Grofie, Konig von PreuSen] Politische Correspondenz Friedrichs des GroBen. Bde. 1–46. Berlin, Leipzig, Oldenburg, 1879–1939. Bd. 45. Berlin, 1937. S. 437.

68

Письмо Екатерины II Вольтеру. 29 мая / 19 июня 1767 г. // [Voltaire] The Complete Works of Voltaire / Ed. Th. Besterman et al. 1974. Vol. 116. P. 146. D14219. (Оригинал на франц. Рус. цит. с нормализацией орфографии по: Философическая и политическая переписка императрицы Екатерины II с г. Вольтером с 1763 по 1778 г. СПб., 1802. Ч. 1. С. 30. — Примеч. пер.)

69

Posterite // Encyclopedic 1765. Vol. XIII. Col. 172b; см. также: Immortalite // Ibid. 1765. Vol. VIII. Col. 172b. Дж. Лог, как мне кажется, правильно приписывает авторство обеих статей Дидро, см.: Lough J. The Problem of the Unsigned Articles in the Encyclopedie // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. 1965. No. XXXII. P. 371 и 355.

70

Vie morale // Encyclopedie. 1765. Vol. XVII. Col. 254a

71

Becker C. The Heavenly City of the Eighteenth-Century Philosophers. New Haven, 1932. P. 142.

72

Записка: The Despatches of John, Second Earl of Buckinghanshire, 1762–65 / Ed. A Collyer. London, 1900. Vol. II. P. 274.

73

Статья Дидро: [Diderot D.] Immortalite, Immortel//Encyclopedie. 1765. Vol. VIII. Col. 577a (Рус. пер. цит. по та.: Дидро Д. Бессмертие // Он же. Собр. соч. Т. VII. Статьи из «Энциклопедии» / Вступ. ст., пер. и прим. В.И. Пикова. М.;Л., 1939. С. 134–135, цитата — с. 135. — Примеч.науч.ред.)

74

Ibid. Cols. 576b — 577а (Рус. пер.: Там же. С. 134. — Примеч. науч. ред.) Схожие мысли Дидро высказывал в своем споре со скульптором Этьеном Фальконе, в то время находившимся в России, где он ваял знаменитый памятник Петру Великому. См. письмо Дидро Фальконе от 15 февраля 1766 г.: Diderot D. Oeuvres completes / Ed. R. Lewinter. Paris, 1970. P. 460, 461. Льюинтер не включил энциклопедическую статью «Posterite» в число работ Дидро, хотя сравнение этого текста с текстом статьи «Immortalite» указывает на то, что они принадлежат перу одного автора. Подробнее о споре Дидро с Фальконе см.: Seznec J. Falconet, Voltaire et Diderot // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. 1956. No. 2. P. 43–59. Наконец, следует отметить, что Мармонтель во многом соглашался с Дидро по вопросу о значении суждения, выносимого потомками, см. его статью: Gloire // Encyclopedie. 1757. Vol. VII. Col. 721a

75

Цитата из расширенной версии сочинения Макартни (Macartney G. The Present State of Russia), подготовленной для публикации проф. Норманом Солом (с. 140) (этот фрагмент отсутствует в редакции, опубликованной в Лондоне в 1768 г.).

76

Jaucourt de, Chevalier. Vie morale // Encyclopedie. 1765. Vol. XVII. Col. 254a

77

См. мою статью: Griffiths D. Catherine II: The Republican Empress // Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas. N.F. 1973. Bd. 21. S. 323–324. Ни там, ни здесь я не воздал должного классическому влиянию на императрицу. (См. перевод статьи в настоящем издании — «Екатерина II: императрица-республиканка».)

78

Цит. no: Jones G. Nikolay Novikov: Enlightener of Russia Cambridge, 1984. P. 64.

79

Immortalite, Immortel // Encyclopedic 1765. Vol. VIII. Col. 577a

80

Oubli // Ibid. 1765. Vol. IX. Cols. 700a-700b.

81

Екатерина II — Вольтеру. 9/20 января 1767 г. // [Voltaire] The Complete Works of Voltaire. 1974. Vol. 115. P. 276. D13868. (Оригинал на франц. Рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 1. С. 21–22. — Примеч. пер.)

82

Цит. по: Documents of Catherine the Great / Ed. W.F. Reddaway. Cambridge, 1931. P. 323.

83

См.: Письмо Фальконета императрице Екатерине II, 14 мая 1769 г. // СИРИО. 1885. Т. 17. С. 68, примечание. (Оригинал на франц.; в цитате пунктуация перевода.) См. также статью, принадлежащую перу Вольтера: Gloire / Encyclopedic 1765. Vol. VII. Col. 716a

84

См. письма Екатерины Гримму от июня и сентября 1790 г.: СИРИО. 1878. Т. XXIII: Письма Императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796.), изданные с пояснительными примечаниями Я. Грота. С. 488, 500. Ее записка о методе обращения с революционерами также упоминает Генриха IV: Lariviere Ch. de. Catherine la Grande d'apres de nouveaux documents. Paris, 1895. P. 365, 366.

85

Вольтер — Екатерине II. 26 февраля 1769 г. // [Voltaire] The Complete Wbrks of Voltaire. 1974. Vol. 118. P. 304 (D15487) (рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 1. С. 47. — Примеч. пер.) или, снова упоминая «Наказ» в 1777 г., «се code immortel comme vous» («Этот свод законов, бессмертный, как Вы»): Ibid. 1976. Vol. 128. P. 326. D20745.

86

СИРИО. 1871. Т. VII. С. 97. (Рус. пер. см.: Собственноручные заметки Великой княгини Екатерины Алексеевны // Там же. С. 92–101, цитата — с. 98. — Примеч. науч. ред.)

87

Для Вольтера провозглашение веротерпимости могло быть самым важным достижением политики Екатерины. См. статью «Torture» («Пытка») в его «Философском словаре»: [Voltaire] Dictionnaire philosophique / Ed. R. Naves. Paris, 1967. P. 410.

88

Екатерина II — Вольтеру. 10/21 июня 1771 г. // [Voltaire] The Complete Wbrks of Voltaire. 1975. Vol. 121. P. 446. D17256 (оригинал на франц.).

89

Вольтер — Екатерине II. 14 сентября 1770 г. // Ibid. 1975. Vol. CXX. Р. 442. D16644. (Рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 1. С. 142. — Примеч. пер.)

90

Вольтер- Екатерине II. 27 мая 1769 г. // Ibid. 1974. Vol. CXVIII. P. 475. D15664. (Рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 1. С. 49–50. В этом издании письмо датировано 20 мая. — Примеч. пер.)

91

Вольтер — Екатерине II. 20 ноября 1770 г. // Ibid. 1975. Vol. CXXI. P. 89. D16774. (Рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 2. С. 169. — Примеч. пер.)

92

Вольтер — Екатерине II. 3 января 1773 г. // Ibid. 1975. Vol. СXXIII. Р. 227. D18115; см. также его письмо от 5 сентября 1770 г. // Ibid. 1975. Vol. CXX. P. 433. D16632. (Рус. пер. цит. по: Философическая и политическая переписка. Ч. 2. С. 145. — Примеч. пер.)

93

Вольтер — Екатерине II. 22 декабря 1766 г. // Ibid. 1975. Vol. CXV. P. 166. D13756. (Рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 1. С. 21. — Примеч. пер.)

94

Письмо от 1 ноября 1773 г. // Ibid. 1973. Vol. CCXIV. P. 162. D18605. (Рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 2. С. 171. — Примеч. пер.)

95

Письмо от 2 октября 1770 г. // Ibid. 1975. Vol. CCXXI. P. 14. D16683. (Рус. пер. цит. по: Философическая переписка. Ч. 1. С. 155. — Примеч. пер.)

96

Письмо от 3 января 1773 г. // Ibid. 1975. Vol. СXXIII. Р. 227. D18115. (В рус. пер. данного письма эта фраза отсутствует. См.: Философическая переписка. Ч. 2. С. 143–144. — Примеч. пер.)

97

Цит. по: Namier L. England in the Age of American Revolution. 2nd ed. New York, 1966. P. 416.

98

Цит. по: Cannon J. The Fox-North Coalition: Crisis of Constitution, 1782–4. London, 1969. P. 61.

99

В этом отношении превосходна книга Питера Шоу: Shaw P. The Character of John Adams. Chapel Hill, 1975.

100

Becker С. The Heavenly City. P. 144. Большую ценность имеет также работа: Parker H. Т. The Cult of Antiquity and the French Revolutionaries. Chicago, 1937, особенно р. 173–177.

101

Reflexions sur Petersbourg et sur Moscou // [Екатерина II.] Сочинения. Т. XII. С. 642. (Оригинал на франц.; рус. пер. цит. по: [Екатерина //,] Размышления о Петербурге и Москве // [Она же.] Записки императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. 651–653, цитата — с. 652.)

102

Shcherbatov M. On the Corruption of Morals. P. 257 (цит. по: «О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова. С. 94). Адриан Моисеевич Грибовский, один из статс-секретарей императрицы, человек, расположенный отзываться о ней благожелательно, также оплакивал ее вольнодумные высказывания по религиозным вопросам, особенно в задушевной компании, см. его записки: Русский архив. 1899. Кн. 1. № 1. С. 75–76. См. репринтное издание: Грибовский A.M. Записки // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесловие А.Б. Каменского. М., 2008. С. 245–392.

103

Питер Петшауэр утверждает в своей статье (Petschauer P. Catherine the Great's Conversion of 1744 // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1972. N.F. Bd. 20. S. 179–193), что императрица придерживалась веры в личного Бога. Игорь Смолич (Smolitsch 1. Katharinas II. religiose Anschauungen und die russische Kirche // Ibid. 1938. Bd. 3. S. 568–579) настаивает, что религия была для нее не более чем элементом государственной политики, и указывает, что она была деистом. Исабель де Мадариага (Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. London; New Haven, 1981) называет ее деистом на с. 120 и агностиком на с. 503 (рус. пер.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002).

104

Екатерина II — Вольтеру. 20/31 мая 1771 г. // [Voltaire] The Complete Works. 1975. Vol. 121. P. 411. D171211; Екатерина II — Сенакуде Мельяну. 16 мая 1791 // СИРИО. 1896. Т. 42. С. 160.

105

Lifton R.J. On Psychohistory // Explorations in Psychohistory: The Wellfleet papers. New York, 1974. P. 37. См. также его статью: Lifton R.J. The Sense of Immortality: On Death and Continuity of Life // Ibid. P. 271–287; Lifton R.J. and E Olson. Living and Dying. New York, 1974; Lifton R.J. The Broken Connection: On Death and the Continuity of Life. New York, 1979. В некотором смысле в этой статье я всего лишь пытаюсь применить анализ Лифтона к материалу XVIII века.

106

СИРИО. Т. 23: Письма Императрицы Екатерины 11 к Гримму (1774–1796.), изданные с пояснительными примечаниями Я. Грота. СПб., 1878. С. 77, прим. 1. (Оригинал на франц.: «…d'un naturel gai, l'âme républicaine et le cceur bon». — Рус. пер. цит. по: Русский архив. 1878. Т. 3. № 9. С. 41.)

107

Екатерина II — Ф.М. Гримму, 18 апреля 1776 г. // Там же. С. 48. (Оригинал на франц.: «C'est parce que vous avez trouvé si peu d'anciens Romains là-bas; cela vous a retrace le souvenir de l'âme la plus republicaine que vous connaissez, et par hasard c'est moi» — Пер. науч. ред.)

108

Der Briefwechsel zwischen der Kaiserin Katherina II. von RuBland und Johann Georg Zimmermann / Hrsg. E. Bodemann. Hannover, Leipzig, 1906. S. 88. (Оригинал на франц.: «J'ai fait cas de la philosophic, parce que mon ame a toujours été singulièrement républicaine». — Пер. науч. ред.)

109

Об употреблении слова «лицемерная» см., например: Штранге М.М. Русское общество и Французская революция 1789–1794 гг. М., 1956. С. 36; Благой Д.Д. История русской литературы XVIII века. 4-е изд. М., 1960. С. 223; Павленко Н. И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.) Сборник статей к 70-летию со дня рождения и 45-летию научной и педагогической деятельности Б. Б. Кафенгауза / Ред. Н.М. Дружинин. М., 1964. С. 401; Деборин А.Н. Очерки социально-политической мысли в Германии. Конец XVII — начало XIX в. М., 1967. С. 112 (о Фридрихе II и Екатерине II как просвещенных деспотах); Щипанов И.Я. Философия русского просвещения. М., 1971. С. 34. Михаил Тимофеевич Белявский в своей работе «Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е.И. Пугачева» (М., 1965) отдает предпочтение слову «лавирование» (С. 37), в то время как Г.А. Новицкий (История СССР [XVIII век. Курс лекций]. М., 1950. С. 84) использует слово «маневрирование», а Иван Антонович Федосов (История СССР. Т. 1: С древнейших времен до 1861 г. Первобытнообщинный и рабовладельческий строй. Период феодализма. 2-е изд. М., 1964, С. 526) использует оба слова и добавляет для полного комплекта «либеральная демагогия». Георгий Пантелеймонович Макогоненко утверждает, что Н.И. Новиков решил сорвать маску с Екатерины (Николай Новиков и русское просвещение XVIII века. М., Л., 1952. С. 128). Один из самых выдающихся представителей непокорной школы советских историков-ревизионистов, Арон Яковлевич Аврех упрекнул своих коллег за то, что они полагаются на «спасительное словечко» «лицемерие», и позднее в другом контексте говорил о «монархическом демократизме» (Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России // История СССР. 1968. № 2. С. 95, 101). К сожалению, ни он сам, ни его коллеги-историки не пошли дальше по этому пути.

110

Под эту категорию подпадает большая часть западной литературы: показательными примерами являются: Lariviere Ch. Catherine II et la Revolution frangaise d'apres de nouveaux documents. Paris, 1895; Catherine de Russie // Eds. P. Gaxotte et al. Paris, 1966; Jessen H. Katharina II. von Russland. Im Spiegel der Zeitgenossen. Dusseldorf, 1970; Alexeiev N. Beitrage zur Geschichte des russischen Absolutismus im 18. Jahrhundert // Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. 1958. No. 6. S. 7–81; Thomson G.S. Catherine the Great and the Expansion of Russia New York, 1947; Grey I. Catherine the Great. New York, 1962; Catherine the Great // Great Lives Observed Series / Ed. L. Jay Oliva Englewood Cliffs, N. J., 1971; K.A. Папмель (Papmehl К. A. Freedom of Expression in Eighteenth Century Russia The Hague, 1971) утверждает, что императрица была последовательно либеральна (в том, что касалось «гражданских прав») в течение всего царствования.

111

Курт фон Раумер едко комментирует склонность современных историков привносить в историю Нового времени политические пристрастия своей эпохи: Raumer К. von. Absoluter Staat, korporative Libertät, personliche Freiheit // Historische Zeitschrift. 1957. Bd. 183. S. 55–96.

112

[Екатерина II.] Наказ Императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / Ред. Н.Д. Чечулин. СПб., 1907. С. 8.

113

Там же.

114

Там же.

115

Здесь цит. по: [Екатерина II.] [Извлечения из чтений] // [Она же.] Записки императрицы Екатерины Второй / Пер. с франц. СПб., 1907. С. 620–624, цитата — с. 623. Неслучайно Екатерина изменяет фразу Монтескье «surete du citoyen» («безопасность гражданина») и пишет в Наказе «liberte» («вольность» в русском переводе). Сам Монтескье в книге XI трактата «О духе законов» предостерегает от того, чтобы смешивать «le pouvoir du peuple avec la liberté du peuple» («власть народа со свободой народа»). См.: Монтескье Ш. О духе законов // Он же. Избранные сочинения. М., 1955. С. 157–733. Цитата: Кн. 11, глава 2. С. 288.

(В действительности эта цитата принадлежит «Извлечениям из чтений», датируемым в русскоязычном академическом издании «Записок» Екатерины 1762 годом; согласно указанию самой Екатерины, она взята из комментариев Д'Аламбера к «Духу законов» Монтескье: «Analyse de l'Esprit des Loix, par d'Alambert. T. II, p. 143». См. датировку: [Екатерина II.] [Извлечения из чтений]. С. 620. — Примеч. науч. ред.)

116

Krieger L. Kings and Philosophers (1689–1789). New York, 1970. P. 316. Единственная работа, в которой данный подход используется даже к анализу екатерининского правления: Лаппо-Данилевский А.С. Очерк внутренней политики императрицы Екатерины II. СПб., 1898. О попытках Екатерины править руководствуясь нормой права, см.: Alexeiev N. Beitrage. S. 21–23.

117

О характерном для раннего Нового времени убеждении, согласно которому личность внутри корпорации остается тем не менее свободной, см.: Raumer К. von. Absoluter Staat (прежде всего S. 59–61).

118

Жалованную грамоту дворянству, изданную 21 апреля 1785 г., см.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание I (далее — ПСЗ РИ I). Т. 22. № 16187.

119

Geyer D. Staatsausbau und Sozialverfassung. Probleme des russischen Absolutismus am Ende des 18. Jahrhunderts // Cahiers du Monde russe et sovietique. 1966. Vol. 7. No 3. P. 366–377, здесь р. 371. Наиболее полную формулировку этой темы можно найти в работе Марка Раева: Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1966; см. также: Jones R. The Emancipation of the Russian Nobility, 1762–1785. Princeton, N.J., 1973.

120

Gerhard D. Regionalismus und standisches Wesen als ein Grundthema europaischer Geschichte // Historische Zeitschrift. 1952. Bd. 174. S. 307–337, здесь 317. (Пер. на англ.: Regionalism and Corporate Order as a Basic Theme of European History // Studies in Diplomatic History. Essays of David Bayne Horn / Eds. R. Hatton, M.S. Anderson. London, 1970. P. 155–182.)

121

О мнении Вольтера см.: Семевский В.И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. СПб., 1888. Т. 1. С. 61–63; Белявский М.Т. Новые документы об обсуждении крестьянского вопроса в 1766–1768 годах // Археографический ежегодник за 1958 год. М., 1960. С. 412–414.

122

Richardson W. Anecdotes of the Russian Empire in a series of letters: written, a few years ago, from St. Petersburg. London, 1784. P. 253. (См. частичный рус. пер. (с. 192–200 оригинала): Ричардсон У. Рабство русских крестьян // Отечественные записки. 2007. № 5 (38). С. 101–105.) См. о Ричардсоне примеч. к с. 41 наст, издания.

123

См.: Семевский В.И. Пожалования населенных имений в царствование Екатерины II. СПб., 1906 (развернутая версия его статьи: Семевский В.И. Раздача населенных имений при Екатерине II // Отечественные записки. 1877. № 8. С. 204–227).

124

См.: Собственноручное наставление Екатерины II князю Вяземскому при вступлении им в должность генерал-прокурора (1764 года) // СИРИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 345–348, здесь 348.

125

Там же. С. 381.

126

ПСЗ РИ I. Т. 21. № 15724. С. 907 ([Именной данный Сенату, 3 мая 1783] «О податях с купечества, мещан, крестьян и других обывателей Губерний Киевской, Черниговской, Новгородской-Северской, Харьковской, Могилевской, Полоцкой, Рижской, Ревельской и Выборгской…»)

127

См. послания Харриса от 20 сентября и 16 мая 1783 г.: Foreign Office Papers. T. 65/6. № 43, 41.

128

[Екатерина II.] Записки императрицы Екатерины Второй. С. 539.

129

ПСЗ РИ I. Т. 16. № 11606. С. 17–18 («О неподаче никаких просьб и жалоб на Высочайшее имя, минуя надлежащие судебные места». Именной, объявленный из Сената, 12 июля 1762 года).

130

Там же. № 11858. С. 293 (Именной, 11 июня 1763 г.: «О неутруждении Ея Императорскаго Величества во время прибытия в Санктпетербург ни кому прошениями, и о подаче оных, кому предписано»); Т. 17. № 12316. С. 12–13 (Сенатский в подтверждение указа 1762 июля 12; января 19, 1765 г.: «О неподавании прошений Ея Императорскому Величеству, минуя надлежащий Присутственныя места, и о штрафах и наказаниях, определенных за преступление сего указа»).

131

Там же. Т. 18. № 12966. С. 334–336 (Сенатский, 22 августа 1767 г.: «О бытии помещичьим людям и крестьянам в повиновении и послушании у своих помещиков, и о неподавании челобитных в собственныя Ея Величества руки»).

132

Лаппо-Данилевский А.С. Екатерина II и крестьянский вопрос // Великая реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем: Юбилейное издание / Ред. А.К. Дживелегов, С.П. Мельгунов, В.И. Пичета. Т. 1. М., 1911. С. 163–190, цитата — 175, примеч. 2.

133

Это цитата из письма императрицы барону Гримму от 16 июня 1775 г. (незадолго до начала коренной реформы местного управления): СИРИО. Т. 23. С. 25. (Оригинал на франц.: «les sages et les sots, les policés et non policés». — Пер. науч. ред.) Здесь Екатерина в своих мыслях точно следует наставлению Рейналя: «…faites prospérer les sciences et les arts qui distinguent l'homme policé de l'homme sauvage» («[вы] способствуете процветанию наук и искусств, которые отличают человека цивилизованного от человека дикого». — Пер. науч. ред.). Мысли в том же ключе можно найти на с. 647 «Автобиографических записок императрицы Екатерины Второй» [Сочинения. Т. 12] (См. рус. пер.: [Письмо к неизвестной даме. Ок. 1770] // Екатерина II. Записки. С. 657.) и в статьях 552–554 «Наказа». «Устав благочиния, или полицейский» см.: ПСЗ РИ I. Т. 22. № 15379. Ср. с составленным Петром перечнем полицейских обязанностей в его Регламенте Главному магистрату от 16 января 1721 г.: Там же. Т. 6. № 3708.

134

[Бильфельд Я.Ф.] Наставления политические барона Билфелда. Ч. 1 / Пер. Ф.Я. Шаховского. М., 1768; Ч. 2 / Пер. А.А. Барсова. М., 1775. — Примеч. науч. ред.

135

Юсти И.Г.Г. [Johann Heinrich Gottlob von Justi.] Основания силы и благосостояния царств или подробное начертание всех знаний, касающихся до государственного благочиния / Пер. И.И. Богаевского. Ч. 1–4. СПб., 1772–1778. — Прим. науч. ред.

136

Maier H. Altere deutsche Staatslehre und westliche politische Tradition. Tubingen, 1966. S. 14–16, 21. О немецкой политической мысли эпохи раннего Нового времени см. подробно: Maier И. Die ältere deutsche Staats- und Verwaltungslehre (Polizeiwissenschaft). Neuwied, 1966. В немецком политическом учении предусматривалась широкая сфера деятельности для бюрократии за счет сословного управления на местном уровне, и эта его особенность была еще одним фактором, привлекшим Екатерину, см.: Тарановский Ф.В. Политическая доктрина в Наказе императрицы Екатерины II // Сборник статей по истории права, посвященный М.Ф. Владимирскому-Буданову/Ред. М.Н Ясинский. Киев, 1904. С. 70. В то же время нельзя чрезмерно противопоставлять Монтескье и немецких теоретиков. Бильфельд, например, многим обязан работам Монтескье.

137

Письмо Сенаку де Мельяну от 16 июня 1791 г.: СИРИО. Т. 42. С. 175. (Оригинал на франц.: «…n'obéissait point à des bourgmestres, mais elle suivait des chefs ou princes qui leur montraient des vues et des qualités personnelles, lesquelles leur inspiraient la confiance necessaire pour la reussite de leurs entreprises». — Пер. цит. по.: СИРИО. Т. 42. С. 175, примеч.). Не видим ли мы здесь, что такое представление о личной власти распространялось и на помещиков и их отношение к крепостным? И хотя Дитрих Гайер и Роберт Джоунс объясняют возросшую на местном уровне роль помещиков процессами рационализации, не отвечал ли этот процесс также и екатерининскому видению власти?

138

Екатерина II — Иоганну Георгу Циммерманну, 29 января 1789 года: Briefwechsel. S. 88 (Оригинал на франц: «Je conviens que c'est peut-être un singulier contraste que cette trempe d’âme avec le pouvoir illimité de ma place, mais aussi personne en Russie ne dira que j'en aye abusée». — Пер. науч. ред. См. также ее письмо от 16 ноября 1789 г.: «Par metrér je suis royaliste, mais royaliste de ceux-là qui souhaitent que surete et propriété soient en pleine sécurité, et qui soutiennent que la liberté est incompatible avec anarchie et la licence» — «По профессии я роялист, но роялист из тех, кто желает, чтобы неприкосновенность [личности] и собственности была в полной безопасности, и кто хочет, чтобы свобода не совмещалась с анархией и распущенностью». — Пер. науч. ред. (Ibid. S. 115).)

139

См.: Сивков К.В. Общественная мысль и общественные движения в России в конце XVTII века // Вопросы истории. 1946. № 5/6. С. 95. Некий Николай Колычев, который в 1775 г. предложил кое-какие реформы местного управления, из-за своего безрассудства закончил дни в монастыре, лишенный доступа к перу и чернилам, см.: Два письма Екатерины II князю М.Н. Волконскому. (По вопросу об учреждении некоторого порядка в государстве) // Русская старина. 1898. Т. 94. С. 96.

140

О допросе см.: Следствие и суд над Е.И. Пугачевым [Публикация документов. Подгот. к печати Р. В. Овчинников] // Вопросы истории. 1966. № 3. С. 124–138; № 5. С. 107–12; № 7. С. 92–109.

141

Замечания Екатерины II на книгу А.Н. Радищева. Писаны с 26 июня по 7 июля 1790 г. // Процесс А.Н. Радищева / Ред. Д.С. Бабкин. М.; Л., 1952. С. 156–164 (цитаты см. с. 157, 160: «родился с необузданной амбиции», «готовясь к вышним степеням, да ныне еще не дошед», «гипохондрик». — Примеч. науч. ред.).

142

[Храповицкий А.В.] Дневник А.В. Храповицкого, 1782–1793 / Ред. Н. Барсуков. СПб., 1874. С. 173. Репринт: [Храповицкий А.В.] Дневник. 1782–1793 // Екатерина II: Искусство управлять/ Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 9–243, здесь с. 99 (15 октября 1788 г.).

143

Burton R. The Anathomy of Melancholy. Oxford, 1621. — Примеч. науч. ред.

144

Советская наука одно время, в середине 50-х гг., похоже, была готова признать данный факт: Виленская Е. С. О спорных вопросах и методах изучения идейного наследия А.Н. Радищева // Вопросы философии. 1956. №5. С. 162–174.

145

Данный абзац многим обязан работе Франко Вентури: Venturi F. Utopia and Reform in the Enlightenment. Cambridge, 1971.

146

СИРИО. СПб., 1874. Т. 13. С. 208.

147

См. этот указ: ПСЗ РИ I. Т. 22. № 16421. Самым последним и полным исследованием поздних реформ образования Екатерины является работа Петера Польца: Polz P. Theodor Jankovic und Schulreform in Rußland // Die Aufklarung in Ost — und Südeuropa. Aufsatze, Vortrage, Dokumentationen. Köln; Wien, 1975. S. 119–174.

148

[Miranda Francisco de] Archivo del General Miranda Vol. 2. Caracas, 1929. P. 467. (Частично рус. пер. опубл.: Миранда Ф. де. Российский дневник. Москва — Санкт-Петербург/ Пер. с исп. В.А. Капанадзе, Е.Ф. Толстой. М., 2000, цитата — с. 195 (запись от 3 сентября 1787 г.). — Примеч. науч. ред.)

149

ПСЗ РИ I. Т. 16. № 11630. С. 31–38 (Именной, состоявшийся в Сенате. 31 июля 1762 г. «О разных постановлениях касательно торговли»); Т. 20. № 14275. С. 82–86 (Марта 17, 1775. Манифест. «О Высочайше дарованных разным сословиям милостях, по случаю заключения мира с Портою Оттоманскою»).

150

Storch H.F. Historisch-statistisches Gemalde des russischen Reiches am Ende des achtzehnten Jahrhunderts. Bd. 7. Leipzig, 1799. S. 268.

151

ПСЗ РИ I. T. 16. № 11879. С 312–313 (Июля 22, 1763 г. Именной, данный Сенату. «Об учреждении Канцелярии опекунства иностранных колонистов»), № 11880. С. 313–316 (Июля 22, 1763 г. Манифест. «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых Губерниях они пожелают, и о дарованных им правах»); см. также: СИРИО. Т. 7. С. 301–303; Т. 48. С. 251–252.

152

Дюран, послание от 15 июля 1773 г.: Correspondence politique: Russie. Т. 92. No. 84 (хранится в Париже в Архиве Министерства иностранных дел Франции). (Оригинал на франц.: «Jamais peut-être aucun état en Europe n'a fait d'aussi grands advantages à des colons que ceux qu'a offert en 1764 la Russie aux étrangers qui viendroient peupler ses colonies…» — Пер. науч. ред.)

153

ПСЗ РИ 1. Т. 19. № 13996. С. 775–776 ([Сенатский указ (13 июня 1773 г.)] О терпимости всех вероисповеданий и о запрещении Архиереям вступать в дела, касающиеся до иноверных исповеданий и до построения по их закону молитвенных домов, предоставляя все сие светским начальствам»).

154

Castera J. Vie de Catherine II, Imperatrice de Russie. Vol. 2. Paris, 1797. P. 309. (Оригинал на франц: «son confesseur rassembloit par son ordre les ecclésiastiques de tous les rits, et leur fasoit les honneurs d'un grand festin, que Catherine appeloit le diner de tolerance; ainsi Ton vit reunis cette année [1785] à la même table, le patriarche de Grulinie, l'évêque russe de Polocsk, des Archimandrites grecs, un évêque catholique, un prieur de la meme religion, des franciscains, des jésuites, des predicaens lutheriens, des calvinistes et des curés anglicans». — Пер. науч. ред.)

155

ПСЗ РИ I. Т. 19. № 15634. С. 792 ([Именной, данный Сенату, 14 января 1783 г.] «О позволении во всех городах и столицах заводить Типографии и печатать книги на Российском и Иностранных языках, с освидетельствованием оных в Управе Благочиния»).

156

Карамзин Н.М. О книжной торговле и любви ко чтению в России // Карамзин Н.М. Избр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 176–180. Статистические данные о количестве книг, изданных в правление Екатерины, см.: Сиповский В.В. Из истории русской литературы XVIII в. Опыт статистических наблюдений. СПб., 1901.

157

Шумигорский Е.С. Императрица Мария Федоровна (1759–1828). СПб., 1892. С. 245, примеч.

158

Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. СПб., 1873. Т. 3. С. 486–491 (см. также по изд.: Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков / Сост., вступ. ст. и примеч. А.В. Гулыги. М., 1986. С. 622–635 (Письмо № 178). — Примеч. науч. ред.); Щербатов М.М. Сочинения князя М. М. Щербатова / Ред. И.П. Хрущов и А.Г. Воронов. Т. 2: Статьи историко-политические и философские. СПб., 1898. Стб. 256.

159

Lettres et dépêchés du Matquis de Parelle et du Baron de la Turbie / Ed. É. del Mayno. Rome, 1911. P.84. (Оригинал на франц.: «on a bien vu par là, qu’elle est sure de l’amour de ses sujets, qui effectivement ont bien de raisons de la considérer comme Mère de la Patrie». — Пер. науч. ред.)

160

Lovejoy A. О. Reflections on Human Nature. Baltimore, 1966. P. 102–104, 218–219.

161

Richardson W. Anecdotes. P. 25.

162

Более традиционно настроенная группировка прекрасно знала о влиянии французской мысли на императрицу: графиня Головина, например, замечает: «Новая философия, под влияние которой она [Екатерина II], к сожалению, подпала и которая в сущности являлась причиной (le principe) всех ея недостатков, густой завесой покрывала все ея прекрасныя, высокия качества». См.: Головина В.Н. Записки графини Варвары Николаевны Головиной (1766–1819) / Пер. с франц., ред. и примеч. Е.С. Шумигорского. СПб., 1900. С. 27; См. также изд.: Мемуары графини Варвары Николаевны Головиной. Записки князя Федора Николаевича Голицына / Отв. ред. С.А. Никитин. М., 2000. С. 45–347, цитата — с. 70. См. также жалобу Щербатова в работе: Prince М. М. Scerbatov: On the Corruption of Morals in Russia / Ed. and trans. A Lentin. Cambridge, 1969. P. 234–235. См. издание: [Щербатов М.М., Радищев А. Н.] «О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева / Вступ. ст. и коммент. Н.Я. Эйдельмана. М., 1983. С. 79: «…мораль ее состоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камени закона Божия…»

163

См.: Gay P. Voltaire’s Politics: The Poet as Realist. New York, 1965. P. 31–32, 42–43, 218.

164

Цит. no: Gerhard D. Regionalismus. S. 329.

165

Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры (1700–1863 гг.). СПб., 1892. С. 39–40, цитата — с. 40.

166

Цитату см.: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах к восстановлению во Франции королевского правительства // Русский архив. 1866. Т. 4. Стб. 399–422, здесь стб. 403–405; рус. пер. — стб. 406.

167

СИРИО. Т. 23. С. 493, 565, 599; Т. 42. С. 97, 98. О сходной реакции одного мелкопоместного служилого дворянина см. замечание Григория Степановича Винского: «…Вольтеры не Мараты, Ж.Ж. Руссо не Кутоны, а Бюффоны не Робеспьеры» (Винский Г.С. Мое время: Записки Г. Винского. СПб., 1914. С. 17; репринт: Винский Г.С. Мое время // Екатерина II. Фасад и задворки империи: Григорий Степанович Винский, Дмитрий Борисович Мертваго / Сост. и послесл. А.Б. Каменского. М., 2007. С. 9–100, цитата — с. 20).

168

СИРИО. Т. 23. С. 503, 506.

169

Из недавних исследований, посвященных архиепископу Арсению Мацеевичу, см.: Солдатов С.М. Арсений Мацеевич, Митрополит Ростовский, 1696–1772. Сент-Пол, Миннесота, 1971. См. также: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1959–1966. Т. XXV (XIII). С. 198–208; Иконников B.C. Арсений Мацеевич, Митрополит Ростовский (1696–1772). Эпизод из истории секуляризации церковных имуществ в России. СПб., 1879; Попов М.С. Арсений Мацеевич, Митрополит Ростовский и Ярославский. СПб., 1905; Он же. Арсений Мацеевич и его дело. СПб., 1912; Филиппов Т.И. К вопросу об Арсении Мацеевиче // Старина и новизна. 1903. Кн. 6. С. 216–242. Удачный краткий обзор см. в: Ramer S.S. Arsenii Matseevich // Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History. 4)1. II. P. 115–117.

170

Екатерина II — Вольтеру. 22 августа / 2 сентября 1765 г. // [Voltaire) The Complete Works of Voltaire / Ed. Th. Besterman. 1973. Vol. 113. P. 283. Рус. пер. см.: Вольтер и Екатерина II / Изд. В.В. Чуйко. СПб., 1882. С. 6.

171

Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). Т. VII. СПб., 1871. С. 271–272.

172

См. статью «Fanatisme» // Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. T. 6. 1756. P. 393–401.

173

Екатерина II — Вольтеру. 28 ноября / 9 декабря 1765 г. // [Voltaire] The Complete Works of \bltaire. 1973. Vol. 113. P. 443. Рус. пер. см.: Вольтер и Екатерина II. С. 9.

174

СИРИО. T. VII. С. 366, 370, 372 (в одном письме императрица употребляет это слово трижды); Соловьев С.М. История России. Т. 13. С. 321, 322. Об этом эпизоде см. также: Брикнер А.Г. Иван Антонович и его родственники (1741–1807). М., 1874. Краткий обзор см. в: Munro G.E. Mirovich, Vasilii Yakovlevich // Modem Encyclopedia of Russian and Soviet History / Eds. J.L. Wieczynski et al. Vol. 22. Gulf Breeze, FL: Academic International, 1981. P. 231–233.

175

Манифест Об учреждении уголовнаго Суда над бунтовщиком Мировичем (17 августа 1764 г.) // Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830. Т. 16. № 12228. С. 890–892.

176

См.: СИРИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 363, 381, 396, 405, 422, 424, 425, 433, 434, 446.

