Эдвард де Боно

Искусство думать. Латеральное мышление как способ решения сложных задач

Редактор Василий Подобед

Руководитель проекта О. Равданис

Корректоры М. Смирнова, И. Яковенко

Компьютерная верстка М. Поташкин

Дизайн обложки В. Молодов

© IP Development Corporation 1967

This edition published in 2014 by Vermilion, an imprint of Ebury Publishing

A Random House Group company

First published in 1967 by Jonathan Cape

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Эта книга поможет:

• не опускать руки, столкнувшись с неразрешимыми на первый взгляд проблемами;

• развить у себя способность мыслить нешаблонно и с успехом применять этот навык на практике;

• решать сложные задачи нетривиальным способом.

Предисловие

Термин «латеральное мышление» был придуман более 45 лет тому назад (тогда же, когда вышло первое издание этой книги), но связанная с ним теория с тех пор не только не утратила своей значимости, но, пожалуй, стала даже более актуальной. Это понятие подразумевает особый подход к мыслительной работе, подталкивающий наш мозг продуцировать новые идеи, используя горизонтальное творческое мышление, являющееся противоположностью привычному вертикальному логическому мышлению. Система образования с первых же минут приучает нас двигаться вперед, опираясь на логику, – это всячески приветствуется и часто поощряется. Нам с раннего возраста прививают навыки систематического решения задач – как правило, через пошаговый подход к чтению, анализу и поиску решения в сложных ситуациях. Казалось бы, создание новых идей, одновременно простых и действенных (две основные цели латерального мышления), – естественное занятие для человеческого ума, однако на практике вертикальное мышление может стать тормозом на этом пути. Латеральное мышление позволяет найти ответ задачи или придумать что-то новое, взглянув на ситуацию под другим углом и используя мыслительный процесс, не являющийся строго поэтапным.

Человечество движется вперед прежде всего благодаря творчеству и инновациям, но для этого нужны люди, готовые нащупывать альтернативные пути решения проблем, искать ответы на необычные и сложные вопросы, отступать от привычных способов мышления. Чтобы порождать сногсшибательные идеи, не обязательно иметь выдающийся интеллект – это по силам любому человеку, и молодому и пожилому. Латеральное мышление – всего-навсего навык, которым можно овладеть точно так же, как умением ездить на лошади или печь пироги. В эпоху высокой конкуренции в деловом мире особенно ценным качеством становится умение отыскивать новаторские решения и вырабатывать эффективную стратегию. Это умение позволяет быстро реагировать на изменчивые тенденции и уверенно принимать те вызовы, что бросает нам нынешняя экономическая ситуация. Развитая способность думать – ключевой инструмент для достижения профессионального и личного успеха, причем инструмент, доступный каждому.

С того времени, когда была написана эта книга, мне посчастливилось обучить латеральному мышлению тысячи людей по всему земному шару – от малышей до закаленных в боях профессионалов: ученых, инженеров, дизайнеров и архитекторов. Освоить такой вид мышления и извлечь из него пользу может любой. Вводный курс, который вы держите в руках, очерчивает цели и задачи латерального мышления и описывает методы, позволяющие пробудить и развить этот тип мышления. Книга поможет вам оценить преимущества латерального мышления, позволяющего существенно раздвинуть границы человеческих возможностей.

Эдвард де Боно, 2014 г.

Введение

Почему у одних людей всегда есть наготове свежие идеи, а у других, ничуть не менее способных, их никогда не бывает?

Еще со времен Аристотеля логическое мышление превозносится как единственный эффективный способ использования разума. Однако крайняя неуловимость новых идей указывает на то, что они вовсе не обязательно являются результатом логического мышления. Некоторым людям знаком и другой тип мышления, который лучше всего проявляется, когда благодаря ему рождаются чрезвычайно простые идеи – они кажутся очевидными, но только лишь после того, как до них додумались. Эта книга представляет собой попытку исследования такого типа мышления, которое зачастую оказывается более полезным при поиске новых идей, и демонстрацию его существенных отличий от привычного логического. Для удобства изложения мышление такого типа названо латеральным, т. е. горизонтальным, в то время как привычный логический процесс мышления называется вертикальным.

Чтобы в полной мере отследить, что происходит в процессе мышления, необходимо в конечном итоге перевести всю деятельность человека на язык паттернов возбуждений в нейронной сети мозга. В настоящее время о подробностях функционирования внутренних механизмов мозга известно относительно немного[1], однако предложить общую концепцию его внутренней организации – вполне посильная задача. Нам не нужно знать в деталях, где проложен каждый провод и как устроен каждый выключатель, чтобы разобраться в принципах функционирования электрической сети жилого дома. Точно так же процесс мышления можно понять, отыскивая признаки работы глубинных систем во внешних проявлениях разума. С помощью такого рода системного анализа можно было бы, например, исследовать эффекты сложного взаимодействия механизмов положительной и отрицательной обратной связи.

Подобный взгляд на функционирование мозга служит лишь удобной моделью для развития идеи латерального мышления. Но даже при таком подходе полезность латерального мышления никоим образом не зависит от состоятельности этой модели. Соответствует она действительности или нет – это совершенно никак не связано с умением использовать латеральное мышление, как технические знания не связаны с умением шофера водить машину. Никому ведь не приходит в голову утверждать, что правильное использование логического мышления зависит от всестороннего понимания деятельности мозга.

Итак, идеи, высказанные в этой книге, опираются на простые наблюдения и определенное представление о функциональной организации мозга. Здесь используются привычные термины, такие как «мысли», «идеи», «восприятия», поскольку в этом контексте они наиболее уместны.

Латеральное мышление не является какой-то новой волшебной формулой – это всего-навсего иной, более творческий способ использования разума. В «новой математике»[2] латеральному мышлению было найдено эффективное применение, тогда как психоделический культ – образец злоупотребления. «Новая математика» может служить особенно ярким примером, поскольку отставляет в сторону сложившиеся подходы к преподаванию математики и вместо этого непосредственно вовлекает ученика в процесс, давая ему возможность прочувствовать свои личные достижения. Это гораздо сильнее развивает гибкость ума, поскольку подталкивает ученика взглянуть на задачу с самых различных точек зрения и показывает ему, что к верному выводу можно прийти несколькими разными путями. Со временем те же принципы, лежащие в самой основе латерального мышления, могут распространиться и на другие виды обучения.

Кто-то из читателей после прочтения этой книги сможет узнать латеральное мышление в тех восхитительных проблесках творческого настроения, которые время от времени случаются у каждого из нас, или даже вспомнит случай, когда такие мимолетные вспышки привели к блестящим результатам. Латеральное мышление нельзя освоить по учебнику, однако на последующих страницах книги предлагаются некоторые приемы, сознательное применение которых позволяет вырваться из тисков логического мышления. Основная идея этой книги – показать, что представляет собой латеральное мышление и как оно действует, а затем побудить читателя развить свои задатки к такому стилю мышления.

Глава 1

Черный камень

Много лет назад, когда должников еще бросали в долговую тюрьму, один лондонский купец имел несчастье задолжать большую сумму денег некоему ростовщику. Ростовщик, уродливый старик, влюбился в юную дочь купца и предложил ему сделку: он простит долг, если получит в жены дочь.

И сам несчастный отец, и его дочь пришли в ужас от подобного предложения. Тогда коварный ростовщик предложил отдать решение в руки Провидения: он положит в пустой кошель два камешка, черный и белый, а девушка пусть вытащит один из них. Если ей попадется черный камень, она станет его женой, если белый – останется с отцом. Долг в обоих случаях будет считаться погашенным. Если же девушка откажется тянуть жребий, то ее отца бросят в долговую тюрьму, а сама она станет нищей и умрет с голоду.

Скрепя сердце купец согласился на это предложение. Разговор происходил в саду ростовщика, на усыпанной гравием дорожке. Хозяин сада наклонился, чтобы найти камешки для жребия, и дочь купца заметила, что он подобрал и положил в кошель два черных камня. Затем он повернулся к девушке и предложил ей вытащить один из камней, чтобы решить таким образом ее участь и участь ее отца.

Представьте себе, что вы стоите на дорожке в саду ростовщика. Что вы стали бы делать на месте этой несчастной девушки? Или что посоветовали бы ей, если бы к вам обратились за советом?

Какой тип мышления вы использовали бы для решения этой задачи? Вы можете, конечно, утверждать, что, если решение в принципе существует, тщательный логический анализ должен помочь девушке найти его. Такой тип мышления – это вертикальное мышление. Но есть мышление другого типа – латеральное.

Люди, мыслящие вертикально, вряд ли чем-то помогут девушке в этой ситуации. Их анализ покажет, что есть три возможных варианта:

1. Девушке следует отказаться вытаскивать камешек;

2. Девушка должна дать понять, что ей известна хитрость ростовщика, и тем самым выставить его мошенником;

3. Девушке придется вытащить черный камешек и пожертвовать собой ради спасения отца.

Все предложенные варианты в равной степени беспомощны, ибо если девушка откажется от жребия, то отца бросят в тюрьму, а если все же вытащит камешек, ей так или иначе придется выйти замуж за ненавистного ростовщика.

Эта история обнажает различия между вертикальным и латеральным мышлением. Люди, мыслящие вертикально, сосредоточились бы на том факте, что девушке придется вытащить камешек. Люди, мыслящие латерально, вероятно, направили бы свое внимание на оставшийся камень. Первые выбирают самый разумный, с их точки зрения, взгляд на ситуацию, а затем путем строгих логических рассуждений пытаются разрешить проблему. Вторые склонны исследовать все мыслимые ракурсы ситуации, вместо того чтобы уцепиться за самый многообещающий из них и принять его за отправную точку.

Девушка в нашей истории запустила руку в кошель, вытащила камень и, не взглянув на него, выронила прямо на дорожку, где он мгновенно затерялся среди прочих. «Ой, какая же я неловкая! – воскликнула она. – Впрочем, не беда: если вы заглянете в кошель, то сможете по цвету оставшегося камня сказать, какой камень я вынула». А поскольку камешек, оставшийся в сумке, был, разумеется, черным, пришлось сделать вывод, что она вытащила белый камень, – ведь не станет же ростовщик признаваться в собственном мошенничестве! Вот как девушка, применив латеральное мышление, сумела обернуть безвыходную ситуацию к своей выгоде. Если бы ростовщик вел честную игру и положил в сумку черный и белый камешки, девушка имела бы равные шансы как на спасение, так и на гибель. Теперь же она с гарантией избежала нежелательного замужества и погасила долг отца.

Вертикальное мышление всегда было единственным почитаемым способом мышления. Логика как крайняя форма такого мышления превозносилась в качестве образца, к которому должен стремиться любой ум, к каким бы неудачам это ни приводило. Лучшим примером ограниченности логического мышления могут служить компьютеры. Задачу компьютеру ставит программист, и он же указывает, каким методом эта задача должна быть решена. Затем компьютер с присущей ему выдающейся логичностью и эффективностью приступает к решению задачи. Плавное движение вертикального мышления от одной надежной ступеньки к другой в корне отличает его от латерального мышления.

Возьмем, к примеру, набор детских кубиков и начнем ставить кубики один на другой так, чтобы каждый кубик стоял на нижнем твердо и устойчиво. Мы получим наглядную иллюстрацию работы вертикального мышления. Латеральное мышление в беспорядке рассыпает кубики вокруг. Кубики могут быть как-либо связаны или вовсе отдельны друг от друга. Однако узор, который при этом получится, способен принести не меньше пользы, чем вертикально возведенная постройка.

Латеральное мышление легче всего оценить, наблюдая его в действии, как в истории с камешками. Каждому из нас приходилось сталкиваться с задачами, которые выглядят неразрешимыми, пока вдруг не обнаружится удивительно простое решение. Как только решение найдено, оно сразу же становится настолько очевидным, что остается лишь недоумевать, почему его было так трудно отыскать. Однако задачи такого рода могут быть по-настоящему трудными, пока для их решения используется вертикальное мышление.

Латеральное мышление подходит не только для решения задач – оно помогает по-новому смотреть на вещи и порождать новые идеи любого рода.

Если историю вроде ситуации с камешками сразу рассказать от начала до конца, тем самым сообщив ее решение, слушатели, скорее всего, только усмехнутся, не понимая, из-за чего весь сыр-бор. И лишь тогда, когда слушателям оставляют паузу для самостоятельного поиска решения, они могут оценить сложность этой задачи. Даже в самых удачных примерах работы латерального мышления найденное решение сразу становится логически очевидным. Тот факт, что оно найдено не вертикальным, а латеральным методом, легко забывается. Едва решение получено, сразу находится масса желающих объяснить, как можно было с тем же успехом добраться до него логическим путем. Усмотреть логическую связь между задачей и ее решением задним числом очень просто.

Человеку под гипнозом можно дать инструкцию вести себя самым странным образом после выхода из гипнотического транса. Когда подходит время, он начинает выполнять указания гипнотизера, среди которых могут быть, например, такие: раскрыть зонтик в гостиной, дать каждому по стакану молока или встать на четвереньки и лаять по-собачьи. Если спросить испытуемого о причинах такого странного поведения, он немедленно приведет совершенно разумное обоснование. Для наблюдателей это служит незабываемой демонстрацией силы рационализации. Все присутствующие прекрасно знают, что на самом деле стоит за столь странным поведением, но объяснения, которые способен придумать испытуемый, настолько осмысленны, что вполне убедят любого неискушенного человека.

Нет ничего плохого в том, чтобы дать рациональное объяснение решению, найденному посредством латерального мышления. Опасность кроется в другом – в выводе, что раз вертикальный путь к решению задачи можно проследить ретроспективно, то вертикальное мышление позволяет решать любые задачи с той же легкостью, что и латеральное.

Один из приемов латерального мышления состоит в умышленном использовании рационализирующей способности ума. Вместо того чтобы продвигаться шаг за шагом обычным, вертикальным путем, вы занимаете новую, совершенно произвольную позицию, а затем возвращаетесь обратно, стараясь воссоздать логический путь между вашей новой позицией и отправной точкой. Существование такого пути следует в конечном счете проверить со всей логической строгостью. Если путь оказался надежным, вы получаете в свое распоряжение новую полезную позицию, до которой никогда не добрались бы с помощью обычного вертикального мышления. Но даже если эта произвольно выбранная позиция не выдержала проверки, в попытках обосновать ее вы так или иначе породите ряд новых полезных идей.

Некоторые до такой степени увлекаются идеей латерального мышления, что пытаются использовать его вместо вертикального в любых ситуациях. Гораздо большее количество людей вообще отвергает латеральное мышление и настаивает на том, что вертикального мышления более чем достаточно. В действительности эти два типа мышления комплементарны – то есть не исключают, а дополняют друг друга. Когда обычное вертикальное мышление не в силах справиться с задачей или когда нужна какая-то новая идея, следует прибегнуть к латеральному мышлению. Вертикальному мышлению присущи некоторые внутренние ограничения, делающие его менее эффективным для подобных целей. В то же время от этих ограничений нельзя просто так отмахнуться, ибо они же становятся главными преимуществами вертикального мышления, если взглянуть на них под другим углом.

Функциональная организация мозга, являющегося по своей природе оптимизирующей системой, заставляет его интерпретировать любую ситуацию наиболее вероятным образом. Степень вероятности определяется опытом и сиюминутными требованиями ситуации. Вертикальное мышление ориентировано на высокие вероятности. Без такого «высоковероятностного» мышления повседневная жизнь была бы невозможной. Любое ощущение или действие пришлось бы рассматривать и анализировать самым тщательным образом – ничто нельзя было бы принять на веру. Подобно сороконожке, задумавшейся над своей походкой, любой из нас был бы совершенно выбит из колеи окружающей нас сложностью. Задача мыслительных механизмов как раз и состоит в том, чтобы устранить потребность в размышлении и дать возможность действовать сразу после оценки ситуации. Это возможно лишь тогда, когда наиболее вероятная интерпретация ситуации с высокой вероятностью влечет за собой наиболее эффективное действие.

Подобно тому как вода углубляет под собой русло, стекая вниз по склону горы, вертикальное мышление, следуя по пути наивысшей вероятности, самим своим потоком повышает вероятность выбора этого пути в будущем. В то время как вертикальное мышление является наиболее высоковероятностным, латеральное оперирует малыми вероятностями. Чтобы изменить направление потока воды, нужно умышленно прорыть новое русло, а старое перегородить дамбами в надежде на то, что вода отыщет новый и значительно более удобный путь. Иногда воду реки приходится даже вопреки естеству гнать вверх с помощью насосов. Когда маловероятностное направление мысли приводит к новой, более действенной идее, наступает эвристический момент – и маловероятный подход к решению задачи мгновенно приобретает наивысшую вероятность. Это тот самый момент, когда вода, с трудом поднятая насосом наверх, переливается через край и тотчас же начинает течь свободно. Достижение этого момента и есть цель латерального мышления.

Поскольку латеральное мышление нацелено на поиск новых идей, возникает искушение отождествить его с творческим. В действительности последнее – это особая разновидность латерального мышления, охват которого гораздо шире. Порой плоды латерального мышления действительно являются гениальными творениями, но бывает и так, что они представляют собой просто новый взгляд на вещи и, следовательно, далеко не так значительны, как подлинное творчество. Чтобы творческое мышление проявило себя, часто нужен особый талант, тогда как латеральное мышление доступно каждому, кто заинтересован в получении новых идей.

В этой книге мы не будем рассматривать творческое мышление в художественном смысле как пример латерального, поскольку оценка творческих результатов в области искусства весьма субъективна. Гораздо легче показать действенность латерального мышления на примере изобретения, поскольку оно либо работает, либо нет. Столь же легко определить, помогло ли латеральное мышление решить ту или иную задачу. Оценка же творческих достижений – во многом дело вкуса и моды.

Чем дальше латеральное мышление отходит от логических законов рассуждения и вертикального мышления, тем более близким оно кажется к безумию. Быть может, латеральное мышление – это просто форма временного и умышленного помешательства? Отличается ли мышление с малыми вероятностями от беспорядочных ассоциаций больного шизофренией? Одной из наиболее характерных особенностей шизофрении является разорванное, порхающее, как мотылек, мышление, которое легко перескакивает с одной мысли на другую. Если кому-то захотелось на время отступить от привычного взгляда на вещи, почему бы не воспользоваться для этого психоделическими наркотиками? Главное отличие латерального мышления от мышления психически больных состоит в полной управляемости всего мыслительного процесса. Если латеральное мышление и предпочитает пользоваться хаосом, то это управляемый хаос, а не хаос как следствие отсутствия управления. Наша способность к логическим рассуждениям все время находится наготове, ожидая момента для проработки, оценки и выбора новых идей, каковы бы они ни были. Разница между вертикальным и латеральным мышлением состоит в том, что в первом случае логика управляет разумом, а во втором – обслуживает его.

Неизменно ли умение человека мыслить – или же его способности зависят от его заинтересованности и возможности заниматься их развитием? Очень немногие люди изначально обладают естественной склонностью к латеральному мышлению, однако любой человек может до определенной степени развить это умение, если поставит перед собой такую цель. Традиционная система образования, как правило, не предпринимает никаких попыток развить навыки латерального мышления и, более того, успешно подавляет их, загоняя человека в рамки экзаменационных требований.

Латеральное мышление не является какой-то волшебной формулой, которую можно однажды изучить и потом с успехом применять всегда и везде. Оно представляет собой скорее определенное отношение, некий склад ума. Различные приемы, описанные ниже, призваны ознакомить читателя с процессом латерального мышления; они вовсе не претендуют на сборник готовых рецептов для решения любых задач. Нет и не может быть моментального перехода от веры во всемогущество вертикального мышления к вере в абсолютную полезность латерального мышления. Освоение латерального мышления – вопрос знания и практики, а не внезапного откровения.

Глава 2

Новая идея

Скольким людям довелось предложить хотя бы одну новую идею за всю свою жизнь? Многие ли сумели бы изобрести колесо, если бы его никто не изобрел прежде?

Большинство людей пребывают в убеждении, что новые идеи, подобно всякого рода случайностям, всегда выпадают на долю других. Почему-то считается, что другие для этого лучше подготовлены и к тому же имеют больше благоприятных возможностей.

Конечно, было бы гораздо лучше, если бы новые идеи становились просто наградой за упорство и усердную работу. Есть немало людей, заслуживших появление новых идей тяжким трудом, – разве не было бы справедливо, если бы их добрые намерения и самопожертвование увенчались рождением новой идеи? Да и общество гораздо охотнее поощряло бы, организовывало и ценило те значительные усилия, которые приводят к рождению новых идей, если бы последние можно было получить таким способом.

К нашему великому сожалению, новые идеи не являются прерогативой тех, кто длительное время занят их поисками и развитием. Чарльз Дарвин потратил на разработку теории эволюции более 20 лет, когда в один из дней его попросили прочесть статью некоего молодого биолога Альфреда Рассела Уоллеса. Статья содержала – вот насмешка судьбы! – четкое изложение теории эволюции жизни через выживание наиболее приспособленных. Похоже, что Уоллес разработал эту теорию в течение одной недели, когда, находясь в Восточной Индии, слег с малярийной лихорадкой. Полная проработка идеи может потребовать многих лет усердной работы, но сама идея способна возникнуть мгновенно, как результат озарения. В том случае, когда идея подразумевает совершенно новый взгляд на вещи, трудно даже представить себе, как можно было бы прийти к ней иным образом. Появлению новой идеи не обязательно предшествуют годы работы в соответствующей области, поскольку неудовлетворенность прежней идеей может возникнуть гораздо быстрее. Более того, годы такой работы могут затруднить рождение новых идей, поскольку со временем полезность старых идей (если они вообще были хоть как-то полезны) может возрастать. Мир науки полон усердно работающих ученых, не испытывающих недостатка ни в скрупулезности, ни в логичности подходов, – и тем не менее новые идеи могут без конца обходить их стороной.