177

Собственноручный черновой манифест Екатерины II с предостережением народа против присоединения к Пугачеву (15 марта 1774 г.) // СИРИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 397 (см. также с. 441). См.: [Бибиков А.И.] Записки о жизни и службе Александра Ильича Бибикова [изданные] сыном его сенатором Бибиковым. М., 1865. С. 115–116; Екатерина II — Вольтеру. 19 /30 января и 15/26 марта 1774 г. // [Voltaire] The Complete Works of Voltaire. 1975. Vol. 124. P. 298, 372 («вор с большой дороги» и «разбойник Пугачев» соответственно); Екатерина II — мадам Бьельке. 9 апреля 1774 г. // СИРИО. Т. 13. С. 398. Пятнадцатью годами позже Екатерина назвала зачинщика восстания и его сообщников «шайкой воров», см.: Запись от 24 сентября 1788 г. в: Храповицкий А.В. Дневник А.В. Храповицкаго, 1782–1793 / Ред. Н. Барсуков. СПб., 1874. Сл1б0. Репринт: Храповицкий А.В. Дневник. 1782–1793 // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 9–243, здесь с. 92.

178

Там же. С. 367, 368, 370, 422, 426, 434.

179

См.: Копия с подписанного Имп. Екатериною II указа П.В. Лопухину о осмотре больниц и школ, основанных в Москве типографским обществом Новикова. (23 янв. 1786 г.) // СИРИО. Т. 27. СПб., 1880. С. 362–363; Копия с подписанного Имп. Екатериною II указа П.В. Лопухину о призвании Новикова в губернское правление и допросе. (23 янв. 1786 г.) // Там же. С. 363–364; Подписанный Имп. Екатериною II указ графу Я.А. Брюсу с сообщением ему двух указов о допросе Новикова. (23 янв. 1786 г.) // Там же. С. 363.

180

Запись от 15 октября 1788 г. // Храповицкий А.В. Дневник. С. 173. Репринт: С. 99; Гарет Джоунс обсуждал эту тему в своей статье: Jones G. W. «C’est un fanatique» Catherine II’s Judgment on Novikov // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1979. Vol. 7. P. 32–33.

181

Малышев И.В. Новиков и его современники. М., 1961. С. 422, 442.

182

См.: Указ Екатерины о заточении Новикова в Шлиссельбургскую крепость. Указ князю А.А. Прозоровскому. 1 августа 1792 г. // Там же. С. 476–478. См. также екатерининскую записку по делу Новикова (Собственноручная записка Екатерины II по делу о Новикове // СИРИО. Т. 42. СПб., 1885. С. 226–227), датируемую концом апреля или маем 1792 г.

183

Запись от 7 июля 1790 г. // Храповицкий А.В. Дневник. С. 340. Репринт: С. 190.

184

Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. М.; Л., 1952. С. 157.

185

Там же. С. 158; см. также с. 257.

186

См.: Вопросные пункты коллежскому советнику и кавалеру Радищеву. 8, 9, 10 июля 1790 г. // Там же. С. 172–186, здесь с. 174.

187

Запись от 26 июня 1790 г. // Храповицкий А.В. Дневник. С. 338. Репринт: С. 189.

188

Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. С. 157.

189

См.: Графу Безбородко с поручением написать отзыв о книге Радищева (1790, в июне) // СИРИО. Т. 42. С. 84, а также: Записка Екатерины II А.А. Безбородке. 27 июня 1790 г. // Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. С. 155.

190

Замечания Екатерины II на книгу А.Н. Радищева. Писаны с 26 июня по 7 июля 1790 г. // Там же. С. 156–164, здесь с. 157. Затем она обнаружила в его работе «брани и ругательствы» (с. 161) и «разврат» («французской развратной нынешней пример». — Примеч. науч. ред.) (с. 163).

191

Там же. С. 157.

192

Там же.

193

Там же. С. 184.

194

Там же. С. 160.

195

Там же. С. 161.

196

См.: Екатерина Михайловна Румянцева — Петру Александровичу Румянцеву. 2 февраля 1776 г. // Письма графини Е.М. Румянцевой к ее мужу, фельдмаршалу графу П.А. Румянцеву-Задунайскому. 1762–1779 г. / Изд. Д.А. Толстой. СПб., 1888. С. 198.

197

Ibid. S. 48 (письмо от 1 июля 1787 г.).

198

См.: Meister R. Hypochondria P. 83–84; Boswell J. The Hypochondriac, March 1778 // The Hypochondriac / Ed. M. Bailey. Stanford, 1928. Vol. 1. P. 149; Hill J. Hypochondriasis. A Practical Treatise. 1766. P. 3. (reprint of the Augustan Reprint Society. [Los Angeles, 1969]).

199

Boswell J. On Hypochondria // The Hypochondriac. Vol. 2. P. 44. (Перевод Елены Леменевой.)

200

См.: Письма имп. Екатерины II к гр. П.В. Завадовскому (1775–1777) / Ред. Я.И. Барсков // Русский исторический журнал. 1918. Кн. 5. С. 223–257, цитата — с. 253; см. также с. 247, 254, 256.

201

Всякая всячина. 1769. № 149. С. 404.

202

См.: М.М. Щербатов — Д.М. Щербатову [1789] // Памятники московской деловой письменности XVIII века / Под ред. С.И. Коткова; подгот. изд. А.И. Сумкиной. М., 1981. С. 90.

203

См.: Екатерина II — Гримму. 25 июня 1790 г. // СИРИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 489

204

То же. 13 января 1791 г. // Там же. С. 503. В 1792 г., в записке о Французской революции, очевидно предназначенной для личного пользования, она отзывается о Франции и о короле как об «угнетенных, разоренных и ограбленных тиранами и разбойниками»: Lariviere Ch. de. Catherine II et la Révolution française. Paris, 1895. P. 364. (Здесь цит. по: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах к восстановлению во Франции королевского правительства // Русский архив. 1866. Т. 4. Стб. 399–422, цитата — стб. 403, рус. пер.: стб. 404. См. также: Сироткин В.Г. Абсолютная реставрация или компромисс с революцией? (Об одной малоизвестной записке Екатерины Великой) // Великая французская революция и Россия / Ред. АЛ. Нарочницкий и др. М., 1989. С. 273–288. — Примеч. науч. ред.)

205

Там же. Стб. 399. Рус. пер.: Стб. 400..

206

Там же. См. также письма Екатерины II Гримму от 25 июня 1790 г. и от 30 апреля и 13 мая 1791 г. в: СИРИО. Т. 23. С. 489, 520, 539. По-французски она употребляет термин «scélérat[s]».

207

Предыдущая редакция этой статьи была представлена в качестве доклада 14 июля 1989 г. на IV Международной конференции Научно-исследовательской группы по изучению России XVIII века в High Leigh Conference Centre (Ходсдон, Англия). Автор хотел бы поблагодарить коллег Джорджа В. Тэйлора и Ллойда Крэмера за полезные замечания.

208

Sorel A. L’Europe et la Révolution française. Paris, 1885. Vol. 1. P. 53–54.

209

Типичный образец западной историографии, ярко отражающий этот подход, см.: Larivière Ch. de. Catherine II et la Révolution française d’après de nouveaux documents. Paris, 1895. Особенно p. 55.

210

Основными источниками этих откровенных мыслей служат письма императрицы к барону Фридриху Мельхиору Гримму, опубликованные в «Сборнике Императорского Русского исторического общества» (далее — СИРИО). (СПб., 1867–1919. 148 томов. Т. 23. СПб., 1878), и ее же письма к принцу Шарлю Жозефу де Линю и Сенаку де Мельяну: Там же. Т. 42: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Т. 5. СПб., 1885; ее депеши, адресованные послу России в германских государствах Николаю Петровичу Румянцеву: Императрица Екатерина II и граф Н.П. Румянцов. Переписка с 1790 по 1795 г. / Под ред. Н.К. Шильдера // Русская старина. 1892. Т. 76. Октябрь. С. 5–23; ее неформальные высказывания, записанные ее личным секретарем Александром Васильевичем Храповицким, опубликованы: [Храповицкий А.В.] Дневник А.В. Храповицкого с 18 января 1782 года по 17 сентября 1793 года / Ред. Н. Барсуков. М., 1901. Репринт: Храповицкий А.В. Дневник. 1782–1793 // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 9–243, а также не столь тщательные записи другого секретаря, Адриана Моисеевича Грибовского, в его «Записках о императрице Екатерине Великой» (2-е изд., доп. М., 1864). Репринт: Грибовский А.М. Записки // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 245–392; и разнообразные заметки императрицы, написанные для себя, некоторые из них опубликованы: Соловьев С.М. История падения Польши, которая в особенности посвящена способам сопротивления Французской революции и опубликована В.И. Ламанским в виде параллельного текста на двух языках: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах к восстановлению во Франции королевского правительства // Русский архив. 1866. Т. 4. Стб. 399–422. Во франц. ориг. эта записка приведена Шарлем де Ларивьером: Larivière Ch. Catherine II et la Révolution française. P. 362–375, a в рус. пер. — Сироткиным: Сироткин В.Г. Абсолютная реставрация или компромисс с революцией? // Великая французская революция. С. 284–288. Все трое датируют этот документ концом 1792 г. Более убедительную раннюю датировку — 1791 годом — см.: Голицын Н. Писатель Сенак де Мейан и Екатерина II (1791 г.) //Литературное наследство. 1939. Вып. 33–34: Русская культура и Франция. T. II. С. 49–73, здесь с. 58. Тот документ, который шведский посланник упоминает уже в июне 1791 г., вполне мог быть этой «Запиской», см.: Steding C.B.L.K. Un ambassadeur de Suède à la cour de Catherine II. Stockholm, 1919. Vol. 1. P. 143, 145, 162.

211

Ségur Ch.P. de. Mémoires ou souvenirs et anecdotes, par M. le Comte de Ségur. 2 ed. Paris, 1824–26. Vol. 3. P. 83. (Рус. пер.: [Сегюр Л.-Ф. граф de.] Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785–1789). СПб., 1865. Репринт: Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев: Сборник / Подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Ю.А. Лимонова. Л., 1989. С. 313–456. — Примеч. науч. ред.)

Подробнее об отношении Екатерины к Людовику XVI см. особенно ее письма к Гримму от 5 февраля и 5 и 18 июля 1779 г.: СИРИО. Т. 23. С. 126, 150, 154. О ее куда более презрительном отношении к Георгу III см. мою статью: Griffiths D. Catherine II, George III and the British Opposition // Great Britain and Russia in the Eighteenth Century: Contacts and Comparisons / Ed. AG. Cross. Newtonville, Mass. 1979. P. 306–320.

212

Запись от 14 января 1789 г. ([Храповицкий А.В.] Дневник. С. 137. Репринт: С. 134) и от 26 апреля 1787 г. (Там же. С. 19. Репринт: С. 28) (указания на Генеральные штаты и сравнение их с екатерининской Уложенной комиссией); см. также: Ségur Ch.P. de. Mémoires. Vol. 3. P. 83 (ссылка исключительно на собрание нотаблей).

213

Ibid. С. 82, 330–31. Об одобрительном отношении Екатерины к Неккеру см. ее письма к Гримму: Екатерина II — Гримму. 19 марта и 10 июля 1781 г., 5 ноября 1785 г. // СИРИО. Т. 23. С. 197, 214–215, 371; Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. СПб., 1879 [хотя по какой-то причине предисловие датировано февралем 1884 г. — Д.Г.]. С. 199–205; также см.: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 137 (запись от 14 января 1789 г.). К апрелю 1791 г. она уже думала о Неккере иначе, см.; Екатерина II — Гримму. 21 апреля 1791 г. // СИРИО. Т. 23. С. 509.

214

[Храповицкий А.В.] Дневник. С. 48. Репринт: С. 53 (запись от 18 мая 1788 г.).

215

Ségur Ch.P. de. Mémoires. Vol. 3. P. 458.

216

[Храповицкий А.В.) Дневник. С. 174 (записи от 26 и 27 июля 1789 г.).

217

Депеша Симолина от 8/19 июля 1789 г. // Лукин Н. Французская революция 1789 г. С. 400 (см. также с. 406, где посланник сравнивает Париж с «логовищем тигров»). Автор приписывает накал страстей энтузиазму, порожденному американской Войной за независимость. Императрица, очевидно, не разделяла это мнение. См. также: Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. 1–15 / Ред. Ф.Ф. Мартенс. СПб., 1874–1909. Т. 15: Трактаты с Францией. СПб., 1909. С. 241.

218

Храповицкий передает реакцию Екатерины на новость о штурме Бастилии: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 174. Репринт: С. 167 (запись от 29 июля 1789 г.).

219

Там же. С. 176. Репринт: С. 169 (запись от 10 августа 1789 г.).

220

Переписка Екатерины полнится упоминаниями Генриха IV как образца для подражания, какой только мог бы найти себе Людовик XVI. См.: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 181. Репринт: С. 173 (запись от 25 сентября 1789 г.); Екатерина II — Ф.М. Гримму. 15 ноября 1789 г., 25 июня 1790 г. // СИРИО. Т. 23. С. 479, 488; Екатерина II — маршалу де Брольи (22 октября 1791 г.) // Там же. Т. 42. С. 206–207; См. также: Переписка Екатерины Великой с братьями Людовика XVI-ro // Русский архив. 1890. Т. 28. № 5. С. 7–14, здесь с. 12 (Письмо Екатерины II от 19 августа 1791 г.); [Екатерина //.] Записка императрицы Екатерины II о мерах к возстановлению во Франции королевского правительства. Стб. 405 («Он [Генрих IV] всегда руководился внушениями мужества и доброты своего сердца и ума, и по этим внушениям действовал». См. рус. пер.: Там же. Стб. 406. — Примеч. науч.ред.). Для биографии графа Ланжерона. Собственноручная заметка Екатерины II / Ред. В.И. Ламанский // Русский архив. 1869. Т. 7. Стб. 206–208. Полезный обзор этого вопроса см: Bartlett R.P. Catherine II, Nbltaire and Henry IV of France// Study Group on Eighteenth-Century Russia: Newsletter. 1981. No. 9. P. 41–50, особенно см. p. 44–45.

221

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 21 апреля 1791 г. // СИРИО. Т. 23. С. 508; другие нелестные сравнения Людовика XVI с Генрихом IV см. в ее письмах Гримму от 15 ноября 1789 г. и 16 сентября 1791 г.: Там же. С. 479, 558. А также письмо императрицы Н.П. Румянцеву от 30 октября 1791 г.: Императрица Екатерина II и граф Н.П. Румянцев. С. 13.

222

[Храповицкий А.В.) Дневник. С. 183. Репринт: С. 175–176 (запись от 21 октября 1789 г.). То же самое суждение она уже высказывала месяцем ранее: 16 сентября она ручалась, что в Париже царит настоящая анархия («une véritable anarchie») и что «они способны повесить на фонаре своего короля, какой ужас!» (Там же. С. 180. Репринт. С. 172–173 (оригинал на франц. Рус. пер. см. в примеч. — Примеч. науч. ред.). 30 июня 1791 г. она предрекала королю ту же судьбу в письме принцу де Линю. (См.: Собственноручное письмо Екатерины II к принцу Де Линю о полученном от него письме с очерком состояния Европы и Азии и пр. // СИРИО. Т. 42. С. 181–187, особенно см. с. 185), примерно то же говорила Гримму в письме от 1 июня 1791 г. (Там же. Т. 23. С. 543) и, наконец, в записке от 4 декабря 1791 г., процитированной Соловьевым (Соловьев С.М. История падения Польши. С. 258: «…он [король] и члены семейства его — люди мертвые» — Прим. науч. ред.)

223

О желании Екатерины заключить с французами союз см.: [Храповицкий А. В.] Дневник. С. 31, 34, 94, 96, 124, 162. Репринт: С. 38, 41, 94, 95, 121, 157 (записи от 22 октября и 16 декабря 1787 г., 29 сентября, 4 октября и 17 декабря 1788 г. и от 29 апреля 1789 г.); Ségur Ch.P. de. Mémoires. Vol. 3. P. 295–298, 331, 338–339, 345–346, 419–429, 434–435, 445, 447–448, 489; См. также депеши Симолина от 26 февраля / 9 марта и 2/13 марта 1789 г.: Лукин Н. Французская революция 1789 г. С. 392, 395. Историографический обзор см.: Сироткин В.Г. Великая французская революция. С. 102–103.

224

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 29 января и 19 марта 1789 г. // СИРИО. Т. 23. С. 473, 474.

225

См. депеши Симолина от 2/13 марта и 8/19 июля 1789 г.: Лукин Н. Французская революция 1789 г. С. 395, 402.

226

Так полагал Симолин. См. его депешу от 8/19 июля 1789 г.: Лукин Н. Французская революция 1789 г. С. 402; еще важнее то, что таково же было и мнение Екатерины, см.: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 175. Репринт: С. 168 (запись от 2 августа 1789 г.).

227

Уже 18 мая 1788 г. она выражала опасения, что британцы будут совать нос во внутреннюю политику французов; к 28 октября 1789 г. она была убеждена в том, что такое вмешательство имело место. См. записи, датированные этими числами: Там же. С. 48, 183. Репринт: С. 53, 176; Екатерина II — Ф.М. Гримму. 14 мая 1791 г. и 15 августа 1792 г. // СИРИО. Т. 23. С. 541, 575; Екатерина II — Н.П. Румянцеву. 30 октября 1791 г. // Императрица Екатерина II и граф Н.П. Румянцов. С. 3–14. В записке Екатерины «Об императоре германском», датируемой концом 1791 г. и процитированной Голицыным (Голицын Н. Писатель Сенак де Мейан. С. 59–60), есть упоминание о том, что она подозревала Пруссию в разжигании демократических настроений во Франции. Эти предположения поощрял барон Гримм, вместе с императрицей постепенно приходивший к выводу, что распространением анархии во Франции руководил прусский министр Эвальд Фридрих Герцберг. Усилия его были, как предполагалось, столь успешны, что британскому и прусскому агентам удалось просочиться в якобинский клуб и заразить его членов анархизмом. Симолин также подчеркивал иностранное, особенно английское, участие в беспорядках; ему вторил и русский посол в Англии Семен Романович Воронцов. См. об этом его письмо своему брату Александру Романовичу Воронцову от 1/12 декабря 1791 г.: Архив князя Воронцова / Ред. П.И. Бартенев. М., 1879–1895. Кн. 9. М., 1876. С. 219. Брат Воронцова с готовностью разделял его подозрения. См. его письмо от лета 1791 г.: Там же. С. 502.

228

Записка без даты, процитированная С.М. Соловьевым: Соловьев С.М. История падения Польши. С. 358–359.

229

См.: Екатерина II — Ф.М. Гримму. 13 сентября 1790 г. // СИРИО. Т. 23. С. 495.

230

См.: [Екатерина II.] Собственноручное черновое письмо Екатерины II к принцу Де Линю о полученном от него письме и пр. (30 июня 1791 г.) // Там же. Т. 42. С. 181–87, здесь с. 186.

231

[Храповицкий А.В.] Дневник. С. 219. Репринт: С. 210 (запись от 24 сентября 1791 г.); Екатерина II — Гримму. 25 сентября 1791 г. // СИРИО. Т. 23. С. 560; Архив Государственного совета / Ред. И.Я. Чистович. СПб., 1869–1904. Т. 1. Ч. 1. СПб., 1869. С. 890.

232

О пристрастии императрицы к Римской республике см. мою статью: Griffiths D.M. Catherine II: The Republican Empress // Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas. N.F. 1973. Vol. 21/3. P. 323–344. (См. перевод статьи в настоящем издании — «Екатерина II: императрица-республиканка».)

233

Монтескье Ш. О духе законов // Он же. Избранные сочинения. М., 1955. Кн. 8, гл. 16. С. 263–264. — Примеч. науч. ред.

234

По вопросу о республике и международных отношениях см.: Venturi F. Utopia and Reform in the Enlightenment. Cambridge, UK, 1971. P. 41–42, 44.

235

[Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 413; Рус. пер. см.: Там же. Стб. 414; см. также записку Екатерины II от 4 декабря 1791 г.: Соловьев С.М. История падения Польши. С. 259:

236

[Екатерина II.] Собственноручное письмо Екатерины II к гр. П. Зубову о положении дел по плану восстановления монархической власти во Франции (Осень 1791 г.) // СИРИО. Т. 42. С. 208; см. также ее записку того же времени: [Екатерина II.] Собственноручная записка Екатерины II (в бум. Зубова) о средствах противодействия французской революции (Осень 1791 г.) //Там же. С. 209–211, а также ее записку о делах во Франции: [Екатерина II.) Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 403, 405, 419. Совпадение формулировок опять подтверждает правильность отнесения последней «Записки» к 1791 г.

237

Записку Екатерины о шведском короле Густаве III, процитированную в: Голицын Н. Писатель Сенак де Мейан. С. 63, см.: [Екатерина II.) Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 405, 419.

238

См.: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 401, 409, 411, 413.

239

Там же. Стб. 403–405; Рус. пер. см.: Там же. Стб. 406. Об убежденности Екатерины в том, что абсолютная монархия вполне совместима со свободой, см. мою статью: Griffiths D.M. Introduction: Of Estates, Charters, and Constitutions // Catherine II’s Charters of 1785 to the Nobility and the Towns / Eds. D. Griffiths and G. E. Munro. Bakersfield, Cal., 1991. P. XVII — LXIX. (См. пер. в настоящем издании — «Жалованные грамоты Екатерины II дворянству и городам 1785 года: о сословиях, грамотах и конституциях».)

240

Екатерина II — Де Линю. Начало августа 1790 г. // СИРИО. Т. 42. С. 97, цитата: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 417; рус. пер. см.: Там же. Стб. 418; см. также: Для биографии графа Ланжерона. Стб. 207.

241

Ségur Ch.P. de. Mémoires. Vol. 3. P. 531. (Рус. пер. цит. по: [Сегюр Л.-Ф.] Записки графа Сепора о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785–1789). СПб., 1865. С. 384. — Примеч. науч. ред.)

242

[Екатерина II.] Собственноручное черновое письмо Екатерины II к принцу Де Линю о мире со Швецией и пр. (Начало августа 1790 г.) // СИРИО. Т. 42. С. 94–99, цитата с. 98. (Оригинал на франц., рус. пер. см. в примеч. — Примеч. науч. ред.)

243

Диагноз содержался в письме Гримму от 30 апреля 1791 г. См.: Там же. Т. 23. С. 521; см. также: [Екатерина II.] Собственноручное черновое письмо Екатерины II к принцу Де Линю. С. 97.

244

Употребление терминов «бунт» и «бунтовщики» применительно к французской ситуации см.: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 174, 224 (записи от 26 июля 1789 г. и 22 ноября 1791 г.: «Во Франции перемена министров, Неккера и бунт»; «Spielman… подкуплен Французскими бунтовщиками». — Примеч. науч. ред.); в записке от 4 декабря 1791 г.: Соловьев С. М. История падения Польши. С. 258 («Вести переговоры с бунтовщиками не нужно». — Примеч. науч. ред.); в указе от 8 февраля 1793 г.: ПСЗ РИ I. Т. 23. № 17101. С. 402; см. также: Архив Государственного совета. Т. 1.4. 1. С. 729. Глава Коллегии иностранных дел также прибегал к этому выражению: Алефиренко П. К. Правительство Екатерины II. С. 234, 336.

245

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 25 июня 1790 г. // СИРИО. Т. 23. С. 489. См. также ее недатированную записку Н.П. Румянцеву, где отмечается, что если главы союзных сил торговались с французскими революционерами, то генерал Михельсон никогда не вступал в переговоры и не заключал перемирий с Пугачевым: Соловьев С.М. История падения Польши // Собрание соч. СПб. [1901] Стб. 241.

246

Слово scélérat см.: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 399; Екатерина II — Ф.М. Гримму. 20 октября 1796 г. // СИРИО. Т. 23. С. 695; указ от 8 февраля 1793 г., где упоминаются «злодеи», см. в: ПСЗ РИ I. Т. 23. № 17101. С. 402; см. также определение, данное ее министром иностранных дел: Алефиренко П.К. Правительство Екатерины II. С. 234. Слово brigands см. в ее письмах Гримму: Екатерина II — Ф.М. Гримму. 13 января и 15 апреля 1791 г., 7 декабря 1792 г. // СИРИО. Т. 23. С. 503, 505, 579; [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 399, 401. Она употребляет схожий вариант: bandits: Там же. Стб. 411.

247

Там же. Стб. 399.

248

См.: [Екатерина II.] Собственноручное черновое письмо Екатерины II к принцу Де Линю // СИРИО. Т. 42. С. 94–99, здесь с. 97–98. О применении ею того же термина в другом контексте см.: Jones G. «C’est un fanatique». Catherine IPs Judgment on Novikov // Study Group on EighteenthCentury Russia: Newsletter. 1979. Vol. 7. P. 32–33.

249

Екатерина II — Гримму. 15 ноября 1789 г., 25 июня 1790 г. // СИРИО. Т. 23. С. 479, 489 (в последнем употреблено слово artisans); см. также: [Храповицкий А.В.) Дневник. С. 181

250

См. депешу Симолина от 17 /28 января 1790 г.: Лукин Н. Французская революция 1789 г. С. 423.

251

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 25 июня 1790 г. // СИРИО. Т. 23. С. 489.

252

Екатерина II — принцу Де Линю, 30 июня 1791 г.: Там же. Т. 42. С. 183. См. также ее письмо Гримму от 26 апреля 1791 г.: Там же. Т. 23. С. 517 и ее записку: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 401 (это хронологическое совпадение в очередной раз подтверждает, что «Записка» должна быть датирована 1791 годом).

253

Tocqueville A., de. De la démocratie en Amérique. T. 2. P. 2. Ch. 8.

254

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 15 апреля 1791 г. // Там же. С. 505.

255

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 25 июня 1790 г. // Там же. С. 489.

256

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 5 сентября 1793 г. // Там же. С. 587; см. также: [Екатерина II.] Собственноручное черновое письмо принцу Де Линю // Там же. Т. 42. С. 97–98. Одним из первых, кто возложил на философов ответственность за разжигание Французской революции, был доктор Иоганн Георг Циммерман: см. его письма императрице от 21 июня и 30 июля 1791 г. // Der Briefwechsel der Kaiserin Katharina II. und Johann Georg Zimmermann / Hrsg. E. Bodemann. Hannover, Leipzig, 1906. S. 144–145. Но она и слушать подобного не желала: Екатерина II — Ф.М. Гримму, 14 апреля 1792 г. (где она жалуется на перенесение останков Вольтера в Пантеон, где их захоронили рядом с Мирабо); Екатерина II — Ф.М. Гримму. 5 декабря 1793 г. // СИРИО. Т. 23. С. 565, 587; см. также с. 493–494.

257

См.: Екатерина II — Де Линю: Там же. Т. 42. С. 183. (Пер. с франц. см. в примеч. — Примеч. науч. ред.)

258

Цит. по: Для биографии графа Ланжерона. Стб. 207.

259

См.: СИРИО. Т. 23. С. 500.

260

Steding С. Un ambassadeur de Suède.. Vol. 1. P. 159–160.

261

[Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 399–400.

262

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 2 сентября 1791 г. // СИРИО. Т. 23. С. 556.

263

[Храповицкий А.В.] Дневник. С. 245–246. Репринт: С. 234 (записи от 31 января и 2 и 5 февраля 1793 г.), цитата — с. 246; Грибовский А.М. Записки о императрице. С. 83. Репринт: С. 292.

264

См. указ от 8 февраля 1783 г.: ПСЗ РИ I. Т. 23. № 17101. С. 402–405. См. также: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 246. Репринт: С. 234 (запись от 8 февраля 1793 г.); и письмо Екатерины II Гримму: Екатерина II — Ф.М. Гримму, 13 апреля 1793 г.: СИРИО. Т. 23. С. 581. Scélérats («злодеи») были теперь scélérats régicides («злодейскими убийцами короля»): Там же. С. 586.

265

Екатерина II — Ф.М. Гримму, 13 апреля и 28 июня 1793 г. // Там же. С. 581, 584; [Екатерина II.) Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 407–409.

266

Записка Екатерины, датированная 4 декабря 1791 г.: Соловьев С.М. История падения Польши. С. 258–259.

267

Там же.

268

Депеша Симолина от 27 мая 1791 г. // Лукин Н.М. Французская революция 1789 г. С. 456.

269

Алефиренко П.К. Правительство Екатерины II. С. 230–231.

270

[Екатерина II.] Собственноручное письмо Екатерины II к Сенаку де Мельяну о присланной им из Праги записке о средствах к спасению Франции и с советом не приезжать более в Россию (8 июля 1792 г.) // СИРИО. Т. 42. С. 229.

271

Штранге М.М. Русское общество. С. 49; Сироткин В.Г. Великая французская революция // История СССР. 1989. № 3. С. 104; Он же. Абсолютная реставрация или компромисс с революцией? // Великая французская революция. С. 277.

272

Указ от 8 февраля 1793 г. // ПСЗ РИ I. Т. 23. № 17101. С. 404.

273

См.: Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Юбилейное издание. Париж, 1930–1937. Т. 1–4. Зд.: Т. 3. С. 293–303.

274

На деле императрица до самого конца своего царствования не располагала отлаженным механизмом ввоза и продажи французских книг: см ее указ о цензуре от 16 сентября 1796 г.: ПСЗ РИ I. Т. 23. № 17508. С. 933–934; историографические обзоры см. в: Айзеншток И., Полянская Л. Французские писатели в оценках царской цензуры // Литературное наследство. Вып. 33–34. С. 769–858, здесь с. 774–775; Papmehl К.А. Freedom of Expression in Eighteenth-Century Russia The Hague, 1971. P. 121–122.

275

В депеше Симолина от 19 февраля / 1 марта 1792 г. из Вены, где он остановился на обратном пути в Петербург, подчеркивается беспрецедентность революционных событий: Лукин Н. Французская революция 1789 г. С. 531.

276

Употребление императрицей слова «революция» до начала Французской революции в связи с государственным переворотом, совершенным шведским королем Густавом III в 1772 г. [Переворот отменил прежнее «полуреспубликанское» государственное устройство Швеции, положил конец так называемому «режиму свободы», усилив королевскую власть. — Примеч. науч. ред.]. см. в: [Храповицкий А.В.]. Дневник. С. 136. Репринт: С. 133 (запись от 14 января 1789 г.). В своей записке о Французской революции она призывала к «революции», которая бы восстановила порядок во Франции, см.: [Екатерина II.] Записка императрицы Екатерины II о мерах. Стб. 407. Рус. пер.: Там же. Стб. 410. С другой стороны, в письмах к Мордвинову от 4 октября 1790 г. (См.: Собственноручное черновое письмо Екатерины II к А. Мордвинову (русскому резиденту в Венеции) о предложении, полученном ею от Сенака де Мельяна, и о требованиях ея вообще от историка России // СИРИО. Т. 42. С. 113–118, здесь 114) и к Гримму от 1 сентября 1791 г. (Там же. Т. 23. С. 555) она двигалась по направлению к более современному значению слова «революция». О постепенной трансформации значения этого слова в Европе в целом см.: Seidler F.W. Die Geschichte des Wortes Revolution: Ein Beitrag zur Revolutionsforschung. Inaug. Dissertation. Ludwig-Maximilians-Universität zu München, 1955; о трансформации того же слова во Франции см.: Baker К. Revolution // The French Revolution and the Creation of Modem Political Culture / Ed. C. Lucas. Oxford, 1988. Vol. 2: The Political Culture of the French Revolution. P. 41–62.

277

Ни первое издание «Словаря Академии Российской» (Ч. 1–6. СПб., 1789–1794), ни второе (Ч. 1–6. СПб., 1806–1822) не содержат слова «революция» ни в какой форме.

278

Данная дискуссия явилась предметом ряда исследований: Depitre Е. Le système et la querelle de la noblesse commerçante // Revue d’histoire économique et sociale. 1913. Vol. 6. P. 137–176; HechtJ. Un problème de population active au XVIIIe siècle en France: La querelle de la noblesse commerçante // Population. Revue trimestrielle de l’Institut national d’études démographiques. 1964. Vol. 19. P. 267–289; Lévy-Bruhl H. La noblesse de France et le commerce à la fin de l’ancien régime / Revue d’histoire moderne. 1933. No. 8. P. 209–235; Richard G. Les corporations et la noblesse commerçante en France au XVIIe siècle // L’information historique. 1957. Vol. 19. P. 185–189; 1958. Vol. 20. P. 185–190; 1959. Vol. 21. P. 151–161; Taylor G.V Noncapitalist Wealth and the Origins of the French Revolution //American Historical Review. 1967. \bl. 72. P. 469–496; См. также: Barber E.G. The Bourgeoisie in 18th Century France. Princeton, 1967. P. 60–62; Carré H. La noblesse de France et l’opinion publique au XVIIIe siècle. Paris, 1920. P. 135–153\ Léonard É.G. L’armée et ses problèmes au XVIIIe siècle. Paris, 1958. P. 173–180; Mackrell J.Q.C. The Attack on «Feudalism» // Eighteenth-century France. London, 1973. P. 79–100.

279

Монтескье Ш. О духе законов // Избранные произведения. М., 1955. С. 157–733, цитата — с. 443 (Кн. XX. Гл. XXII).

280

Цит. по: Lassay, Armand-Léon de Madaillan de Lesparre, Marquise de // Michaud L.-G. Biographie universelle (Michaud) ancienne et moderne: histoire, par ordre alphabétique, de la vie publique et privée de tous les hommes qui se sont fait remarquer par leurs écrits, leurs actions, leurs talents, leurs vertus ou leurs crimes / Nouvelle éd. publiée sous la direction de M. Michaud. [1854–1865] Vol. 23. Paris; Leipzig n. d. [1859] P. 306–307. (Оригинал на франц.: «n’avait jamais connu d’autre sentiment que l’amour de la gloire et des femmes». — Пер. науч. ред.)

281

Coyer G.-F. La noblesse commerçante. London, 1756. P. 158. (Оригинал на франц.: «le nerf de l’état». — Пер. науч. ред.)

282

Ibid. P. 101. (Оригинал на франц.: «L’Angleterre, se trouvoit par-tout». — Пер. науч. ред.)

283

Ibid. P. 116.

284

Séras P. Le commerce ennobli. Bruxelles, 1756. P. 28–29.

285

Sairée-Foix Ph.-A., de. La noblesse militaire, opposée à La noblesse commerçante; ou, Le patriote françois. Paris, 1756. P. 23–24. (Оригинал на франц.: «Il est donc de principe que ces rangs une fois réglés par la distinction des classes, tous les membres de chaque classe ne s’occupent que des fonctions qui les regardent, et n’empiètent pas sur les fonctions de celle qui est au-dessus, ou de celle qui est au-dessous, ce qui revient au même pour l’état». — Пер. науч. ред.)

286

Ibid. P. 37. (Оригинал на франц.: «leur fortune, leurs commodités, leur repos, et jusqu’à leur vie». — Пер. науч. ред.)

287

Ibid. P. 26. (Оригинал на франц.: «faire valoir les fonds d’état, les terres, l’industrie, et l’argent». — Пер. науч. ред.)

288

Ibid. P. 88. (Оригинал на франц.: «il mettra insensiblement les sentiments d’intérêt à la place de ceux de l’honneur qui bientyt s’évanouiront…» — Пер. науч. ред.)

289

Ibid. P. 115–116. (Оригинал на франц.: «Il n’y aura donc plus de nerf dans l’état, puisque le force de celle-ci dépend de la conservation du préjugé de l’honneur». — Пер. науч. ред.)

290

Coyer G.-F. La noblesse militaire et commerçante, en réponse aux objections par l’auteur de La noblesse militaire. Paris, 1756.

291

[Justi J.H.G.] Der handelnde Adel, dem der kriegerische Adel entgegen gesetzet wird. Zwey Abhandlungen über die Frage: Ob es der Wöhlfarth des Staates gemàB sey, daß der Adel Kaufmannschaft treibe? Aus dem Französischen übersetzet und mit einer Abhandlung über diesen Gegenstand versehen von Johann Heinrich Gottlob von Justi. Göttingen, 1756. Einleitung. S. 6–9.

292

Ransel D.L. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven; London, 1975. P. 147, 215, 274.

293

(Оригинальное издание перевода Фонвизина см.: Койе Г.Ф. Торгующее дворянство противу положенное дворянству военному, или Два разсуждения о том, служит ли то к благополучию государства, что бы дворянство вступало в купечество? С прибавлением особливаго о том же разсужцения г. Юстия / Переводил Денис фон Визин. СПб., 1766. — Примеч. науч. ред.) Поскольку Койе в своей брошюре спорит с де Лассе, Георгий Пантелеймонович Макогоненко, явно не сверившись с немецким оригиналом, решил, что Юсти перевел Койе и де Лассе (Макогоненко Т.П. Денис Фонвизин: Творческий путь. М.; Л., 1961. С. 38–39, 43). См. также: Фонвизин Д. Собр. соч.: В 2 т. / Сост. Г.П. Макогоненко. М.; Л., 1959. Здесь: Т. 2. С. 117–185. О Юсти см.: Schmidt Н. Johann Heinrich Gottlob von Justi, ein vergessener Vertreter der deutschen Aufklàrung des XVIII. Jahrhunderts, und RuBland // Wissenschaftliche Zeitschrift der Martin-Luther-Universitàt Halle-Wittenberg. Gesellschafts — und sprachwissenschaftliche Reihe. Bd. 10. 1961. H. 1. S. 273–279. Эта статья является единственной известной авторам специальной работой по теме «Юсти и Россия»; Шмидт ошибается еще больше, решив, что Фонвизин просто перевел эссе Койе и потом добавил его к трактату Юсти (см.: S. 273–274).

294

Полное собрание законов Российской империи. Собрание I. Т. 1–45. СПб., 1830. (далее — ПСЗ РИ I). Здесь: Т. 15. № 11444. Манифест. «О даровании вольности и свободы всему Российскому Дворянству». С. 912–915.

295

Stökl G. Gab es im Moskauer Staat «Stände»? // Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas (далее — JBfGOE). N.F. 1963. H. 3. Bd. 11. S. 321–342.

296

Об именном указе от 19 июля 1715 г., согласно которому все дворяне должны были явиться на службу, см.: О бытии дворянам на смотр в Санктпетербург к Сентябрю месяцу 1715 // ПСЗ РИ I. Т. 5. № 2925. С. 164. Табель о рангах см.: ПСЗ РИ I. Т. 6. № 3890. С. 486–493, дополняющие ее законодательные распоряжения верховной власти см.: ПСЗ РИ I. Т. 7. № 4722, 4918; Т. 8. № 5653, 5717; Т. 9. № 7142.

297

Документы, иллюстрирующие разницу между первым вариантом проекта программы, предусматривавшим для дворянства традиционную роль, и окончательным вариантом проекта — вариантом Воронцова, отражавшим позицию тех, кто желал заниматься всеми видами торговли, опубликованы в работе: Проект нового уложения, составленный Законодательной комиссией 1754–1766 гг. / Текст под ред. В.Н. Латкина. СПб., 1893. Часть III: О состоянии подданных вообще. Анализ см.: Латкин В.Н. Законодательные комиссии в России в XVIII ст. Историко-юридическое исследование. СПб., 1887. С. 161–162, 165–167; Вернадский Г.В. Манифест Петра III о вольности дворянской и законодательная комиссия 1754–1766 гг. // Историческое обозрение. 1915. Т. 20. С. 51–59; Рубинштейн Н.Л. Уложенная комиссия 1754–1766 гг. и ее проект нового уложения «О состоянии подданных вообще» // Исторические записки. 1951. Т. 38. С. 208–252. О коммерческих предприятиях Воронцова см.: Павленко Н.И. История металлургии в России XVIII века. Заводы и заводовладельцы. М., 1962. С. 346–352; Троицкий С.М. Русский абсолютизм С. 358–360. Ни Роберт Джоунс (Jones R. The Emancipation of the Russian Nobility, 1762–1785. Princeton, N. J., 1973), ни Пол Дюкс (Dukes P. Catherine the Great and the Russian Nobility. A Study Based on the Materials of the Legislative Commission of 1767. Cambridge, 1967) не проанализировали полностью экономические последствия дарования вольностей. Аркадиус Кан (Kahan A. The Costs of «Westernization» in Russia: The Gentry and the Economy in the Eighteenth Century 11

298

Указ от 29 марта 1762 г. см.: О непокупке деревень к фабрикам и заводам» (Сенатский, вследствие именнаго, последовавшего в ответ на доклад Сената // ПСЗ РИ I. Т. 16. № 11490. С. 966; подтвержден Екатериной II 8 августа того же года: ПСЗ РИ I. Т. 16. № 11638. Подробный разбор этого законодательства см.: Sacke G. Das Problem des Grundbesitzes in der Regierungszeit Katharinas II // Jahibuch fur Geschichte der UdSSR und der volksdemokratischen Lander Europas. 1961. Bd. 5. S. 201–233.

299

Рубинштейн H.Л. Уложенная комиссия. С. 247–248.

300

Сборник Императорского Русского исторического общества, (далее — СИРИО). 148 томов. СПб., 1867–1916. Здесь: СПб., 1869. Т. 4. С. 301.

301

СИРИО. Т. 4. С. 229–230.

302

О воззрениях Панина — камералистских, как принято считать, — см. работу Дэвида Рансела: Ransel D. The Politics of Catherinian Russia P. 147–149. О наказе московского дворянства как отражении взглядов «прозападной бюрократической элиты» см.: Ibid. Р. 189. Большинство доводов Рансела в пользу того, что Панину был не чужд камерализм, основано на том, что Рансел отождествляет Панина и автора анонимной докладной записки о российской торговле, поданной императрице в 1763 г.; отрывки из этой докладной записки см. в работе: Фирсов Н.Н. Правительство и общество в их отношениях к внешней торговле России в царствование императрицы Екатерины II. Казань, 1902. С. 4–6. О предложении Панина принять иностранных купцов в российское подданство упоминается в работе: Родзинская И.Ю. Русско-английские отношения в шестидесятых годах XVIII в. // Труды Московского государственного историко-архивного института. 1965. Т. 21. С. 241–269, здесь с. 262.

303

Взгляды Щербатова искажены не только его противниками-купцами, но и современными учеными, особенно советскими, которые смешивают классический консерватизм XVIII столетия с классовым сознанием XIX столетия и таким образом не замечают разумной симметрии в гармоничном обществе, построенном на принципе сословий. Самый вопиющий пример можно найти в работе: Федосов И.А. Из истории русской общественной мысли XVIII столетия: М.М. Щербатов. М., 1967. Федосов не понимает, что Щербатов пытался провести демаркационную линию между продажей на рынке товаров, произведенных в имении (занятие, достойное дворянина), и занятием собственно торговлей perse (недостойное дворянина занятие). Эрих Доннерт, попавший в ту же самую ловушку, утверждает, что Щербатов требовал для дворян права торговать «как купцам» (als Kaufleute), см.: Donnert Е. Michail Scerbatov als politischer Ideologe des russischen Adels in der zweiten Hâlfte des 18. Jahrhunderts // Zeitschrift für Slawistik. 1973. Bd. 18. S. 411–421, здесь s. 420. Обзор сочинений Щербатова см. в работе: Sache G. Fürst Michail Scerbatov und seine Schriften // Zeitschrift für slavische Philologie. 1939. Bd. 16. S. 353–361, a разумный анализ его политических взглядов см. в работе: Raeff М. State and Nobility in the Ideology of М. M. Sèerbatov // The American Slavic and East European Review. I960. Vol. 19. P. 363–379.

304

СИРИО. T. 8. СПб., 1871. С. 154.

305

Там же. С. 41. Об экономической жизни Рыбной слободы см.: Клокман Ю.Р. Учреждение городов в Ярославской губернии по областной реформе 1775 г. // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. Сборник статей к 70-летию академика М.Н. Тихомирова. М., 1963. С. 349–350.

306

СИРИО. Т. 144. СПб., 1914. С. 142–143.

307

СИРИО. T. 8. C. 153–154.

308

[Екатерина II.] Наказ императрицы Екатерины II / Ред. Н.Д. Чечулин. СПб., 1907. С. 94–95. Ст. 330.

309

Там же.

310

Там же. С. 105–108. Ст. 357–375 (Глава XV «О дворянстве»).

311

Там же. С. 78–79, 85. Ст. 269–271, 294.

312

Sache G. Adel und Bürgertum in der Gesetzgebenden Kommission Katharinas II. von Rußland. JBfGOE. 1938. Bd. 3. S. 408–417; см. также: Idem. Die Gesetzgebende Kommission Katharinas II. Ein Beitrag zur Geschichte des Absolutismus in Rußland. Breslau, 1940. S. 94–96 (= JBfGOE Beiheft 2).

313

Устало винокурении (9 августа 1765 г.) // ПСЗ РИ I. Т. 17. № 12448. С. 208–2Г6. В действительности, однако, дворянам и даже государственным крестьянам и крепостным позволялось заниматься откупами на временном основании, если в каком-то месте или в какое-то время среди купцов не хватало желающих взять на откуп розничную продажу, см.: Высочайше утвержденный доклад Сената «О допущении к откупам не только Дворян и разночинцев, но и крепостных людей и крестьян» (13 февраля 1774 г.) // ПСЗ РИ I. Т. 19. № 14123. С. 914–915; О дозволении дворянам пользоваться правом винокурения и продажею вина в Малороссийских Губерниях (7 августа 1791 г.) // Там же. Т. 23. № 16981. С. 246–247; О допущении дворян и чиновников к торгам по питейным откупам в Екатеринославской Губернии и Таврической Области (Именной, данный Сенату 24 января 1793 г.) // Там же. № 17097. С. 397–398. Аналогичным образом, когда дворянских винокурен не было, государство учреждало собственные или позволяло мещанам производить вино для государства, см.: Фирсов Н.Н. Русское законодательство о хлебном вине в XVIII ст. // Ученые записки имп. Казанского университета. 1892. Т. 59. С. 117–138. См. также: Le Donne J.P. Indirect Taxes in Catherine’s Russia I. The Salt Code of 1781; II. The Liquor Monopoly // JBfGOE. N.F. 1975. Bd. 23. H. 2. S. 161190; 1976. Bd. 24. H. 2. S. 173–207.

314

Устав о вине (17 сентября 1781 г.) // ПСЗ РИ I. Т. 21. № 15231. С. 248–271. Ст. 52, 60, 62, 94–96.

315

О допущении к казенным подрядам и откупам тех только купцов, чины имеющих, которые пользуются купеческим правом и состоят в гильдиях (Сенатский, вследствие именного, 25 февраля 1790 г.) // Там же. Т. 23. № 16838. С. 115.

316

Манифест «Об учреждении Государственного заемного банка» (28 июня 1786 г.) // ПСЗ РИ I. Т. 22. № 16407. С. 614–627.

317

Грамота на права, вольности и преимущества благородного Российского дворянства (21 апреля 1785 г.) //Там же. № 16187. С. 344–358. Ст. 27, 28, 32 (статьи 21, 22 и 26 давали дворянам исключительное право на владение землей).

318

Грамота на права и выгоды городам Российской империи (21 апреля 1785 г.) // Там же. № 16188. С. 358–384. Ст. 63, 92. (В Полном собрании законов Жалованная грамота городам имеет неверный номер 16187.)

319

Следующий рассказ основан на: Щербатов М. М. Разсмотрение о вопросе — могут ли дворяне записываться в купцы (Июнь 1790 г.) // Щербатов М.М. Неизданные сочинения / Ред. H. JI. Рубинштейн. М., 1935. С. 142–158.

320

[Храповицкий А.В.} Дневник А.В. Храповицкого, 1782–1793 / Ред. Н. Барсуков. СПб., 1874. С. 274. (запись от 15 апреля 1789 г.) — Репринт: Храповицкий А.В. Дневник. 1782–1793 // Екатерина II: Искусство управлять/ Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 9–243. Здесь с. 154.

321

О недопущении помещиков и чиновных людей к винным откупам в противность Устава о вине и о приеме от откупщиков несомнительных залогов или верных поручителей (25 октября 1789 г.). ПСЗ РИ I. Т. 23. № 16812 (23 октября 1789 г.), С. 86–89; №16838 (25 февраля 1790 г.). (См. сноску 40).

322

«… об объявлении купцам, при записке оных в гильдии, капиталов по совести; о залогах при откупах и подрядах;…» (Именной, данный главнокомандующему в Москву князю Прозоровскому, 15 мая 1790 г.) // Там же. № 16868. С. 132–134.

323

О запрещении дворянам записываться в гильдии и пользоваться выгодами, присвоенными одним купцам (26 октября 1790 г.) // Там же. № 16914. С. 175–181. Сенат в своем вердикте также ссылался на статьи 1 и 20 Жалованной грамоты дворянству, которые подчеркивали особое дворянское достоинство и долг службы престолу. Сенат заявил, что «и соизволение Законодательницы и самое существо достоинства обязует каждого дворянина упражняться не в оборотах торговых, но главнейшее в службе военной; в мирное же время в отправлении гражданского правосудия, к чему они с юных лет нужными и в том и в другом знаниями приуготовляются» (С. 178). Было решено, что все дворяне должны быть исключены из гильдий. Современников сбили с толку кажущиеся противоречивыми законы Екатерины. Граф Л.Ф. де Сегюр, посол Франции в Петербурге, например, написал, что Жалованная грамота дворянству позволяет дворянам торговать («permettait aux nobles de commercer») (см.: [Ségur L.-Ph. de.] Mémoires ou souvenirs et anedcotes. Vol. 1–3. Paris, 1825. Здесь: Vol. 2. P. 323. Рус. пер.: Сегюр Л.Ф. Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785–1789). СПб., 1865; Репринт: Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев / Подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Ю.А. Лимонова. Л., 1989. С. 313–456.) Позднее ученые также были введены в заблуждение, они решили, что Екатерина II официально одобрила право дворян заниматься торговлей, но последующий закон противоречил ее желаниям, см., например: Романович-Славатинский А. Дворянство в России. С. 261–262; Георгий Владимирович Вернадский (Вернадский Г.В. Очерк истории права русского государства XVIII–XIX вв. (Период империи). Прага, 1924. С. 118) утверждает, что Екатерина в 1785 г. предоставила дворянам право торговать, но в 1790 г. передумала. Другие предполагают, не обращая внимания на указы 1790 г., что Екатерина до самого конца своего правления позволяла дворянам торговать, см.: Ruffmann К.-H. Russischer Adel als Sondertypus der europâischen Adelswelt // JBfGOE. N.F. 1961. Bd. 9. H. 2. S. 161–178, здесь s. 171; Павленко Н.И. К вопросу об эволюции дворянства. С. 58; Donnert Е. Zur Gesellschaftspolitik und Staatsräson des aufgeklarten Absolutismus in Rußland unter Katharina II // Jahrbuch fur Geschichte der sozialistischen Lander Europas. 1974. Bd. 18. H. 2. S. 147–168, здесь s. 166. Василий Николаевич Латкин (Латкин В. Н. Учебник истории русского права периода империи (XVIII и XIX ст.). 2-е изд. СПб., 1909. С. 151–152) утверждает, что Жалованные грамоты позволяли дворянам заниматься торговлей, если они записывались в гильдии, и видит в этом разрешении уступку дворянству. Иван Иванович Дитятин (Дитятин И. Устройство и управление городов России. Т. 1: Города России в XVIII столетии. СПб., 1875. С. 400) более осторожен и заявляет, что дворяне, вероятно, могли торговать в городах, странно только, что он не смог подтвердить своего тезиса примерами из законов, относящихся к этому вопросу. Путаница, вероятно, происходит оттого, что, с одной стороны, императрица в Жалованной грамоте городам определила город как географическую единицу, включающую все городское население, а с другой стороны, определила исключительные имущественные права, преимущества и обязанности первичного правового элемента в этой единице — горожанина (к которому императрица применяла вводящее в заблуждение название «мещанство»).

324

См.: Kahan A. The Costs of «Westernization» in Russia P. 40–66.

325

Наказ от жителей города Ряжска // СИРИО. Т. 144. С. 241.

326

Дени Дидро был одним из тех, кто рекомендовал Екатерине II прекратить жаловать купцам дворянское достоинство, чтобы лучше сохранить моральные качества третьего сословия, см. его предложение императрице: Diderot D. Oeuvres politiques / Ed. P Verrière. Paris, 1963. P. 324. (Издание на рус. яз.: [Дидро Д.] Дидро и Екатерина II, их беседы, напечатанные по собственноручным запискам Дидро / Пер. К.К. Толстого, поясн. очерк М. Турне. СПб., 1902. — Примеч. науч. ред.) Любопытно, что группа петербургских купцов в 1793 г. рекомендовала правительству раз и навсегда прекратить жаловать дворянское достоинство, так как, по утверждению купцов, это подтачивает российскую коммерцию, а вместе с ней и торговое равновесие, см.: Фирсов Н.И. Вопрос о причинах падения вексельного курса России и о средствах к его возвышению в царствование Екатерины II // Фирсов Н.Н. Исторические характеристики и эскизы. Казань, 1922. Т. 1. С. 214–215. Сведения, полученные от князя М.М. Щербатова (см. сноску 45), дополняет Н.П. Чулков: Чулков И.П. Московское купечество XVIII и XIX веков (Генеалогические заметки) // Русский архив. 1907. № 12. С. 489–502. Павленко добавляет к списку еще десять имен, но его в первую очередь интересуют железозаводчики, а не купцы, см. его анализ прошений о даровании дворянства: Павленко Н.И. Из истории социально-экономических требований русской буржуазии во второй половине XVIII в. // Исторические записки. 1957. Т. 59. С. 328–344, а об уступчивости государства в этом вопросе см.: Павленко Н.И. Одворянивание русской буржуазии в XVIII в. // История СССР. 1961. № 2. С. 71–87.

327

Упадок в начале XIX в. традиционного купеческого сословия и уменьшение капитала, которым оно распоряжалось, описано в: Яковцевский В.Н. Купеческий капитал в феодально-крепостнической России. М., 1953. С. 133–139. Подтверждение наблюдениям Яковцевского см.: Рындзюнский П.Г. Городское гражданство дореформенной России. М., 1958. С. 104–106; Рындзюнский П. Сословно-податная реформа 1775 г. и городское население // Общество и государство феодальной России. Сборник статей, посвященный 70-летию академика Л.B. Черепнина / Ред. В.Т. Пашуто. М., 1975. С. 86–95, здесь с. 93–94.

328

Данный текст представляет собой переработанный и расширенный вариант моей работы: Griffiths D. Catherine’s Charters: A Question of Motivation // Canadian-American Slavic Studies. 1989. Vol. 23. No. 1. P. 58–82.

329

Palmer R.R. The Age of Democratic Revolution. A Political History of Europe and America, 1760–1800. Vol. I: The Challenge. Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1959. P. 403–404, 508–509. Отдавая справедливость профессору Палмеру, который не читает по-русски, надо сказать, что он стал жертвой тенденциозных переводов на немецкий избранных отрывков из Грамоты, сделанных Валентином Гитерманном, см.: Gitermann V. Geschichte Rußlands. In 3 Bde. Zürich: Büchergilde Gutenberg, 1944–1949. Bd. II. S. 470–472.

330

Клокман Ю.Р. Социально-экономическая история русского города. Вторая половина XVIII века. М., 1967. С. 80. Похожий подход со стороны западного ученого продемонстрирован в работе: Le Donne J.P. Ruling Russia Politics and Administration in the Age of Absolutism 1762–1796. Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1984.

331

См.: Преображенский A.A. Об эволюции классово-сословного строя в России // Общество и государство России. Сборник статей, посвященных 70-летию академика J1.В. Черепнина / Ред. В.Т. Пашуто и др. М., 1975. С. 67–85, а также: Белявский М.Т. Классы и сословия феодального общества в России в свете ленинского наследия // Вестник Московского государственного университета. Серия IX: История. 1970. № 2. С. 65–79.

332

Жалованная грамота дворянству 21 апреля 1785 г. Предисловие // Хрестоматия по истории СССР XVIII в. / Ред. Л.Г. Бескровный, Б.Б. Кафенгауз. М., 1963. С. 296. Та же самая формулировка предложена в последнем издании грамоты, см.: Российское законодательство X–XX веков: В 9 т. / Ред. Е.И. Индова. М., 1987. Т. 5: Законодательство периода расцвета абсолютизма. С. 22.

333

Горькие жалобы и замечания князя Щербатова см.: Щербатов М. М. Примечания верного сына отечества на дворянские права на манифест // Сочинения князя М.М. Щербатова / Ред. И.П. Хрущов. СПб., 1896–1898. T. I. Политические сочинения / Ред. И.П. Хрущов. Стб. 269–334; см. также: Prince М. М. Shcherbatov On the Corruption of Morals in Russia / Ed. and trans. A Lentin. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1969. P. 265. См. издание: [Щербатов М.М., Радищев А.Н.] «О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. Факсимильное издание / Вступ. ст. и коммент. Н.Я. Эйдельмана. М., 1983. Жалобы Семена Романовича Воронцова в его письмах к брату Александру Романовичу от 4(15) августа 1786 г. и 7(18) ноября 1792 г. см: Архив князя Воронцова, 40 томов / Ред. П. Бартенев. М., 1870–1895. Кн. 9. М., 1876. С. 69, 269–270.

334

Raeff М. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. New York: Harcourt, Brace and World, 1966; Jones R. E. The Emancipation of the Russian Nobility, 1762–1785. Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1973; Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven; London: Yale Univ. Press, 1981. P. 292–307 (хотя, возможно, в последней работе я вычитываю больше, чем предполагал сказать сам автор). См. рус. пер.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002.

335

См. ниже сноску 27.

336

О корпорациях как приводных ремнях см: Geyer D. «Gesellschaft» als staatliche Veranstaltung (Bemerkungen zur Sozialgeschichte der russischen Staatsverwaltung im 18. Jahrhundert // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. N.F. 1966. Bd. 14. H. 1. S. 21–50, здесь s. 23 (переработанный вариант этой статьи см. в сборнике: Wirtschaft und Gesellschaft im vorrevolutionären Rußland / Hrsg. D. Geyer. Köln, 1975. S. 20–52. — Примеч. науч. ред.), a также: Дружинин Н.М. Просвещенный абсолютизм в России // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сборник статей к 70-летию со дня рождения и 45-летию научной и педагогической деятельности Б.Б. Кафенгауза / Ред. Н.М. Дружинин и др. М., 1964. С. 428–459, здесь с. 451.

337

О сословиях в Московской Руси см.: Stökl G. Gab es im Moskauer Staat Stànde? // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. N.F. 1963. Bd. 11. H. 3. S. 321–342; Torke H.-J. Die Staatsbedingte Gesellschaft im Moskauer Reich. Zar und Zemlja in der altrussischen Herrschaftsverfassung, 1613–1689. Leiden: Е. J. Brill, 1974; а из самых последних работ см.: Philipp W. Zur Frage nach der Stànde // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1980. Bd. 27. S. 64–76. В. Филипп делает вывод, что даже если принять самое широкое определение, в Московской Руси сословий не было, и это, по-моему, верно.

338

См.: Екатерина II — г-же Жоффрен. 18 июня 1765 г. // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). СПб.: Типография Императорской академии наук, 1867–1916. СПб., 1867. Т. 1. С. 275. Рус. пер. см. в примеч. О необходимости создания в послепетровской России сословий см.: Ruffmann К.-Н. Autokratie, Absolutismus, Totalitarismus. Bemerkungen zu drei historischen Schlüsselbegriffen // Osteuropa in Geschichte und Gegenwart. Festschrift fur Günther Stokl zum 60. Geburtstag / Hrsg. H. Lemberg et al. Köln; Wien: Böhlau Verlag, 1977. S. 349–350.

339

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven; London: Yale Univ. Press, 1983. P. 237.

340

Положения, взятые непосредственно из Учреждений для управления губерний, включены в следующие статьи Грамот: Жалованная грамота дворянству: статьи 40, 41, 43, 44, 58, 59, 60, 61, 62; Жалованная грамота городам: статьи 17, 31, 32, 45, 46, 47, 48, 49, 168; Жалованная грамота свободным сельским обывателям: статьи 11, 21, 27.

341

На этот счет см. две очень убедительные статьи Дитриха Гайера: GeyerD. «Gesellschaft» als staatliche Veranstaltung. S. 21–50; Idem. Staatsausbau und Sozialverfassung. Problème des russischen Absolutismus am Ende des 18. Jahrhunderts // Cahiers du monde russe et soviétique. 1966. Vol. 7. No. 3. P. 366–377. Обе эти статьи оказали большое влияние на последние исследования о России XVIII столетия даже в Соединенных Штатах, где немецкие научные работы обычно используются недостаточно.

342

См. мою работу: Griffiths D. Eighteen-Century Perceptions of Backwardness: Projects for the Creation of a Third Estate in Catherinian Russia // Canadian-American Slavic Studies. 1979. Vol. 13. No. 4. P. 452–472. (См. перевод статьи в настоящем издании — «Восприятие отсталости в XVIII веке: проекты создания третьего сословия в екатерининской России». — Примеч. науч. ред.)

343

См.: Freeze G.L. The Russian Levites: Parish Clergy in the Eighteenth Century. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1977. В первую очередь p. 184–203.

344

[Екатерина //.] Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта Нового уложения / Под ред. и с предисл. Н.Д. Чечулина. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1907. С. 106. Дальнейшие отсылки к «Большому Наказу» не будут оговариваться в сносках, поскольку подразумевается именно это издание.

345

См.: Флоровский А.В. Академия наук и законодательная комиссия 1767–1774 гг. // Ученые записки, основанные Русской учебной коллегией в Праге. T. I. Вып. II: Историческия и философския знания. Прага, 1924. С. 103–176, в первую очередь с. 148–158, а также Wallace D. Russian Attitudes Toward Modernization: the Merchant — Nobility Conflict in the Legislative Commission, 1767–1774. Ph.D diss.: Univ. of North Carolina, 1973. P. 120–121, а также сноска 71 на с. 206–207.

346

Именной Указ «О позволении Князьям и Мурзам Татарским пользоваться всеми преимуществами Российского дворянства» от 22 февраля 1784 г., см.: Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. Собрание I (далее — ПСЗ РИ I). СПб., 1830. T. XXII. № 15936. С. 51–52.

347

Про крестьян-однодворцев и другие пограничные категории крестьянства см.: Колесников П.А. Законодательство о крестьянах России в XVIII веке; Социально-политическое и правовое положение крестьянства в дореволюционной России / Ред. В.Т. Пашуто и др. Воронеж: Изд. Воронежского университета, 1983. С. 114–121.

348

Такова, по крайней мере, моя интерпретация указа от 25 февраля 1790 г., ссылающегося на некий предыдущий указ от 18 ноября 1766, который, к сожалению, не включен в Полное собрание законов, см.: ПСЗ РИ I. T. XXIII. № 16838. «О допущении к казенным откупам и откупам тех только купцов, чины имеющих, которые пользуются купеческим правом и состоят в гильдиях». С. 115.

349

Указ впервые был объявлен Сенатом 29 марта 1762 г., опубликован: Там же. T. XV. № 11490. С. 966 «О непокупке деревень к фабрикам и заводам»; Екатерина II подтвердила его 8 августа 1762 г.: Там же. T. XVI. № 11638. С. 47–48. Подробный его анализ см.: Sacke G. Das Problem des Grundbesitzes in der Regierungszeit Katharinas II // Jahrbuch für Geschichte der UdSSR und der volksdemokratischen Lander Europas. 1961. Bd. 5. S. 201–233, а также более современную работу: Киприянова Н.В. К вопросу о дворянском землевладении в законодательстве XVIII в. // Вестник Московского государственного университета. Серия IX: История. 1983. № 1. С. 57–68.

350

См. «Инструкцию межевым губернским канцеляриям и провинциальным конторам» от 25 мая 1766 г., и в первую очередь главу 19, статьи 15 и 18: ПСЗ РИ I. T. XVII. № 12659. С. 767, 768.

351

См. сенатский указ «О запрещении дворянам записываться в гильдии и пользоваться выгодами, присвоенными одним купцам» от 26 октября 1790 г.: Там же. T. XXIII. №. 16914. С. 175–181 (цитата — с. 180). О связанных с этим более широких вопросах см.: Griffiths D., Kamendrowsky V. The Fate of the Trading Nobility Controversy in Russia: A Chapter in the Relationship between Catherine II and the Russian Nobility // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, N.F. 1978. Bd. 26. H. 2. S. 198–221. (См. рус. пер. в настоящем издании — «Дебаты о “торгующем дворянстве” в России: глава из истории отношений между Екатериной II и русским дворянством».)

352

У. Даулер утверждает, что в 1775 г. появилась тенденция к отмене купеческой монополии на торговлю: Dowler W. Merchants and Politics in Russia: the Guild Reform of 1824 // Slavonic and East European Review. 1987. Vol. 65. No. 1. P. 41 и повтор на p. 51. Я не вижу данных, относящихся к царствованию Екатерины II, которые бы подтверждали это заявление.

353

Такую трактовку можно вывести из более раннего указа от 9 мая 1777 г. (ПСЗ РИ I. T. XX. № 14595. С. 506), который повторяет законы, относящиеся еще к Уложению 1649 г.

354

Хорошая работа по этому вопросу: Le Donne J.P. The Judicial Reform of 1775 in Central Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. N.F. 1973. Bd. 21. H. 1. S. 29–45, а также: Idem. Ruling Russia P. 155–157.

355

См. также указ от 2 июля 1782 г.: ПСЗ РИ I. T. XXI. № 15459 «О взыскании подати с крестьян, записавшихся в мещанство, по обоим состояниям, и о понуждении их к переселению в города». С. 622–623.

356

Указ от 9 мая 1788 г. «О выборе из отпущенных помещиками на волю людей, способных для определения в военную службу» см.: Там же. T. XXII. № 16662. С. 1075.

357

О пожаловании благородного достоинства железозаводчикам см.: Павленко Н.И. Одворянивание русской буржуазии в XVIII в. // История СССР. 1961. № 2. С. 71–87; а о пожаловании купцам см.: Чулков Н.П. Московское купечество XVIII и XIX веков // Русский архив. 1907. № 12. Стб. 489–501. Неполный список лиц, которым было пожаловано дворянское достоинство в конце XVII и в XVIII в., можно найти у Е.И. Индовой: Индова Е.И. К вопросу о дворянской собственности в России // Дворянство и крепостной строй. С. 292.

358

О массовом получении дворянского достоинства посредством продвижения по службе в XVIII в. см.: Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М., 1974. С. 295–296.

359

См.: Raeff М. The Well-Regulated Police State and Catherine II’s Legislative Activity // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1973. No. 1. P. 12–13. За примерно десять последних лет профессору Раеву удалось убедительно внедрить в научные рассуждения о России раннего Нового времени центральноевропейский подход, в котором ему нет равных, и мой анализ екатерининских Грамот в основном находится как раз в рамках предложенной им парадигмы. В отличие от Раева, однако, я рассматриваю стремление к увеличению экономических показателей лишь как второстепенную причину составления Грамот.

360

См.: Freeze G.L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History // The American Historical Review. 1986. Vol. 91. No. 1. P. 11–36.

361

См.: Именной указ «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах», 18/23 марта 1714 г.// Там же. T. V. № 2789. С. 94 (статья 15).

362

См.: Поленов А.И. О крепостном состоянии крестьян в России // Русский архив. 1865. Т. 3. Стб. 287–316. (Также опубл. в: Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века / Общ. ред. и вступ. ст. И.Я. Щипанова. Л., 1952. Т. 2. С. 7–29. — Примеч. науч. ред.) Сочинение «Исследование, поскольку может быть полезно порядочное среднего состояния учреждение» см.: Белявский М.Т. Неизвестная работа А.Я. Поленова // Вестник Московского государственного университета. Серия IX: История. 1967. № 3. С. 90–96 (текст Поленова: С. 93–96).

363

Один из немногих советских ученых, отметивших характер употребления этого слова императрицей, — О.А. Омельченко: Омельченко О.А. Политическая теория в «Наказе комиссии о составлении проекта нового уложения» Екатерины II // Вестник Московского государственного университета. Серия IX: История. 1977. Вып. 1. С. 77–92, здесь с. 90–91.

364

ПСЗ РИ I. T. XX. № 14275. С. 86.

365

Ответ Екатерины на петицию купцов, просивших освободить их от подушной подати, см.: Павлова-Сильванская М.П. Социальная сущность областной реформы Екатерины II // Абсолютизм в России. С. 460–491, здесь с. 482–483.

366

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. С. 258; см. также с. 202, 206 и 234; здесь цит. по: [Щербатов М.М., Радищев А.Н.] «О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. С. 95.

367

Безбородко А. А. Записка князя Безбородки о потребностях империи Российской, 1799 года // СИРИО. T. XXIX. С. 643–646, цитата — с. 643.

368

Словарь Академии Российской. T. V. Стб. 788; также см. статью «род» в Стб. 32: «Порода, состояние человека со стороны рождения».

369

Freeze G.L. The Soslovie (Estate) Paradigm // American Historical Review. 1986. Vol. 91. No. 1. P. 35.

370

Письмо Екатерины II Вольтеру от 29 мая / 9 июня 1767 г.: [Voltaire] The Complete Works of Voltaire / Eds. Th. Besterman et al. Oxford; Paris, 1974. Vol. 116. P. 146. Рус. пер. цит. по изд.: Вольтер и Екатерина II / Ред. B. В. Чуйко. СПб., 1882. С. 20. Об этом см.: Raeff М. Uniformity, Diversity, and the Imperial Administration in the Reign of Catherine II // Osteuropa in Geschichte und Gegenwart. P. 97–113.

371

Учреждения для управления губерний Всероссийския империи. Часть первая, см.: ПСЗ РИ I. T. XX. № 14392. С. 230; подобные настроения можно найти: Там же. T. XVII. № 12801. С. 1093 (14 декабря 1766). В какой-то момент после 21 мая 1779 г., оглядываясь на первые годы своего правления, императрица сделала похожее наблюдение, см.: СИРИО. T. XXVII. С. 175.

372

О «Наказе» как официальном документе см., в частности: Омельченко О.А. Политическая теория. В первую очередь с. 80–81.

373

Учреждения для управления губерний Всероссийския империи. Часть первая. 7 ноября 1775 г., с дополнениями: ПСЗ РИ I. T. XX. № 14392. C. 229–304.

374

Письмо Екатерины II Вольтеру от 1/11 [sic] октября 1777 г.: [Voltaire] The Complete Wsrks ofVoltaire. 1976. Vol. 129. P. 61. В томе XXVII СИРИО письмо датировано 20 сентября / 1 октября и синтаксис в тексте на французском языке исправлен издателем. Рус. пер. цит. по изд.: Вольтер и Екатерина II. С. 240.

375

Fitzsimmons М.P. Privilege and the Polity in France, 1786–1791 // The American Historical Review. 1987. Vol. 92. No. 2. P. 270. О роли корпораций в наделении «свободой» в дореволюционном смысле см. также: Raumer К. von. Absoluter Staat, korporative Libertat, persônliche Freiheit // Historische Zeitschrift. 1957. Bd. 183. S. 55–96.

376

Gerhard D. Regionalism and Corporate Order as a Basic Theme of European History // Studies in Diplomatic History: Essays in Memory of David Bayne Horn / Ed. R. Hatton, M.S. Anderson. London: Archon Books, 1970. P. 164.

377

См.: Bartlett R.P. Catherine II’s Draft Charter to the State Peasantry // Canadian-American Slavic Studies. 1989. Vol. 23. No. 1. P. 36–57.

378

Это определение близко совпадает с тем, которое приведено в статье «Constitution, f.f. (Jurisprud.)», см.: Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, par une société de gens de lettres. 17 vols. Paris: Braisson [and other places and publishers, some of them fictitious], 1751–1765. Vol. IV. Col. 62а Определение всего лишь такое: «l’établissement de quelque chose» («устройство чего-либо». — Пер. науч. ред.).

379

См. предисловие: Tatishcheff М. The Grand Instruction to the Commissioners appointed to Frame a New Code of Laws for the Russian Empire: Composed by H.I.M. Catherine II. London: T. Jeffrys, 1768. P. XII; см. также p. XIV.

380

Об абсолютистской конституции см.: KriegerL. An Essay on the Theory of Enlightened Despotism. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1975. P. 73–75.

381

См. мою работу: Griffiths D. Catherine II, the British Opposition, and the American Revolution // The American Revolution and «А Candid Wbrld» / Ed. L.S. Kaplan. Kent, Ohio: Kent State Univ. Press, 1977. В первую очередь p. 90–91.

382

Пример употребления этого слова см. в записи 24 сентября 1791 года: [Храпрвицкий А. В.) Дневник А.В. Храповицкого, 1782–1793 / Ред. Н. Барсуков. СПб., 1874. С. 376. Репринт: Храповицкий А.В. Дневник. 1782–1793 // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 9–243, здесь с. 210 («Вчера приехал курьер из Парижа, что король, вошед в Собрание национальное, подписал публично конституцию»).

383

См.: [Екатерина II.] Сочинения императрицы Екатерины II, на основании подлинных рукописей. Т. 1–5, 7–12 / Ред. А.Н. Пыпин. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1901–1907. T. XII. СПб., 1907. С. 610. Рус. пер. цит. по: [Екатерина II.] [Извлечения из чтений.] // [Она же.] Записки императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. 620–624, цитата — с. 623.