Особенно много новых идей возникает тогда, когда новая информация, собранная путем наблюдения или эксперимента, приводит к переоценке старых идей. Казалось бы, получение новой информации должно стать самым верным ключом к свежим идеям, однако этот путь ненадежен, ибо большая часть полученных сведений трактуется в рамках старой теории и подгоняется так, чтобы подкреплять ее. Так пациент психоаналитика может заметить, что любой новый симптом, который он себе вообразил, с легкостью толкуется в поддержку поставленного диагноза. (Многие склонны считать, что живучесть теорий Фрейда в какой-то степени объясняется их способностью подстроиться под любые экспериментальные свидетельства, направленные на их опровержение.)

Новая информация может привести к свежим идеям, однако свежие идеи с тем же успехом могут возникнуть и вовсе без нее. Сплошь и рядом бывает так, что человек окидывает взглядом всю уже накопленную информацию и предлагает заслуживающий самого пристального внимания новый способ свести ее воедино. Превосходным примером такого рода может послужить, конечно же, создание теории относительности. Эйнштейн не ставил экспериментов и не собирал никакой новой информации. Единственное, что он предложил, – свежий взгляд на информацию, которая была доступна всем и каждому. Эксперименты, подтвердившие его теорию, были проведены позже. Эйнштейн же лишь пересмотрел все имевшиеся данные, которые ранее подгоняли под ньютоновскую концепцию, и интерпретировал их совокупность совершенно по-другому. Страшно подумать, сколько новых идей дремлет в уже собранной информации, которая сейчас организована одним образом, но могла бы быть организована иначе – и гораздо лучше. Поначалу теория Эйнштейна лишь чуть лучше отвечала реальности, чем теории, которые она вытеснила. Вся разница в практической плоскости сводилась к более точному описанию наблюдаемой длины волны света, испущенного белым карликом в двойной системе Сириуса, и объяснению очень малых возмущений орбиты Меркурия. На первый взгляд это напоминает простую перестановку чашек на обеденном столе, но возникшая новая картина мира подготовила открытие атомной энергии.

В основном люди связывают новые идеи с техническими изобретениями и научными теориями. И в том и в другом случае появление новой идеи становится возможным, по-видимому, только при наличии соответствующих технических знаний. Это, разумеется, верно – но одних лишь технических знаний, очевидно, недостаточно, ибо даже знающие люди не приходят к новым идеям автоматически. Одна американка разбогатела благодаря тому, что предложила определенным образом сворачивать лист бумаги, чтобы использовать его одновременно как счет, чек и квитанцию. Ее предложение экономило столько времени, сил и канцелярских принадлежностей, что получило самое широкое применение. Важно отделять процесс возникновения новых идей от их реальной значимости. Самые заурядные новые идеи возникают таким же образом, как идеи, изменяющие ход истории. Говорят, Наполеон как-то заявил, что избавиться от левретки его жены столь же трудно, как от целой вражеской армии.

Ярким примером недостаточности технических знаний и правильного настроя для рождения новой идеи может служить история электронной лампы – изобретения, с которого началось развитие электронной техники со всеми ее чудесами. Эдисон, маг и чародей в области электричества, по сути дела, уже держал в своих руках устройство, похожее на электрическую лампочку накаливания, в котором сейчас мы усмотрели бы прообраз современной лампы. Более того, он даже запатентовал свой прибор. Эдисон больше, чем кто-либо другой, имел все необходимое, чтобы по достоинству оценить важность нового прибора, поскольку в мире не было человека, более осведомленного в области электричества. Однако лишь годы спустя англичанин Дж. Флеминг осознал истинное значение нового устройства. И даже Ли де Форест, создавший триод (трехэлектродную лампу), не сумел в полной мере разглядеть значимость сделанного им открытия, пока оно не привлекло внимание инженеров проводной связи.

Объяснять чрезвычайную неуловимость новых идей тем, что их рождение является делом чистого случая, – пораженческий путь. Согласно этой теории, новая идея не может возникнуть до тех пор, пока ее основные ингредиенты не будут сведены вместе особым образом в определенный момент времени в сознании одного человека. Выходит, надо ждать, пока случай преподнесет нам такой плодородный сгусток информации. И хотя в поддержку подобного подхода имеется множество свидетельств, он крайне пассивен.

После того как идея появилась, человеческий разум с кипучей энергией и сноровкой берется за ее дальнейшее развитие. На глазах одного поколения людей самолет прошел путь от смелого опыта двух велосипедных механиков до вида транспорта, удобство и эффективность которого не нуждаются в доказательствах. Компьютер превратился из огромного механизма стоимостью в миллионы фунтов стерлингов в дешевое, привычное, общедоступное и компактное устройство. Человеческий разум превосходен, когда речь заходит об усовершенствовании. В этом направлении его мощь практически безгранична – человечество уже подходит к разработке вспомогательного электронного мозга, который будет способствовать дальнейшему развитию этого умения. На фоне этой способности к совершенствованию существующего способность человеческого разума к выработке принципиально новых идей чрезвычайно слаба. Они возникают исключительно спорадически даже в тех случаях, когда технологические предпосылки для их появления давно сформировались. Аппарат на воздушной подушке мог быть создан задолго до того, как Кристофер Кокерелл подал эту идею.

Наличие технических средств дает возможность воплотить в жизнь новые идеи, которые без этого остались бы нереализованными. Так, например, еще в 30-е годы XIX века Чарльз Бэббидж – лукасовский профессор математики[3] в Кембридже – вполне мог сконструировать первый компьютер, если бы не отсутствие электронных технологий, благодаря которым создание ЭВМ в конечном итоге стало возможным. Его идеи совершенно правильны, но в средствах их реализации он был ограничен металлическими шестеренками. Однако сама по себе техника идеи не генерирует.

При пассивном методе получения новых идей остается лишь ждать и надеяться. Однако есть и другой путь. Если появление новых идей всецело зависит от случая, то чем объяснить, что у одних людей, таких, например, как Эдисон, новые идеи появляются значительно чаще, чем у других? Знаменитые изобретатели и ученые, как правило, выдвигают на протяжении своей жизни не одну, а целый ряд новых идей. Это наводит на мысль, что есть какая-то способность вырабатывать новые идеи, которая у одних развита лучше, чем у других. Способность эта, видимо, объясняется не столько совершенством интеллекта, сколько привычкой к определенным приемам мышления и особым складом ума.

Награда за новую идею может оказаться как весьма значительной, так и совсем ничтожной. Человек, который изобрел уборочный комбайн, разбогател, в то время как изобретатели швейной машины не получили ничего. Единственная награда, на которую можно твердо рассчитывать, – это радость победы. Она в корне отличается от радости, которую приносят все прочие достижения, ибо при этом человек испытывает эмоциональные переживания значительно более высокого порядка.

Если новая идея появилась, ее уже нельзя отбросить. В этом и состоит бессмертие новой идеи.

Глава 3

Господствующая идея

Одно дело – просто отдавать себе отчет в полезности, выгодности и значительности новых идей, и совсем другое – допустить, что можно предпринять некие целенаправленные шаги, чтобы получить эти идеи. Вряд ли кто-то будет возражать против первого утверждения, тогда как в истинности второго многие, вероятно, усомнятся.

Есть два противоположных метода усовершенствования какого-либо процесса. Первый сводится к попыткам непосредственно улучшить сам процесс, в то время как второй предполагает выявление, а затем устранение тех факторов, которые препятствуют процессу. Если водителю показалось, что автомобиль движется недостаточно быстро, он может или сильнее нажать на акселератор, или же лишний раз проверить, полностью ли отпущен тормоз. Точно так же инженер-конструктор, стремясь увеличить скорость машины, может либо снабдить ее более мощным двигателем, либо снизить сопротивление воздуха и вес самой машины, замедляющие ее.

Чтобы лучше понять, что же такое ум, возможно, следует изучить, что такое глупость: определить, чего не хватает глупому человеку, легче, чем увидеть, что именно дано умному с избытком. Попытки уразуметь, почему основной массе не удается изобретать что-то новое, могут оказаться осмысленнее попыток выяснить, почему отдельным людям это удается. Узнав каким-то образом, что препятствует появлению новых идей и у людей вообще, и у какого-то конкретного человека в частности, мы, возможно, смогли бы улучшить способность вырабатывать новые идеи.

Необходимость в латеральном мышлении вызвана ограничениями мышления вертикального. Сами понятия «латеральное» и «вертикальное» можно пояснить следующей аналогией.

Невозможно вырыть яму в другом месте, продолжая углублять старую.

Логика – это инструмент, помогающий углублять и расширять ямы, чтобы сделать их в целом лучше. Если же яма вырыта не там, где требуется, никакие ухищрения и улучшения не перенесут ее на нужное место. И хотя это ясно любому землекопу, продолжить расширять старую яму гораздо легче, чем начать рыть новую где-то еще. Вертикальное мышление – это углубление той же ямы; латеральное – попытка копать в разных местах.

Нежелание оставлять наполовину выкопанную яму отчасти объясняется тем, что человеку жаль усилий, бесплодно затраченных на ее создание. Гораздо проще продолжить начатое, чем пытаться выяснить, нельзя ли сделать что-либо иное в другом месте, – на прежнем месте есть нечто зримое, что привязывает нас к себе.

Невозможно рассмотреть что бы то ни было в другой стороне, продолжая пристальнее вглядываться в прежнем направлении. Две мысли проще всего увязываются друг с другом, когда у них есть общее направление, а тогда уже легче продолжить нанизывать последующие мысли друг на друга в прежнем направлении, нежели пренебречь им. Отказаться от старого – сложная задача, особенно когда замена еще не появилась.

Есть две разновидности привязанности к частично вырытой яме: привязанность к вложенным усилиям и привязанность к выбранному направлению.

По сей день наибольшее количество научных усилий, бесспорно, направлено на логическое расширение и углубление единожды выбранной ямы. Кто-то из ученых лишь слегка царапает ее стенки, кто-то отбивает целые глыбы. Однако самые выдающиеся идеи и крупные прорывы в науке – удел тех ученых, которые игнорируют начатую яму и начинают копать другую. Причиной может послужить недовольство старой ямой, полное неведение о ее существовании, настоятельная необходимость быть отличным от других или даже просто чистая прихоть. Подобное перескакивание с одной ямы на другую – явление весьма редкое, поскольку система образования достаточно эффективна, а образовательный процесс нацелен на то, чтобы привить юношам уважение к тем ямам, которые вырыли для них старшие. Это и понятно, ибо в противном случае образование привело бы только к беспорядку и хаосу: сложно добиться нужного уровня компетентности и вменяемости специалиста, потворствуя чувству неудовлетворенности имеющимися ямами. Кроме того, образованию нет дела до прогресса: его цель – открыть как можно более широкому кругу доступ к знаниям, которые представляются полезными. Иначе говоря, цель образования – информирование, а не творчество.