384

О важности закона для ограничения деспотизма см.: Goyard-Fabre S. L’imposture du despotisme qu’on dit «éclairé» // Cahiers de philosophie politique et juridique. Actes du colloque La Tyrannie. 1984. № 6, в первую очередь p. 151–158.

385

См. статью «Pouvoin> («Власть» (франц.). — Примеч. науч. ред.): Encyclopédie. Vol. XIII. Col. 254а. Очень уместное предупреждение, что такое терминологическое различие, несмотря на свою важность, вводило в заблуждение, см.: Madariaga I. de. Autocracy and Sovereignty // CanadianAmerican Slavic Studies. 1982. Vol. 16. No. 3–4. P. 369–387.

386

Encyclopédie. Vol. VII. Col. 716a Тему бессмертия, представленную здесь, я подробнее разработал в другой своей работе, см.: Griffiths D. То Live Forever: Catherine II, Voltaire and the Pursuit of Immortality // Russia and the World of the Eighteenth Century / Eds. R.P. Bartlett, AG. Cross, Karen Rasmussen. Columbus, Ohio: Slavica, 1988. P. 446–468. (См. эту статью в настоящем издании — «Жить вечно: Екатерина II, Вольтер и поиски бессмертия». — Прим. науч. ред.)

387

См. статью: [Diderot D.] Postérité [Потомки] // Encyclopédie. Vol. XIII. Col. 172b; также см. статью: [Diderot D.] Immortalité, Immortel // [Бессмертие] // Ibid. Vol. VIII. Col. 577a Статью «Бессмертие» см. в рус. пер.: Дидро Д. Бессмертие // Он же. Собр. соч. T. VII. Статьи из «Энциклопедии» / Вступ. ст., пер. и прим. В.И. Пикова. М.; Л., 1939. С. 134–135. Исследователи приписывают обе статьи Дидро.

388

Письмо Екатерины II Вольтеру от 29 мая / 9 июня 1767 г. См.: [Voltaire} The Complete Works of Voltaire. 1974. Vol. 116. P. 146. Рус. пер. цит. no: Вольтер и Екатерина II. С. 20.

389

См.: Jaucourt de, chevalier. Vie morale // Encyclopédie. Vol. XVII. Col. 254a

390

[Diderot D.] Immortalité, Immortel // Ibid. Vol. VIII. P. 576b — 577a Pyc. пер. цит. по: Дидро Д. Бессмертие. С. 135, 134 (соотв.).

391

Письмо Вольтера Екатерине II от 26 февраля 1769 г.: [Voltaire] The Complete Works of Voltaire. 1974. Vol. 118. P. 304; Рус. пер. цит. по: Вольтер и Екатерина II. С. 29.

392

Письмо Вольтера Екатерине II от 20 ноября 1770 г.: [Voltaire] The Complete Works of Vbltaire. 1975. Vol. 121. P. 89. Рус. пер. цит. по: Вольтер и Екатерина II. С. 95. Отношение Вольтера к просвещенному абсолютизму хорошо проанализировано в работе Теодора Бестермана, см.: Besterman Th. \bltaire, Absolute Monarchy, and the Enlightened Monarch // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. 1965. Vol. 32. P. 7–21.

393

См.: Alexander J.T. Catherine the Great: Life and Legend. New York: Oxford Univ. Press, 1989. В первую очередь см. эпилог.

394

См.: Munro G. The Charter to the Towns Reconsidered: The St. Petersburg Connection // Canadian-American Slavic Studies. 1989. Vol. 23. No. 1. P. 17–35.

395

Hartley J. Town Government in St. Petersburg Gubemiya after the Charter to the Towns of 178511 Slavonic and East European Review. 1984. Vbl. 62. No. 1. Особенно p. 66–67.

396

При публикации проекта Жалованной грамоты свободным сельским обывателям подзаголовок (Сельское положение) был удален редактором, см.: Проект императрицы Екатерины II об устройстве свободных сельских обывателей / Ред. В.И. Вешняков. СИРИО. T. XX. С. 447–498, здесь с. 456. Профессор Роджер П. Бартлетт из Школы славистики и восточноевропейских исследований Лондонского университетского колледжа (School of Slavonic and East European Studies, London University College, London) сравнил опубликованный вариант с рукописью, хранящейся в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА) в Москве, и любезно указал нам на это и другие несоответствия, закравшиеся в текст Вешнякова.

397

Bartlett R. Catherine II’s Draft. Charter to the State Peasantry. P. 44.

398

М. Конфино отметил это в публичной лекции 23 октября 1987 г. во время ежегодной встречи в рамках Южной конференции по славистике в университете Чэпел-Хилл, Северная Каролина.

399

См.: Bartlett R. Catherine II’s Draft. Charter to the State Peasantry. P. 42.

400

Кизеветтер Л.А. Городовое положение Екатерины II 1785 г. Опыт исторического комментария. М.: Типография императорского московского университета, 1909. С. 140–143.

401

Об отмене императором Павлом I многих положений Грамот своей матери, в особенности Жалованной грамоты дворянству, см.: К.Н.В. (Е.П. Карнович?) Дворянская грамота// Исторический вестник. 1885. Т. 19. С. 644–645; Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. Пг.: Сенатская типография, 1916. С. 438–473 (о корпоративных правах и привилегиях) и с. 482–500 (о личных правах и привилегиях).

402

Предварительные варианты этой статьи были представлены на коллоквиуме славистов в Университете Северной Каролины в Чэпел-Хилле и на ежегодном конгрессе AAASS (American Association for the Advancement of Slavic Studies, с 2010 г. — Association for Slavic, East European, and Eurasian Studies (ASEEES). — Примеч. науч. ред.) в Вашингтоне. Мне хочется поблагодарить коллег Виктора Камендровского и Сэмюэла Бэрона за внимательное прочтение и критику статьи, а Роберта Джоунса из Масссачусетского университета в Амхёрсте за ценные замечания в адрес моей работы, сделанные им в качестве дискутанта на конференции AAASS.

403

Примеры трактовки городского развития в России XVIII в. в советской историографии см. у покойного Юрия Робертовича Клокмана: Клокман Ю.Р. Социально-экономическая история русского города. Вторая половина XVIII в. М.: Наука, 1967; Клокман Ю.Р. Русский город XVIII в. и эволюция городского строя Западной Европы // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. Сборник статей, посвященный Л.В. Черепнину / Ред. В.Т. Пашуто и др. М.: Наука, 1972. С. 69–80. См. работы: Клокман Ю.Р. Историография русских городов второй половины XVII–XVIII вв. // Города феодальной России. Сборник статей памяти Н.В. Устюгова / Ред. С.В. Шунков и др. М.: Наука, 1966. С. 51–64; Волков М.Я. Формирование городской буржуазии в России XVII–XVIII вв. // Города феодальной России. С. 178–206.) и несколько соответствующих статей в недавно опубликованном томе: Русский город (историко-методологический сборник) / Ред. B.JI. Янин. М.: Наука, 1976. Недавно один американский исследователь поддержал утверждения советских ученых об относительно высоком уровне развития русского города в этот период, см.: Rozman G. Urban Networks in Russia, 1750–1800, and Premodem Periodization. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976.

404

Как пример: Дитятин И И. Устройство и управление городов России: В 2 т. СПб., 1875. T. I; Кизеветтер А.А. Посадская община в России XVIII столетия. М., 1903; Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. I: Население, экономический, государственный и сословный строй. 5-е изд. СПб., 1904; Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribner’s, 1974; и как образец советской «иконоборческой» точки зрения: Полянский Ф.Я. Городское ремесло и мануфактура в России XVIII в. М.: Изд-во Московского университета, I960.

405

Цит. по: Монтескьё Ш.-Л. О духе законов // Избранные произведения / Общ. ред. и вступ. ст. М.П. Баскина. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. С. 157–733. Кн. XXII: О законах в их отношении к употреблению денег. Гл. XIV. С. 498.

406

Например, в 1770 г. Екатерина ответила на «Путешествие в Сибирь» аббата Шаппа д’Отроша (Chappe d’Auîeroche, М. l’ Abbé. Voyage en Sibérie. 2 vols, in 3. Paris: Chez Debure, père, librarie, 1768) — сочинение, осуждающее деспотическое правление в России, — язвительным памфлетом под названием «Антидот, или Разбор дурной, великолепно напечатанной книги под заглавием: “Путешествие в Сибирь…”» (Antidote, ou examen du mauvais livre intitulé Voyage en Sibérie. 1770). (См.: [Екатерина II.] Antidote. 1770 // [Она же.] Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями А.Н. Пыпина: Т. 1–5, 7–12. СПб., 1901–1907. Т. 7: Антидот. СПб., 1901. Рус. пер. см.: [Она же.] Антидот (Противоядие): Полемическое сочинение Государыни Императрицы Екатерины Второй. Перевод с французского подлинника// Осмнадцатый век / Под ред. П.И. Бартенева. Кн. 4. СПб., 1869. С. 225–463. — Примеч. науч. ред.)

407

Заметки императрицы были впервые опубликованы Александром Николаевичем Пыпиным в статье: Екатерина II и Монтескьё // Вестник Европы. 1903. №5. С. 272–300 (цитата — с. 297–298). Позднее они еще раз вышли в печати в академическом собрании ее сочинений: [Екатерина II.] [В защиту Монтескьё — заметка на книгу Струве де-Пирмонта, анонимную: Lettres Russiennes. MDCCLX] // [Она же.] Сочинения. Т. 12. СПб., 1907. С. 663–674. (Рус. пер. см.: [Она же.] То же. // [Она же.] Записки. СПб., 1907. С. 672–686, цитаты — с. 683, 684. — Прим. науч. ред.)

408

См. об этом: Кизеветтер А.А. Русский город в XVIII столетии // Исторические очерки. М., 1912. С. 209–286, здесь С. 244–245; Клокман Ю.Р. Социально-экономическая история. С. 90; Вартанов Г.Л. Московское и иногородское купечество во второй половине XVIII века // Вопросы истории СССР XVI–XVIII вв.: Ученые записки Ленинградского гос. пед. инта им. Герцена. Т. 278. JI., 1965. С. 272–290, здесь с. 276–278); Фирсов Н.Н. Правительство и общество в их отношениях к внешней торговле России в царствование Императрицы Екатерины II. Казань, 1903. С. 13–14; Кафенгауз Б.Б. Город и городская реформа 1785 г. // Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия во второй половине XVIII в. / Ред. А.И. Баранович и др. М., 1956. С. 151–165, здесь с. 152–153; Knabe В. Die Struktur der russischen Posadgemeinden und der Katalog der Beschwerden und Forderungen der Kaufmannschaft (1762–1772) (Forschungen zur Osteuropaischen Geschichte. Bd. 22. Berlin, 1975. S. 1–396, здесь s. 58–63).

409

Эти величины взяты из: Кабузан В. М. Изменения в размещении населения России в XVIII — первой половине XIX в. М.: Наука, 1971. С. 94 и 82, соответственно. Немногим более обнадеживает, с точки зрения абсолютных величин, статистика, выведенная Кизеветгером из отчетов Комиссии о коммерции: по его подсчетам, по третьей ревизии налогооблагаемое население посадов составляло 228 365, а по второй 212 284 души; см. его работу: Кизеветтер А.А. Посадская община. С. 113. С подсчетами Кизеветтера соглашались Фирсов (Правительство и общество. С. 13–14), Кафенгауз (Город и городская реформа. С. 151), Полянский (Городское ремесло. С. 29–31, 49; Первоначальное накопление капитала в России. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1958. С. 69–71), Клокман (Социально-экономическая история. С. 31) и Кнабе (Knabe В. Die Struktur der russischen Posadgemeinden. S. 118).

410

Кизеветтер А.А. Посадская община в России XVIII столетия. С. 135–141; Он же. Русский город в XVIII столетии. С. 246; Кафенгауз Б.Б. Город и городская реформа. С. 151; Вартанов Г.Л. Купечество и торгующее крестьянство центральной части европейской России во второй половине XVIII века // Ученые записки Ленинградского гос. пед. ин-та им. Герцена. 1962. Т. 229. С. 161–196, особ. см. 164–172.

411

См. манифест «О Высочайше дарованных разным сословиям милостях, по случаю заключенного мира с Портою Оттоманскою» (17 марта 1775 г.) в: Полное собрание законов Российской империи. Собрание I. СПб., 1830. (далее — ПСЗ РИ I) Т. 20. № 14275. С. 82–86. Особенно см. ст. 47; о последовавшем за ним раздвоении прежней гильдейской структуры см.: Рындзюнский П.Г. Сословно-податная реформа 1775 г. и городское население // Общество и государство феодальной России: Сб. ст., посвященный 70-летию академика Л.В. Черепнина / Ред. Н.М. Дружинин и др.; отв. ред. В.Т. Пашуто. М.: Наука, 1975. С. 86–95, здесь — с. 87.

412

Цит. по работе покойного Сергея Мартиновича Троицкого: Троицкий С.М. Документ о крестьянской торговле в XVIII в. // Советские архивы. 1969. № 1. С. 86–93, здесь — с. 88.

413

Фирсов Н.Н. Правительство и общество. С. 42. Некоторые члены Комиссии о коммерции отмечали, что крестьянину живется легче, чем купцу, см.: Полянский Ф.Я. Городское ремесло. С. 52. На тему посадских обязанностей см. также: Кизеветтер А.А. Посадская община. С. 432–433 и Knabe В. Die Struktur der russischen Posadgemeinden. S. 137–143. О деятельности Григория Николаевича Теплова и Якова Петровича Шаховского в Комиссии о коммерции см.: Троицкий С.М. Дворянские проекты создания «третьего чина» // Общество и государство феодальной России. С. 226–236, здесь — с. 228–229, 233.

414

Фонвизин Д.И. Сокращение о вольности французского дворянства и о пользе третьего чина // Он же. Собр. соч. Т. 2. С. 109–115, здесь с. 113.

415

Там же. С. 114, 115.

416

Там же. С. 115.

417

См.: Поленов А.Я. О крепостном состоянии. Стб. 308. (Или: То же. Избранные произведения русских мыслителей. С. 23. — Примеч. науч. ред.)

418

Это второе сочинение опубликовал, снабдив предисловием, Михаил Тимофеевич Белявский: Белявский М. Т. Неизвестная работа А. Я. Поленова // Вестник Московского государственного университета. Серия IX: История. 1967. №3. С. 90–96 (текст Поленова: С. 93–96). Ни один из биографов Поленова, включая Бланчарда, не знал о существовании этой работы.

419

Там же. С. 94.

420

Поленов А.Я. О крепостном состоянии. Стб. 308. (То же // Избранные произведения русских мыслителей. С. 23. — Примеч. науч. ред.)

421

Там же. С. 95.

422

Поленов А.Я. О крепостном состоянии. Стб. 308–309. (То же // Избранные произведения русских мыслителей. Т. 2. С. 23–24 (примеч.). — Примеч. науч. ред.)

423

Белявский М. Т. Неизвестная работа Поленова. С. 96.

424

Голицын, очень привлекательная для историка фигура, должен наконец получить достойную своего значения интерпретацию в исторической литературе. Его взгляды на экономику были (в весьма упрощенном виде) очерчены И.С. Баком в работе: Бак И.С. Дмитрий Алексеевич Голицын (Философские, общественно-политические и экономические воззрения) // Исторические записки. 1948. Т. 26. С. 258–272, а также, в очень схожей форме, в сборнике: История русской экономической мысли: В 3 т. (5 ч.) / Ред. А.И. Пашков. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1955–1960. Т. 1: Эпоха феодализма. Ч. 1: IX–XVIII вв. М., 1955. С. 519–534.

425

Фрагменты переписки Голицына с его кузеном публиковались в разных изданиях, начиная с: Рачинский А. Мысль об освобождении русских крестьян в XVII и XVIII столетиях// Русский вестник. 1876. №121. С. 856–872, затем в: Сборник Московского главнаго архива Министерства иностранных дел. 1881. Вып. 2. С. 81–98, а также в: Пять писем князя Д.А. Голицына вице-канцлеру князю А.М. Голицыну // Сборник Императорского русского исторического общества. В 148 т. СПб.-Петроград: Тип. М.М. Стасюлевича, 1867–1916 (далее — СИРИО). Здесь: Т. 15. СПб., 1875. С. 626–639. Не так давно переписка была частично воспроизведена И.Я. Щипановым: Дмитрий Алексеевич Голицын. Письма // Избранные произведения русских мыслителей. Т. 2. С. 33–45. Пространные цитаты, включая пассажи из нигде более не печатавшихся документов, можно найти также в работе: Семевский В.И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века: В 2 т. СПб., 1888. Т. 1. С. 23–37, 160–168, 513–517, а также в: История русской экономической мысли. Т. 1. С. 519–534.

426

Письмо от 16 марта 1766 г. см. в: Семевский В.И. Крестьянский вопрос. Т. 1. С. 33.

427

Письмо от 26 мая 1766 г. в: Дмитрий Алексеевич Голицын. Письма. С. 36–40, цитаты — с. 37.

428

Письмо от 13 ноября 1770 г., цит. по: История русской экономической мысли. Т. 1, ч. 1. С. 525, а также см. письмо Голицына от 30 сентября 1770 г., в котором он пишет, что невозможно «завести в России цветущую торговлю без упразднения крепостного состояния крестьян», см.: Пять писем князя Д.А. Голицына вице-канцлеру князю А.М. Голицыну. С. 634–635. (Оригинал на франц. яз. Перевод см. в примеч. — Примеч. науч. ред.)

429

Здесь Д.А. Голицын цитирует эссе «О возникновении и развитии искусств и наук» Дэвида Юма (См.: Юм Д. Сочинения: В 2 т. / Пер. с англ. М., 1996. Т. 2. С. 537–529. (Философское наследие. Т. 126.) — Примеч. науч. ред.) Цит. по: Дмитрий Алексеевич Голицын. Письма. С. 33–36, цитата — с. 35–36 (письмо от 30 октября 1765 г.)

430

Письмо от 16 марта 1766 г. цит. по: Семевский В.И. Крестьянский вопрос. Т. 1. С. 31 [курсив Д.Г. — Примеч. науч. ред.].

431

Письмо от 26 мая 1766 г. см.: Дмитрий Алексеевич Голицын. Письма. С. 37 (франц. оригинал см.: Рачинский А. Мысль об освобождении. С. 864).

432

[Курсив оригинала. — Примеч. науч. ред.] См. предисловие Бецкого ко второй части его «Генерального плана Московского Воспитательного для приносных младенцов Дома» в: ПСЗ РИ I. Т. 18. № 12957. С. 290–326, здесь — с. 292 (11 августа 1767 г.) Все статуты Бецкого были впоследствии расширены, скомпилированы и опубликованы отдельно; см. их перечень в: Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725–1800: В 5 т. М.: Книга, 1962–1967. Т. 1. М., 1962. С. 97–102. В целях облегчения поисков, все цитаты в данной статье приведены по ПСЗ [Примеч. Д.Г.]. Исключительно подробное изложение биографии Бецкого см. в: Майков П.М. Иван Иванович Бецкой: Опыт его биографии. СПб., 1904. Биографию следует дополнить исследованием: Лаппо-Данилевский А.С. И.И. Бецкой и его система воспитания. Отзыв академика А.С. Лаппо-Данилевского о сочинении П.М. Майкова «Иван Иванович Бецкой. Опыт биографии» // Отчет о сорок четвертом присуждении наград графа Уварова. СПб., 1904. С. 17–77. (Записки Императорской Академии наук. Серия 8. 1904. № 6/7.)

433

Цит. по: ПСЗ РИ I. Т. 18. № 12957. С. 323.

434

Инструкции Екатерины II Бецкому, см: Betskoi /./. Les plans et les statuts des différents établissements ordonnés par Sa Majesté Impériale Catherine II pour l’éducation de la jeunesse, et l’utilité général de son empire. Ecrits en langue russe par Mr. Betzky et traduit en langue françoise d’après les originaux par Mr. Clerc. 2 vols in 1. Amsterdam: M.M. Rey, 1775. Vol. 2. P. 2; та же переписка цитируется в многочисленных указах, в т.ч.: Высочайше утвержденный доклад Академии Художеств Главного Директора Генерал-Поручика Бецкого. О воспитании юношества обоего пола // ПСЗ РИ I. Т. 16. № 12103. С. 668–671, цитата — с. 669 (22 марта 1764 г.).

435

Betskoi I.I. Les plans et les statuts. Vol. 2. P. 3. Изложение на рус. яз. цит. по: ПСЗ РИ I. Т. 16. № 12103. С. 669.

436

См.: ПСЗ РИ I. Т. 18. №12957. С. 323.

437

См.: Манифест, с приложением Высочайше утвержденного проекта Генерал-Поручика Бецкого. Об учреждении в Москве Воспитательного Дома, с особливым гошпиталем для неимущих родильниц // Там же. Т. 16. № 11908. С. 343–363 (1 сентября 1763 г.), здесь — с. 354; а также: Там же. Т. 18. № 12957. С. 293.

438

Там же. С. 302.

439

Там же. Т. 16. № 11908. С. 354–356; № 12103. С. 668–671; Т. 18. № 12957. С. 306.

440

Цит. по: Betskoi I.l. Les plans et les statuts. Vol. 2. P. 3. (См. рус. пер.: ПСЗ РИ I. T. 16. № 12103. С. 669; T. 18. № 12957. С. 324. — Примеч. науч. ред.)

441

Эти сочинения были впервые обнаружены Морисом Турне и опубликованы в: Тоитеаих М. Diderot et Catherine II. Paris: Calmann Lévy, 1899. Репринт: Vemière P. Mémoire pour Catherine II. Paris: Gamier frères, 1966, a также в: Diderot D. Œuvres complètes. Paris: Club français du livre, 1971. Vol. 6. (См. рус. пер.: [Дидро Д.] Дидро и Екатерина II, их беседы, напечатанные по собственноручным запискам Дидро / Поясн. очерк и примеч. Мориса Турне; в пер. К.К. Толстого. СПб., 1902. — Примеч. науч. ред.)

442

Тоитеаих М. Diderot et Catherine II. P. 183. (См. рус. пер.: [Дидро Д.] Дидро и Екатерина II. С. 52. — Примеч. науч. ред.)

443

Тоитеаих М. Diderot et Catherine И. P. 284–285. (См. рус. пер.: [Дидро Д.] Дидро и Екатерина II. С. 81. Слова «c’est qu’ici on n’est plus rassemblé» можно перевести: «здесь не хватает народу». — Прим. науч. ред.)

444

Тоитеаих М. Diderot et Catherine II. P. 284. (См. рус. пер.: [Дидро Д.] Дидро и Екатерина II. С. 81. — Примеч. науч. ред.)

445

О торгующем дворянстве см.: Kamendrowsky V, Griffiths D. The Fate of the Trading Nobility Controversy in Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. N.F. Bd. 26. 1978. H. 2. S. 198–221. (См. перевод этой работы в настоящем сборнике. — Прим. науч.ред.)

446

Сочинение Г.Н. Теплова «О коммерции» было опубликовано М. Шпилевским, но ошибочно приписано Ломоносову, см.: Шпилевский М. Неизданное сочинение Ломоносова «О коммерции» // Беседа. 1872. № 1. С. 155–168. Цитата — с. 167.

447

Цит. по: Троицкий С.М. Документ о крестьянской торговле в XVIII в. С. 88. См. также: Троицкий С.М. Дворянские проекты. С. 228–229.

448

Троицкий С.М. Записка сенатора Н.Е. Муравьева о развитии коммерции и путей сообщения в России (60-е гг. XVIII в.) // Историческая география России: XII — начало XX в.: Сборник статей к 70-летию проф. Любомира Григорьевича Бескровного / Отв. ред. акад. А.Л. Нарочницкий. М.: Наука, 1975. С. 234–237, здесь — с. 236.

449

Лодыженский К. История русского таможенного тарифа. СПб., 1886. С. 99–100.

450

Публикуется по: Хадсон-мл. X., Дехарт Б., Гриффитс Д. Пролетарии по указу: история приписных крестьян в России (1630–1861 гг.) / Авториз. пер. с англ. к.и.н. И.В. Кучумова // Уральский исторический вестник. № 9: Проблемы экономической истории России: региональное измерение. Екатеринбург: Академкнига, 2003. С. 32–47.

451

О разнице между западным и восточноевропейским сельским опытом и его значениями для капиталистического развития см.: Anderson Р. Lineages of the Absolutist State. London, 1974 (особенно p. 195–235).

452

Amburger E. Die Familie Marselis: Studien zur russischen Wirtschaftsgeschichte (опубликовано в качестве: Osteuropastudien der Hochschulen des Landes Hessen, Reihe 1). 1957. S. 104; Панкратова A.M. Формирование пролетариата в России. М., 1963. С. 219, 223; Grau С. Russisch-sàchsische Beziehungen auf dem Gebiet des Berg — und Hüttenwesen in der erste Hälfte des 18. Jh. // Jahrbuch für Geschichte der UdSSR und der volksdemokratischen Lander Europas. 1960. Bd. 4. S. 302–330.

453

Спасский Г.И. Жизнеописание Акинфия Никитича Демидова. СПб., 1833. С. 79–83; Hudson Н., Jr. Free Enterprise and the State in EighteenthCentury Russia: The Demidov Metallurgical Empire // Canadian Slavonic Papers. 1984. Vol. 26. No. 2/3. P. 185–186.

454

Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. С. 304–305.

455

Такие указы, относящиеся к различным отраслям промышленности, см.: Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. T. V. № 3313 (26 февраля 1719 г.), T. VI. № 3808 (26 июля 1721 г.), № 4006 (11 мая 1722 г.)

456

Спасский Г.И. Жизнеописание Акинфия Никитича Демидова. С. 71. Б.Б. Кафенгауз ошибочно считает, что Демидов в то время не имел права покупать крестьян: Кафенгауз Б.Б. История хозяйства Демидовых в XVIII–XIX вв.: Опыт исследования по истории уральской металлургии. М.-Л., 1949. T. I. С. 95.

457

ПСЗ РИ I. T. VI. № 3711.

458

Огарков В.В. Демидовы, основатели горного дела в России. СПб., 1891. С. 27.

459

Зеньковский С.А. Старообрядцы — технократы горного дела Урала // Записки Русской академической группы в США. 1976. Т. 10. С. 154–157.

460

ПСЗ РИ I. T. VI. № 4055.

461

Кафенгауз Б.Б. История хозяйства Демидовых. С. 189, 195.

462

Соколовский И.В. К вопросу о состоянии промышленности в России в конце XVII и первой половине XVIII столетия // Ученые записки Казанского университета. Казань, 1890. Кн. 3. С. 46–50.

463

Цит. по: Кривоногов И.Я. Наемный труд горнозаводской промышленности Урала в XVIII веке. Свердловск, 1959. С. 127.

464

Бестужев-Рюмин Б.К. Василий Никитич Татищев: администратор и историк начала XVIII века (1686–1750 гг.) //Древняя и новая Россия. 1871. № 1. С. 13.

465

Указ от 23 марта 1734 г.: ПСЗ РИ I. T. IX. № 6559.

466

Там же.

467

Бак И.С. Экономические воззрения В.Н. Татищева // Исторические записки. 1955. Т. 55. С. 376.

468

См: Горловскш М.А., Павленко Н.И. Материалы совещания уральских промышленников, 1734–1736 гг. // Исторический архив. 1953. Т. 9. С. 5–155.

469

Павленко Н.И. «Наказ шихтмейстеру» В.Н. Татищева // Исторический архив. 1951. T. VI. С. 199–244.

470

ПСЗ РИ I. T. IX. № 6849 (23 декабря 1735 г.), № 6939 (15 апреля 1736 г.); Попов Н. В.Н. Татищев и его время. М., 1861. С. 181–192.

471

ПСЗ РИ I. T. IX. № 6559, пункт 9.

472

Там же. № 6858.

473

См.: Павленко Н.И. К вопросу о рынке рабочей силы для металлургических мануфактур в 20–40-х годах XVIII века // Вопросы истории. 1952. № 3; Он же. Zum Problem der Struktur der russischen Manufaktur im 17. — 19. Jh. // Jahrbuch für Geschichte der sozialistischen Lander Europas. 1969. Bd. XIII. № 2.

474

См.: Zelnik R. The Peasant and the Factory // The Peasant in Nineteenth Century Russia Stanford, 1968. P. 165–166.

475

См. важные документы: Волнения работных людей и приписных крестьян на металлургических заводах России в первой половине XVIII в. М., 1975. T. 1–II.

476

О волнениях на Урале в 1750–1760-е гг. см.: Орлов А.С. Волнения на Урале в середине XVIII века. М., 1979; Мавродин В.В. Классовая борьба и общественно-политическая мысль в России в XVIII в. (1725–1773). Л., 1964. Ч. I. С. 47–64.

477

Н.И. Павленко утверждает, что это заявление означало конец приписки к рудникам и мануфактурам: Павленко Н.И. Наемный труд в металлургической промышленности России во второй половине XVIII в. // Вопросы истории. 1958. № 9. С. 43. Данное законодательство, к сожалению, не включено в Полное собрание законов Российской империи.

478

ПСЗ РИ I. T. XV. № 11490.

479

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 7. С. 188–196.

480

Там же. С. 192 (ошибочно обозначена как 182).

481

Много челобитных опубликовано в кн.: Орлов А.С. Волнения на Урале. С. 192–263.

482

ПСЗ РИ I. T. XVI. № 11790.

483

Об итоговом докладе Вяземского см.: Орлов А.С. Волнения на Урале. С. 158–160.

484

В итоге (в 1767 г.) правительство применило указ от 9 апреля 1763 г. ко всем казенным заводам. Он также применялся при волнениях на частных заводах: Portal R. L’Oural au XVIIIe siècle: etude d’histoire économique et sociale. Paris, 1950. P. 319; Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. T. II. С. 405–408; Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981. P. 124–125. (Рус. пер.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002. С. 208–209. — Примеч. науч. ред.)

485

О роли отдельных предприятий в восстании под предводительством Е.И. Пугачева см.: Пруссак А.В. Заводы, работавшие на Пугачева // Исторические записки. 1940. Т. 8.

486

Документы ставки Е.И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений. М., 1975. С. 30–31.

487

Андрущенко А.И. Крестьянская война 1773–1775 гг. на Яике, в Приуралье, на Урале и в Сибири. М., 1969. С. 237–238.

488

Павленко Н.И. История металлургии в России XVIII века. М., 1962. С. 475 и след.

489

Alexander J. Autocratic Politics in a National Crisis: The Imperial Russian Government and Pugachev’s Revolt, 1773–1775. Bloomington, 1969. P. 145.

490

Ibid.

491

ПСЗ РИ I. T. XX. № 14878.

492

См.: Сборник Императорского Русского исторического общества. T. XXVII. С. 174.

493

Кривоногов В.Я. Наемный труд горнозаводской промышленности Урала. С. 110–111; Гольденберг Л.А. Михаил Федорович Соймонов (1730–1804). М., 1973. С. 140.

494

ПСЗ РИ I. T. XXVI. № 19641.

495

Там же. T. XXIX. № 22498.

496

О волнениях начала XIX в. см.: Тальский О.С. Положение и классовая борьба углепоставщиков металлургической промышленности России в феодальном периоде // Вопросы истории СССР и методики преподавания истории в средней школе. Барнаул, 1972. О судьбе олонецких приписных крестьян и решении государства распространить на них законодательство 1807 г. см.: ПСЗ РИ II. T. III. № 1916. Всеобщее освобождение было дано Манифестом 19 февраля 1861 г.: Там же. T. XXXVI. № 36650. Об освобождении приписных крестьян частных заводов см.: Дополнительные правила о приписных к частным горным заводам людях ведомства Министерства финансов // Там же. № 36667.

497

См., в частности: The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to Prince A I. Bariatinskii, 1857–1864. Paris, 1966. P. 21–30.

498

См.: Mintz S. Caribbean Transformation. Chicago, 1974. P. 150–151.

499

Данная статья является предисловием к книге: Hudson H.D., Jr. The Rise of the Demidov Family and the Russian Iron Industry in the Eighteenth Century. Newtonville, Mass.: Oriental Research Partners, 1986. Русский перевод книги Хадсона-младшего без предисловия Гриффитса: Хадсон X. Первые Демидовы и развитие черной металлургии России в XVIII веке / Авториз. пер. с англ., вступ. ст. и примеч. к.ист.н. И. Кучумова; отв. ред.: д. ист. н. И. Юркин. Уфа, 2011.

500

См.: Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. М., 1910–1913. T. III. С. 79. Следует заметить, что одобренный Покровским английский перевод его труда, выполненный Дж.Д. Кларксоном и М.Р.М. Гриффитсом (Clarkson J.D., Griffiths M.R.M. History of Russia from the Earliest Times to the Rise of Commercial Capitalism. NY, 1931), не включает первые страницы оригинального издания, где выражается признательность М.И. Туган-Барановскому за его вклад в изучение истории. Я очень благодарен Теду Филлипсу из Университета Северной Каролины в ЧепелХилле за указание на существование прямой связи между трудами Покровского и Туган-Барановского. О карьере Покровского в более широком контексте см.: Enteen G.M. The Soviet Scholar-Bureaucrat: M.N. Pokrovskii and the Society of Marxist Historians. University Park; London, 1978.

501

Томсинский С.Г. Начальная стадия крепостной мануфактуры в России // Крепостная мануфактура в России / Ред. М.Н. Покровский. Ч. I: Тульские и каширские железные заводы. Л., 1930. С. XVII–XXIX, особенно см. с. XVII и XXVII. (Труды Археографической комиссии Акад. наук СССР. Материалы по истории экономического развития России. [Т. 2].)

502

См.: Предисловие // Там же. Ч. II: Олонецкие медные и железные заводы. Л., 1931. С. XI–XXIV. (Труды Археографической комиссии. Акад. наук СССР. Материалы по истории экономического развития России. 1Т.31.)

503

Злотников М.Ф. К вопросу о формировании вольнонаемного труда в крепостной России // История пролетариата СССР. Т. 1. М., 1930. С. 143–160, а также общая дискуссия: С. 160–162.

504

Именной указ «Об укреплении за фабрикантами оказавшихся у них на мануфактурах разного ведомства людей и крестьян; и т.д.». См.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1. Т. 9. № 6858. С. 707–712. — Примеч. науч. ред.

505

Именной указ «О покупке к заводам деревень». См.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1. Т. 6. № 3711. С. 311–312. — Примеч. науч. ред.

506

Томсинский С.Г. Крепостной или вольнонаемный рабочий // Крепостная мануфактура в России. Ч. IV: Социальный состав рабочих первой половины XVIII века. Л., 1934. С. XXVIII–XL. (Труды Историко-археографического института: Материалы по истории экономического развития России. [Т. 11.]).)

507

Солнцев С. И. К вопросу о социальном составе рабочих на мануфактурах первой половины XVIII в. // Там же. С. VII–XXVII.

508

Струмилин С.Г. Царская мануфактура XVII века // Там же. Дворцовая полотняная мануфактура XVII века. Ч. III. Л., 1932, особенно см. с. XVII–XIX.

509

Вяткин М.П. К вопросу истории крепостной мануфактуры //Там же. Ч. V: Московский суконный двор. Л., 1934. С. IX–XXXVIII.

510

См.: Сенатский указ вследствие именного от 29 марта 1762 г.: «О непокупке деревень к фабрикам и заводам»: Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1. T. XV. № 11490. С. 966. Подтвержден Екатериной II 8 августа того же года: ПСЗ РИ I. T. XVI. № 11638. — Прим. науч. ред.

511

Рубинштейн H.Л. Крепостное хозяйство и зарождение капиталистических отношений в XVTII в. // Ученые записки Московского государственного университета. 1946. Вып. 87: История СССР. С. 100–125.

512

Заозерская Е.И. К вопросу о развитии крупной промышленности в России в XVIII веке // Вопросы истории. 1947. № 12. С. 62–73.

513

Правильной интерпретацией оказалась первая. См.: Заозерская Е.И. К вопросу о сущности и основных этапах «нового периода» в истории Рос-сии // Там же. 1951. № 12. С. 88–117.

514

Рубинштейн H.Л. О мануфактурном периоде русской промышленности и складывании капиталистического уклада в России XVIII века // Там же. 1947. № 12. С. 74–79.

515

Пажитнов К.А. К вопросу о «переломе» в мануфактурной промышленности XVIII века // Там же. 1948. № 3. С. 60–64, здесь с. 61.

516

Бак И.С. К вопросу о генезисе капиталистического уклада в крепостном хозяйстве России // Там же. 1948. № 4. С. 68–80.

517

Струмилин С. Г. Экономическая природа первых русских мануфактур // Там же. 1948. № 6. С. 60–70.

518

Все вышеперечисленные в проанализированных статьях точки зрения собраны в немецкоязычном обзоре: Zur Periodisierung des Feudalismus und Kapitalismus in dergeschichtlichen Entwicklung der UdSSSR. Berlin, 1952.

519

Опубликовано: Дружинин Н.М. О периодизации истории капиталистических отношений в России // Вопросы истории. 1949. № 11. С. 90–106.

520

Хотя многие историки считают, что Н.М. Дружинину принадлежит заслуга в разделении между «укладом» и «формацией», сам Дружинин цитировал при этом Виктора Корнелиевича Яцунского, чей доклад, представленный в Институте истории Академии наук СССР в 1948 г., был опубликован годом позже: Яиунский В.К. Ленин как историк-экономист // Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1949. T. VI. № 1. С. 20–38.

521

См. редакционную статью «Об итогах дискуссии о периодизации истории СССР» в: Вопросы истории. 1951. № 3. С. 53–60.

522

Рубинштейн Н.Л. Некоторые вопросы формирования рынка рабочей силы в России XVIII века // Там же. 1952. № 2. С. 74–101.

523

Павленко Н.И. К вопросу о рынке рабочей силы для металлургических мануфактур в 20–40-х годах XVIII века // Там же. 1952. № 3. С. 99–123.

524

Струмилин С.Г. Рабочие русской мануфактуры к концу XVIII в. // Вопросы экономики. 1953. № 9. С. 66–77, здесь с. 66.

525

Там же. С. 70.

526

Виленская Е.С. О характере русской посессионной мануфактуры // Вопросы истории. 1954. № 2. С. 92–107.

527

Кузнецов И. В. К вопросу о характере дореформенной мануфактуры в России // Там же. 1956. № 10. С. 60–72.

528

Полянский Ф.Я. Экономический строй мануфактуры в России XVIII века // Там же. 1956. № 6. С. 74–87. Тот же аргумент, воспроизведенный почти дословно, можно найти в: Он же. Экономический строй мануфактуры в России XVIII века. М., 1956.

529

Павленко Н.И. Наемный труд в металлургической промышленности России во второй половине XVIII в. // Вопросы истории. 1958. № 6. С. 41–58.

530

Помимо цитируемой ниже, в сн. 35 коллективной работы наиболее важными работами Павленко о происхождении капитализма являются две монографии: Развитие металлургической промышленности России в первой половине XVIII века (М., 1953); История металлургии в России XVIII века. Заводы и заводовладельцы (М., 1962). Среди других его основных статей по этой проблеме помимо уже цитированных выше следует указать: Спорные вопросы генезиса капитализма в России // Вопросы истории. 1966. № 11. С. 81–102; Zum Problem des Struktur der russischen Manufaktur im 17. — 19. Jh. // Jahrbuch fur Geschichte der sozialistischen Lander Europas. Bd. XIII. 1969. H. 2. S. 109–120; Из истории социально-экономических требований русской буржуазии во второй половине XVIII в. // Исторические записки. 1957. T. LIX. С. 328–344; Одворянивание русской буржуазии в XVIII в. // История СССР. 1961. № 2. С. 71–87; К вопросу об эволюции дворянства в XVII–XVIII вв. // Вопросы генезиса капитализма в России. Л., 1960. С. 54–75. За исключением первой статьи, все они повторяют аргументацию, предложенную во второй из его монографий.

531

См. редакционное примечание, принадлежащее предположительно Борису Дмитриевичу Грекову, к статье: Макаров И.С. Пушной рынок Соли Вычегодской в XVII веке // Исторические записки. 1945. T. XIV. С. 148–169, примеч. 1 на с. 148. (Помещаемая в этом томе статья, пишет автор примечания, продолжает «начатую в XIII томе “Исторических записок” публикацию работ, иллюстрирующих на конкретном историческом материале известное положение В.И. Ленина о возникновении в XVII в. всероссийского рынка». — Примеч. науч. ред.) О том, как складывалась стандартная интерпретация ленинского высказывания о раннем капитализме, см.: Заозерская Е.И. К вопросу о сущности и основных этапах «нового периода» в истории России // Вопросы истории. 1951. № 12. С. 88–117.

532

Устюгов Н.В. К вопросу о социальном расслоении русской черносошной деревни XVII в. // История СССР. 1961. № 6. С. 60–79; аргумент против социального расслоения в XVII в. см.: Рубинштейн H.Л. О расслоении крестьянства и так называемом первоначальном накоплении в России // Вопросы истории. 1961. № 8. С. 61–85; тезис Рубинштейна повторен и развит в работе: Волков М.Я., Троицкий С.М. О буржуазном расслоении крестьян и складывании рынка наемной рабочей силы в России в первой половине XVIII в. // История СССР. 1965. № 4. С. 86–105.

533

Устюгов Н.В. Солеваренная промышленность Соли Камской в XVII веке. К вопросу о генезисе капиталистических отношений в русской промышленности. М., 1957. Этот тезис повторен в отдельных чертах, но более лаконично в предисловии к сборнику статей под его редакцией: Русское государство в XVII в.: Новые явления в социально-экономической, политической и культурной жизни: Сб. ст. / Отв. ред. Н.В. Устюгов. М., 1961. Все работы, собранные под этой обложкой, претендуют на доказательство этого утверждения.

534

В одной сноске невозможно перечислить все работы 1950-х и 1960-х гг., подчеркивающие социальное расслоение, формирование трудового рынка, использование наемного труда в XVII в. Репрезентативными для этого направления являются следующие работы: К вопросу о первоначальном накоплении в России (XVII–XVIII вв.): Сб.ст. / Под ред. Л.Г. Бескровного, Е.И. Заозерской, А.А. Преображенского. М., 1958, здесь см. особенно статьи А.А. Преображенского, Ю.А. Тихонова, З.А. Огризко, Е.И. Индовой, Д.Д. Балуева, Е.И. Заозерской и И.В. Чекана; Вопросы генезиса капитализма в России: Сб. ст./ Под ред. В. В. Мавродина. Л., 1960. Введенский А.А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М., 1962; Голикова Н.В. Наемный труд, в городах Поволжья в первой четверти XVIII в. М., 1965; Патрикеев Д.И. Крупное крепостное хозяйство XVII в. Л., 1967; Бакланова Н.А. Торгово-промышленная деятельность Калмыковых. М., 1969.

535

Нечкина М.В. О «восходящих» и «нисходящих» стадиях феодальной формации // Вопросы истории. 1958. № 7. С. 86–108, а также: К итогам дискуссии о «восходящих» и «нисходящих» стадиях феодализма // Там же. 1963. № 12. С. 31–51.

536

Сторонники позднего развития капитализма в России разработали свой первый ясный и последовательный тезис об экономическом развитии России с XVII до середины XIX в. к симпозиуму, организованному секцией «Генезис капитализма» Научного совета «Закономерности исторического развития общества и перехода от одной социально-экономической формации к другой» при Институте истории, состоявшемуся в июне 1965 г. См. коллективный доклад: Гиндин И.Ф., Данилова Л.В., Ковальченко И.Д., Милов Л.В., Новосельцев А.П., Павленко Н.И. (отв. ред.), Рожкова М.К., Рындзюнский П.Г. Переход России от феодализма к капитализму // Переход от феодализма к капитализму в России: Материалы [2-й] Всесоюзной дискуссии [2–4 июня 1965 г. в Москве] / Под ред. B. И. Шункова и др. М., 1969. С. 5–103; см. дискуссию: особенно с. 22–24, а также: с. 332 и 351–352; весьма проницательный обзор этого материала см.: Baron S.H. The Transition from Feudalism to Capitalism in Russia: A Major Soviet Historical Controversy 11 American Historical Review. Vol. LXXVII. 1972. No. 3. P. 715–729. В отличие от моего друга и коллеги, я считаю дискуссию 1960-х гг. продолжением более ранней полемики, а не заново возникшими дебатами.

537

Рубинштейн Н.Л. Территориальное разделение труда и развитие всероссийского рынка // Из истории рабочего класса и революционного движения: Сборник статей памяти академика Анны Михайловны Панкратовой / Под ред. В.В. Альтмана и др. М., 1958. С. 88–100.

538

См. выступления Евгения Михайловича Жукова, Н.И. Павленко и И.Ф. Гиндина в: Переход от феодализма к капитализму. С. 108, 111, 321. Арон Яковлевич Аврех впоследствии полагал (если я правильно его понял), что русский абсолютизм был необходимым предварительным условием для подъема капитализма, см.: Аврех А.Я. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России // История СССР. 1968. № 2. C. 82–104.

539

См.: Булыгин И.А., Индова Е.И., Преображенский А.А., Тихонов Ю.А., Троицкий С.М. Начальный этап генезиса капитализма в России // Вопросы истории. 1966. № 10. С. 67–90; В.И. Ленин и историческая наука / Под ред. В. В. Мавродина и др. Л., 1970 (примечательна здесь абсолютно рабская зависимость от ленинских трудов, даже от совершенно не подходящих к вопросу).

540

См. комментарий Павленко в: Переход от феодализма к капитализму. С. 113.

541

Чистозвонов А.Н. Некоторые основные теоретические вопросы проблемы генезиса капитализма в европейских странах // Теоретические и историографические проблемы генезиса капитализма. Материалы научной сессии, состоявшейся в Москве 11–13 мая 1966 г. / Под ред. С.Д. Сказкина и др. М., 1969. С. 8–102.

542

Там же. С. 87.

543

Данилова Л.В. Дискуссионные проблемы теории докапиталистических обществ // Законы истории и конкретные формы всемирно-исторического процесса. Т. 1: Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1968, особенно см. с. 28–31. Тезис о том, что Марксова схема смены пяти формаций была сформулирована в конце 1920-х — начале 1930-х гг., она изложила в своей работе: Данилова Л.В. Становление марксистского направления в советской историографии эпохи феодализма // Исторические записки. 1965. T. LXXVI. С. 62–119.

544

Заозерская Е.И. Марксистско-ленинское учение об общественно-экономических формациях и дискуссии 1920-х и 1960-х годов //Актуальные проблемы истории России эпохи феодализма / Ред. Е.И. Заозерская, B.Г. Пашуто, В.И. Салов и др.; отв. ред. Л.B. Черепнин. М., 1970. С. 9–38, особенно см. с. 20–25.

545

Переход от феодализма к капитализму в России. С. 287, 143, 147.

546

Весьма содержательное обсуждение дискуссии об «азиатском способе производства» см.: Baron S.H. Feudalism or the Asiatic Mode of Production: Alternative Interpretations of Russian History // Essays on Soviet Historiography Since Stalin. Columbus, Ohio, 1977. P. 24–41; а также: Dunn S.P. The Fall and Rise of the Asiatic Mode of Production. London, 1982. Я, со своей стороны, склонен придавать больше значения политическому вмешательству в эту дискуссию, чем Данн.

547

Документы советско-итальянской конференции историков (8—10 апреля 1968 г.): Абсолютизм в Западной Европе и России. Русскоитальянские связи во второй половине XIX века / Отв. ред. С.Д. Сказкин. М.: Наука, 1970. См. особенно комментарии А.Д. Люблинской, П.В. Волобуева, А.Н. Чистозвонова, А.Я. Авреха, которые выдвигают идею о том, что в случае России абсолютизм возник «преждевременно», «обгоняя» необходимые ему социально-экономические предпосылки. В весьма проницательном в отношении скрытых смыслов обзоре этой публикации, выполненном Александром Гершенкроном, ничто не свидетельствует в пользу того, что советским ученым удалось обеспечить себе некоторую «свободу» в своей работе в течение 1960-х гг. См.: Gershenkron A. Soviet Marxism and Absolutism // Slavic Review. 1971. Vol. XXX. No. 4. P. 853–869.

548

Обычно в отчетах о конференциях с трудом можно отыскать хотя бы какие-то намеки на тот тон, в котором проходили дискуссии; от таких отчетов очень отличаются следующие: редакционная статья «Советская историческая наука на современном этапе» (Вопросы истории. 1973. № 5. C. 3–14), а также: Жуков Е.М., Рыбаков Б.А. Историческая наука в СССР на современном этапе // Развитие советской исторической науки: 1970–1974 / Под ред. Е.М. Жукова и др. М., 1975. С. 3–8, особенно см. с. 4; Черепнин Л.В., Пашуто В.Т., Назаров В.Д. Основные проблемы изучения истории СССР периода феодализма // Изучение отечественной истории в СССР между XXIV и XXV съездами КПСС. Вып. 2: Дооктябрьский период / Под ред. A.JT. Нарочницкого и др. М., 1978. С. 14–40.

549

Черепнин Л. В. Некоторые вопросы истории докапиталистических формаций в России // Коммунист. 1975. № 1. С. 63–73, цитата — с. 64. См. также: Enteen G.M. A Recent Trend on the Historical Front // Survey. Vol. XX. 1974. No. 4. P. 122–131. Здесь я поясню некоторые аспекты, возможно неясные из основного текста: дебаты о мануфактурном производстве и в целом о происхождении капитализма в России были отражением более широкого явления — возникшего в советской историографии направления, ставившего под вопрос стандартную интерпретацию истории России с XII вплоть до начала XX в.

550

Самым известным примером является книга В.И. Буганова, А.А. Преображенского и Ю.А. Тихонова под названием «Эволюция феодализма в России: Социально-экономические проблемы» (М., 1980), в которой авторы на с. 200–201 доказывают, что такого феномена, как «крепостная мануфактура», вообще не существовало, что мануфактура по своей сути является капиталистической, даже в России. В длинной и очень неприязненно настроенной к этой книге рецензии А.С. Орлова этот труд характеризуется как давно ожидавшийся ответ на вызов, брошенный «Переходом от феодализма к капитализму», ответ главные утверждения которого не имели никаких оснований: см.: Орлов А.С. Вопросы социально-экономической истории в книге «Эволюция феодализма» // История СССР. 1982. № 3. С. 149–161. Эта публикация, в свою очередь, вызвала контратаку со стороны авторов рецензируемого труда, вновь заявивших о возникновении капитализма в XVII в. См. их работу: Буганов В.И., Преображенский А.А., Тихонов Ю.А. О некоторых вопросах истории феодальной формации в России (по поводу критической статьи-рецензии А.С. Орлова) // Там же. 1982. № 5. С. 130–140.

551

См.: Самарин Ю.Ф. По поводу мнения «Русского вестника» о занятиях философиею, о народных началах и об отношении их к цивилизации // Он же. Сочинения. Т. 1: Статьи разнородного содержания и по польскому вопросу. 2-е изд.. М., 1900. С. 261–284, здесь с. 261. — Примеч. науч. ред.

552

Опубликовано: New York Times. 14 июня 1853 г.

553

Цит. по: Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 22. М., 1960. С. 18.

554

Маркова О.П. О происхождении так называемого греческого проекта. 80-е годы XVIII в. // История СССР. 1958. № 4. С. 78 (курсив Марковой — Примеч. пер.). Причина, которую она выдвигает, — что в России не было среднего класса, которому была бы выгодна экспансия (с. 77), — вряд ли удовлетворит западного историка. См. также: Маркова О.П. О нейтральной системе и франко-русских отношениях (вторая половина XVIII в.) // Там же. 1970. № 6. С. 42–55.

555

Маркова О. П. О происхождении так называемого греческого проекта. С. 75–76.

556

Станиславская А.М. Русско-английские отношения и проблемы Средиземноморья (1798–1807). М., 1962. С. 50–55; Клокман Ю.Р. Борьба России с Турцией за северное Причерноморье и Крым во второй половине XVIII в. // Страницы боевого прошлого / Ред. Л.Г. Бескровный. М., 1968. С. 130–178', Дружинина Е.И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. М., 1959. С. 39–40; Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия во второй половине XVIII в. / Ред. А.И. Баранович и др. М., 1956. С. 366–367; История СССР с древнейших времен до наших дней. Первая серия / Ред. В.Н. Пономарев. М., 1967. Т. 3. С. 532.

557

Фадеев А.В. О некоторых чертах внешней политики царской России в период разложения крепостнической системы // Вопросы истории. 1958. № 1. С. 45–61.

558

Там же. С. 52–53; Маркова О.П. О происхождении так называемого греческого проекта. С. 53; Маркова О.П. Россия, Закавказье и международные отношения в XVIII веке. М., 1966. С. 242; История СССР с древнейших времен до 1861 г. / Ред. М.В. Нечкина и др. М., 1969. С. 551. По результатам этого историографического обзора я должен отметить, что следующие две работы — самые недавние из тех, что я просмотрел, — дают более разумное толкование «греческого проекта». Примечательно, что их авторы — советские граждане, однако не великороссы: Достян И.С. Россия и балканский вопрос. М.. 1972; Гросул Г.С. Дунайские княжества в политике России (1774–1806 гг.). Кишинев, 1975.

559

См. мою статью: Griffiths D. The Rise and Fall of the Northern System: Court Politics and Foreign Policy in the First Half of Catherine II’s Reign // Canadian Slavic Studies. 1970. Vol. 6. No 3. P. 547–569.

560

Письмо Орлова было опубликовано в: Первая мысль о Морейской экспедиции графа А.Г. Орлова, с предисловием Л.М. Майкова // Памятники новой русской истории. Сборник исторических статей и материалов, издаваемый В. Кашпиревым. СПб., 1871. Т. 1. С. 139–145, здесь с. 142–145. См. также: Архив Государственного совета. СПб., 1869. Т. 1, ч. 1. С. 13, 357; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1965. Кн. 16. Т. 27–28. С. 284–285.

561

Архив Государственного совета. Т. 1, ч. 1. С. 43–46, 59, 60; Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). Т. 1–148. СПб., 1867–1916. Т. 1. СПб., 1867. С. 32; Т. 97. СПб., 1896. С. 246, 247, 286–317, 543–544.

562

Там же. С. 510, 533–534. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами / Ред. Ф.Ф. Мартенс. Т. 1–15. СПб., 1874–1909; Т. 2: Трактаты с Австрией 1762–1808. СПб., 1875. С. 28; Т. 6: Трактаты с Германией 1762–1808. СПб., 1883. С. 69, 88.

563

Подробное исследование мирного договора см: Дружинина Е.И. Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года. М., 1955.

564

Отзывы Екатерины о «греческом проекте» в ее беседе с Иосифом II см. в его письмах от 8 и 14 июня, 4 июля и 13 августа 1780 г.: Maria Theresia und Joseph II. Ihre Correspondenz / Hrsg. A von Ameth. Wien, 1868. Bd. 3. S. 250–259, 267–273, 303.

565

Два письма Иосифа II, описывающие его обязанности от 18 мая 1781 г., а также письмо Екатерины от 24 мая 1781 г. опубликованы: Joseph II. und Katharina von Rußland. Ihr Briefwechsel / Hrsg. A von Ameth. S. 72–90.

566

Собственные наблюдения Екатерины см.: СИРИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 148.

567

Изображение и описание медали можно найти в письме Верака Верженну от 10 сентября 1781 г. (CPR. Vol. 107. No. 35, рисунок на с. 130); см. также его письмо от 1 марта 1782 г.: Ibid. Vol. 108. No. 7.

568

Изображение обеих сторон «Медали на взятие Константинополя» можно найти в: Проект удаления Турок с Чернаго моря. 1780-х гг. // Русская старина. 1875. Т. 13. № 7. С. 443–446, здесь с. 446.

569

Верак. 7 февраля 1783 г. (CPR. Vbl. 110. № 5); см. также: Goertz J.E. von. Historische und politische Denkwürdigkeiten. Stuttgart, 1827. Bd. 1. S. 188, 189 (Герц был прусским посланником).

570

Автобиографическая заметка Безбородко: [Безбородко А.А.] XXI. Отрывок автобиографической записки князя Александра Андреевича Безбородки // СИРИО. Т. 26. СПб., 1879. С. 444–445, цитата — с. 444.

571

См.: [Безбородко А.А.] VII. Мемориал бригадира Александра Андреевича Безбородки по делам политическим // Там же. С. 385. Как отмечал австрийский посланник Кобенцль, по восхождении на престол сына Екатерины Потемкина вполне могла ожидать Сибирь: см. приложение к его письму от 5 мая 1780 г., опубликованное в: Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A Beer, J. von Fiedler. Bde. 1–2. Bd. I: 1780–1784 (серия: Fontes Rerum Austriacarum. 2. Abteilung. Bde. 53–54). Wien, 1901. S. 18. Потемкина, добавлял он, можно привлечь на сторону Австрии, пообещав ему «établissement glorieux». Таким «славным владением», заметил он далее, должна быть Дакия: Ibid. Bd. 2 (Bd. 54). S. 349.

572

Как замечал Кобенцль, «из содержания последних указаний становится ясно, что целью и выгодой отдельной и секретной статьи является подготовка некоего договора о разделе с Россией земель, отнятых у Османской империи» (23 мая 1781 г.): Ibid. Bd. 1. S. 152. Программа Безбородко была слегка перефразирована Екатериной в ее собственноручной записи (см.: Собственноручная записка императрицы Екатерины о греческом проекте / Ред. Н.К. Шильдер // Русская старина. 1892. Т. 76. № 10. С. 1–2.) и представлена Иосифу II на одобрение, которое было получено: см. письма Екатерины от 10 сентября 1782 г. и 4 января 1783 г.: Joseph II. und Katharina von Rußland. S. 153–156, 186 и Кобенцль — Иосифу II. 18 января 1783 г. // Joseph II und Cobenzl. Bd. 1. S. 361–367. О согласии Иосифа см.: Кобенцль. 4 декабря 1782 г. // Ibid. S. 348. Ссылки русского вице-канцлера Ивана Андреевича Остермана и Кобенцля на «le grand projet» см. также: Ibid. Bd. 2. S. 470, 41 соответственно.

573

Екатерина описывает некоторые из приготовлений в своем письме Потемкину, см.: Собственноручное письмо Имп. Екатерины II к кн. Г.А. Потемкину об ускорении занятия Крыма, приготовлениях к войне с Турциею и отсрочке свидания с Густавом III. (Из Царского Села, 9 июня 1783 г.) // СИРИО. СПб., 1880. Т. 27. С. 263. Два государственных секретаря Екатерины, А.А. Безбородко и Петр Васильевич Завадовский, писали об этой подготовке фельдмаршалу Румянцеву 5 июля 1782 г. и 26 января 1783 г., соответственно, см.: А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву (Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793 / Ред. П.М. Майков // Там же. 1900. Кн. 3. С. 160–313, здесь с. 256–258; П.В. Завадовский — П. А. Румянцеву (Письма графа П.В. Завадовского к фельдмаршалу графу П.А. Румянцову / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1901. Кн. 4. С. 223–382, здесь с. 276–277). См. также отчеты Верака от 3, 17, 24 и 31 января 1783 г. (CPR. Vol. 110. No. 1, 2, 4); см.: Доклады британского посланника Джеймса Харриса от 19/30 апреля и 7/18 сентября [sic! октября] 1782 г. и 13/24 января 1783 г. (Foreign Office Papers 65/6. No. 6; 65/8. No. 27; 65/9. No. 6. Документы находятся в Public Records Office, London (далее — FO); см. рапорты Кобенцля от 4 декабря 1782 г. и 18 января 1783 г. в: Joseph II. und Cobenzl. Vol. 1. S. 349, 365–366 и Шумакера от 24 августа / 4 сентября 1781 г. в: Royal Danish Archive. Rusland. Depecher. No. 224.

574

Планы были напечатаны, см.: Овладение Дарданеллами в 1783 г. // Русская старина. 1878. Т. 22. С. 449–454; Два донесения Екатерине Великой адмирала Грейга (1783) // Архив князя Воронцова / Ред. П. Бартенев. Кн. 26. М., 1882. С. 261–270.

575

Депеши Харриса от 23 декабря 1782 г. / 3 января 1783 г. и 20/31 января 1783 г. (FO 65/6. No. 58; 65/9. No. 9).

576

Австрийский канцлер Кауниц говорил, что «легкость, с которой императрица до сих пор воображала исполнение своего огромного проекта, немыслима»: 13 ноября 1782 г. // Joseph II. und Cobenzl. Bd. 1. S. 343. Предупреждение Иосифа, что он не сделает ни шага без согласия французов, нейтрализации прусской мощи и более благосклонной позиции Венеции, от 24 февраля 1783 г.: Ibid. S. 368; в этом отношении см. также его письма Екатерине, опубликованные в: Joseph II. und Katharina von Rußland. S. 169–175, 188–196. Екатерина, с другой стороны, была поражена аппетитами Иосифа: Ibid. S. 182–188 (4 января 1783 г.), а также доклад Кобенцля о его беседе с Безбородко от 18 января 1783 г.: Joseph II. und Cobenzl. Bd. 1. S. 363. Не был Иосиф равнодушен и к Молдавии с Валахией, см. его письмо брату Леопольду в: Joseph II. und Leopold von Toscana: ihr Briefwechsel von 1781 bis 1790 / Hrsg. A Beer. Bde. 1–2. Wien, 1872. Bd. 1. S. 168.

577

Важные иностранные послы отмечали неудовольствие императрицы по поводу мира: см., например, отчет Кобенцля от 18 мая 1783 г.: Joseph II. und Cobenzl. Bd. 1. S. 414–415; Харрису 31 января / 11 февраля, 3/14 февраля и 14/25 февраля 1783 г. (FO 65/9. No. 13, 14, 16); Верак. 11 и 18 февраля и 26 апреля 1783 г. (CPR. Vol. 110. No. 6, 7, 11); Шумакер. 7/18 февраля 1783 г. (Rusland. Depecher. No. 375).

578

Кобенцль. 10 мая 1783 г. // Joseph II. und Cobenzl. Bd. 1. S. 409.

579

Кобенцль. 9 марта 1783 г. // Ibid. S. 383.

580

Кобенцль. 1 ноября 1786 г. // Ibid. Bd. 2. S. 79. С другой стороны, императрица писала князю Потемкину 16 октября 1786 г., одобряя его военные планы против Порты и предлагая способ к приведению его в действие. См.: Собственноручные бумаги кн. Потемкина-Таврического // Русский архив. 1865. Т. 3. Репринт: 1866. С. 721–744, здесь с. 740–741.

581

Кобенцль. 13 июня 1787 г. // Joseph И. und Cobenzl. Bd. 2. S. 167.

582

Ibid. S. 153.

583

Кобенцль. 3 июня 1787 г. // Joseph II. und Cobenzl. Bd. 2. S. 15: «[Франция] сначала пошумит, всячески демонстрируя свой гнев, но кончится все тем, что она и сама возьмет себе часть добычи», — заверял Иосифа Потемкин. См. также: Ségur L.Ph. de. Mémoires and Recollections of Count Segur, Ambassador from France. London, 1825. (Рус. цит. по изд.: [Сегюр Л.-Ф. де.] Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785–1789) / Пер. с франц. СПб., 1865. С. 16; Репринт: Сегюр Л. -Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев: Сборник / Подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Ю.А. Лимонова. Л., 1989. С. 313–456. — Примеч. науч. ред.)

584

П. В. Завадовский — графу Александру Романовичу Воронцову. 15 июня 1787 г. // Архив князя Воронцова. Кн. 12. М., 1877. С. 46.

585

П.В. Завадовский — графу Петру Александровичу Румянцеву, 5 ноября 1787 г. (Письма графа П.В. Завадовского к фельдмаршалу графу П.А. Румянцову. С. 303). По словам Франсиско де Миранда, А.А. Безбородко говорил ему, что для России «война началась раньше, чем того ожидали или желали», см. запись от 1 сентября 1787 г. в его дневнике: Miranda. Diarios. Vol. 2. Рус. пер. см.: Миранда Ф. де. Путешествие по российской империи / Пер. с исп. М.С. Альперовича, В.А. Капанадзе, Е.Ф. Толстой. М., 2001. С. 313. — Примеч. науч. ред.

586

Архив Государственного совета. Т. 1, ч. 1. С. 495–502 (15 ноября 1787 г.); см. также: [Письмо А.А. Безбородко к графу Семену Романовичу Воронцову. Киев, 12 апреля 1787 г.] //Архив князя Воронцова. Кн. 13. М., 1879. С. 127; [Храповицкий А.В.] Дневник А.В. Храповицкого, 1782–1793 / Ред. Н. Барсуков. СПб., 1874. С. 76, 89, 312 (записи от 21 апреля и 7 июня 1788 г. и 9 октября 1789 г.) Репринт: [Храповицкий А.В.] Дневник. 1782—1793 // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послссл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 49, 56, 175.

587

А.А. Безбородко — графу Семену Романовичу Воронцову. 30 апреля 1790 г. // Архив князя Воронцова. Т. 13. С. 182.

588

Оригинал на франц: «Elle persiste dans l’intention de parvenir à son but et de remplir les gazettes de bombardement de Constantinople». Федор Васильевич Ростопчин — графу Семену Романовичу Воронцову. 9/20 марта 1794 г. // Архив князя Воронцова. Кн. 24. М., 1880. С. 260. С началом Французской революции Екатерина вновь высказала определенные надежды. Пока Австрия, Пруссия и Швеция целиком и полностью заняты Францией, замечала она в своей недатированной записке, самое время приступить к исполнению проекта: [Екатерина II] Собственноручная записка императрицы Екатерины II о греческом проекте // Русская старина. 1892. Т. 76. № 10. С. 1–4, здесь с. 3. [«Греческой империи возстановление, не выпуская никак из мыслей для Константина…» — Примеч. науч. ред.] Собственно планы захвата Порты см. в письме Ростопчина С.Р. Воронцову от 8/19 декабря 1795 г.: Архив князя Воронцова. Кн. 8: Бумаги графа Семена Романовича Воронцова. Ч. 1. М., 1876. С. 119; [Храповицкий А.В.) Дневник. С. 416 (запись от 22 ноября 1792 г.) Репринт: [Храповицкий А.В.] Дневник. С. 231–232; А.В. Суворов: 1791–1798. Документы, схемы / Ред. Г.П. Мещеряков. М., 1952. Т. 3. С. 250–266.

589

Собрание трактатов / Ред. Ф.Ф. Мартенс. Т. 2. Трактаты с Австрией. 1772–1808. СПб., 1875. С. 244–245.

590

[Екатерина II.] Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 720. Еще в 1787 г. она заявила Гавриле Романовичу Державину, одному из своих секретарей, что не намерена умирать до тех пор, пока турки не будут изгнаны из Европы (Сочинения Державина / Ред. Я. Грот. СПб., 1876. Т. 6. С. 606).

591

Ségur L.Ph. de. Memoirs. Vol. 2. P. 252.

592

О плане раздела Порты в это время: Кочубинский А.А. Граф Андрей Иванович Остерман и раздел Турции. Из истории восточного вопроса. Война пяти лет (1735–1739). Одесса, 1899.

593

Оригинал на франц.: «Toute la politique est fondée sur trois mots: circonstanse, conjecture et conjoncture». См.: [Храповицкий A.В.) Дневник. С. 4 (датируется 1785 г.); Репринт: С. 13. Перевод цит. по: Древняя и новая Россия. 1876. Т. 2. № 7. С. 282. См. также: СИРИО. Т. 26. СПб., 1879. С. 444 («XI. Отрывок автобиографической записки князя Александра Андреевича Безбородки». С. 444–445), где Безбородко подтверждает, что «греческий проект» осуществим, если «пользоваться счастливыми обстоятельствами».

594

О разделе территорий как о типичном приеме европейской дипломатии XVIII века см.: Sorel A. L’Europe et la Revolution française. Vol. 1. P. 35–42.

595

См. об этом: Jones R.E. Catherine’s Understanding of Russia (неопубликованная работа).

596

Самые последние сведения см.: Ibneyeva G. V The Journey of Catherine II to the Baltic Lands in 1764 // Russia Takes Shape. Patterns of Integration from the Middle Ages to the Present / Ed. S. Bogatyrev. Helsinki, 2004. P. 128–141; Ибнеева Г.Б. Путешествия Екатерины II: Опыт «освоения» имперского пространства. Казань, 2006. С. 10–31.

597

Изображение пути на карте см. в: Бессарабова Н.В. Путешествия Екатерины II по России. М., 2005. С. 265.

598

Ibneyeva G.V. The Journey of Catherine II. P. 136–137.

599

См.: Письмо Екатерины II мадам Бельке (Бьельке) от 20 января 1767 г., Д’Аламберу от января и Вольтеру от 15/27 марта того же года в: Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). Т. 10. СПб., 1872. С. 165, 168, 169.

600

Карта в: Бессарабова Н.В. Путешествия Екатерины II. С. 266.

601

См.: СИРИО. Т. 10. С. 179, 186, 189–190, 191–192, 201, 202–203, 203–205, 207–208, 209, 210, 211.

602

См.: [Екатерина II.] Список с письма Екатерины II к Н. Панину о приятностях путешествия по Волге (23 мая 1767 г.) // СИРИО. Т. 10. С. 201; [Она же.] Список с письма Екатерины II к Н. Панину о том, что дипломатический корпус остался доволен путешествием (25 мая 1767 г.) // Там же. С. 201–202; [Она же.) Список с письма Екатерины II к Н. Панину о неудобствах путешествия сухим путем (10 июня 1767 г.) //Там же. С. 211. См. также очень содержательный анализ волжского путешествия Екатерины: Alexander J. Т. Catherine the Great. Life and Legend. New York; London, 1989. P. 108–109.

603

Екатерина II — Ф.М. Гримму, 2 февраля 1780 г. // СИРИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 173. Маршрут путешествия см.: Бессарабова Н.В. Путешествия Екатерины II. С. 267.

604

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 21 марта — 27 мая 1780 г. // СИРИО. Т. 23. С. 179–181.

605

Иосиф II — графу Людвигу фон Кобенцлю. 6 марта 1780 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A Beer, J. von Fiedler. Bde. 1–2. Bd I: 1780–1784 (серия: Fontes Rerum Austriacarum. 2. Abteilung. Bde. 53–54). Wien, 1901. S. 1–5.

606

Кобенцль — Иосифу II от 2 августа и 17 ноября 1780 г. // Ibid. S. 39,78.

607

Иоганн Эйстах Герц — Фридриху II от 10 августа, 21 сентября, 25 сентября и 16 октября 1781 г., см.: [Friedrich II. der Große, König von Preußien] Politische Correspondes Friedrichs des GroBen. Bde. 1–46. Berlin, Leipzig, Oldenburg, 1879–1939. Bd. 46. S. 126, 195, 210, 210–211, 240.

608

Письмо Герца от 19 октября 1781 г. // Ibid. S. 249; П.В. Завадовский — П.А. Румянцеву. 26 января 1783 г. (Письма графа П.В. Завадовского к фельдмаршалу графу П.А. Румянцову / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1901. Кн. 4. С. 223–382, здесь с. 276–277.

609

Венцель Антон Доминик Кауниц, граф Ритберг — Кобенцлю от 7 августа, Кобенцль — Иосифу II от 17 декабря 1783 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl. Bd. 1. S. 421, 446; П.В. Завадовский — П.А Румянцеву // Письма Графа П.В. Завадовского. С. 278; Halm H. Gründung und erstes Jahrzehnt von Festung und Stadt Cherson (1778–1788). Wiesbaden, 1961. S. 99.

610

Ibid. S. 73–77; Письма A.A. Безбородко к Графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793 / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1900. Кн. 3, ч. 2. С. 273.

611

Кобенцль — Иосифу II от 30 мая, 9 октября, 3 ноября и 8 декабря 1784 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl. Bd. 1. S. 474, 475, 480–481, 484–485, 493.

612

Кобенцль — Иосифу II от 27 октября 1785 г. // Ibid. Bd. 2. S. 65; письмо Безбородко от 23 июля 1785 г. // Письма Безбородко к Графу Петру Александровичу Румянцеву. С. 279.

613

См.: Jones R.E. Getting the Goods to St. Petersburg: Water Transport from the Interior, 1763–1811// Slavic Review. 1984 (fall). Vol. 43. No. 3. P. 413–433. Здесь p. 420. Карту пути см. в: Бессарабова Н.В. Путешествия Екатерины II. С. 268.

614

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 26 апреля и 1 июня 1785 г. // СИРИО. Т. 23. С. 339, 341–342.