Вначале принять старые ямы, чтобы потом их отвергнуть и начать рыть новые, гораздо труднее, чем, вообще ничего не зная о ямах, чувствовать себя свободным рыть их где угодно. Многие великие первооткрыватели, такие как Фарадей, формально вообще не имели образования; образование, полученное другими, такими как Чарльз Дарвин и Джеймс Клерк Максвелл, было явно недостаточным, чтобы подавить их самобытность. Заманчиво предположить, что мощный ум, не подозревающий о старых подходах к решению какой-либо задачи, имеет больше шансов найти новый метод.

Всякая частично выкопанная яма указывает направление, в котором следует прилагать усилия. Любые усилия требуют определенного направления, и мало что может вызвать большее напряжение, чем настойчивые поиски этого направления. К тому же любое усилие обязательно должно приносить какие-то осязаемые плоды; чем быстрее появляются результаты, тем прочнее готовность прикладывать усилия. Увеличение ямы, которую уже копают, дает зримые свидетельства продвижения и гарантию дальнейших достижений. Наконец, хорошо разработанная яма приносит приятную и заслуженную известность.

Идея отказаться от ямы, уже имеющей изрядные размеры, не имея при этом ни малейшего представления о том, где следует копать новую, выглядит неоправданной и предъявляет слишком высокие требования к практичной человеческой натуре. Отказ от существующей ямы труден даже тогда, когда место для новой ямы уже выбрано.

Любому нефтянику, по-видимому, не составит труда оценить по достоинству парадокс, согласно которому посидеть и как следует подумать, где начать бурить новую скважину, может быть полезнее, чем углублять старую. Разница здесь, вероятно, в том, что для нефтяника углубление скважины стоит денег, тогда как ученому или промышленнику дороже обходится приостановка в работе. Куда направлять свои недюжинные способности, если ямы нет? Лопаты логики пребывают в бездействии; нет движения вперед, нет достижений. А достижения в наш век нужны ученому гораздо сильнее прежнего, ибо только достижениями измеряются затраченные усилия, а в погоне за карьерой ученый вынужден не раз проходить проверку такого рода.

Бездействие человека, способного к достижениям, никто не оплатит. А так как не существует способа оценить способность к достижениям, то оплачиваются и поощряются только наглядные, ощутимые достижения. Вот почему копать неправильную яму (даже если уже осознаешь ее неправильность), увеличивая ее до впечатляющих размеров, – занятие существенно более оправданное, нежели сидеть и размышлять, где бы начать новые раскопки. Вполне возможно, что человек, занятый такими размышлениями, находится намного ближе к тому, чтобы выкопать гораздо более ценную яму, однако как оценить это до того, как начнутся работы и появятся первые видимые достижения?

В отдаленной перспективе несколько человек, движущихся в верном направлении, могут принести несопоставимо больше пользы, чем все те, кто демонстрирует достижения на пути к менее ценным вещам. Однако людей, готовых тратить силы на умозрительную возможность, очень мало. Кто в нашем мире может позволить себе поразмыслить на досуге? Кто в состоянии разрешить себе бесплодную мысль, не подтвержденную прямыми достижениями?

Любой специалист потому и является таковым, что знает имеющуюся яму лучше всех остальных – за исключением разве что другого такого же специалиста, с которым следует не соглашаться, чтобы число специалистов соответствовало числу мнений, ибо в противном случае среди специалистов может возникнуть иерархия. Специалист может даже способствовать улучшению формы ямы. Именно поэтому специалисты обычно не спешат первыми оставить яму, обеспечившую им статус специалиста по этому вопросу, ради других раскопок. Еще труднее представить себе специалиста, покинувшего старую яму лишь затем, чтобы посидеть и поразмыслить над тем, где можно начать другую. Ни один специалист не горит желанием проявить свои знания в форме недовольства существующей ямой, ибо недовольство очень легко и часто даже более убедительно высказывают окружающие, не заслужившие, с его точки зрения, права быть недовольными. Вот почему специалисты обычно счастливо обитают на дне самых глубоких ям – настолько глубоко, что, по-видимому, нет смысла вызволять их оттуда, чтобы они осмотрелись по сторонам.

Поскольку разум чувствует себя лучше, занимаясь расширением уже имеющейся ямы с помощью логики, и поскольку система образования поощряет это, а общество намеренно подбирает специалистов, в обязанности которых входит наблюдение за состоянием ям, постольку у нас имеется множество отлично вырытых ям, которые продолжают непрерывно разрастаться под воздействием логических усилий. Одни ямы крайне ценны по части добываемых из них практических знаний, другие не стоят затраченных ресурсов.

Нет ничего плохого в ямах, которые стали результатом напрасной траты сил и средств, – по крайней мере в том, что касается их расположения, хотя их размеры могут быть непомерными. Нужно иметь как можно больше таких ям, расположенных в самых различных местах. И пусть даже многие из них окажутся ненужными, зато среди прочих могут оказаться чрезвычайно полезные. Однако, чтобы начать рыть такие ямы, большое количество людей должно избавиться от сильнейшей привязанности к преобладающей яме.

Влияние старых, господствующих и, очевидно, отвечающих требованиям дня идей часто недооценивается. Почему-то считается, что старую идею следует рассматривать как нужную ступень к чему-то лучшему до тех пор, пока не появится само это лучшее. Такая позиция, быть может, и не лишена определенного практического смысла, но она подчас не помогает, а мешает появлению новых идей. Когда талантливый карикатурист находится под влиянием какого-то определенного преобладающего выражения лица, ему крайне трудно отвлечься и заставить себя увидеть это лицо по-новому, чтобы нарисовать его как-то иначе.

Сектанты, которые собираются в горах в ожидании конца света, по прошествии предсказанного свыше срока спускаются вниз, не только не поколебленные в своих убеждениях, но, напротив, с удвоенной верой в милосердие Всевышнего. Новая информация, которая могла бы привести к разрушению старой идеи, с готовностью подгоняется под нее, так как чем больше данных находится с ней в согласии, тем крепче она становится. Это напоминает капельки ртути, разлитой на столе: если присоединять к одной капле другую, третью и т. д., то капля будет постепенно расти. Соприкасаясь с ней, соседние капли теряют свою индивидуальность и вливаются в большую каплю. Как и в случае господствующей идеи, большая капля всегда поглощает маленькую, причем без всяких взаимных уступок и компромиссов.

Крайним примером влияния господствующей идеи может служить психическое заболевание, известное как паранойя. Эта болезнь примечательна тем, что способность разума к умозаключениям не ослабевает, как это случается при других формах психических заболеваний, а временами даже как бы усиливается. Единственное отклонение от нормы состоит в том, что больной находится под влиянием навязчивой идеи, которая его беспокоит. Все события, даже самые незначительные и далекие, он рассматривает как направленные против него. Проявление доброты, например, расценивается как зловещая попытка вкрасться к нему в доверие. Пищу он считает отравленной. Газеты для него полны скрытых угроз. Короче, не существует событий и фактов, которые не могли бы быть интерпретированы в таком ключе.

Господствующим идеям не обязательно всегда быть столь очевидными, чтобы оказывать мощное организующее влияние на способ мышления человека и его подходы к решению задач. Старые и отвечающие требованиям дня идеи, подобно старым и большим городам, всегда вызывают вокруг себя поляризацию: вся структура основывается на них, все соотносится и соизмеряется с ними. На периферии возможны небольшие изменения, однако радикально изменить всю структуру невозможно, а перенести центр организации в другое место крайне трудно.

Каким же образом можно избежать влияния господствующих идей? Очень полезен следующий метод латерального мышления: тщательно выделить, точно определить и даже записать идею, которая кажется господствующей в данной ситуации. Как только идея выделена, сразу становится легче распознать ее, избежав тем самым ее поляризующего влияния. Казалось бы, это очевидный и простой шаг, однако делать это следует с большой осторожностью и осмотрительностью, поскольку привычное размытое осознание господствующей идеи не принесет никакой пользы.

Второй способ состоит в том, чтобы принять господствующую идею, а затем постепенно искажать ее до тех пор, пока она в конце концов не утратит свою целостность и не рухнет. Искажение может достигаться простым доведением идеи до крайности либо же путем чрезвычайного преувеличения какой-либо одной из ее черт. Но делать это опять-таки следует очень тонко и с полной осознанностью.

Может показаться, что проще выявить господствующую идею и затем решительно отбросить ее. Однако отвержение идеи лишь меняет позитивное господство на негативное и вместо желаемого ослабления господствующей идеи может даже усилить ее. Более того, решительный отказ от господствующей идеи ограничивает свободу мышления в той же мере, что и ее признание. В легкой форме подобное случается с начинающими студентами, которые читают много книг по философии. Они оказываются в затруднительном положении: им приходится либо согласиться с прочитанным, либо яростно все отвергнуть. Как бы то ни было, простая осведомленность о какой-то конкретной идее может воспрепятствовать формированию оригинальной идеи в голове человека, способного к самобытному мышлению.

Быть может, лучше ничего не читать и тем самым подвергнуться риску предложить идею, которая уже давно известна, чем вникнуть в чужие идеи настолько, что о своих собственных будет нечего и думать. Если вышло так, что новая идея частично наложилась на старую, то прежние знания, связанные со старой идеей, могут существенно исказить и даже воспрепятствовать появлению новой. Воззрения хорошего преподавателя часто продолжают отзываться эхом в одобрительных и неодобрительных суждениях его студентов годы и годы спустя, подавляя их собственную способность к рождению новых идей.

Чаще опасность заключается не в чрезмерной осведомленности о какой-то идее, а в том, что мы упускаем из виду другие ракурсы ситуации, заслоненные господствующей идеей. Несколько мрачноватой иллюстрацией к сказанному может послужить история о бегающем пауке. Некий школьник предложил интересную гипотезу: он заявил, что органы слуха у пауков находятся на ногах, и взялся доказать это.

Положив пойманного паука на стол, он крикнул: «Бегом!» Паук побежал. Мальчик повторил демонстрацию. Паук снова побежал. Затем юный экспериментатор оторвал пауку ноги и, снова положив его на стол, скомандовал: «Бегом!» Но на сей раз паук остался неподвижен.

«Вот видите, – заявил торжествующий мальчик, – стоило оторвать пауку ноги, как он сразу начисто оглох».

Историю эту знает каждый ученый, и наиболее искренние из них, возможно, припомнят примеры из собственной практики, когда, поглощенные собственной теорией, они совершенно забывали о других трактовках имеющихся экспериментальных данных. Ведь собственная теория не только самая обоснованная, но к тому же еще и своя. Заинтересованность в собственных идеях подчас заставляет ученых идти на самые удивительные ухищрения. Причем это явление не ограничивается миром науки.