615

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 4 июля 1785 года // СИРИО. Т. 23. С. 345; Memoirs and Recollections of Count Segur, Ambassador from France to the Courts of Russia and Prussia Vol. 2. P. 256–257, 261–270, 276. (Pyc. пер.: [Сегюр Л.-Ф. граф де.] Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785–1789). СПб., 1865. Репринт: Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев: Сборник / Подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Ю.А. Лимонова. Л., 1989. С. 313–456. — Примеч. науч. ред.)

616

Екатерина II — Ф.М. Гримму. 20 июня 1785 г. // СИРИО. Т. 23. С. 343.

617

[Екатерина II.] Подписанный Имп. Екатериною II приказ кн. Г.А. Потемкину о распоряжениях по поводу предлагаемого Императрицею путешествия в южную Россию (3 октября 1784 г.) // Там же. Т. 27. СПб., 1880. С. 340–342; [Она же.] Подписанный Имп. Екатериною II, приказ кн. Г.А. Потемкину с маршрутом предстоящего путешествия Ея в Крым (2 марта 1786 г.) // Там же. Т. 27. С. 365. Маршрут путешествия см. в: Бессарабова Н.В. Путешествия Екатерины II. С. 269.

618

Кобенцль — Иосифу II. 25 февраля 1787 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl. Bd. 2. S. 116; [Екатерина II.] Собственноручное письмо Екатерины II к Потемкину о возвращении ея в Царское Село, о предмете общих разговоров и о политических новостях (13 июля 1787 г.) // СИРИО. Т. 27. С. 416–417.

619

Брикнер А.Г. История Екатерины Второй. СПб., 1885. С. 411. Репринт: М., 1998. («Таким образом, путешествие Екатерины в то же самое время было придворным увеселением, так сказать, пикником в громадных размерах…» — Примеч. науч. ред.)

620

См., например, запись 14 апреля в камер-фурьерском журнале за 1787 г.: С. 389.

621

Сегюр отметил способность Екатерины работать во время путешествия. См.: Memoirs and Recollections of Count Segur. Vol. 2. P. 259; Vol. 3. P. 10–11; а также см. распорядок на каждый день императрицы в камерфурьерском церемониальном журнале за 1787 г.

622

[Екатерина II.] Подписанный Имп. Екатериною II приказ кн. Г.А. Потемкину с маршрутом предстоящего путешествия // СИРИО. Т. 27. С. 365.

623

См.: Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven; London, 1981. P. 290. Рус. пер.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002.

624

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1787 г. СПб., 1886. С. 65, 73, 75, 77, 78, 85 и последующие; Memoirs and Recollections of Count Segur. Vol. 3. P. 31.

625

См.: Halm H. Griindung und erstes Jahrzehnt von Festung und Stadt Cherson. S. 109.

626

[Екатерина II.] Собственноручная записка Екатерины II к Безбородке об усилении полицейского надзора в Киеве (11 апреля 1787 г.) // СИРИО. Т. 27. С. 407; Кобенцль — Иосифу II. 30 мая 1787 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl. Bd. 2. S. 146; а также см. комментарий Екатерины Сегюру: Memoirs and Recollections of Count Segur. Vol. 3. R 46.

627

[Екатерина II.] Рескрипт, подписанный Екатериною II к новгородскому [sic! — М.Л.] архиепископу Дмитрию Сеченову о мерах снисхождения в отношении раскольников в Нижегородской губернии (22 мая 1767 г.) // СИРИО. Т. 10. С. 199–200.

628

См.: Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1: From Peter the Great to Nicholas I. Princeton, 1995. P. 120–121, 139–143. (Рус. пер.: Уортман P. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I: Материалы и исследования. М., 2002. Здесь с. 186–191.)

629

Кобенцль — Иосифу II. 27 октября 1785 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl. Bd. 2. S. 65. (Оригинал на франц.: «se montrer avec éclat aux nouveaux peoples qui sont sous sa domination». — Примеч. науч. ред.)

630

[Екатерина II.] Подписанный Екатериною II приказ Потемкину с одобрением его проэкта устройства Таврической области (22 февраля 1787 г.) // СИРИО. Т. 27. С. 404.

631

По словам Кобенцля, «невероятно, сколько он построил здесь за два года». См.: Кобенцль — Кауницу. 3 июня 1787 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl. Bd. 2. S. 150.

632

Иосиф II — фельдмаршалу графу фон Ласси // Joseph II. und Katharina von Rußland: Ihr Briefwechsel / Hrsg. Alfred von Ameth. Wien, 1869. S. 353.

633

Кобенцль — Иосифу II. 9 августа 1787 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl. Bd. 2. S. 192.

634

Депеша Джеймса Харриса. 15/26 февраля 1780 г. (State Papers (Foreign). 91/104. No. 12). Документы хранятся в: Public Records Office, Kew Gardens, England (далее — SP с соответствующими номерами серии, тома и депеши); Correspondance secrète entre Marie-Therese et le comte de MercyArgenteau / Ed. A von Ameth. 3 vols. Paris, 1874. Vol. 3. P. 405; Екатерина II и Г.A. Потемкин, личная переписка, 1769–1791 / Ред. B.C. Лопатин. М., 1997. С. 139–140; также историографический обзор в: Елисеева О.И. Геополитические проекты Г.А. Потемкина. М., 2000. С. 112–115.

635

[Friedrich II. der Grofie, Kônig von Preufien] Politische Correspondenz Friedrichs des GroBen. Bde. 1–46. Berlin, Leipzig, Oldenburg, 1879–1939. Bd. 38. Berlin, 1920. S. 260.

636

Иоганн Эйстах фон Герц — Фридриху II. 2/13 октября 1780 г. (Zentrales Staatsarchiv, Dienststelle Merseburg. Фонд (бывшего) Тайного государственного архива Пруссии (Ehemaliges Geheimes Preußisches Staatsarchiv) Repositur 96. Bd. 3. No. 114 (далее — PSA 96 с номером тома и депеши)). Опубликовано в: [Friedrich II. der Große, König von Preußien] Politische Correspondenz Friedrichs des Großen. Bd. 44. Oldenburg, 1935. S. 539; см. также его неопубликованные депеши от 6/17 и 17/28 октября 1780 г. (No. 115, 118); Volz G. В. Die Reise des Prinzen Friedrich Wilhelm von Preuflen nach Petersburg (1780) // Zeitschrift für Osteuropâische Geschichte. 1935. Bd. 9 (N.F. Bd. 5). S. 555–556.

637

Герц — Фридриху II. 6/17 октября 1780 г. (PSA 96. Bd. 3. No. 115).

638

Шарль Оливье де Сен-Жорж, маркиз де Верак. 20/31 октября 1780 г. и 24 апреля 1781 г. (Archives du Ministère des Affaires étrangères, Paris (далее — CPR с соответствующими номерами тома и депеши)). Correspondence politique: Russia Vol. 105. No. 18; Vol. 106. No. 15 (в последнем донесении утверждается, что Герцу стало дурно от огорчения, что императрица третировала принца). Un diplomate français à la cour de Catherine II, 1775–1780: Journal intime du chevalier de Corberon / Ed. L.H. Labande. 2 vols. Paris, 1901. Vol. 2. P. 351, 359, 364, 371–372, 385 (см. издание: [Корберон М.Д.] Из записок Корберона. 1775–1780 / Пер. с франц. // Русский архив. 1911. № 5. С. 27–104; № 6. С. 161–204. Репринт: Корберон М.Д. Из записок // Екатерина II: Путь к власти: Якоб Штелин; Мизере; Томас Димсдейл; Мари-Даниэль Корберон / Сост. М. Лавринович, А. Либерман; послесл. А. Каменского. М., 2003. С. 91–192); Джеймс Харрис. 31 марта / 11 апреля, 22 сентября / 3 октября, 6/17 октября, 13/24 октября 1780 г. (SP 91/104. Без номеров. 91/106. No. 117, 128, 131); Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A Beer, J. von Fiedler. 2 Bde. (Fontes Rerum Austriacarum. Zweite Abteilung. Bde. 53–54.) Wien, 1901. Bd. 1. S. 53–54, 61–62, 64–66; Шумахер. 20/31 июля 1781 г. (Tyske Kansliets Udenrigske Afdelning, Dpt. F. u. A, 1771–1848, Rusland II: Depecher fra St. Petersborg. No. 213. Документы хранятся в Danske Rigsarkivet, Copenhagen (далее — RD с соответствующим номером депеши)). См. также: [Екатерина II.] Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 697; Екатерина II — Иосифу II от октября [1780 г.] // Joseph И. und Katharina von Rußland: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A. von Arneth. Wien, 1869. S. 12.; Екатерина II — Фридриху Мельхиору Гримму от 2–23 октября 1780 г. // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). Т. 1–148. СПб., 1867–1918. СПб., 1878. Т. 23. С. 190, 192; Петр Васильевич Завадовский — Петру Александровичу Румянцеву. 5 октября 1781 г. (Письма графа П.В. Завадовского к фельдмаршалу графу П.А. Румянцову / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1901. Кн. 4. С. 223–382, здесь с. 257); А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву. 17 октября 1780 г. (Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793 / Ред. П.М. Майков //Тамже. 1900. Кн. 3. С. 160–313, здесь с. 230–231, где он сообщает, что прусский принц (Фридрих Вильгельм — племянник Фридриха II и наследник прусского престола — был с визитом в Петербурге в 1780 г. — Примеч. науч. ред.) произвел невыгодное впечатление на всех, «кроме тех, кои преданы слепо системе связи нашей с берлинским двором»); Volz G.B. Die Reise Prinzen Friedrich Wilhelm von PreuBen. S. 556–59; Stribmy W. Die Rußlandpolitik Friedrichs des Großen, 1764–1786. Würzburg, 1966. (Beihefte zum Jahrbuch der Albertus-Universitat Königsberg/ PreuBen) Bd. 26. S. 132–133.

639

Иосиф II — Людвигу фон Кобенцлю. 23 декабря 1780 г. // Joseph II., Leopold II. und Kaunitz: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A Beer. Wien, 1873. S. 24–26; Иосиф II — Екатерине II. 1 января 1781 г. // Joseph II. und Katharina von Rußland: Ihr Briefwechsel. S. 31–32; Джеймс Харрис. 4/15 декабря 1780 (SP 91/106. No. 154). A.A. Безбородко утверждал, что разработал план русско-австрийского союза в течение первых трех дней по прибытии известия о смерти Марии Терезии: см. его автобиографическую заметку: [Безбородко А.А.) Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени: В 2 т. / Ред. Н. Григорович. СПб., 1879–1881. Т. 1. С. 444. (Опубликовано как тома 26 и 29 СИРИО.)

640

Кобенцль — Антону Венцлю Кауницу. 11 февраля 1781 г. (Ôsterreichisches Staatsarchiv, Wien (далее — RB с соответствующими номерами тома, части и депеши). Staatskanzlei. Rußland II. Neue Partie, 1726–1806: Berichte. Bd. 56. Tie. I–VI. No. 6. Abteilung: Haus — Hof — und Staatsarchiv).

641

Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 144; см. также: Джеймс Харрис. 12/23 января 1781 г. (Public Records Office, Kew Gardens (далее — FO с соответствующими номерами серии, тома и депеши). Foreign Office Papers. 65/1. No. 8).

642

Герц — Фридриху II. 29 января / 9 февраля 1781 (PSA 96. Bd. 4. No. 149).

643

Копии проектов и встречных проектов, повлекших за собой обмен письмами начиная с 11 февраля 1781 г., а также сами письма с описанием предполагаемых обязанностей сторон и уточнениями см.: RB. Bd. 56. Tie. I–VI. Два письма Иосифа II от 18 мая, из которых второе посвящено исключительно Порте, см.: Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. 15 томов. СПб., 1874–1909. Т. 2: Трактаты с Австриек) СПб., 1875. С. 107–116 (эти письма датированы 21 мая в Joseph II. und Katharina von Rußland: Ihr Briefwechsel. S. 72–81, где они опубликованы вместе с двумя идентичными письмами Екатерины от 24 мая / 4 июня). См. также: Трачевский А. Союз князей и политика Екатерины II, Фридриха II, Иосифа II, 1780–1790 гг.: Историческое исследование. СПб., 1877. С. 504–505. Самый полезный историографический обзор этих событий см.: Madariaga I. de. The Secret Austro-Russian Treaty of 1781 // Slavonic and East European Review. 1959. Vol. 38. No. 90. P. 114–145. Также довольно информативны, несмотря на то что автор не учитывает в своей работе исследования Мадариаги, следующие публикации: Елисеева О. И. Начало создания «новой восточной системы» и договор с Австрией 1781 года по переписке Екатерины II и Г.А. Потемкина // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). Сборник статей / Ред. В.А. Кучкин. М., 1997. С. 128–148, здесь с. 144–146; Она же. Геополитические проекты Г.А. Потемкина. М., 2000. С. 117–119.

644

Екатерина II — великому князю Павлу Петровичу. 4 января 1782 г. // СИРИО. Т. 9. СПб., 1872. С. 108–110, здесь с. 109.

645

СИРИО. Т. 22. СПб., 1878. С. 126, 141.

646

Герц — Фридриху II. 27 ноября / 8 декабря 1780 г. (PSA 96. Bd. 3. № 130 (Politische Correspondenz. Vol. 45. Leipzig, 1937. S. 126)).

647

Великий князь Павел Петрович — барону Карлу Ивановичу Сакену, посланнику при датском дворе. 10/21 февраля 1778 г. // СИРИО. Т. 20. СПб., 1877. С. 416–417; см. также: Шумигорский Е.С. Императрица Мария Федоровна (1759–1828). СПб., 1892. С. 157.

648

Джеймс Харрис. 13/24 декабря 1780г. (SP 91/106. N9 160); А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву. 23 июня 1781 г. (Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793 / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1900. Кн. 3. С. 160–313, здесь с. 236).

649

Джеймс Харрис. 21 октября / 1 ноября 1781 г. (FO 65/5. No. 156); фрагменты дневника великой княгини в: Шильдер Н.К. Император Павел Первый: Историко-биографический очерк. СПб., 1901. С. 542–543.

650

Джеймс Харрис. 25 июня / 6 июля and 21 октября/ 1 ноября 1781 г. (FO 65/5. No. 94, 65/5. No. 156); Шумахер. 29 июня / 10 июля (RD. No. 208); Кобенцль. 5, 16 июля, 3 августа (Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 179, 191).

651

Депеша от 5 июля 1781 г. (Ibid. S. 172); Джеймс Харрис. 21 октября / 1 ноября 1781 г. (FO 65/5. № 156); Шумахер. 29 июня / 10 июля 1781 (RD. No. 208).

652

Герц. 17/28 сентября, 28 сентября / 9 октября и 19/30 октября 1781 г. (PSA 96. Bd. 5. No. 215 (Politische Correspondenz. Bd. 46. Oldenburg, 1939. S. 209–10), 218, 224). Черновик циркуляра об отъезде великокняжеской пары: Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН (далее — НИАСПбИИ). Ф. 36 (Воронцовы). Д. 111 (Бумаги Безбородко). Л. 114.

653

Герц. 29 января / 9 февраля 1781 г. (PSA 96. Vol. 4. No. 149); См. также: А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву, 23 июня 1781 г. (Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцову. С. 237); Кобенцль — А.А. Безбородко. 9/20 августа. Куракин — Кобенцлю. 9/20 августа (RB. Bd. 57. Tie. VII–XII. № 43); Екатерина II — великому князю Павлу Петровичу. 26 декабря // СИРИО. Т. 9. С. 106; Шумахер. 26 февраля / 9 марта (RD. No. 172); Joseph II. und Katharina von Rußland: Ihr Briefwechsel. S. 40, 50, 61–64, 71, 92, 98; Joseph II., Leopold II. und Kaunitz: Ihr Briefwechsel. S. 75, 80–81, 94–95, 102–103; Joseph II. und Leopold von Toscana Ihr Briefwechsel von 1781 bis 1790 / Hrsg. A von Ameth. 2 Bde. 1–2. Wien, 1872. Bd. 1. S. 9–11. См. также: Volz G.B. Die Reise des Prinzen Friedrich Wilhelm. S. 569–570; Шумигорский E.C. Императрица Мария Феодоровна. С. 172, прим.

654

Леопольд Тосканский — Иосифу II. 5 июня 1782 г. // Joseph II. und Leopold von Toscana Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 118–19 (также опубликовано в: СИРИО. T. 26. СПб., 1879. С. 83 и в: Шильдер Н.К. Павел Первый. С. 552); Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 313.

655

Указ И.А. Остерману, переданный через А.А. Безбородко. 12 мая 1781 г. (НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 111. Л. 14–16 об.).

656

Черновое описание дополнительных обязанностей в записи от 29 августа 1781 г. (Там же. Л. 98–99).

657

Верак. 21 сентября (CPR. Vol. 107. No. 36); Харрис. 13/24 августа и 7/18 сентября (FO 65/4. No. 119, 131); Герц. 20/31 августа, 3/14, 7/18 сентября 1781 г. (PSA 96. Bd. 5. № 207, 211, 212 (Politische Correspondenz. Bd. 46. S. 177–178, 186)); Goertz J.E. Mémoire sur la Russie (1786) / Hrsg. W. Stribrny (Veröffentlichungen des Osteuropa-Institutes München. Bd. 34). Wiesbaden, 1969. S. 43–45; Parello, marquis di. Relation et Tableau Charactéristique des Personnes qui jouent les premiers et principaux Rôles à la Cour de Pétersbourg // Канцлер князь Безбородко. Приложение к т. 1. С. 333–336; А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву. 5 сентября (Письма Безбородко к Румянцеву // Старина и новизна. 1900. Кн. 3. С. 246); Грибовский А.М. Записки о императрице Екатерине Великой полковника, состоящего при ея особе статс-секретарем Адриана Моисеевича Грибовскаго. 2-е изд. М., 1864. С. 10. Репринт: Грибовский А.М. Записки // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 245–392.

658

А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву. 5 сентября (Письма Безбородко к Румянцеву // Старина и новизна. 1900. Кн. 3. С. 247); П.В. Завадовский к П.А. Румянцеву (Письма Завадовского к Румянцову // Там же. 1901. Кн. 4. С. 262–263 (см. также с. 264)); Герц. 7/18 сентября (PSA 96. Bd. 5. No. 212 (Politische Correspondes. Bd. 46. S. 186)); Верак. 21 сентября (CPR. Vol. 107. No. 36); Джеймс Харрис. 24 сентября / 5 октября 1781 г. (FO 65/4. No. 139); Лебедев П. Графы Никита и Петр Панины. СПб., 1863. С. 357.

659

Согласно Герцу, Куракин питал «крайнюю привязанность к великому князю и самые благие намерения по отношению к Пруссии»: см. его «Mémoire sur la Russie» (P. 58). См. также: Герц. 25 марта / 5 апреля 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 270); Роберт Ганнинг (Гуннинг). 5/16 октября 1775 г. (SP 91/99. No. 65). О Куракине см. нелестный портрет Ивана Михайловича Долгорукова: Долгоруков И.М. Капище моего сердца, или Словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях в течение моей жизни / Подгот. изд. В.И. Коровин. М., 1997. С. 252–254. Более положительный отзыв в: Русский биографический словарь: В 25 т. / Ред. А.А. Половцов. СПб., 1900–1913. Т. 9. С. 559–567.

660

«Прусская порода»: Кобенцль — Иосифу II. 3 августа 1781 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 188

661

Кобенцль. 22 ноября 1781 г. //Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 262.

662

Кобенцль. 10 августа 1781 г. (RB. Bd. 57. Tie. VII–XII. No. 40); Кобенцль. 3 августа, 4 декабря 1781 г. и 23 марта 1782 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 188, 262–263, 307.

663

Герц. 8/19 марта 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 265).

664

Архив князя Ф.А. Куракина: В 10 т. / Ред. М.И. Семевский и В.Н. Смольянинов. СПб.; Саратов, 1890–1902. Т. 7. Саратов, 1898. С. III–IV; Шумигорский Е.С. Императрица Мария Феодоровна. С. 237–238.

665

Перехваченное письмо от 1 апреля 1782 г., написанное по-французски: Российский государственный архив древних актов в Москве (далее — РГАДА). Ф. 7 (Госархив). Д. 2607 (Тайная экспедиция Сената). Л. 1–2 (см. рус. пер. нал. 3–4).; Шильдер Н.К. Император Павел Первый. С. 555; описание событий Шумахером см. в его депеше от 8/19 мая (DR. No. 297); описание Герца от 17/28 мая (PSA 96. Bd. 6. No. 285).

666

Герц. 26 апреля / 7 мая 1782 г. (Ibid. No. 279); Кобенцль. 18 июля // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. P. 323.

667

Ibid.; Historische und politische Denkwürdigkeiten des königlich preuBischen Staatsministers Johann Eustach, Grafen von Görtz, aus dessen hinterlassenen Papieren entworfen / Hrsg. J.A.V. von Belli di Pino. 2 Bde. Stuttgart; Tübingen, 1827–1828. Bd. 1. S. 184; Шумигорский Е.С. Императрица Мария Феодоровна. С. 241, 243.

668

Герц. 26 апреля / 7 мая 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 279); Г.А. Потемкин — Екатерине II, 15 и 19 апреля 1782 г. // Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка, 1769–1791 / Подгот. изд. B.C. Лопатин. М., 1997. С. 149, 720; Шумигорский Е.С. Императрица Мария Феодоровна. С. 245, примеч.

669

Герц. 20 сентября / 1 октября 1782 г. (PSA 96. Bd. 7. No. 321); Голицын Ф.Н. Записки Федора Николаевича Голицына // Русский архив. 1874. № 1. Стб. 1285–1286. Репринт: Мемуары графини Варвары Николаевны Головиной. Записки князя Федора Николаевича Головина / Отв. ред. С.А. Никитин. М., 2000.

670

Екатерина II — великому князю Павлу Петровичу. 25 апреля 1782 г. // СИРИО. Т. 9. С. 141–151, здесь с. 145 (см. также письмо от 7 июня на с. 157–159); Великий князь Павел Петрович — Екатерине II. 25 июня / 6 июля и 30 июня / 11 июля 1782 г. (РГАДА. Ф. 1292. On. 1. Ед. хр. 155. Л. 149–149 об., 151 об.)

671

Герц. 26 апреля / 7 мая 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 279).

672

Он получил весомое вознаграждение в 6 тыс. рублей: см. запись от 15 декабря 1781 г. (НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 111. Л. 3); см. также: Герц. 24 декабря 1781 г. / 1 января 1782 г. и 22 марта / 2 апреля 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 243 (Politische Correspondes. Bd. 46. Leipzig, 1939. S. 436), No. 269); Goertz J E. Mémoire sur la Russie. P. 46; Parello, marquis di. Relation et Tableau Charactéristique // Канцлер князь Безбородко. T. 1. С. 327–32; Верак — Верженну. 24 апреля 1781 г. (CPR. Vol. 106. No. 15). По поводу изначальной лояльности Бакунина Панину и о его про прусских настроениях см.: Katharina II. und ihr Hof 1779/80. Zwei preuBische Denkschriften / Hrsg. G.B. \blz // Zeitschrift ffir osteuropàische Geschichte. 1933. Bd. 7. S. 210; cm. депешу Герца от 10/21 сентября 1779 г. (PSA 96. Bd. 1. No. 2), в которой он отмечает, что Бакунин получил подарки, и прогнозирует его будущее выдвижение на должность управляющего иностранными делами; см. также его замечания в: Герц фон, гр. Русский двор в 1780 г. // Древняя и новая Россия. 1879. Т. 15. №10. С. 88 (где он описывает Бакунина как самого доверенного из панинских секретарей). Наконец, см.: Бакунин Петр Васильевич // Русский биографический словарь. Т. 2. С. 437–438.

673

Джеймс Харрис. 30 марта / 10 апреля, 23 апреля / 4 мая и 27 апреля/8 мая 1781 г. (FO 65/2. No. 51, 64, 66); Верак. 2 ноября (CPR. Vol. 107. No. 41); Герц. 24 декабря 1781 г. / 4 января 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 243); GoertzJE. Mémoire sur la Russie. P. 47–48; Грибовский А.М. Записки. С. 15–18; Голицын Ф.Н. Записки Федора Николаевича Голицына. Стб. 1284.

674

Пикар — А.Б. Куракину. 18 марта 1782 г., см.: С.-Петербург в 1782 году. Письма Пикара к князю А.Б. Куракину // Русская старина. Т. 22. 1878. № 5. С. 39–66, здесь с. 53. Подробнее об уничтожении панинско-великокняжеской партии см.: Шумахер. 23 ноября / 4 декабря 1781 г. (RD. No. 250).

675

Если верить Харрису, один лишь Бакунин не подлежал этому запрету: 23 марта / 3 апреля и 26 марта / 6 апреля 1781 г. (FO 65/4. № 46, 49); см. также: Герц. 23 марта / 3 апреля (PSA 96. Bd. 5. No. 164 (Politische Correspondenz. Bd. 45. Oldenburg, 1937. S. 391)); П.В. Завадовский — П.А. Румянцеву. 1781 (Письма Завадовского к Румянцову // Старина и новизна. 1901. Кн. 4. С. 265); Турилова C. Руководство внешней политикой России // История внешней политики России: XVIII век (от Северной войны до войн России против Наполеона) / Ред. Г.А. Санин. М., 1998. С. 258–259.

676

См.: Из записки о докладах 1781 года [Письмо генерал-майора Безбородко к вице-канцлеру графу Остерману от 2-го сентября 1783 года.] // Русский архив. 1901. № 1. С. 45.

677

Доклад императрице о положении в Коллегии иностранных дел и о ее тайных и официальных экспедициях от 4 марта 1782 г. (Там же. Д. 993. Л. 5–11об.); депеша Кобенцля от 19 февраля 1782 г. (RB. Bd. 58. Tie. I–IV. No. 10); Aus den Papieren Jacob von Stählins / Hrsg. K. Stàhln. Königsberg; Berlin, 1926. S. 420.

678

Герц. 11/22 февраля 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 257 (Politische Correspondenz. Bd. 46. S. 528)); Пикар — А.Б Куракину. 6 февраля 1782 г. // С.-Петербург в 1782 году. С. 46; См.: Именной указ, объявленный Иностранной Коллегии Вице-канцлером графом Остерманом «О наблюдении в сей Коллегии при подписывании бумаг того же порядка, какой наблюдается в первых двух Коллегиях, с некоторыми изменениями» от 13 февраля 1782 г. // ПСЗ РИ I. Т. 21. № 15345. С. 395–396. О коллегии, функционирующей как министерство, а не как коллегиальный орган, задуманный Петром I, см.: Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русскаго права. 2-е изд. Киев, 1888. С. 237; Александренко В.Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII веке. Варшава, 1897. Т. 1. С. 469–470, 472.

679

Циркуляр от 30 марта 1782 г., копия в депеше Кобенцля от 12 апреля 1782 г. (RB. Bd. 58. Tie. I–VI. No. 19).

680

Goertz J.E. Mémoire sur la Russie. P. 47.

681

Ibid. P. 48–49.

682

Герц. 24 декабря 1781 г. / 4 января 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. No. 243 (Politische Correspondes. Bd. 46. S. 436)); Goertz JE. Mémoire sur la Russie. P. 46–47.

683

Шумахер. 25 декабря 1778 г. / 5 января 1779 г. (DR. No. 224).

684

См.: Граф П.И. Панин — великому князю Павлу Петровичу, 1 октября 1784 г. (Шумигорский Е.С. Император Павел I. Жизнь и царствование. СПб., 1907. Приложение I. Письма с приложениями графов Никиты и Петра Ивановичей Паниных блаженной памяти к государю императору Павлу Петровичу. С. 2–3). Наиболее точно, хотя и кратко, проанализировала это Исабель де Мадариага (Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven and London, 1981. P. 351; рус. пер. см.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002).

685

Запись от декабря 1782 г. (Российская государственная библиотека. Научно-исследовательский отдел рукописей. Ф. 222 (Панины). Папка V. Л. 7 (Письма великого князя)); Голицын Ф.Н. Записки Ф.Н. Голицына // Русский архив. 1874. № 1. Стб. 1284–1285; Кобенцль. 18 января 1783 г. // Joseph И. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 357–58.

686

Депеши Герца от 3/14 апреля и 2/13 мая 1783 г. (PSA 96. Bd. 8 (591). No. 377, 386).

687

Кобенцль. 9 июня 1781 г. // Joseph II. und Graf Ludwig von Cobenzl: Ihr Briefwechsel. Bd. 1. S. 164.

688

Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality of 1780. Sir James Harris’s Mission to St. Petersburg during the American Revolution. New Haven; London, 1962. P. 264–288.

689

Griffiths D.M. Nikita Panin, Russian Diplomacy, and the American Revolution // Slavic Review. 1969. Vol. 28. No. 1. P. 1–25. (См. пер. в настоящем издании — «Никита Панин, русская дипломатия и Американская революция».)

690

Madariaga I. de. Britain, Russian, and the Armed Neutrality. P. 296–312.

691

Стормонт — Джеймсу Харрису. 7 сентября 1781 г. (Public Record Office (Kew). Foreign Office Papers, Russia Vol. 65/4 (Russia). No. 53 (далее — FO)). Запись устного ответа Стормонта И.М. Симолину в депеше австрийского посланника в России Людвига фон Кобенцля от 9 октября: Haus-, Hof — und Staatsarchiv (Wien). Staatskanzlei. Rußland II. Neue Partie, 1726–1806: Berichte. Bd. 57. Tie. VII–XII. № 52 (далее — RB). См. также депеши от датского посланника от 8/19 октября 1781 г.: Danske Rigsarkivet (Датский Государственный архив в Копенгагене). Tyske Kansliets Udenrigske Afdelning. Dpt. F. u. A, 1771–1848, Russland II: Depecher fra St. Petersborg. 1781. No. 237 (далее — DR). См. также депеши от французов: Archives du Ministère des Affaires Etrangères (Paris). Correspondence Politique: Russie. Vol. 107. No. 39 (далее — CPR). Текст британского документа о принятии предложения Екатерины опубликован в: Revolutionary Correspondence of the United States / Ed. F. Wharton. 6 vols. Washington, D.C., 1889. Vol. 5. P. 42–43.

692

Запись устного намека Екатерины британцам, сопровождающую депешу Кобенцля от 4 ноября 1781 г., см.: RB. Bd. 57. Tie. VII–XII. No. 57. См. также А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву. 11 октября 1781 г. (Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793 / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1900. Кн. 3. С. 249); GoertzJ.E. von. 15/26 Oktober, 1781 (Zentrales Staatsarchiv, Dienststelle Merseburg, в (теперь бывшей) Германской Демократической Республике, бывшем Тайном государственном архиве Пруссии (Geheimes Preußisches Staatsarchiv). Repositur 96. Bde. I–IX (Bde. 59d — 59m): Des Preußischen Gesandten S.M. Grafen von Goertz: Depeschen, 1779–1783. Bd. 5. No. 223. (далее — PSA)); Харрис. 21 октября / 1 ноября (FO 65/5. No. 148); Верак. 26 октября 1781(CPR. Vol. 107. № 40); Шумахер. 26 октября / 6 ноября 1781 г. (DR. 1781. No. 242).

693

О восхитительном Голицыне см.: Цверава Г. К. Дмитрий Алексеевич Голицын, 1734–1803 / Отв. ред. Ю.И. Соловьев. Л.: Наука, 1985. См. особенно с. 8–52, хотя эта биография и не вполне отражает сложность воззрений князя.

694

См.: Указы императрицы Коллегии иностранных дел. 19 октября 1781 г. (Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН (далее — НИАСПбИИ)). Ф. 36 (Воронцовы). Д. 111 (Бумаги Безбородко). Л. 1–2, 5. См. также: А.А.Безбородко — П.А. Румянцеву. 29 октября 1781 г. (А.А. Безбородко — П.А. Румянцеву. С. 251); С.-Петербург в 1782 году. Письма Пикара к князю А.Б. Куракину // Русская старина. 1878. Т. 22. № 5. С. 39–66; Бартенев П.И. Граф Аркадий Иванович Морков // Русская беседа. 1857. Кн. 8. № IV. Приложение. С. 1–77, здесь с. 9.

695

Джеймс Харрис — лорду Стормонту. 17/28 декабря 1781 г. (FO 65/5. No. 186); см. также его письмо от 12/23 ноября 1781 г. и 7/17 января 1782 г. (Ibid. No. 172 и 65/6. No. 2), последнее опубликовано в: Malmesbury, First Earl of. Diaries and Correspondence of James Harris / Ed. Earl of Malmesbury. 2nd ed. 4 vols. London, 1845. Vol. 1. P. 480–482; лорд Стормонт — Джеймсу Харрису. 6 декабря 1781 г. (FO. 65/5. No. 77); Верак — Верженну. 2 ноября 1781 г. (CPR. Vol. 107. No. 41 — с замечанием, что Морков — как раз тот человек, которого выбрал бы сам Харрис, если бы у него была такая возможность).

696

Черновик инструкций А.И. Моркову. 8 декабря 1781 г. (НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 111. Л. 171–171 об.); см. также: Верак — Верженну. 14 декабря 1781 г. (CPR. Vol. 107. No. 46) и официальное, хоть и расплывчатое, извещение, посланное императрицей принцу Оранскому 20 декабря 1781 г.: Archives ou correspondence inédite de la maison d’OrangeNassau / Ed. F.S.L. Kramer. 5th series. 3 vols. Leyden, 1910–1915. Vol. 2. P. 654–655.

697

Джеймс Харрис. 21 октября / 1 ноября и 12 /23 ноября 1781 г. (FO 65/5. No. 149, 172); Герц. 4/14 января 1782 г. (PSA 96. Bd. 6. № 246); Кобенцль. 8 января 1782 г. (RB. Bd. 58. Tie. I–VI. No. 4).

698

Устный ответ русских, призывающий к созыву конференции в Западной Европе для посредничества в англо-голландской войне, содержится в записи в депеше Кобенцля от 18 января 1782 г. (RB. Bd. 58. Tie. I–VI. No. 6).

699

Лорд Стормонт — Полу Уентуорту. 4 января 1782 г. Без номера (Public Record Office, Kew; FO (Holland). Archives ou correspondence inédite. 37/3. Vol. 3. P. 1, 3); Colenbrander H.T. De Patriottentijd. 3 vols. The Hague, 1897–99. Vol. 1. P. 218–220; Edler F. The Dutch Republic and the American Revolution // The Johns Hopkins University Studies in Historical and Political Science. 1911. Vol. 29. No. 2. P. 199; Thomas Digges to Benjamin Franklin and to John Adams. 26 March 1782 // Letters of Thomas Attwood Digges (1747–1821) / Eds. R.H. Elias and E.D. Finch. Columbia, S.C., 1982. P. 361–362.

700

Стормонт — Харрису. 8 февраля. Харрис — Стормонту. 26 февраля / 9 марта 1782 г. (FO 65/6. No. 2, 20).

701

Записка Екатерины II И.М. Симолину. Март 1781 (Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1–15. СПб., 1874–1909. Т. 2: Трактаты с. Австриек) (1772–1808). СПб., 1875. С. 240; Верак. 1 марта 1782 r.(CPR. Vol. 108. No. 9).

702

Шумахер. 21 декабря 1781 г. / 1 января 1782 г. (DR. 1781. No. 258).

703

Верженн — Вераку. 16 августа 1781 г. (CPR. Vol. 107. No. 22).

704

Харрис. 18 февраля / 9 марта 1782 г. (FO 65/6. No. 22); см. также депешу от того же числа за No. 20 и другую, от 1/12 марта за No. 23.

705

Харрис. 26 февраля / 9 марта 1782 г. (Ibid. No. 20); см. также No. 23 от 1/12 марта.

706

Одобрение императрицей предварительного варианта, составленного Остерманом. 22 февраля 1782 г. (НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 111. Л. 207 об. — 208); инструкции И.А. Остермана А.И. Моркову. 22 февраля, копия хранится в: New York Public Library (NYPL). Manuscript Division. Bancroft Manuscripts. Great Britain: Embassy to Russia Addendum to vol. 2.

707

Стормонт — Уентуорту. 14 января 1782 г. («С князем Голицыным следует быть крайне осторожным и скрытным, не давая, однако же, ему об этом догадаться»); Уентуорт — лорду Стормонту. 1 и 23 февраля 1782 г. (FO 37/3, без номера и No. 1 и 5 соответственно); депеши посла Нидерландов в Пруссии ван Тулемайера. 19 и 22 марта 1782 г. (NYPL. Bancroft Manuscripts. Prussia: Embassy to Holland); см. также: Dépêches van Thulemeier, 1763–1788 / Eds. R. Fruin and H.T. Colenbrander. Amsterdam, 1912. P. 301.

708

См., например: П. ван Бляйсвайк — принцу Оранскому. 11 марта, и Вогюйон — Верженну. 15 марта 1782 г. (Archives ou correspondence inédite. Vol. 3. P. 29–31).

709

См. этот слух в письме Дюма Адамсу. 16 марта 1782 г. (The Warks of John Adams, Second President of the United States / Ed. Ch.F. Adams. 10 vols. Boston, 1850–1856. Vol. 7. P. 547).

710

Депеши Моркова от 8 и 25 марта 1782 г., избранные места из которых опубликованы в: Readings in the Russian Archives / Ed. E. Schuyler // Nation. 11 June 1868. P. 468–469.

711

Лорд Стормонт — Уентуорту. 4 января и 8 марта 1782 г. (FO 37/3. Без номера).

712

Выдержка из послания Д.А. Голицына и А.И. Моркова И.М. Симолину. 20 марта 1782 г. (FO 97/340 (Russia: supplement)); Чарлз Джеймс Фокс — И.М. Симолину. 29 марта (Ibid.); И.М. Симолин — И.А. Остерману. 1 и 12 апреля (Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов. Т. 9 (10): Трактаты с Англиею 1710–1801. СПб., 1892. С. 321–322); Чарлз Джеймс Фокс — Джеймсу Харрису. 2 апреля (FO 65/6. No. 2 (Malmesbury. Diaries. Vol. 1. P. 429–30)); Герц — Фридриху II. 22 марта /2 апреля (PSA 96. Bd. 6. No. 269); Кобенцль — Кауницу. 9 апреля (RB. Bd. 58. Tie. I–VI. No. 18).

713

К сожалению, в собрании писем Безбородко (Д. 111) отсутствуют письма с 8 марта по 4 июня 1782 г. Но инструкции от 18 апреля опубликованы без комментариев: Копия верительной грамоты, данной императрицею Екатериною II 18-го апреля 1782 года князю Дмитрию Голицыну и Аркадию Моркову // Русская старина. 1905. Т. 36. № 2. С. 428–432, документ см.: С. 430–432; см. также: Бартенев П.И. А.И. Морков // Русская беседа. 1857. Приложение к № IV. С. 24; Верак. 10 мая 1782 г. (CPR. Vol. 108. No. 19).

714

Ф. Дейна — Дж. Адамсу. 29 апреля / 10 мая 1782 г., Ф. Дейна — Б. Франклину. 29 апреля / 10 мая 1782 г. (Massachusetts Historical Society (Boston). Dana Family Papers. Vol. 23.1, 24 (далее — DFP); Герц — Фридриху II. 12/23 и 15/26 апреля (PSA 96. Bd. 6. No. 275, 276); Верак — Верженну. 21 мая (CPR. Vol. 108. No. 20); Екатерина II — Иосифу II. 9/20 мая (Joseph II. und Katharina von Rußland: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A. von Ameth. Wien, 1869. S. 128–129).

715

Д.А. Голицын. 7 мая 1782 г. Цит. в: Nation. 11 June 1868. P. 469; Джеймс Харрис. 14/25 мая (FO 65/7. No. 20).

716

Вогюйон. 26 апреля 1782 г. (Archives du Ministère des Affaires étrangères (Paris). Correspondence politique: Hollande. Vol. 548. № 27 (далее — CPH)); Верженн — Ла Люзерну. 28 июня (CPH. Correspondence politique: ÉtatsUnis. Vol. 21. No. 35); Бартенев П.И. А.И. Морков. С. 28; Dépêches van Thulemeier. P. 312–314, 318, 319, 320–321.

717

См. указания Моркову от 8 декабря 1781 г. и 2 февраля 1782 г. (НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 111. Л. 15, 207–208). См. также документ от 6 мая в: Précis sur les relations — обзор первоначальных сношений между Россией и Америкой, составленный в начале XIX в. Министерством иностранных дел и содержащий многочисленные цитаты из первоисточников: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 15 (Госархив). On. 1. Д. 214. Л. 2–3 об.

718

Джеймс Харрис — Чарлзу Джеймсу Фоксу. 3 /14 мая 1782 г. (FO 65/7. No. 13).

719

А.И. Морков. 13/24 апреля 1782 г. (Great Britain: Embassy to Russia Addendum to vol. 2. Bancroft Manuscripts, NYPL); Д.А. Голицын. 15/26 апреля (The United States and Russia: The Beginnings of Relations, 1765–1815 / Eds. N. Bashkina et al. Washington, D.C., 1980. P. 143; см. параллельное издание на русском языке: Россия и США: становление отношений. 1765–1815 / Сост. Н.Н. Башкина, Н.Н. Болховитинов, Дж. X. Браун и др. М.: Наука, 1980). Запись в дневнике Адамса от 24 апреля (The Diary and Autobiography of John Adams / Eds. L.H. Butterfield et al. 4 vols. Cambridge, Mass., 1961. Vo. 3. P. 3); Бартенев П.И. А.И. Морков. С. 27.

720

Депеша И.А. Остермана Д.А. Голицыну и А.И. Моркову [С.-Петербург, 6 [17] мая 1782 г.] // РГАДА. Ф. 15. On. 1. Д. 214. Л. 3–4 (цит. по: Россия и США: становление отношений. С. 103); в несколько отличающейся редакции в: The United States and Russia / Ed. Bashkina P. 149; Болховитинов Н.Н. Россия открывает Америку. 1732–1799. М., 1991. С. 60–61, 241.

721

Великий пенсионарий (Grand Pensionary) — принцу Оранскому и ответ последнего, оба от 15 июля 1782 г. (Archives ou correspondence inédite / Ed. Kramer. Vol. 3. P. 121–122). Дюма сообщает, что Вогюйон сумел в конце концов достать Адамсу приглашение: депеша от 16 июля. Микрофильмированная копия (National Archives. Washington, D.C. Papers of the Continental Congress. Roll 121. Item 93. Vol. 2. F. 76). Адамс утверждает, что в какой-то момент он исхитрился все же раздобыть приглашение отобедать с наследником престола: Джон Адамс — Джону Квинси Адамсу. 18 августа 1782 г. (Adams Family Correspondence / Eds. L.H. Butterfield et al. 6 vols. Cambridge, Mass., 1963. Vol. 4. P. 367).

722

Дж. Адамс — Ф. Дейне. 29 сентября 1782 г. (DFP. Box 2); см. также Дж. Адамс — Лафайетту, того же дня (Revolutionary Correspondence / Ed. Wharton. Vol. 5. P. 786).

723

Дж. Адамс. 5 сентября 1782 r. (Ibid. P. 692); запись, датированная 4 сентября, в: The Works of John Adams. Vol. 7. P. 624–625); см. также: Ibid. P. 737.

724

Ibid. P. 692.

725

Несколько имеющих к этому отношение документов было опубликовано Н.Н. Болховитиновым в: Новые документы о мнимом посредничестве России в войне США за независимость (1780–1781) // Американский ежегодник. 1975. № 5. С. 231–245.

726

Madariaga I. de. The Secret Austro-Russian Treaty of 1781 // Slavonic and European Review. 1959. Vol. 38. No. 90. P. 114–145. См. последнее исследование о повороте к «Новой восточной системе», в основу которой был положен альянс с Иосифом II Австрийским, см. в: Елисеева О. И. Начало создания «Новой восточной системы» и договор с Австрией 1781 года по переписке Екатерины II и Г.А. Потемкина // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). Сборник статей / Ред. В.А. Кучкин. С. 128–148, особенно с. 137–146 (автор этой статьи, кажется, не знает посвященного тому же вопросу труда Исабель де Мадариаги, хотя и знакома с ее биографией императрицы).

727

А.А. Безбородко — Роману Илларионовичу Воронцову. Май 1782 г. // Архив князя Воронцова / Ред. П.И. Бартенев. Кн. 13. М., 1879. С. 28.

728

См.: Екатерина II — Иосифу II. 10 сентября 1782 г. (Joseph II. und Katharina von Rußland / Hrsg. A. von Ameth. S. 151).

729

Golder F.A. Catherine II and the American Revolution // American Historical Review. 1915 (October). Vol. 21. No. 1.

730

В особенности заслуживает внимания монография: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений, 1775–1815. М., 1966; см. также: [Он же.] Русская дипломатия и война США за независимость 1775–1783 годов // Новая и новейшая история. 1964. № 1. С. 73–88; Шпрыгова М.Н. Война Америки за независимость в освещении Московских ведомостей Н.И. Новикова // Научные доклады высшей школы: Исторические науки. 1961. № 3. С. 74–89; Старцев А.И. Американский вопрос и русская дипломатия в годы войны США за независимость // Международные связи России в XVII–XVIII вв. (Экономика, политика и культура): Сб. ст. / Ред. Л.Г. Бескровный. М., 1966. С. 447–470.

731

Так в 1764 г. Екатерина описала А.А. Вяземскому одну из придворных группировок, которой ему предстояло противостоять в своей новой должности генерал-прокурора, см.: Собственноручное наставление Екатерины II князю Вяземскому при вступлении в должность генерал-прокурора (1764 года) // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). Т. 7. СПб., 1871. С. 345–348, цитата — с. 346. Краткую биографию Панина, написанную Денисом Фонвизиным (опубликована анонимно), см.: Фонвизин Д.И. Жизнь графа Никиты Ивановича Панина. СПб., 1787. Достоверной биографии Панина у нас нет.

732

Список с чернового, собственноручного доклада графа Н. Панина (28 декабря 1762 г.) // СИРИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 202–209, здесь с. 204206 («Бумаги, касающиеся предположения об учреждении императорского совета и о разделении Сената на департаменты в первый год царствования Екатерины II»); Raeff М. Plans for Political Reform in Imperial Russia, 1730–1905. Englewood Cliffs, N.J., 1966. P. 53–68.

733

Попытки сэра Джеймса Харриса получить помощь России подробно описала Исабель де Мадариага: Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality of 1780. New Haven, 1961.

734

Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 50–52.

735

Ганнинг (Гуннинг) — Саффолку. 17 октября 1779 г. (New York Public Library (NYPL). Manuscript Division. Bancroft Manuscripts. Great Britain: Embassy to Russia, 1774–1775 (собрание рукописей Джорджа Бэнкрофта, хранящееся в отделе рукописей Нью-йоркской публичной библиотеки (собрание далее именуется как Bancroft Manuscripts; указания на посольство и номер тома указываются при необходимости)). Все даты указываются так, как они приводятся в источниках, и даются по юлианскому календарю (в XVIII в. отставал от григорианского на 11 дней).

736

Ганнинг — Саффолку. 28 июля / 8 августа 1775 г. // СИРИО. Т. 19. СПб., 1876. С. 472; рус. пер. см. в примеч.

737

Жак Габриель де Жюинье [французский посол при русском дворе в 1775–1777 гг. — Примеч. науч. ред.] — Верженну. 20 сентября 1776 г. (Bancroft Manuscripts, «France — Russie»)

738

Всеподданнейшее мнение графа Н.И. Панина, октября 1776 г. // СИРИО. Т. 145. СПб., 1914. С. 243–246, здесь с. 243.

739

Работой Н.Д. Чечулина «Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II, 1762–1774» (СПб., 1896) следует пользоваться крайне осторожно, так же как и работой П.А. Александрова «Северная система. Опыт исследования идей и хода внешней политики России в первую половину царствования имп. Екатерины II» (М., 1914), которая фактически опровергает работу Чечулина, но и сама в высшей степени окрашена антипрусскими настроениями. Более надежным обзором истории «Северной системы» Панина является работа Фритца Арнхайма: Amheim F. Beitrage zur Geschichte der nordischen Frage in der zweiten Hàlfte des 18. Jahrhunderts // Deutsche Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. Bde. 2, 3, 4, 6 (1889–1892); см. также книгу Отто Брандта: Brandt О. Caspar von Saldem und die nordeuropàische Politik im Zeitalter Katharinas II. Erlangen and Kiel, 1932 и две статьи К. Рабек-Шмидта: Rahbek-Schmidt К. The Treaty of Commerce Between Great Britain and Russia, 1766: A Study in the Development of Count Panin’s Northern System // Scandoslavica 1954. Vol. 1; Idem. Wie ist Panins Plan zu einem Nordischen System entstanden? // Zeitschrift fur Slavistik. 1957. Bd. 2. H. 3. S. 406–422.

740

СИРИО. T. 145. C. 243–244; см. о том же: Всеподданнейшее мнение графа Н.И. Панина, от 3 февраля 1777 г. // Там же. С. 335–346, здесь с. 339.

741

Цит. по: London Chronicle. June 17–19, 1777 (The Pennsylvania Magazine of History and Biography. 1892. Vol. 16. P. 463–465). Один американец в Гааге пытался убедить российского посла в том, что дела обстоят иначе: Письмо Дюма Франклину (Dumas to Franklin) 22 августа 1780 г. содержит сведения об этом разговоре с Д.А. Голицыным, см.: American Philosophical Society (Philadelphia). Franklin Papers. Vol. 39. P. 178. В Петербурге Фрэнсис Дейна пытался опровергнуть эту точку зрения; The Revolutionary Diplomatic Correspondence of the United States / Ed. F. Wharton. Washington, D.C., 1889. Vol. 5. P. 323, 528–532, 780–781.

742

См.: Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН (далее — НИАСПбИИ). Ф. 36 (Воронцовы). Д. 546. J1. 63.

743

Fauchille P. La Diplomatie française et la ligue des neutres de 1780. Paris, 1893. P. 59.

744

Un diplomate français à la cour de Catherine II: Journal intime du Chevalier de Corberon (далее цит. как: Corberon. Journal intime). Vol. 1 / Ed. L.H. Labande. Paris, 1901. P. XLIII (см. издание: [Корберон М.Д.] Из записок Корберона. 1775–1780 / Пер. с франц. // Русский архив. 1911. № 5. С. 27–104; № 6. С. 161–204. Репринт: Корберон М.Д. Из записок // Екатерина II: Путь к власти: Якоб Штелин; Мизере; Томас Димсдейл; Мари-Даниэль Корберон / Сост. М. Лавринович, А. Либерман; послесл. А. Каменского. М., 2003. С. 91–192. — Примеч. науч. ред.); Fauchille P. Diplomatie française. P. 60–61.

745

Депеша Верженна конца 1776 г. цит. по: Meng J.J. The Comte de Vergennes: European Phases of His American Diplomnacy (1774–1780). Washington, D.C., 1932. P. 94. О предложенном Фрэнсисом Дейной в 1782 г. торговом договоре, в котором он поднимает все эти вопросы и отклоняет требования Британии, см. его «Plan of a Commercial Treaty Between Russia and the United States» (Massachusetts Historical Society, Boston. Dana Papers. Box 588). См. также: Revolutionary Diplomatic Correspondence. Vol. 5. P. 529–532.

746

Витфот в Коммерц-коллегию. 12 мая 1778 г. (Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 276. Д. 668); Витфот в Коммерц-коллегию. 30 июня 1782 г. // НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 554. On. 1. Л. 84; Витфот — Монморену. 26 мая 1787 г. (Archives du Ministère des Affaires Etrangères (Paris). Correspondance Politique: Russie (далее — CPR). Ybl. 121. No. 35–36 (цит. no: Leland W., MengJ.J., Doysié A. Guide to Materials for American History in the Libraries and Archives of France, 2. Washington, D. C., 1943. P. 789–790). Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 183–186; Ульяницкий В. Русские консульства за границею в XVIII веке. Ч. 1. М., 1899. С. 360–361.

747

Доклад Коммерц-коллегии от 2 августа 1778 г. (РГАДА. Ф. 276. On. 1. Д. 668. Л. 4). Болховитинов отмечает, что одним из подписавших документ был Александр Николаевич Радищев: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 184.

748

Приказ императрицы Панину от 26 мая 1779 г., см. копии: НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 1161. On. 1. Д. 1161. Л. 325; Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ). Ф. 222 (Панины). Карт. V. Д. 3. Копии донесения от 31 июля 1779 г. опубликованы: Всеподданнейший доклад Секретной Экспедиции Коллегии Иностранных Дел об отношениях России к Англии // Архив князя Воронцова / Ред. П.И. Бартенев. Кн. 34. М., 1888. С. 388–405, цитата — с. 402.

749

Кейли — Шерпу. 22 августа (н.ст.) 1778 г. (Bancroft Manuscripts. «Britain — Russia, 1774–1780»). Приказ капитану русского военного судна, данный в августе 1777 г. в связи с этой угрозой, см.: Ордер командующему фрегатом «Северным Орлом» капитану 2-го ранга и кавалеру ордена Св. Георгия Тимофею Козляинову, в небытность же его — командующим фрегатами «Павлом», «Наталиею», «Григорием», «Св. Павлом» и «Констанциек», в его эскадре находящимся (Письмо А.А. Безбородко к вицеканцлеру графу И.А. Остерману (26 августа 1777 г.); Всеподданнейшая докладная записка А.А. Безбородко). Приложение // СИРИО. Т. 145. С. 478–481, здесь с. 480.

750

Екатерина II — барону Фридриху Мельхиору Гримму. 11 августа 1778 г. // СИРИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 96. Оригинал на франц.

751

Оболенский П. О вооруженном морском нейтралитете // Морской сборник. 1859. Т. 43. № 9. С. 43, 52–56; [Friedrich II. der Große, König von Preußien. Politische Correspondenz Friedrichs des Großen. Bde. 1–46. Berlin, Leipzig, Oldenburg, 1879–1939. (далее — PCFG). Bd. 43. Berlin, 1933. S. 88, 91; Fauchille P. La Diplomatie française. P. 217–218, 245; Харрис — Саффолку. 24 августа 1778 г. (Bancroft Manuscripts. «Britain — Russia, 1774–1780»).

752

Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence / Ed. Third Earl of Malmesbury. Vol. 1. London, 1844. P. 221; Александренко В. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII веке. Варшава, 1897. Т. 1. С. 314–315.

753

Fauchille P. Diplomatie française. P. 333; Александренко В. Русские дипломатические агенты. Т. 1. С. 54; Оболенский П. О вооруженном морском нейтралитете // Морской сборник. 1859. Т. 43. № 9. С. 88–90. Самую полную историю вооруженного нейтралитета можно найти в: Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality, а также в резкой рецензии Болховитинова на эту книгу: История СССР. 1964. № 1. С. 206–209.

754

Это послание опубликовано: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 72–73. С.Ф.У. Дюма в письме Франклину от 2 марта 1782 г. (Harvard College Library. Sparks Manuscripts. Vol. 74. No. 180. Цитата приводится с разрешения библиотеки Гарвардского университета) сообщает, что послание написал Голицын по настоянию голландских властей.

755

Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 1. P. 308. См. также: A.A. Безбородко — П.А. Румянцеву. 26 февраля 1780 г. // Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793 / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1900. Кн. 3. С. 221, 223–224; Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality. P. 171, 174. Про реакцию императрицы на заявления о том, что идея вооруженного нейтралитета принадлежит Фридриху, см.: Заметка на книгу абб. Денина // [Екатерина II.] Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 687–701, здесь с. 699; императрица подтверждает заявление Безбородко о том, что Лига — это ее детище и что Панин не хотел и слышать о ней, пока не понял, какие она даст результаты.

756

Благодарственное письмо от императрицы Панину от 31 мая 1780 г. за его работу над вооруженным нейтралитетом см.: НИОР РГБ. Ф. 222. Карт. IV. Д. 20. Оп. 1. Д. 502. Упомянуто: А.А. Безбородко — Роману Илларионовичу Воронцову, 1 июня 1780 г. //Архив князя Воронцова. Кн. 13. М., 1879. С. 17.

757

Верак — Верженну. 6 октября 1780 г. и Верженн — Вераку. 12 октября 1780 г. (CPR. Vol. 105. № 15, 9).

758

Харрис — Уильяму Идену (Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 1. P. 162).

759

Bancroft G. History of the United States. Boston, 1874. Vol. 10. P. 257.

760

Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 1. P. 208, 242, 255.

761

П.И. Панин — Н.И. Панину. 4 марта 1779 г. // НИОР РГБ. Ф. 222 (Панины). Карт. XV. Д. 11. Л. 9–12, цитата — Л. 11 об. — 12. См. также: А.А. Безбородко Румянцеву 18 января 1779 г. // Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793. С. 197.

762

Corberon. Journal intime. Vol. 1. P. XLVI; Vol. 2. P. 219; Doniol H. Histoire de la participation de la France à l’établissement des États-Unis d’Amérique. Paris, 1888. Vol. 3. P. 779–780; Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 1. P. 245, 259; Харрис — Стормонту от 24 марта 1780 г. (Bancroft Manuscripts. «Britain — Russia, 1774–1780»).

763

Всеподданнейший доклад Секретной Экспедиции. С. 405.

764

PCFG. Bd. 43. S. 106; Санкт-Петербургские ведомости. 1780. 24 января. С. 69.

765

Corberon. Journal intime. Vol. 2. P. 256.

766

Верженн — Корберону. 12 февраля 1780 г. (CPR. Vol. 104. No. 3); Оболенский П. О вооруженном морском нейтралитете // Морской сборник. 1859. Т. 43. № 10. С. 358–361; Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 1. P. 289–290.

767

Корберон — Верженну. 23 мая 1780 г. (CPR. Vol. 104. No. 24).

768

Верженн — Корберону. 25 июня 1780 г. (CPR. Vol. 104. No. 13); Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality. P. 225–226; Morris R.B. The Peacemakers. P. 168–169, 500.

769

Bemis S.F. The Hussey-Cumberland Mission and American Independence. Princeton, N.J., 1931. P. 8–9, 172–173; Doniol H. Histoire de la participation. Vbl. 3. P. 583, 622–623.

770

Верженн — Корберону. 2 декабря 1779 г. (CPR. Vol. 103. No. 34); Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality. P. 142.

771

Оболенский П. О вооруженном морском нейтралитете // Морской сборник. 1859. Т. 43. №10. С. 361.

772

Danvila у Collado М. Reinado de Carlos III. Vol. 5. Madrid, 1896. P. 339, 344–350. Через своего поверенного в делах в Санкт-Петербурге Верженн передал Панину совет обратиться к испанцам непосредственно: Верженн — Корберону. 12 февраля 1780 г. (CPR. Vol. 104. No. 3).

773

Донесение Норманда, 24 июня 1780 г., копия: Sparks Manuscripts. Vol. 95/1, No. 145–154; экземпляр этого же послания на франц. яз.: Ibid. Vol. 80/5, No. 15–21.

774

Верак — Верженну. 1 сентября 1780 г. (CPR. Vol. 105. No. 11); Corberon. Journal intime. Vol. 2. P. 322–323; а также: прусский посол Герц — Фридриху II. 29 января 1781 г. (New York Public Library, Manuscript Division. Bancroft Manuscripts «Prussie — Russie, 1776–1782»),

775

Беловая рукопись без заглавия на франц. яз.: НИОР РГБ. Ф. 222 (Панины). Карт. IV. Д. 1 («Указы имянные и письма собственноручные. № 4»). Л. 341–344 об., здесь л. 343–344. См. также: Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality. P. 245.

776

Верак — Верженну. 1 сентября и 14 ноября 1780 г. (CPR. Vol. 105. No. 11, 20).

777

Верак — Верженну. 14 ноября 1780 г. // Ibid. №20); Joseph II und Graf Ludwig Cobenzl: Ihr Briefwechsel / Hrsg. A Beer, J. von Fiedler. Bd. 1 (=Fontes Rerum Austriacarum. Bd. 53). Wien, 1901. S. 127.

778

Верак — Верженну. 11 октября 1780 г. (CPR. Vol. 105. No. 16).

779

Верак — Верженну. 11 октября 1780 г. (CPR. Vol. 105. No. 16); см. также: Верак — Верженну. 14 ноября 1780 г. (Ibid. Vol. 105. No. 20).

780

Doniol H. Histoire de la participation. Vol. 3. P. 583n., 594–603.

781

Верак — Верженну. 11 октября, Верженн — Вераку. 12 октября и 13 октября 1780 г. (CPR. Vol. 105. No. 16, 9, 10); Doniol H. Histoire de la participation. Vbl. 4. P. 506–508, 518. Vol. 5. Paris, 1892. P. 521.

782

Doniol H. Histoire de la participation. Vol. 3. P. 613–615; Revolutionary Diplomatie Correspondence. Vol. 4. P. 476–478.

783

Верженн — Вераку. 30 января 1781 г. (CPR. Vol. 106. No. 4).

784

Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality. P. 239 ff.

785

Стормонт — Харрису. 27 февраля 1781 г. (Bancroft Manusripts. «Britain-Russia», 1781–1783).

786

Верак — Верженну. 22 января 1781 г. (CPR. Vol. 106. No. 6).

787

Донесение, озаглавленное «Sentiment personal de Son Excellence Monsieur le Comte de Panin sur le moyen term à proposer par les Puissances Médiatrices sur l’Article de l’Indépendance de l’Amérique» («Личное мнение Его Превосходительства господина графа Панина, содержащее предложение о компромиссе, который могли бы предложить державы-посредницы по вопросу о независимости Америки». — Пер. науч. ред.), содержащееся в депеше № 5 от 4 февраля 1781 г. см.: Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien). Berichte. 1781. Tie. I–VI. Rußland II. No. 56.

788

Об этом идет речь в депеше от 22 июня 1781 г. // Ibid.

789

«The Plot to Partition America» — так названа глава 9 книги Р.Б. Морриса «The Peacemakers», где проводится исчерпывающий анализ переговоров, результатом которых стало заключение мирного договора 1783 года.

790

См. главу 2 моей диссертации на докторскую степень (Ph.D.): Griffiths D.M. Russian Court Politics and the Question of an Expansionist Foreign Policy Under Catherine II, 1762–1783. Cornell University, 1967.

791

Подробнее об этом союзе см.: Madariaga I. de. The Secret AustroRussian Treaty of 1781 // Slavonic and East European Review. 1959. Vol. 38. No. 90. P. 114–145.

792

О «греческом проекте» см. главу 7 моей диссертации «Russian Court Politics», а также: Hôsch Е. Das sogenannte «griechische Projekt» Katharinas II// Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. N.E 1964. Bd. 12. S. 168–206; Madariaga I. de. The Secret Austro-Russian Treaty. P. 114–115.

793

Дейна — президенту Конгресса. 15 сентября 1781 г. // Revolutionary Diplomatic Correspondence. Vol. 4. P. 714.

794

Дейна — Адамсу. 14 января, 20 октября 1782 г. (Massachusetts Historical Society (Boston). Dana Papers. «Letters from St. Petersburg». P. 8, 118); И.А. Остерман — Д.А. Голицыну. 4 июля 1782 г., приложение к: Bancroft Manusripts. «Britain — Russia, 1781–1783» (скопировано из российских архивов Юджином Скайлером, американским консулом в Санкт-Петербурге перед Гражданской войной Севера и Юга в США).

795

Беседы Дейна и «С». 22 февраля 1783 г. (Massachusetts Historical Society (Boston). Dana Papers, 1783–1795); List of Expenses Submitted to Congress // Ibid. Dana Family Papers, 1762–1793.

796

См. некоторую, весьма ограниченную часть переписки Дейны с российским правительством: Ibid. Dana Papers. Box 586. Экземпляр протоколов, взятый из русской архивной коллекции Библиотеки Конгресса, озаглавленный «Précis sur les relations de la Cour Impériale de Russie avec les États-Unis de l’Amérique sur le règne de l’Impératrice Catherine II», был составлен для того, чтобы разъяснить Александру I сложности ранних русско-американских дипломатических отношений (см. примеч. 31 на с. 424 в настоящем издании — Примеч. науч. ред.).

797

Верак. 1 марта 1782 г. (CPR. Vol. 108).

798

Верак. 19 июля 1783 г. (CPR. Vol. 111. No. 21).

799

А.А. Безбородко — Роману Илларионовичу Воронцову // Архив князя Воронцова. Кн. 13. М., 1879. С. 28. О похожем заявлении императрицы см.: Joseph II und Katharina von Rußland. S. 161.

800

Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality. P. 294.

801

[Указание А.И. Моркову]. 19 октября 1781 г. // НИАСПбИИ. Ф. 36. Д. 111 («Бумаги Безбородко»). Л. 4.

802

[Указание А.И. Моркову]. 2 февраля 1782 г. // Там же. Л. 207–208.

803

14 февраля 1783 г. (Bancroft Manusripts. «Britain — Russia, 1781–1783»).

804

Верак — Верженну, 11 февраля 1783 г. (CPR. Vol. 110).

805

Цитата содержится в: Zinkeisen J. W. Geschichte des osmanischen Reiches in Europa, Gotha, 1859. Tl. 4. S. 354; см. также: Görtz J E. von. Historische und politische Denkwürdigkeiten. Stuttgart, 1827. Bd. 1. S. 326. Про реакцию австрийского посланника см.: Joseph II. S. 414–415.

806

Петр Васильевич Завадовский — Петру Александровичу Румянцеву. 31 марта 1783 г. // Письма графа П.В. Завадовского к фельдмаршалу графу П.А. Румянцову / Ред. П.М. Майков // Старина и новизна. 1901. Кн. 4. С. 223–382, здесь с. 278; Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. 1. P. 488; Joseph II. S. 409; Görtz J.E. von. Historische und politische Denkwürdigkeiten. Bd. 1. S. 214.

807

Древняя и новая Россия. 1876. T. 2. № 7. С. 282. (Оригинал на франц. яз.: «Toute la politique est fondée sur trois mots: circonstanse, conjecture et conjoncture». Фраза взята из дневника А.В. Храповицкого. См: [.Храповицкий А.В.] Дневник А. В. Храповицкого с 18 января 1782 года по 17 сентября 1793 года / Ред. Н. Барсуков. М., 1901. С. 4 (датируется 1785 г.) Репринт: Храповицкий А.В. Дневник. 1782 1793 // Екатерина II: Искусство управлять / Сост., послесл. А.Б. Каменского. М., 2008. С. 9–243, здесь С. 13. — Примеч. науч. ред.)

808

См., например: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений, 1775–1815. М., 1966. С. 59–60, 87; Старцев А.И. Американский вопрос и русская дипломатия в годы войны США за независимость // Международные связи России в XVII–XVIII вв. (Экономика, политика и культура): Сб. ст. / Ред. Л.Г. Бескровный. М., 1966. С. 447–470, здесь с. 468; Gooch G.P. Catherine the Great and Other Studies. New York, 1954. P. 95; Dvoichenko-Markov E. The American Philosophical Society and Early Russian-American Relations // Proceedings of the American Philosophical Society. 1950. Vol. XLIV. P. 554; Florinsky M.T. Russia: A History and an Interpretation. New York, 1953. Vol. I. P. 511.

809

Работа Крессона (Cresson D.P. Francis Dana: A Puritan Diplomat at the Court of Catherine the Great. New York, 1930), единственная полная биография Дейны, представляет историю миссии с точки зрения «будуарной политики». Следует добавить, что автор не пользовался российскими источниками, а предпочел довериться польскому историку-эмигранту. Старцев предлагает в качестве объяснения тайный сговор между британским послом и князем Потемкиным, прежним фаворитом императрицы (Старцев А.И. Американский вопрос. С. 465). См. также: Bemis S.F. The Diplomacy of the American Revolution. New York, 1935. P. 166, n. 9.

810

Англоязычная работа об этом: Madariaga I. de. The Secret AustroRussian Treaty of 1781 // Slavonic and East European Review. 1959. Vol. 38. No. 90. P. 114–145.

811

Описание различных аспектов этой торговой дипломатии можно найти в работах: Gilbert F. То the Farewell Address: Ideas of Early American Foreign Policy. Princeton, 1961; Varg P.A. Foreign Policies of the Founding Fathers. Lansing, Mich., 1963; Stourzh G. Benjamin Franklin and American Foreign Policy. Chicago, 1954; Peterson M.D. Thomas Jefferson and Commercial Policy, 1782–1793 // The William and Mary Quarterly. 3d Ser. 1965. Vol. 22. No. 4. P. 584–610.

812

The Revolutionary Diplomatic Correspondence of the United States / Ed. F. Wharton. Washington, 1889 (далее — Diplomatic Correspondence). Vol. II. P. 241, 288.

813

Ibid. Vol. IV. P. 24. Полную историю вооруженного нейтралитета см.: Madariaga I. de. Britain, Russia and the Armed Neutrality of 1780. New Haven, 1961.

814

Diplomatic Correspondence. Vol. III. P. 632–633, атакже P. 611, 631, 761, 861; Letters of William Lee / Ed. W.C. Ford. Brooklyn, 1891. Vol. III. P. 796–797.

815

Diplomatic Correspondence. Vol. IV. P. 57–58, 193; [Adams J.] The Works of John Adams, Second President of the United States: with a Life of the Author, Notes and Illustrations, by his Grandson Charles Francis Adams / Ed. C.F. Adams. Boston, 1856 (далее — Works of John Adams). Vol. III. P. 263–322.

816

Journals of the Continental Congress / Eds. W.C. Ford et al. Washington, 1904–1937 (далее — Journals of Continental Congress). Vol. XVIII. P. 905–906, 1008.

817

Ibid. P. 1139, 1155–1156, 1164, 1166; Letters of Members of the Continental Congress / Ed. E.C. Burnett. Washington, 1921–1936 (далее — Letters of Continental Congress). Vol. V. P. 496.

818

Journals of Continental Congress. Vol. XVIII. P. 1166–1173.

819

Massachusetts Historical Society, Collections. 7th Ser. Boston, 1902. Vol. III. P. 176; Letters of Continental Congress. Vol. IV. P. 454.

820

Reed W.B. Life of Esther DeBerdt. Philadelphia, 1853. P. 186. Единственным опубликованным описанием деятельности Сейра является краткий очерк Джулиана П. Бойда: Boyd J. P. The Adventure of Stephen Sayre // Princeton University Library Chronicle. 1940–1941. Vol. II. P. 51–64.

821

Относящиеся к этому рукописные материалы можно найти в следующих архивах: письма Эллиота Саффолку с 27 мая по 28 ноября 1777 г. (Public Record Office. Foreign Office Papers (далее — FO). Class 353. Piece 4. P. 9–38); письма Понса Верженну с 21 июня по 29 ноября 1777 г. (Archives des Affaires Etrangères. Paris. Correspondance Politique. Prussie. Vol. 195. No. 274–297). Материалы, находившиеся ранее в прусских архивах, см.: Learned M.D. Guide to the Manuscript Materials Relating to American History in the German State Archives. Washington, 1912. P. 20–24, а также: [Friedrich IL der Große, König von Preußien] Politische Correspondenz Friedrichs des Großen. Bde. 1–46. Berlin, Leipzig, Oldenburg, 1879–1939. Bd. 39. Berlin, 1925. S. 225, 227, 231, 239, 256.

822

См.: Public Record Office. State Papers (далее — SP.). Class 75. Piece 133. P. 35. Письма Лаваля Саффолку с 20 декабря 1777 г. до 2 мая 1778 г. (SP. 75/ 134. Р. 1–3, 5, 14).

823

Stevens В. F. Facsimiles of Manuscripts in European Archives Relating to America, 1773–1783. London, 1889–1895. Vol. V. P. 489–512; письмо Сейра Айзеку Сирсу от 25 августа 1778 г.; Сейр — Бенджамину Франклину от 7 ноября 1778 г., 23 января, 10 и 21 марта, 13 апреля 1779 г. (American Philosophical Society (Philadelphia). Franklin Papers (далее — Franklin Papers). Vol. XXXIX. P. 162; Vol. XII. P. 115; Vol. XIII. P. 31, 181, 212; Vol. XIV. P. 30). См. несколько писем, содержащие показания Сейра Джорджу Вашингтону 3 января 1795 г. (National Archives. Washington. State Papers (далее — State Papers)).

824

Письма Сейра Франклину от 21 марта, 7, 9 июня и 10 октября 1779 г. (Franklin Papers. Vol. XIII. P. 212; Vol. XIV. P. 158, 165; Vol. XVI. P. 23); письмо Сейра Вашингтону от 15 октября 1790 г. (State Papers; Brieven van en aan Joan Derek van der Capellen van de Poll / Hrsg. W.H. de Beaufort. Utrecht, 1879. S. 106, 154–163, 170, 240).

825

Письмо Уентуорта Саффолку от 15 мая 1777 г. (Stevens В.F. Facsimiles. Vol. VII. P. 694–704).

826

Письмо Сейра Джону Адамсу от 30 декабря 1780 г. (Massachusetts Historical Society (Boston). Adams Papers (далее — Adams Papers). Box 353). Все документы из России датированы по старому стилю, то есть по юлианскому календарю, который в XVIII в. отставал на 11 дней от западного, то есть грегорианского календаря.