Выбраться из плена господствующей идеи настолько трудно, что иногда приходится прибегать к посторонней помощи. Подобная ситуация нередко возникает в медицине, когда лечащий врач, слишком хорошо изучивший болезнь пациента, усердно старается подогнать новые симптомы под определенный диагноз, но потом появляется другой врач и, взглянув на имеющуюся информацию свежим взглядом, предлагает другой диагноз, более правильный. Во многих замкнутых коллективах (как научных, так и производственных) идеи часто связаны близким родством. Сторонний человек, способный предложить свежий взгляд на вещи, может стимулировать появление новых идей.

После слов об излишнем рвении в отстаивании собственных идей необходимо упомянуть также о лености. Гораздо легче принять организующую идею, которая уже понятна, чем самому исследовать эту идею и уяснить ее для себя. Всякий, кто предлагает скомпонованную каким-то образом информацию (через Интернет, телевидение или печатные издания), имеет право (а возможно, даже обязанность) расположить этот материал в приемлемом виде, что предполагает наличие какой-то преобладающей темы. Полученные в итоге хорошо составленные блоки информации воспринимаются слишком легко. Вот почему тот огромный объем сведений, который преподносят нам упомянутые выше средства информации, редко способствует возникновению у аудитории новых идей: вследствие лености она предпочитает пребывать во власти идей тех людей, которые предложили эту информацию. Иногда господствующая идея очевидна всем, кроме заинтересованного в ней лица.

Предложение учиться получать удовольствие от собственной неправоты звучит по меньшей мере странно, однако поражение в споре означает уход из-под власти старой идеи и обретение нового взгляда на вещи. Правота же обычно лишь повышает самооценку, хотя иногда в процессе отстаивания идеи она все же совершенствуется. Человек, который воспринял новую для него идею, может извлечь из нее гораздо больше пользы, нежели тот, кто ее предложил и чьи способности к ее дальнейшему развитию, возможно, уже иссякли. И даже если новая идея будет быстро отброшена, сам по себе подрыв старой идеи вполне может стоить тех огорчений, которые вызваны честно проигранным диспутом.

Возможно, лучшая пародия на вертикально мыслящего человека, попавшего в ловушку господствующей идеи, – история хозяина одной кошки, которая должна была окотиться. Устав бесконечно открывать и закрывать за кошкой дверь, хозяин решил вырезать в двери дыру такого размера, чтобы кошка могла беспрепятственно ходить куда угодно сама, не беспокоя его. Когда же у нее появился котенок, хозяин тотчас же вырезал в двери вторую дыру, поменьше.

В главе 1 мы сравнивали вертикальное мышление с водой, которая всегда течет в наиболее доступные места. Продолжая эту аналогию, господствующую идею можно сравнить с рекой, которая прорыла себе глубокое русло. В итоге вода, попадающая на землю по соседству, уходит в почву так быстро, что в пойме реки не могут образоваться озера или другие реки. Эта метафора помогает осознать первый принцип латерального мышления: господствующая идея может оказаться не столько удобством, сколько препятствием.

Глава 4

T-образный элемент

Когда пишешь о мышлении, легко затеряться в путанице отвлеченных слов и понятий. Эта глава представляет собой попытку дать реальный, зримый пример использования латерального мышления. Обычные мыслительные процессы здесь переведены на геометрический язык, который ставит это упражнение по латеральному мышлению в наглядный контекст. Видимая запутанность приведенных здесь фигур служит практическим целям, обеспечивая основу для более абстрактных описаний, которые используются в дальнейшем.

Часть мира, которая образует непосредственное окружение человека, можно назвать ситуацией. Посмотрев на это несколько иначе, мы можем сказать, что ситуация – это все, что было непосредственно доступно нашему вниманию. В любой произвольно взятый момент времени внимание может быть направлено только на какую-то часть ситуации. Результатом такого внимания является восприятие. Восприятие состоит из информации, собранной тем или иным набором различных органов чувств из той части окружения, на которую направлено внимание. Свой вклад в восприятие могут вносить все органы чувств, но любого одного из них тоже вполне достаточно.

На рис. 1 приведена простая, зрительно воспринимаемая ситуация, изображенная черным цветом на белом фоне. Она достаточно проста, чтобы мы могли воспринять ее как единое целое и, следовательно, рассматривать как единичное восприятие. Для восприятия приведенной ситуации требуется только зрение.

Простота этой ситуации и ее полная доступность визуальному восприятию облегчают наблюдение за процессом мышления, но не мешают ей служить отражением других, более сложных ситуаций, для восприятия которых наряду со зрением могут потребоваться и другие органы чувств.

Эта наглядная ситуация имеет форму геометрической фигуры, достаточно простой, но все же незнакомой – в том смысле, что она не имеет определенного названия. Для ее описания недостаточно одного слова, как это имеет место в случае квадрата, шестиугольника или креста.

Эта фигура настолько проста, что для ее изучения достаточно просто рассмотреть ее. В ней нет ничего, что требовало бы отдельных усилий для понимания или объяснения.

На протяжении всего этого упражнения задача понять фигуру будет для наглядности заменена задачей описать ее человеку, который ее не видит. Описание ситуации другому человеку сходно с ее описанием самому себе – а это, по сути, и есть процесс понимания любой ситуации.

Необходимость совершить действие является одним из наиболее сильных стимулов понять ситуацию. В наших примерах требуемое действие состоит в том, чтобы описать предлагаемые фигуры другому человеку.

Поскольку в языке нет общепринятого слова для описания этой фигуры, а знакомые слова – это единственный дозволенный способ коммуникации, следует попытаться описать незнакомую геометрическую фигуру с помощью знакомых слов.

Итак, эта фигура может быть описана только посредством уже известных терминов. Ее, например, можно сравнить с какой-нибудь знакомой фигурой и описать их различия. Однако более общий метод состоит в том, чтобы расчленить незнакомую фигуру на знакомые составные части, назвать их и указать принцип их соединения.

На рис. 2 показан один из способов деления фигуры, представленной на рис. 1. Вот как может выглядеть описание, основанное на таком делении:

1. Два параллельных бруска, разделенные двумя более короткими перекладинами, чуть отстоящими от концов брусков;

2. Горизонтальная балка, удерживаемая на другой такой же горизонтальной балке двумя вертикальными стойками;

3. Прямоугольник, у которого две короткие стороны слегка сдвинуты к центру.

Есть множество других способов описать приведенный здесь конкретный вариант разделения фигуры. Деление производится исключительно в уме, слушатель получает лишь описание составных частей фигуры и их соотношений, что позволяет ему мысленно составить всю фигуру. Это напоминает перевозку громоздкого механизма, который приходится разобрать на мелкие и более удобные для транспортировки части и в таком виде передать получателю, приложив инструкцию по сборке.

Представленный на рис. 2 принцип деления фигуры совершенно произволен. На рис. 3 предлагается другой способ деления той же фигуры, которая в этом варианте может быть описана примерно так: две фигуры с выемкой, стоящие на боку и разделенные сверху и снизу двумя распорками, так что вся фигура представляет собой единую конструкцию постоянной ширины.

На рис. 4 показан третий вариант деления фигуры, который можно описать так: две L-образные фигуры положены одна на другую так, что образуют прямоугольник с двумя выступающими плечами, к прямоугольнику приложены два коротких бруска, которые служат продолжением более длинных частей L-образных фигур. Такого рода описание несколько туманно и может привести к недопониманию. Его следует использовать только в том случае, если оба собеседника хорошо знакомы с L-образной конструкцией. Описание любой ситуации зависит от наличия знакомых терминов, с помощью которых наблюдатель хочет ее описать, но это не значит, что выбранный способ описания непременно является наилучшим.

Со временем те части, которые были выделены для облегчения описания или объяснения ситуации, обретают самостоятельное существование. Они продолжают существовать даже тогда, когда ситуация, благодаря которой они возникли, уже забыта. Чем полезнее оказываются они для описания других ситуаций, тем увереннее воспринимаются как самостоятельные сущности.

Тем самым произвольно созданные сущности благодаря своей полезности обретают такую устойчивость, что их реальное существование становится несомненным. Когда процесс доходит до этой стадии, такие сущности могут стать тормозом на пути дальнейшего развития. Чтобы избежать этого, следует постоянно помнить о произвольной природе многих понятий и не допускать их распространения за пределы полезности, ибо только это и дает им право на существование.

На рис. 5 показан еще один способ деления первоначальной фигуры на составные части. Создается впечатление, что при таком разделении возникают более знакомые элементы, чем в предыдущих вариантах. Однако попытка описать соотношение этих элементов, чтобы их можно было собрать в целостную фигуру, столкнется с серьезными трудностями. Для объяснения недостаточно перечислить имеющиеся элементы, поэтому хорошо знакомыми должны быть не только сами составные части, но и отношения между ними. Часто деление фигуры на наиболее знакомые элементы приводит к тому, что расположение элементов в составе фигуры оказывается, напротив, наименее привычным. Поэтому крайне важно соблюдать баланс между привычностью элементов и привычностью их сочетаний.

Деление неизвестной геометрической фигуры на известные элементы всегда субъективно: знакомые элементы произвольно вычленяются из исходной фигуры. Перед нами не стоит задача непременно открыть именно те элементы, из которых фигура могла быть составлена исходно. Если описание получилось удовлетворительным, то не имеет значения, какой метод деления был при этом выбран.

Не имеет значения также степень адекватности предложенного описания – вполне может быть, что есть и более адекватные, но мы никогда этого не обнаружим, поскольку удовлетворенность имеющимся описанием или объяснением воспрепятствует поискам любого другого.

Пока отдельные элементы, созданные при произвольном делении первоначальной фигуры, соединяются должным образом, совершенно не важно, каким образом фигура была разделена при описании. Если же процесс является не столько описанием, сколько объяснением фигуры, то элементы не составляются вместе, а исследуются сами по себе. В этом случае выбор способа деления может привести к существенным различиям в объяснении фигуры. Мы склонны быстро забывать, что сами произвольно создали элементы для лучшего понимания ситуации. До момента их создания они вообще не существовали, хотя легко уверовать, что ситуация на самом деле образована из этих элементов. То, что какую-то конструкцию можно расчленить на определенные составные элементы, еще не значит, что она была составлена из этих элементов. Очень часто произвольное создание элементов (как в случае с нашей фигурой) ошибочно принимается за отчетливое восприятие этих элементов и их выделение из целостной структуры. Такое произвольное деление называется разложением на составные части.

Незнакомые ситуации всегда раскладываются на знакомые элементы. Рассматривая такой набор элементов как верное разложение ситуации на составные части, мы тем самым перекрываем путь к лучшему объяснению, для которого могут понадобиться элементы не столь привычные.

На рис. 6 показано разделение фигуры на две части. Получившиеся при этом элементы сложнее большинства использованных прежде, но мы можем описать их как I-образные, или двутавровые, сечения.

Сочетание этих элементов крайне простое: они просто расположены бок о бок. Подобный принцип деления фигуры показывает, насколько выбор элементов может упростить их соотношение.

Мы показали пять способов деления для описания одной и той же фигуры. Существуют и другие способы деления, на которых мы не стали останавливаться, ибо все имеет свои пределы. Возникает вопрос: какое из приведенных выше описаний следует считать наилучшим?

Все описания являются полными постольку, поскольку на части делилась вся фигура и ни одна часть не была опущена. Все деления в равной степени произвольны. Наилучшим, по-видимому, будет то деление, которое позволяет надежнее передать форму фигуры через описание. Дополнительным соображением для оценки деления может служить сложность словесной передачи того или иного описания: в одном случае для описания принципа деления может потребоваться всего лишь несколько слов, в другом – несколько фраз, хотя оба описания будут в равной мере надежными и достоверными. Короче говоря, самым лучшим делением будет то, которое является самым полезным, что бы под этим ни подразумевалось. Сам по себе ни один способ деления не лучше и не хуже других, но он может быть либо лучше, либо хуже в зависимости от контекста.

Контекст включает в себя запас знакомых элементов и их соотношений у человека, производящего описание. Важной частью контекста является также доступность (или оценка доступности) этих знакомых элементов и соотношений сознанию того человека, для которого предназначено описание. Например, если бы фигуру, представленную на рис. 1, нужно было описать инженеру, то деление, показанное на рис. 6, вероятно, было бы наилучшим, поскольку термин «сечение двутавровой балки» инженеру близок и понятен. Произвольность процесса деления позволяет осознанно производить его с учетом понятности для слушателя.

Если исходная геометрическая фигура (см. рис. 1) встречается в нашей практике достаточно часто, она становится знакомой – и надобность в ее делении на другие знакомые элементы отпадает. Фигура может стать настолько привычной, что сама станет полезным элементом для описания последующих незнакомых ситуаций.

Таким образом, арсенал знакомых фигур и их соотношений постоянно увеличивается. Однажды начавшись, этот процесс в дальнейшем идет сам собой, поскольку незнакомые фигуры, объясненные с помощью уже знакомых, становятся в свою очередь достаточно знакомыми для того, чтобы с их помощью можно было объяснять последующие незнакомые фигуры.

Чтобы стать знакомой, фигура должна встретиться многократно, причем если ей предстоит обрести некий смысл, то необходимо, чтобы каждый раз воспроизводилось определенное поведение, связанное с этой фигурой.

В любой крупной структуре всегда есть части, которые выглядят отделимыми от целого. Линии деления напрашиваются сами собой.

На рис. 7–10 показаны четыре различные фигуры. Они довольно просты, но все же не настолько, чтобы их можно было описать одним словом. Эти фигуры весьма различны, но за ними может скрываться одна и та же знакомая нам фигура.

Фигура на рис. 8 сама подсказывает естественные линии деления на более мелкие элементы: можно отделить Т-образный элемент верхней части, а основание в свою очередь разбить на два других Т-образных элемента.

Если теперь фигуру на рис. 7 рассмотреть в контексте того, что было проделано с фигурой на рис. 8, станет ясно, что и здесь в качестве единицы деления может быть использован тот же Т-образный элемент.

В таких особых условиях привычность Т-образного элемента растет – и возникает желание описать с его помощью фигуры, показанные на рис. 9 и 10.

В то время как фигуры, изображенные на рис. 7 и 8, распадаются на Т-образные части естественным образом, о фигурах, показанных на рис. 9 и 10, этого не скажешь. Если бы мы начали анализ с рис. 10, то вполне возможно, что Т-образный элемент никогда не превратился бы в настолько знакомую нам фигуру.

На рис. 11–14 показано деление каждой представленной выше фигуры на ряд простых Т-образных элементов.

Источником появления новой знакомой фигуры в приведенном выше рассуждении стало непосредственное восприятие, а не объяснение через уже известные фигуры. Такое восприятие, если оно имело место, становится отправной точкой для дальнейшего роста арсенала знакомых фигур.

Хотя рис. 8 и подсказал возможность выделения Т-образного элемента, его создание было совершенно произвольным шагом. Единожды возникнув, Т-образный элемент подтверждает свою полезность в объяснении других фигур, изображенных на рис. 11–14. Гибкость и широкая применимость Т-образного элемента дают ему право на самостоятельное существование.

Однако, каким бы удобным ни было деление фигур на Т-образные элементы, нельзя утверждать, что они были составлены из таких Т-образных частей изначально.

Если бы для описания геометрической фигуры, показанной на рис. 8, был выбран какой-то другой способ деления, он мог бы оказаться превосходным для описания этой конкретной фигуры, но совершенно непригодным для выделения составных частей при описании остальных фигур. Представленную на рис. 8 фигуру вполне можно описать так: горизонтальный брусок, поддерживаемый в центре более короткой вертикальной стойкой, которая покоится, в свою очередь, на втором, более длинном горизонтальном бруске, поддерживаемом еще двумя вертикальными стойками, чуть сдвинутыми от концов бруска к центру. Это описание правомерно в той же степени, что и деление на Т-образные элементы. Таким образом, два описания могут быть в равной степени пригодны, но их полезность в широком плане может оказаться совершенно различной. Если удовлетворение пригодностью одного описания приведет к отказу от поисков других (возможно, более адекватных) описаний, то прогресс остановится.

Предположим, что для описания фигуры на рис. 8 мы выбрали подход с горизонтальными брусками и стойками, а затем, обратившись к рис. 7, обнаружили наличие Т-образного элемента. Многие люди просто примут это к сведению и двинутся дальше. Но кто-то вернется к рис. 8, чтобы проверить, можно ли применить Т-образный элемент при описании представленной там фигуры. Этот шаг может показаться очевидным, но на практике не является ни очевидным, ни типичным. Многие ли сознательно пойдут на то, чтобы в свете новой информации пересмотреть все то, чему уже найдено подходящее объяснение? С какой стати следует расценивать Т-образный элемент, возникший в одном из разложений, как достаточно полезный для того, чтобы попытаться использовать его вместо имеющегося объяснения фигуры на рис. 8? Да, значимость Т-образного элемента возрастает с каждым следующим успешным его применением, однако поначалу он ничуть не важнее любого другого элемента, полученного в ходе деления фигуры. Много ли людей будут готовы отказаться от первоначального, вполне адекватного объяснения ради другого, которое не является в большей степени адекватным?

Те, кто привык к подобным переосмыслениям, не удивятся, обнаружив, что исходную фигуру (рис. 1) тоже можно представить с помощью Т-образных элементов (рис. 15 и 16).

Трактовка фигуры, показанная на рис. 16, ведет нас к еще одному важному выводу. Если бы нам представили исходную фигуру, воспроизведенную на рис. 15, только после того, как Т-образный элемент стал для нас привычным, мы не задумываясь разделили бы ее на такие элементы. Мы бы не стали рассматривать другие способы деления и, возможно, даже сопротивлялись бы их появлению. Очень легко забыть о том, что, сколь бы адекватным ни было деление на Т-образные элементы, оно произвольно и зависит от человека, а потому не может исключать другие способы описания (или объяснения), которые могут оказаться даже более полезными.

С ростом известности Т-образного элемента крепнет искушение рассматривать деление на такие элементы как более обоснованное по сравнению с любым другим. При каждом новом удачном использовании Т-образного элемента его позиции становятся все сильнее. Чем более полезным представляется элемент, тем чаще он используется, а чем чаще он используется, тем более полезным кажется.

Гибкость и полезность Т-образного элемента приводят к тому, что мы начинаем рассматривать другие фигуры как различные сочетания таких основных элементов. Каждая новая фигура дает свою картину соотношений Т-образных элементов. Может показаться, что эти соотношения были выведены из формы фигуры как таковой, однако в действительности они созданы под влиянием склонности искать в фигуре Т-образные элементы. Благодаря постоянному использованию Т-образного элемента количество его возможных сочетаний продолжает расти, хотя сам он остается неизменным. Кроме того, постепенно накапливаются незнакомые фигуры, которые стали знакомыми благодаря применению Т-образных элементов.

На рис. 17 изображена довольно сложная фигура, описание которой неизбежно потребует разбивки на знакомые элементы. Разобрать эту фигуру на Т-образные блоки весьма непросто. Однако если у нас нет никакого другого известного элемента деления, кроме Т-образного, то мы будем вынуждены пытаться составить описание на основе таких элементов, несмотря на все трудности.

На рис. 18 как раз и показано такое удачно выполненное деление. Оно полное – то есть на Т-образные элементы разбита вся фигура. Может показаться, что полнота деления служит оправданием именно такого принципа деления. Однако деление все равно остается совершенно произвольным. Запас знакомых фигур – это личная черта, и ограниченность этого запаса не может служить ограничением для способов, которыми могут описать фигуру другие люди, имеющие другой запас знакомых фигур.

Если на основе Т-образного деления, показанного на рис. 18, мы попытаемся описать фигуру на рис. 17, то вскоре обнаружим, что передать словами множество разнообразных соотношений, определяющих расположение Т-образных элементов на этой фигуре, не такая простая задача. И хотя Т-образный элемент сам по себе несложен, его соотношения в данной фигуре настолько сложны, что их описание становится почти невозможным.

На рис. 19 также изображена значительно более простая фигура, которая тем не менее все еще довольно сложна. Можно опять попробовать описать ее с помощью Т-образных элементов и лишний раз убедиться, что такое описание вполне осуществимо. Однако соотношение Т-образных элементов при таком описании будет по-прежнему сложным.

Описание можно упростить, если фигуру разделить не на Т-образные, а на I-образные элементы, как это показано на рис. 20. Взаимоотношение трех получившихся при этом I-образных элементов очень простое. Разумеется, каждый из I-образных элементов представляет собой два Т-образных элемента, соединенных основаниями.

Чем крупнее элементы деления фигуры, тем проще их соотношения. На смену базовым Т-элементам приходят их стандартные соединения – узлы. Со временем более крупные узлы начинают выполнять функции основных элементов деления без постоянных отсылок к Т-образным элементам, из которых они составлены.

Выше было высказано предположение, что чем сложнее элементы деления, тем проще их соотношения и, наоборот, чем проще базовые элементы, тем сложнее их соотношения. Следовательно, необходимо поддерживать баланс между простотой составных элементов и простотой их соотношений. Сборка стандартных узлов из базовых элементов решает эту проблему, так как передает в наше распоряжение более крупные элементы, которые в то же время остаются простыми. Тем самым достигается простота как составных элементов, так и их соотношений.

Стандартные узлы, собранные из базовых Т-образных элементов, чрезвычайно полезны, когда нужно упростить описание сложных фигур, однако в отличие от собственно Т-образных элементов такие узлы имеют весьма ограниченную применимость.

Гибкость и универсальная применимость Т-образного элемента обеспечивают ему право на существование независимо от количества стандартных узлов, собранных на его основе. Если Т-образный элемент вдруг будет забыт, то недостаточность составленных из него узлов для объяснения фигур может вызвать смятение. Чем проще элемент деления, тем шире его применимость. В арсенале знакомых фигур всегда необходимо держать и базовый Т-образный элемент, и его сочетания.