827

Письмо Харриса Стормонту от 17 апреля 1780 г. (SP 91/104. Р. 37).

828

Письмо Харриса Стормонту от 24 апреля 1780 г. (SP. 91/105. Р. 42); письма Сейра Адамсу от 21 октября и 30 декабря 1780 г. (Adams Papers, Box 353).

829

Письмо Харриса Стормонту от 1 мая 1780 г. (SP. 91/105. Р. 47).

830

Указ, а также распоряжение императрицы: Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 15 (Госархив). Д. 457.

831

Письмо Харриса Стормонту от 21 июля 1780 г. (SP. 91/105. Р. 86); Un diplomate français à la cour de Catherine II: Journal intime du Chevalier de Corberon, 1775–1780 / Ed. L.H. Labande. Paris, 1901. Vol. II. P. 326. (Cm. частичное русское издание: [Корберон М.Д.] Из записок Корберона. 1775 —

1780 / Пер. с франц. // Русский архив. 1911. № 5. С. 27–104; № 6. С. 161–204. Репринт: Корберон М.Д. Из записок // Екатерина II: Путь к власти: Якоб Штелин; Мизере; Томас Димсдейл; Мари-Даниэль Корберон / Сост. М. Лавринович, А. Либерман; послесл. А. Каменского. М., 2003. С. 91–192. — Примеч. науч. ред.) Позднее Сейром убыток был оценен в 1500 фунтов стерлингов, см.: Sayre S. The Case of Stephen Sayre. Philadelphia, 1803. P. 8.

832

Заявление Харриса можно найти в приложении к письму Стормонту от 21 июля 1780 г. (SP. 91/105. Р. 86), а также в: Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence / Ed. Third Earl of Malmesbury. Vol. 1. London, 1844. P. 327–328.

833

Письмо Сейра Адамсу от 21 октября 1780 г. (Adams Papers. Box 353).

834

Харрис, записи 13 марта, 27 апреля 1781 г. (FO. 65/2. Р. 40, 68). См. также: [Harris /.] Diaries / Ed. Malmesbury. Vol. I. P. 419–420.

835

Рескрипт Екатерины Великой архангельскому генерал-губернатору Мельгунову (апрель 1781 года) // Русский архив. 1893. T. I. С. 314.

836

Письма Харриса Стормонту от 13 марта, 27 апреля, 3 сентября, 21 октября 1781 г. (FO. 65/2. Р. 40, 68; Ibid. 65/4. Р. 127; Ibid. 65/5. Р. 151). Записка, датированная 21 августа 1782 г. (Archives Nationales Paris. Affaires étrangères. B1989. No. 8; Correspondance Consulaire: St. Petersbourg, 1778—1792) содержит сведения о том, что «генерал Арсеньев» построил и спустил на воду два судна. Сейр позднее подтвердил, что эти суда перевозили сусло и пеньку между Россией и Францией. См.: Sayre S. A Short Narrative of the Life and Character of Stephen Sayre. 1794.

837

Письмо Сейра Вашингтону от 15 октября 1790 г. (State Papers). Следует отметить, что сам Сейр французского не знал.

838

Письмо Верженна Ла Люзерну от 19 апреля 1781 г. (Correspondance Politique: États-Unis. Vol. 16. No. 16); письмо Верженна Вераку от 7 апреля 1781 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. 106. No. 14); Diplomatic Correspondence. Vol. IV. P. 349–351, 407–408, 722–723; Journals of Continental Congress. Vol. XX. P. 563.

839

Письмо Адамса к Дейне от 18 апреля 1781 г. см.: Works of John Adams. Vol. VII. Letters and State Papers 1777–1782. P. 391–394.

840

Письмо Дейны Уильяму Ли от 17 мая 1781 г. (Massachusetts Historical Society. Dana Papers (далее — Dana Papers). Dana Family Papers. 1762–1793.

841

Письмо Дейны Вераку от 23 августа 1781 г. (Dana Papers. 1770–1782. В «Diplomatic Correspondence» указана дата 4 сентября (Vol. IV. Р. 698). Если документы из архива Дейны опубликованы, ссылку на рукопись я буду давать только в случае пропуска, ошибки или расхождения.

842

Diplomatic Correspondence. Vol. IV. P. 705.

843

Ibid. P. 712.

844

Ibid. P. 698.

845

Ibid. Vol. V. P. 224.

846

См.: Morris R.B. Legalism versus Revolutionary Doctrine in New England // New England Quarterly. 1931. Vol. IV. P. 211.

847

Письма Текстера к Дейне от 24 ноября 1782 г. и 31 марта 1783 г. (Dana Papers. 1770–1782, 1783–1795).

848

SP. 91/99. P. 147.

849

SP. 91/101. P. 8, 42, 121. См. также отчет британского консула Шерпа от 8 августа 1777 г.: Bancroft Collection. New York Public Library. Great Britain: Embassy to Russia, 1774–1780.

850

SP. 91/100. P. 54.

851

Письмо Витфота в Коммерц-коллегию от 12 мая 1778 г.: РГАДА. Ф. 276. Оп. 1. Д. 668. Упомянуто в работе: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 183–184, но номер фонда указан неверно — как 246. Точную ссылку на этот документ можно найти в работе: Golder F. A. Guide to Materials for American History in Russian Archives. Washington, 1917. Vol. I. R 137.

852

Письмо Витфота в Коммерц-коллегию от 30 июня (или, возможно, июля) 1782 г. (Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН (далее — НИАСПбИИ). Ф. 36 (Воронцовы). Оп. 1. Д. 544. JT. 84.; письмо Витфота Монморену от 26 мая 1787 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. 121. Docs. P. 35–36); Ульяницкий В. Русские консульства за границей в XVIII веке. М., 1889. T. I. С. 360–361; Болховитинов H. Н. Становление русско-американских отношений. С. 183–186.

853

Доклад Коммерц-коллегии от 5 сентября 1778 г. (РГАДА. Ф. 276. Оп. 1. Ед. хр. 668. Л. 4). В работе Болховитинова утверждается, что одним из подписавших документ был Александр Николаевич Радищев (Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 184).

854

Приказ императрицы Панину от 26 июля 1779 г., копии которого см.: НИАСПбИИ. Ф. 36. Оп. 1. Д. 1161. Л. 325; Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее — НИОР РГБ). Ф. 222 (Панины). Папка. V. Д. 3. Копии отчета можно найти здесь же, а его публикацию см.: Всеподданнейший доклад Секретной Экспедиции Коллегии Иностранных Дел об отношениях России к Англии // Архив князя Воронцова / Ред. П.И. Бартенев. Кн. 34. М., 1888. С. 388–405, цитата — с. 402.

855

Оригинал на нем. яз.: «Wfenn man nur betrachtet, was fur einen Überfluss die Amerikaner an Masten, Bauholz, Hanf, Flachs, Theer, Pech, und Eisen haben, so ist es leicht, auf den Gedanken zu kommen, dass sie durch den Verkauf dieser Waaren dem russischen Handel grossen Abbruch thun werden, zumal wenn man dabey den grossen Umfang ihrer Provinzen und den Fleiss in Erwägung ziehet, welchen sie nun, nach erhaltener Freiheit, anwenden werden, ihren Handel zu verbessem». К сожалению, я [Д. Гриффитс] не мог нигде найти книгу Снелля. Отрывок из этой книги приводится в работе: Бильбасов В.А. История Екатерины Второй: Обзор иностранных сочинений о Екатерине II (1744–1796). Берлин, 1896. T. I. С. 284–285. Болховитинов (Болховитинов H. Н. Становление русско-американских отношений. С. 181) также не может указать данные этой книги и цитирует аннотацию на перевод этой книги на русский язык, явно не зная, что первоначально книга вышла на немецком языке.

856

Оба случая см.: Ефимов А.В. Из истории великих русских географических открытий в Северном Ледовитом и Тихом океанах: XVII — первая половина XVIII в. М., 1950. С. 222.

857

Цит. по: London Chronicle. June 17–19, 1777 // Pennsylvania Magazine of History and Biography. 1892. Vol. 16. No. 4. P. 463–465.

858

Вариации на эту тему см. в переписке Верженна со своими представителями в Петербурге (Correspondance Politique: Russie. Vol. 99. No. 44; Vol. 100. No. 78; Vol. 101. No. 5, 11, 17, 20).

859

Письмо Корберонаот7 июля 1778 г. (Correspondance Politique: Russie. Vbl. 101. No. 27). (Пер. науч. ред. Оригинал на франц.: «…une sensation très vive. Soit jalousie contre nous, soit prévention pour l’Angleterre, le premier mouvement a été de la plaindre, le second d’entrevoir de notre part une diminution d’exportation des fournitures maritimes qui se trouvent en Amérique».)

860

Цит. по: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 179.

861

Петиция рижских купцов см.: НИАСПбИИ. Ф. 36. Оп. 1. Д. 546. С. 63.

862

Статья 15 проекта реформ Салтыкова. Цит. по: [Салтыков Ф.С.] Изъявления прибыточные государству. Федора Салтыкова, 1714 года // Павлов-Сильванский Н.П. Проекты реформ в записках современников Петра Великого. СПб., 1897. С. 25 втор. паг. (Гл. XV. О сеянии и размножении табаку.)

863

Storch H.F. Statistische Übersicht der Statthalterschaflen des Russischen Reiches nach ihren merkwürdigsten Kulturverhâltnissen. Riga, 1795. S. 93; Idem. Tableau historique et statistique de l’Empire de Russie à la fin du dixhuitième siècle. Basle, 1800. Vol. I. P. 260; Ефимов А.В. Из истории великих русских географических открытий. С. 15.

864

Доклад британского поверенного см.: SP. 91/100. Р. 61, доклад французского посла: Correspondance Politique: Russie. Vol. 99. No. 71; Price J.M. The Tobacco Adventure to Russia Philadelphia, 1961. Part. 1. P. 95. О переговорах Франции с Россией см.: Kirchner W. Ukrainian Tobacco for France // Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas. N.F. 1962. Bd. 10. H. 4. S. 497–512.

865

11 марта 1777 г. (НИАСПбИИ. Ф. 36. Оп. 1. Д. 546).

866

См. добавления императрицы к докладу Коммерц-коллегии «О поправлении табачного торгу» от 10 февраля 1778 г: Письма графа А.Р. Воронцова к князю Безбородко // Архив князя Воронцова / Ред. П.И. Бартенев. Кн. XIII. С. 459–460; письмо Шерпа от 14 мая 1778 г. (SP. 91/102).

867

Письмо Ренбера от 14 ноября 1780 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. 105. No. 338).

868

Diplomatic Correspondence. Vol. V. 322–323, 529–532, 781.

869

Ibid. P. 117.

870

Письмо Дейны Адамсу от 12 апреля 1782 г.: Ibid. Р. 322–323. В сноске, добавленной позднее самим Дейной, мы видим следующее замечание: «Это письмо было написано в расчете на то, что его вскроют здесь на почте, и соответственно было отправлено при особых условиях». См.: [Dana F.] Letters from St. Petersburg, 1782–1784 (Dana Papers).

871

Reflections to refute the assertion of the British that the Independence of the United States will be injurious to the commercial interests of the Northern Nations, and of Russia in particular (Dana Papers. Official Letters, 1782–1784. P. 105). Болховитинов (Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 178) встретил этот документ на французском языке в российских архивах и полагает, что он имеет российское происхождение. Немного отличную версию документа на английском языке можно найти в: Diplomatie Correspondence. Vol. V. P. 529–531.

872

План коммерческого договора между Россией и Соединенными Штатами (Dana Papers. Box 588). Данный документ, а также «Reflections» [«Размышления для опровержения…»] упомянуты в работе: Golder F.A. Guide. P. 14. Его светокопии можно найти в Библиотеке Конгресса.

873

Diplomatic Correspondence. Vol. IV. P. 714.

874

Griffiths D.M. Nikita Panin, Russian Diplomacy, and the American Revolution // Slavic Review. 1969. Vol. 28. P. 1–24. См. в первую очередь P. 18–20. (См. эту статью в настоящем сборнике — «Никита Панин, русская дипломатия и американская революция». — Примеч. науч. ред.)

875

Письмо Верака Верженну от 7 сентября 1783 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. III. No. 46).

876

Works of John Adams. Vol. IX: Letters and State Papers 1799–1811. P 515.

877

Письмо Дейны Адамсу от 7 октября 1782 г. (Dana Papers. Letters from St Petersburg, 1782–1784).

878

Письмо Дейны Ливингстону от 20 сентября 1782 г. (Dana Papers. Official Letters, 1780–1782). Это письмо ошибочно датировано 1781 г. в «Diplomatic Correspondence» (Vol. IV. P. 737). См. также: Ibid. Vol. V. P. 815–817. Верженн на самом деле приказал прекратить переговоры о торговом договоре. См. его послание Вераку от 18 октября 1781 г.: Correspondance Politique: Russie. Vol. 107. No. 27.

879

Письмо Ла Люзерна Верженну от 11 августа 1781 г. (Correspondance Politique: États-Unis. Vol. 20. No. 166).

880

Letters of Continental Congress. Vol. VI. P. 379.

881

6 июля 1782 г. (Dana Papers, 1770–1782). He включено в отрывок, опубликованный в: Letters of Continental Congress. Vol. VI. P. 379.

882

Письмо Ла Люзерна Вераку от 5 мая 1782 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. 108. No. 256); письмо Ла Люзерна Верженну от 17 марта 1782 г. (Correspondance Politique: États-Unis. Vol. 20. No. 226; Diplomatic Correspondence. Vol. V. P. 209, 402).

883

Письма Адамса от 22 и 23 февраля 1783 г. (Dana Papers, 1783–1795).

884

Беседа Дейны и «S», 22 февраля 1783 г. (Ibid). (Пер. науч. ред. Оригинал на франц.: «Je prens la liberté de vous informer que dans ce moment j’ai communiqué ma mission à son Excellence le Vice-Chancellor Comte d’Osterman».) Краткое изложение сути переговоров Дейны можно найти в его журнале за 1783 год: Ibid.

885

Dana Papers. Letters from St Petersburg, 1782–1784.

886

Ibid. Письмо Ливингстону с тем же содержанием, но более дипломатичное потону содержится в: Diplomatic Correspondence. Vol. VI. P. 275–276. Переписка Дейны с Остерманом находится в: Dana Papers. Box 586.

887

Письмо Харриса от 28 февраля 1783 г. (FO. 65/9. Р. 22).

888

Список расходов, представленный в Конгресс (Dana Papers, 1762—1793).

889

FO. 65/9. Р. 24.

890

Письмо Дейны от 30 декабря 1782 г. (Dana Papers. Letters from St Petersburg, 1782–1784).

891

Переписку Дейны с Остерманом см.: Dana Papers. Box 586. Российскую позицию см.: Golder F. A. Précis sur les relations de la Cour Impériale de Russie avec les États-Unis de l’Amérique sur le règne de l’Impératrice Catherine II. Фотокопия (Библиотека Конгресса).

892

Diplomatie Correspondence. Vol. VI. P. 388.

893

Journals of Continental Congress. Vol. XXV. P. 966.

894

Malmesbury H.J. Diaries and Correspondence. Vol. II. P. 55.

895

Diplomatic Correspondence. Vol. VI. P. 658.

896

Golder F.A. Précis sur les relations de la Cour Impériale.

897

После переговоров Верженна с Дейной письмо Верженна к Вераку от 7 апреля 1781 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. 106. No. 14): «Mais si l’envie de se faire reconnootre dans sa capacité ministérielle le prenait, ou s’il cherchoit à introduire des négociations, vous voudrez bien vous tenir à l’écart et n’y prendre aucune part, à moins que le gouvernement russe ne vous témoignât le désirer. C’est un égard que nous lui devons de ne faire aucune démarche qui pourrait announcer le dessein de le comprometter vis-à-vis de l’Angleterre». («A если его охватит желание удостоверить свои способности министра или он попытается завести переговоры, то держитесь от этого в стороне и не принимайте никакого участия, если только русское правительство само не даст Вам знать, что желает этого. Это уважение, которое мы должны проявлять по отношению к нему, — не предпринимать ничего, что могло бы указать на замысел скомпрометировать его перед Англией». — Пер. науч. ред.) Верженн 18 октября 1781 г. повторил ту же тему: «Sa manière d’être à Petersbourg dépendra nécessairement des événemens de la guerre, et en voulant se donner trop tôt une existence reconnue, il risquerait de se mettre hors d’état de servir sa nation» (Ibid. Vol. 107. No. 27). («Его поведение в Петербурге будет непременно зависеть от хода военных действий, и, желая слишком рано обнаружить себя, он рискует не иметь никакой возможности послужить своему народу». — Пер. науч. ред.)

898

Министр иностранных дел Франции поощрял заключение прямых торговых отношений между Россией и Соединенными Штатами. См.: Un diplomate français. Vol. II. P. 270. Согласно российским источникам, Верженн пытался убедить и Россию, и Данию начать прямые переговоры с Соединенными Штатами: Старцев А.И. Американский вопрос. С. 453–454.

899

Король Пруссии Фридрих II отметил, что Война за независимость никак не затрагивает интересы Пруссии. См.: [Friedrich II., der Große, König von Preuflen.] Politische Correspondenz. Bd. 45. Oldenburg, 1937. S. 533. И Фридрих II, и король Швеции Густав III рассматривали борьбу американцев, исходя только из традиционных представлений. См.: Haworth P.L. Frederick the Great and the American Revolution // American Historical Review. 1904. Vol. IX. Р. 460–478, а также: Barton Н.А. Sweden and the War of American Independence // The William and Mary Quartely. 3d Ser. 1966. Vol. 23. No. 3. P. 408–430. В симпатиях российского дворянства, самой важной образованной части российского общества, похоже, была большая путаница.

900

Подводя итоги миссии Дейны, Верак сообщил Верженну, что американец «avait eut le temps d’étudier la nation, de connaître sa légèreté et son inconséquence, de voir par lui-même a quel excès on est ignorant sur les premières éléments du commerce, qu’on semble ne considérer que sous un point de vue entièrement fiscal et par le profit que les douanes, à force de vexations, peuvent donner au coffre de l’Impératrice» («имел время изучить народ [русских], узнать его легкомыслие и непоследовательность, собственными глазами увидеть, до чего он невежественен в отношении главных принципов торговли, ведь кажется, что он принимает во внимание исключительно фискальную ее сторону и доход, который таможня, в силу притеснений, может принести ларцу Императрицы». — Пер. науч. ред.): 7 сентября 1783 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. 46). Н.Н. Фирсов в своей подробной работе, посвященной отношению российского общества времен Екатерины к торговле, приходит к выводам об императрице и ее министрах, сходным с теми, что сделал французский посол. См.: Фирсов Н.Н. Правительство и общество в их отношениях к внешней торговле России в царствование Императрицы Екатерины II. Казань, 1902. С. 29, 83–84. Князь Щербатов тоже резко отзывался об экономических принципах Коммерцколлегии («…несправедливыя, или с недоумением учиненныя, решения Коммерц-коллегии». — Примеч. науч. ред.). См.: Щербатов М.М. Сочинения. СПб., 1896. T. I: Политические сочинения / Ред. И.П. Хрущов. Стб. 591. (Статистика в разсуждении России. Стб. 457–618.) Ч. VI: Правление. Все единодушны в том, что российское купечество ничего не знало о новых принципах ведения торговли. См.: Кулишер И.М. История русской торговли. С. 222–228, а также: Фирсов Н.Н. Правительство и общество. С. 8–20. H.Л. Рубинштейн, советский историк, пытался доказать, что Россия во второй половине XVIII в. только что вступила в период капитализма и ее купечество перенаправляло свое внимание на внутренний рынок. См.: Рубинштейн Н.Л. Внешняя торговля России и русское купечество во второй половине XVIII века // Исторические записки. 1955. Т. 55. С. 360–361. Хотя Рубинштейн и приводит статистические данные, они ничего нам не говорят о позиции купечества.

901

См. письмо Доверфельда Уильяму Идену от 7 апреля 1778 г. (SP. 95/ 128. Р. 71; а также: SP. 95/128. Р. 4, 15).

902

Бартенев П.И. Граф Аркадий Иванович Морков // Русская беседа. 1857. Кн. 8. № IV. Приложение. С. 1–77, здесь с. 35; Старцев А.И. Американский вопрос. С. 465.

903

Болховитинов H. Н. Становление русско-американских отношений. С. 188.

904

См. письма русского посла в Лондоне, в которых он выражал свою обеспокоенность на этот счет: Письма князя Семена Романовича Воронцова к брату его Александру Романовичу // Архив князя Воронцова / Ред. П.И. Бартенев. Кн. 9. М., 1876. С. 77–78, 81, 480.

905

М.М. Штранге в своей работе (Штранге М.М. Демократическая интеллигенция России в XVIII веке. М., 1965) пытается доказать существование недворянской интеллигенции в России конца XVIII столетия. По его собственному признанию, список получился едва ли впечатляющим. Болховитинов в своей работе посвятил много места тем, кто явно симпатизировал делу Американской революции: А.Н. Радищеву, Н.И. Новикову и П.И. Богдановичу, см.: Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. С. 91–129. К этому списку можно добавить из дворян Н.И. Панина, Д.И. Фонвизина и Д.А. Голицына и Федора Васильевича Каржавина из тех, кто жил за границей. (Каржавин Федор Васильевич (1745–1812) — переводчик Коллегии иностранных дел; в 1773–1786 гг. жил за границей, в том числе в Америке. — Примеч. науч. ред.) Хотя еще кто-то мог благосклонно относиться к Соединенным Штатам, о том, чтобы «общественное мнение» могло повлиять на решения императрицы и самодержицы, не могло быть и речи.

906

Архив Государственного Совета. СПб., 1869–1904. T. I, ч. 1. С. 235. См.: Письма А.А. Безбородко к графу Петру Александровичу Румянцеву, 1777–1793 // Старина и новизна: Исторический сборник. 1900. Кн. 3. С. 262–263.

907

Письмо Верака Верженну от 19 июля 1783 г. (Correspondance Politique: Russie. Vol. III. No. 30).

908

От графа Суффольк [Саффолк] сэру Роберту Гуннингу [Ганнингу, С.-Джемс, 30 июня 1775 г. // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1876. Т. 19. С. 463–465, здесь с. 464.

909

В последней трети царствования Екатерины британцы начали узнавать о России больше (см.: Cross A.G. British Knowledge of Russian Culture (1698–1801) // Canadian-American Slavic Studies. 1979. Vol. 13. P. 412–435), но американцам эти новые сведения уже не были доступны. Список посвященной России английской литературы см. в: Cross A.G. The Russian Theme in English Literature from the Sixteenth Century to 1890. Oxford, 1985. P. 95–98.

910

Исследование Колбурна, посвященное основным колониальным американским библиотекам и инвентарям книгопродавцев, обнаруживает, что в большинстве случаев о России судили исключительно по книге Бёрнета: см. Colboum H. Т. The Lamp of Experience, Whig History and the Intellectual Origins of the American Revolution. Chapel Hill, NC, 1965. Appendix II. P. 199–232. В 1783 г., когда Конгресс постановил, что ему необходима библиотека, был составлен пространный список книг для закупки: в разделе «Россия» мы находим только вольтеровскую «Историю». См.: Papers of James Madison / Eds. W.T. Hutchinson, W.M. Rachel et al. Chicago, 1969. Vbl. 6. P. 83.

911

Parliamentary History of England / Eds. W. Cobett and T.C. Hansard. London, 1813. Vol. 18. Col. 696.

912

См.: Pennsylvania Packet. 15 January 1775. P. 1.

913

Rivington’s New York Gazeteer. 16 November 1775. P. 2.

914

Royal Gazette. 11 October 1777. P. 1.

915

Ibid. 27 January 1779. P. 2.

916

Ibid. 30 December 1778. P. 2.

917

Ibid. 24 July 1779. P. 3.

918

Ibid. 2 October 1779. P. 2.

919

Ibid. 20 November 1779. P. 2. Сообщение о решении императрицы поставить Британии корабли.

920

Vergennes to Marquis de Noailles. 16 August 1777 // Facsimiles of Manuscripts in European Archives Relating to America, 1773–1783 / Comp. B.F. Stevens. London, 1894. Vol. 18. № 1651.

921

Pennsylvania Packet. 14 August. P. 1; Ibid. 25 September 1775. P. 2. Чтобы собрать репрезентативную выборку прессы, я исследовал четыре газеты: по одной из Новой Англии («Connecticut Courant»), центральных штатов («New-Jersey Gazette») и с юга («Virginia Gazette»), а также «Pennsylvania Packet» — газету, пользовавшуюся наибольшей популярностью среди делегатов Конгресса.

922

Virginia Gazette (Pinkney éd.). 2 November 1775. P. 1.

923

Pennsylvania Packet. 18 December 1775. P. 4.

924

Virginia Gazette (Dixon and Hunter eds.). 9 December 1775. P. 1. Ср.: Rivington’s New-York Gazeteer (Rivington ed.). 16 November 1775. P. 2.

925

28 October 1776. P. 3; Pennsylvania Packet. 12 November 1776. P. 6.

926

Connecticut Courant. 2 December 1776. P. 2.

927

Pennsylvania Packet. 12 November 1776. P. 5; то же: Connecticut Courant. 25 November 1776. P. 1; Virginia Gazette (Dixon and Hunter eds.). 29 November 1776. P. 1.

928

Pennsylvania Packet. 11 March 1777. P. 4; тоже: Virginia Gazette (Purdie ed.). 21 March 1777. Supplement. P. 1.

929

Pennsylvania Packet. 11 March 1777. P. 2; то же: Virginia Gazette (Dixon and Hunter eds.). 28 March 1777. Supplement. P. 6; Ibid. (Purdie ed.). 4 April 1777. P. 1.

930

Ibid. 23 May 1777. P. 2; ibid. (Dixon and Hunter ed.). P. 1.

931

Pennsylvania Packet. 31 December 1777. P. 4.

932

New-Jersey Gazette. 5 December 1777.

933

Джон Лоренс 26 ноября 1777 г. цитирует британскую газету: Ibid. Р. 91–92; New-Jersey Gazette. 28 January 1778. P. 2.

934

Henry Tucker, Jr. to St. George Tucker. 18 September 1775 // Naval Documents of the American Revolution / Eds. W.B. Clark et al. Washington, DC, 1966. Vol. 2. P. 145; William Lee to Robert Carter Nicholas. 24 September 1775 // Letters of William Lee / Ed. W.C. Ford. Brooklyn, NY, 1891. Vol. 1. P. 179.

935

Joseph Hewes to James Iredell. 9 November 1775 // Letters of Delegates to Congress, 1774–1789 / Ed. PH. Smith. Washington, DC, 1977. Vol. 2. P. 322.

936

Joseph Hewes to Samuel Johnston. 13 February 177 // Naval Documents of the American Revolution. Washington, DC, 1968. Vol. 3. P. 1261.

937

Richard Henry Lee to Patrick Henry. 20 April 1776 // Letters of Richard Henry Lee / Ed. J.C. Ballagh. New York, 1911. Vol. 1. P. 178; Edmund Pendleton to Thomas Jefferson. 24 May 1776 // Letters and Papers of Edmund Pendleton, 1734–1803 / Ed. D.J. Mays. Charlottesville, Va, 1967. Vol. 1. P. 181. См. также: Isaac Smith to John Adams. 1 May 1776; Richard Harrison to Willing and Morris. 22 August 1776 // Naval Documents. 1969. Vol. 4. P. 1356; 1972. Vol. 6. P. 277; а также: Benjamin Rush to Jacques Barbeu-Dubouig. 16 September 1776; Samuel Adams to James Warren. 25 December 1776 // Letters of Delegates to Congress. 1979. Vol. 5. P. 183, 661.

938

30 December 1776 // Journal of the Continental Congress, 1774–1789 / Eds. W.C. Ford et al. Washington, DC, 1906. Vol. 6. P. 1055.

939

1 July 1776 // Ibid. Vol. 8. P. 519–520 (слово «Prussia» следует читать как «Russia»); John Hancock to William Lee and to Ralph Izard, both 1 July, and William Lee to Secretary of Congress, 24 November and 18 December 1777 // Revolutionary Diplomatic Correspondence of the United States / Ed. F. Warton. Washington, DC, 1889. Vol. 2. P. 359, 360, 426, 455; Committee for Foreign Affairs to the Commissioners. 6–9 October 1777 // Papers of Benjamin Franklin / Eds. L.W. Labaree et al. New Haven, 1986. Vol. 25. P. 35; Committee for Foreign Affairs to the Commissioners. 2 December 1777 // Letters of Delegates to Congress. 1981. Vol. 7. P. 366.

940

Точная формулировка была основана на предсказании Сайласа Дина о том, что Война за независимость «в конечном итоге заставит сочувствовать интересам Соединенных Штатов всю Европу, за исключением России на севере и Португалии на юге»: Deane to Committee of Secret Correspondence. 1 December 1776 // Deane Papers, 1774–90 / Ed. C. Isham. New York, 1887. Vol. 1 (vol. 19 of Collections of the New York Historical Society). P. 382. Безоговорочно принятое членами Конгресса, это высказывание было перенесено в настоящее время и неустанно повторялось: John Adams to James Warren. 31 March 1777 («Вся Европа желает нам добра, кроме Португалии и России») // Papers of John Adams / Eds. R.J. Taylor et al. Cambridge, Mass., 1983. Vol. 5. P. 136; Elbridge Gerry to James Warren. 31 March («Вся Европа симпатизирует Америке, за исключением Португалии и России»); Samuel Adams to Elizabeth Adams. 1 April («Совершенно точно, что, за вычетом Португалии и России, вся Европа желает нам успеха»); William Whipple to James Warren. 1 April («Поддержать независимость Америки — желание всех сил Европы [кроме Португалии, России и Британии]») // Letters of Delegates to Congress. 1980. Vol. 6. P. 696, 516, 522; Benjamin Rush to Anthony Wayne. 2 April («Все силы Европы, за исключением России и Португалии, настроены в нашу пользу») // Letters of Benjamin Rush / Ed. L.H. Butterfield. Princeton, 1951. Ybl. 1. P. 136. Совершеннейшая зависимость всех процитированных высказываний от случайного замечания Дина убедительно показывает, в какой мере мнение как членов Конгресса, так и не связанных с Конгрессом патриотов основывалось на изолированных и часто неподтвержденных обрывках информации.

941

Arthur Lee. 18 March 1777 11 11 Revolutionary Diplomatic Correspondence of the United States. Vol. 2. P. 294–295; George Frost tp Josiah Bartlett. 12 July 1777 // Letters of Delegates to Congress. Vol. 7. P. 337.

942

Washington to Jonathan Trumbull. 23 March 1777 // Writings of George Washington / Ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, DC, 1932. Vol. 7. P. 317.

943

A Swiss to Benjamin Franklin. 21 September 1777 // Papers of Benjamin Franklin. Vol. 25. P. 551; George Washington to Richard Henry Lee. 18 November 1777 // Writings of George Washington. 1933. Vol. 10. P. 82; Ответ Уильяма Ливингстона (William Livingston) на заметку, опубликованную 5 декабря 1777 г.: New-Jersey Gazette. 24 December 1777. P. 1.

944

О тех, кто по-прежнему относился к угрозе русского вторжения серьезно, см.: Francis Coffyn to European Commissioners. 30 June 1778 // Papers of John Adams. 1983. Vol. 6. P. 244; de Kalb to Broglie. 27 April 1778 // Facsimiles of Manuscripts in European Archives. Vol. 8. № 814.

945

Анонимное письмо Ливингстона: New-Jersey Gazette. 24 December 1777. P. 1. См. также: European Commissioners to President of Congress. 7 November 1778; John Adams to Sam Adams. 27 November 1778 // Papers of John Adams. 1983. Vol. 7. P. 197, 234.

946

New-Jersey Gazette. 27 January 1779. P. 3.

947

Ibid. 18 August 1779. P. 1 (очевидно, перепечатка из «Royal Gazette». 24 July 1779).

948

Заметка Ривингтона от 24 июля воспроизведена в: New-Jersey Gazette. 11 August 1779. P. 1; Pennsylvania Packet. 4 November 1779. P. 2.

949

Ibid. 27 November 1779. P. 1; New-Jersey Gazette. 1 December 1779. P. 2; Connecticut Courant. 21 December 1779. P. 1.

950

Arthur Lee to Chairman of Secret Committee. 20 July 1777 // Revolutionary Diplomatic Correspondence. Vol. 2. P. 369–372.

951

Connecticut Courant. 9 December 1776. P. 2; Committee for Foreign Affairs to European Commissioners. 2 December 1777 // Papers of Benjamin Franklin. Vol. 25. P. 227; William Lee to Secretary of Congress. 18 December 1777 and Arthur Lee to Committee for Foreign Affairs. 5 January 1778 // Revolutionary Diplomatic Correspondence. Vol. 2. P. 455,466; European Commissioners to President of Congress. 7 November 1778 // Papers of John Adams. Vol. 7. P. 197.

952

Pennsylvania Packet. 8 April 1777. P. 2.

953

Schuyler address to the Six Nations. March 1776 // Papers of the Continental Congress. Roll 172. Item 153. Vol. II. F. 94 (The National Archives, Washington, DC).

954

Ни один из меморандумов Жерара, обращенных к Конгрессу 9 февраля 1779 г., не касается российского вопроса: Ibid. Roll 123. Item 95. Vol. I. F. 119, 124–125, а также: Revolutionary Diplomatic Correspondence. Vol. 3. P. 39–41. Изучение переписки де Верженна с Жераром показывает, что французский министр иностранных дел не поручал своему посланнику высказываться по данному поводу: Vergennes dispatch (Депеша Верженна). 26 October 1778 (по поводу переговоров Жерара с Конгрессом) // Archives du Ministère des Affaires Etrangères, Paris Correspondance politique: Etats-Unis. Vol. 5. No. 6. Можно предположить, что комментарий Жерара был ответом на вопрос одного из депутатов Конгресса.

955

Drayton memorandum of a conference with Gérard. 15 February 1779 // Letters of Delegates to Congress. 1985. Vol. 12. P. 72.

956

Connecticut Delegation to Jonathan Trumbull, Sr. 9 September 1779 11 Ibid. Vol. 13. P. 485; Connecticut Courant. 23 March 1779. P. 3; Pennsylvania Packet. 6 April 1779. P. 3; Viiginia Gazette (Dixon and Nicholson eds.). 24 April 1779. P. 3.

957

Evening Post and General Advertiser. 13 and 27 March 1779; Virginia Gazette (Dixon and Nicholson eds.). 9 April 1779. P 2.

958

William Lee to Francis Lightfoot Lee. 20 May 1779 // Letters of William Lee. Vol. 2. P. 641–642; Arthur Lee to Congress. 30 November 1779 // Revolutionary Diplomatic Correspondence. Vol. 3. P. 416.

959

Connecticut Courant. 30 May 1780. P. 2.

Content

Дэвид Гриффитс
ЕКАТЕРИНА II И ЕЕ МИР
Статьи разных лет

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Александр Каменский. Русский XVIII век Дэвида Гриффитса

Часть 1. ЛИЧНОСТЬ ИМПЕРАТРИЦЫ

(Ре)конструкция идентичности: Екатерина II

Жить вечно: Екатерина II, Вольтер и поиски бессмертия

Часть 2. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ

Екатерина II: императрица-республиканка

Екатерина II и меланхолия, или Анатомия политической оппозиции

Часть 3. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

Дебаты о «торгующем дворянстве» в России: глава из истории отношений между Екатериной II и русским дворянством (в соавторстве с В. Камендровским)

Жалованные грамоты Екатерины II дворянству и городам 1785 года: о сословиях, грамотах и конституциях

Восприятие отсталости в XVIII веке: проекты создания третьего сословия в екатерининской России

Пролетарии по указу: история приписных крестьян в России (1630–1861 годы) (в соавторстве с X. Хадсоном-мл. и Б. Дехартом)

Мануфактуры в России в советской историографии

Часть 4. ЕКАТЕРИНА II И ЕВРОПА

Был ли у Екатерины II «греческий проект»?

Екатерина II открывает Крым

Панин, Потемкин, Павел Петрович и почта: анатомия политического кризиса

Посредничество как дипломатический инструмент: попытки России выступить посредником между англичанами, голландцами и даже американцами (1781–1783 годы)

Часть 5. ЕКАТЕРИНА II И АМЕРИКА

Никита Панин, русская дипломатия и Американская революция

Американская дипломатия и переговоры о торговле с Россией, 1780–1783 годы

Русские идут, русские идут! А может, и нет…

Примечания

Ссылки