Понять незнакомую ситуацию – дело довольно трудное даже в тех случаях, когда есть возможность исследовать всю ситуацию целиком, а имеющиеся в наличии знакомые фигуры могут быть опробованы в знакомых соотношениях. Но еще труднее понять ситуацию тогда, когда часть ее скрыта и недоступна исследованию. Такая частичная недоступность ситуации может быть вызвана тем, что приборы и методы исследования не в полной мере пригодны для этой ситуации. Приборы суть не что иное, как устройства для преобразования какого-то явления, не вполне доступного органам чувств, в доступную для восприятия форму. В других случаях часть ситуации недоступна для исследования потому, что для этого пришлось бы приложить недопустимо много усилий. Иногда получить информацию о какой-то части ситуации невозможно просто физически. Каковы бы ни были причины недоступности ситуации, предпринимается попытка понять ситуацию целиком путем тщательного изучения того, что доступно исследованию. Для объяснения скрытой части ситуации явным образом строятся догадки и предположения.

На рис. 21 показана геометрическая фигура, часть которой скрыта от нас бесформенным пятном. Предположим, что по формату данная фигура похожа на прежние фигуры, то есть имеет прямолинейные очертания.

Тщательное изучение и измерение тех участков фигуры, которые выступают из-под пятна, позволяет строить различные догадки о скрытой части. Мы можем испробовать различные сочетания Т-образных элементов в надежде, что если какое-то из сочетаний справляется с описанием видимой части фигуры, то оно может служить описанием всей фигуры.

На рис. 22 показано удачное сочетание Т-образных элементов, которое полностью совпадает с выступающими из-под пятна частями предыдущей фигуры. Испробовав все прочие возможные комбинации Т-образных элементов, мы убедимся, что предложенное на рис. 22 сочетание является единственным возможным для объяснения фигуры на рис. 21. Это подразумевает, что такая комбинация обязана быть точным отображением скрытой под пятном фигуры. Если удалить пятно, то под ним откроется именно эта фигура.

Естественными допущениями такого вида обычно сопровождается появление гипотез. Да, может оказаться так, что лишь одно-единственное сочетание Т-образных элементов правильно объясняет форму замазанной пятном фигуры, однако нет никаких оснований предполагать, что эта фигура обязательно должна делиться именно на Т-образные элементы. Т-образный элемент доказал свою полезность в качестве элемента описания. Возможно, он также представляет собой единственную знакомую фигуру. Однако ни одно из этих обстоятельств не отменяет его произвольного характера. Этот элемент существует только ради удобства. Форма новой фигуры не может быть предопределена требованием соответствовать совершенно произвольному выбору способа описания. Однако полезность Т-образного элемента, доказанная практикой, может легко навести на мысль о необходимости такого соответствия. При этом другой человек, имея в наличии другую знакомую фигуру, решит, что замазанная фигура обязана делиться на части, известные ему.

Человек действительно может формулировать гипотезы только в терминах знакомых фигур (здесь в этом качестве выступает Т-образный элемент). Тем не менее такая гипотеза, сколь бы точно она ни формулировалась на языке Т-образных элементов, всего лишь предполагает (но не доказывает), что фигура должна иметь именно такую форму. Единственным доказательством гипотезы является ее полезность, и гипотеза остается в силе лишь до тех пор, пока эта полезность имеет место. Однако даже полезность не должна препятствовать поискам лучшей гипотезы, которая, возможно, будет использовать для объяснения другие знакомые фигуры.

Пока мы изучали полностью доступные восприятию фигуры, как это было в начале главы, все подходящие описания были в равной степени хороши; однако в том случае, когда мы имеем дело с частично закрытыми фигурами, все гипотезы в равной степени плохи.

Мышление по большей части связано с попытками разобраться в разного рода незнакомых ситуациях. Всегда есть некая «фигура», которую необходимо получить сочетанием уже знакомых элементов. Процесс составления комбинаций из знакомых фигур всегда направлен на получение какого-то практического результата. Именно так на практике используется растущий набор знакомых фигур и их соотношений.

Однако существует и другой метод использования знакомых фигур. Можно составлять из фигур совершенно произвольные картины, руководствуясь идеями гармонии или просто наобум. Подобные сочетания составляются исключительно ради самих сочетаний.

Такого рода игра со знакомыми фигурами, казалось бы, абсолютно бесцельна, однако может оказаться весьма полезной. В ходе игры могут возникнуть интересные сочетания, которые дополнят список знакомых фигур и будут полезными в той же мере, что и полученные в ходе описания незнакомых фигур. Более того, фигуры, случайно полученные в процессе игры, могут помочь объяснить фигуры, которые не удалось объяснить прежде. Совершенно случайный характер игрового процесса нередко приводит к таким сочетаниям, которых, быть может, никогда не удалось бы достичь каким-либо иным путем.

На рис. 23–25 приведены сочетания обычных Т-образных элементов, возникшие в ходе игры. Эти сочетания получились без всякого намерения или заранее обдуманного плана; кроме того, не было никаких особых причин отобрать именно эти три сочетания из неограниченного набора возможных.

Из соединения этих сочетаний получились фигуры, показанные на рис. 26–28. Эти фигуры интересны сами по себе, и, не будь они собраны нами из Т-образных элементов, нам было бы нелегко объяснить их на языке этих элементов.

Подобно тому как фигуры, появившиеся из игровых сочетаний Т-образных элементов, пополняют список знакомых фигур, их соотношения, возникшие таким же образом, пополняют свой список. Игра – это возможность выявить и испробовать новые соотношения фигур и узнать о соотношениях, возникших случайно.

Величайшая польза игры состоит в том, что она является не только источником пополнения списка знакомых фигур и их соотношений, но также источником опыта и познания. Фигуры и их соотношения, возникающие случайно во время соответствующей игры, обычно превосходят своей оригинальностью фигуры и соотношения, которые возникают в ходе объяснения реальных ситуаций. Случай не знает границ, тогда как воображение ограниченно.

Даже когда полезность игры не вызывает сомнений, люди редко оказываются способны играть. Трудно намеренно делать то, что не должно быть намеренным по своей природе, – так же трудно, как идти в никуда.

На рис. 29 изображена еще одна геометрическая фигура, значительная часть которой закрыта темным пятном. На этот раз часть фигуры, недоступная исследованию, еще больше. Совершенно не факт, что можно получить какие-то сведения об этой фигуре из исследования ее видимых участков. Как и прежде, мы можем испробовать множество различных гипотетических сочетаний базового Т-образного элемента. Когда есть целый ряд гипотетических сочетаний, каждое из которых согласуется с исследуемой картиной, невозможность сделать выбор вынуждает нас пытаться больше узнать о фигуре. Однако в случае фигуры, изображенной на рис. 29, нет, по всей видимости, ни одного подходящего сочетания Т-образных элементов, образующего единую фигуру, которая выглядела бы таким образом.

На рис. 30 представлена наиболее близкая к фигуре с рис. 29 конфигурация, какую только можно получить из Т-образных элементов. Очевидно, что фигуры не тождественны. Если нам настоятельно необходимо иметь какую-то гипотезу (скажем, для того, чтобы начать действовать), приближенное описание ситуации может принести определенную пользу. При этом всегда есть надежда, что в дальнейшем, по мере использования, ее удастся усовершенствовать или заменить более точной. Если требуется совершить какие-то шаги, бездействие в ожидании лучшей гипотезы может оказаться менее удовлетворительным вариантом. С другой стороны, может статься, что лучше вообще ничего не предпринимать, нежели совершить ошибку (при условии, конечно, что бездействие само по себе не является ошибкой). Основная опасность использования гипотезы, которая явно не в полной мере соответствует действительности, заключается в том, что она может воспрепятствовать появлению лучшей гипотезы. Постоянное применение и определенная полезность такой гипотезы могут постепенно затушевать ее несоответствие действительности, по мере того как живое сравнение с первоначальной ситуацией уходит в прошлое.

Когда пятно с фигуры на рис. 29 удаляется, под ним обнаруживается фигура, представленная на рис. 31. Она состоит не из знакомых нам Т-образных, а из L-образных элементов. Это может показаться шулерством, поскольку единственными допустимыми в нашей условной игре знакомыми фигурами до сего момента были Т-образные элементы. Однако ввод в игру L-образного элемента – не шулерство, а иллюстрация очень важного момента, который лишь подчеркивается возможным упреком в нечестности.

Дело в том, что L-образный элемент ничем радикально не отличается от Т-образного. Он совсем не нов и достаточно известен. На рис. 32 показано, что его легко получить из Т-образного элемента простым отсечением одного плеча. Все это время L-образный элемент неявно присутствовал в T-образном.

В T-образном элементе нет ничего священного или непреложного, хотя его неизменная полезность и могла навести на такую мысль. Т-образный элемент всегда был и будет произвольно созданным в целях удобства: это всего-навсего удобный блок, который можно использовать для разборки на части незнакомых фигур с целью их описания. Как более крупный узел можно разбить на Т-образные элементы, так и сам Т-образный элемент может быть произвольно разбит на более мелкие части.

Выше мы показали, каким образом несколько Т-образных элементов можно объединить в стандартные узлы, чтобы получить более крупные базовые элементы, облегчающие описание сложных фигур. Мы отметили, что эти более крупные элементы в силу своей громоздкости обладают меньшей универсальностью, чем сам Т-образный элемент. Точно так же и сам Т-образный элемент можно рассматривать как стандартное соединение L-образного элемента с коротким бруском. Бывают случаи, когда это стандартное соединение оказывается слишком крупным и непригодным для описания, поэтому его следует разбить на более мелкие элементы с более широкой сферой применения. Итак, Т-образный элемент сам может быть разбит на составные части.

Как сборка Т-образного элемента в более крупные блоки, так и его разбивка на более мелкие составные части – вполне допустимые действия, поскольку изначальный выбор этого элемента в качестве знакомой фигуры был произвольным шагом. Если бы мы первоначально выбрали L-образный элемент, то Т-образный блок стал бы производным от него. Любая незнакомая фигура, которую можно удовлетворительно описать с помощью Т-образных элементов, может быть с тем же успехом описана как сочетание L-образных элементов и коротких брусков. Однако соотношения элементов в этом случае будут более сложными.

Отказаться от знакомых фигур, неоднократно доказавших свою полезность, – всегда непростая задача. Наша привязанность к этим фигурам очень сильна. Трудно помнить о произвольной природе фигуры, поскольку теперь нам кажется, что мы ее открыли, а не просто придумали для упрощения описания. Каждый раз, сталкиваясь с трудностями при описании какой-то незнакомой фигуры, мы тратим колоссальные усилия, чтобы перебрать все мыслимые сочетания уже знакомых фигур вместо того, чтобы взять новую. Однако наступает момент, когда приходится ставить под сомнение не способ соединения знакомых фигур в попытке получить объяснение, а сами эти фигуры.

Поразительно, сколько ситуаций остались не до конца понятыми только потому, что их упорно пытались объяснить с помощью испытанных знакомых «фигур», правильность которых, на самом деле, нуждалась в проверке!

На рис. 33 показано, как можно разделить Т-образный элемент на четыре одинаковых бруска, образующие букву «Т». С помощью таких брусков мы могли бы объяснить любую фигуру, которую ранее объясняли, используя Т-образный элемент. Сам Т-образный элемент при этом мог бы рассматриваться как стандартный узел, собранный из этих брусков.

На рис. 34 показано, как можно разделить на такие бруски изначальную фигуру (см. рис. 1). Это деление можно было бы выполнить с самого начала, однако сложные соотношения внутри большого набора маленьких брусков сделали бы такое описание фигуры значительно менее удобным, чем описание с помощью Т-образных элементов. Как только Т-образный элемент был выбран и использован на первой стадии описания, было бы полезно сделать еще один шаг и показать, каким образом для тех же целей можно использовать прямоугольные бруски, которые благодаря своей простоте должны найти более широкое применение. Чем проще становится элемент, тем большее количество фигур можно описать с его помощью. Запас стандартных узлов, собранных из базового элемента, облегчает описание других составленных из него фигур, которые иначе были бы чрезмерно сложны.

Подобным процессом сопровождается рост научных знаний, а точнее, накопление вообще любых знаний. Когда доступной информации становится больше, появляется полезная стандартизирующая идея, аналогичная Т-образному элементу, которая оказывается пригодной для объяснения явления. По мере усложнения явлений возникают и находят применение стандартные конструкции, основанные на изначальной идее. Наконец встречается такая ситуация, которую невозможно объяснить с помощью исходной идеи или основанных на ней стандартных конструкций. И тут неожиданно появляется более простая и более универсальная идея, а первоначальная идея оказывается всего лишь производной от этой новой и более универсальной. Благодаря своей простоте новая идея объясняет все наблюдаемые явления.

Мы вряд ли стали бы с самого начала описывать исходную фигуру (см. рис. 1) с помощью маленьких прямоугольных брусков, поскольку такое сложное описание не оправдывало бы себя. К тому же на тот момент нам могли быть еще неизвестны соотношения фигур, необходимые для такого описания, – ведь к идее использовать для описания бруски мы пришли в два шага. Первый шаг – деление фигуры на Т-образные элементы – несложен. Второй – деление самих Т-образных элементов – тоже прост. Трудность состоит в том, что деление самого T-образного элемента на более мелкие составляющие не покажется нам необходимым, пока мы не столкнемся с ситуацией, которая выявит непригодность T-образного элемента. До этого момента Т-образный элемент будет считаться наипростейшим базовым элементом. Наверняка есть множество ситуаций, анализ которых доведен лишь до стадии деления на Т-образные элементы и которые ждут того часа, когда мы поймем, что можно сделать следующий шаг. Может оказаться, что даже брусок не является окончательной элементарной частицей деления (если таковая вообще существует): его можно разделить на два квадрата – и так далее.

Таким образом, процесс описания, который начался с выделения весьма крупных вложенных фигур и их простых соотношений, заканчивается использованием небольших и универсальных элементов, также связанных между собой весьма просто. Однако на пути к этой простоте отношений необходимо было пройти через промежуточные этапы – стандартные узлы, собранные из базовых элементов, затем стандартные узлы, собранные из стандартных узлов, и т. д. Квадрат становится прямоугольным бруском, брусок – Т-образным элементом, Т-образный элемент – I-образным блоком.

На всех этих этапах элементы описания произвольны, и, несмотря на всю их возможную полезность, не следует привязываться к ним, поскольку это может помешать появлению лучшего варианта описания.

Глава 5

Поиск

Основные принципы латерального мышления можно отнести к четырем очень общим, но отнюдь не единственным возможным рубрикам. Некоторые аспекты в силу их подвижности и изменчивости могут попасть сразу в несколько разделов или даже выделиться в особую рубрику. Вот эти рубрики:

1. Выявление господствующих, или поляризующих, идей;

2. Поиск различных подходов к ситуации;

3. Ослабление жесткого контроля вертикального мышления;

4. Использование случая.

О выявлении господствующих идей мы уже говорили в одной из предыдущих глав, а в этой главе обсуждается поиск различных подходов, позволяющих увидеть ситуацию с других точек зрения.

Простые геометрические ситуации, приведенные в предыдущей главе, предназначались главным образом для того, чтобы придать идее латерального мышления больше наглядности и убедительности, нежели позволяют слова. Мы увидели, что исходную простую фигуру можно описать множеством разных способов. Каждый из них адекватен в том смысле, что дает полное описание ситуации. Выбор какого-либо конкретного способа описания совершенно произволен. Основой для него могут служить соображения удобства или простоты либо знакомство с конкретными элементами. Выбрав какой-то конкретный способ рассмотрения фигуры, наблюдатель отдает себе отчет в произвольности этого выбора и понимает, что с тем же успехом можно было выбрать любой другой. Но с течением времени и по мере того, как удобство выбранного пути становится все более очевидным, об этой произвольности забывают – и возникает уверенность в том, что на фигуру можно смотреть исключительно выбранным способом. То, что поначалу было временным и предварительным ракурсом, в большинстве случаев быстро становится единственным возможным взглядом на вещи, особенно если подкрепляется успехом. Со временем фигура, которую однажды произвольно разделили на Т-образные элементы, начинает восприниматься как просто сочетание Т-образных элементов – и ничего больше.

Выбор конкретного подхода к явлению, как правило, случаен и лишен выдумки. Никто не занимается пристальным изучением с целью отыскать наилучший вариант. Речь здесь даже не о пагубном влиянии господствующей идеи, а лишь об элементарной потребности взглянуть на вещи другими глазами. Початую бутылку вина оптимист сочтет наполовину полной, в то время как пессимист – наполовину пустой. Кажется, что один произвольный подход ничуть не хуже другого. Возможно, это так, если все, что нужно, – простое описание. Если же есть задача, требующая решения, то выбор того или иного подхода к ней может иметь принципиальное значение.

Вспомним историю с камешками. Возникшая там задача выглядела совершенно неразрешимой при одном подходе и оказалась поразительно легкой, едва мы сменили ракурс. Требовалось лишь переключить внимание с камешка, который нужно извлечь из сумки, на камешек, оставшийся там. Примером того же рода является фокус с тремя картами. Карточный шулер предлагает вам три карты рубашкой вверх и просит вытащить даму. На первых порах вам позволяют выиграть небольшую сумму денег, но затем вы продолжаете действовать так же, а найти даму уже не удается. В этот момент вы могли бы изменить точку зрения и предложить пари, что карта, на которую вы указываете, не является дамой.

Даже незначительное изменение ракурса может дать мощный эффект. Когда Эдвард Дженнер переключился с вопроса о том, почему люди заболевают оспой, на вопрос о том, почему доярки этому заболеванию не подвержены, было совершено одно из самых поразительных открытий в области медицины. Выяснилось, что человек, переболевший безвредной коровьей оспой, приобретает иммунитет к обычной оспе. Так началась вакцинация от оспы, положившая конец разгулу этого смертельно опасного заболевания.

В одной из историй о приключениях Шерлока Холмса его помощник доктор Ватсон высказывает мнение, что собака не имеет отношения к делу, поскольку никак себя не проявила. Шерлок Холмс занимает противоположную позицию и утверждает, что отсутствие признаков действия собаки – само по себе крайне важный факт, ибо было бы более естественным, если бы собака оставила следы своих действий. Такая точка зрения позволяет Холмсу распутать дело. Говорят также, что главы европейских государств в начале XIX века предпочитали любую деятельность со стороны коварного австрийского дипломата князя Меттерниха его полному бездействию.

Для перехода от очевидного ракурса к менее очевидному может оказаться достаточным просто сместить акцент внимания. Это вовсе не трудно, если вы выработали у себя такую привычку. С опытом придет навык находить и проверять несколько различных подходов к какой-то задаче или ситуации. Самое главное, что для этого требуется, – заинтересованность и понимание того, что смена ракурса – действенный прием. Прекрасным примером может служить известная задача о двух одинаковых стаканах, в один из которых налито вино, а в другой – такое же количество воды. Из стакана с вином набирают ложку вина и выливают в стакан с водой, затем ложку смеси переливают из стакана с водой в стакан с вином. Затем эти действия повторяют еще раз. Задача состоит в том, чтобы определить, чего больше: воды в стакане с вином или вина в стакане с водой.

Если эту задачу решать поэтапно от начала к концу процесса, введя обозначения для объемов ложки и стакана и рассчитывая концентрации на каждом шаге, она будет крайне утомительной. Однако если изменить точку зрения и пристально изучить конечное состояние, а не путь к нему, то решение окажется очень простым. Поскольку из каждого стакана взяли две ложки жидкости и в каждый стакан вернули столько же, то количество жидкости в стаканах к концу опыта должно быть таким же, как вначале. Следовательно, то количество вина, которое попало в стакан с водой, заменило собой ровно такое же количество воды, и то же самое произошло с водой в том стакане, где было вино. Можно переключать внимание между частями одной задачи или стадиями процесса, но основной способ подхода к проблеме как целому остается неизменным. Переключиться таким образом с одной части задачи на другую относительно легко – гораздо сложнее изменить сами части.

Разум делит непрерывность окружающего нас мира на дискретные блоки. Отчасти это обусловлено нервной организацией мозга и является следствием ограниченного объема внимания. Иногда же мы делаем это сознательно: деля мир на знакомые детали, мы лучше понимаем его. Этот процесс мы продемонстрировали в предыдущей главе на примере зрительно воспринимаемых ситуаций. Мы видели, как из целостной ситуации умышленно вычленяются отдельные части, которые затем объединяются друг с другом посредством определенных соотношений, чтобы воспроизвести ситуацию целиком. Таким же образом непрерывный процесс изменения можно произвольно прервать в какой-то удобный момент, а затем соединить то, что происходило прежде, с тем, что будет происходить потом, знакомой причинно-следственной связью. Выбор частей, на которые делится целое, определяется соображениями привычности, удобства и наличия простых соотношений, с помощью которых можно сочетать эти части. Соотношение – это сведения о том, каким образом две части были соединены до их разделения. Когда одно и то же деление повторяется снова и снова, составные части приобретают самостоятельность.

Пакеты информации, сформированные в соответствии с устоявшимися способами деления вещей, подобны пакетам с продуктами, которые лежат на полках супермаркета в ожидании момента, когда кто-либо выберет их и приготовит из них великолепный завтрак. К сожалению, пакеты информации, составленные таким образом, работают на поддержку укоренившейся точки зрения. Соглашаясь работать с заранее упакованной информацией, вы связываете себя в том, что касается способа составить из этой информации какую-то идею.

Эти удобные элементы – пакеты информации – получают названия. Но стоит им обрести название, как они тут же застывают и становятся неизменяемыми, ибо ярлык может применяться только в том случае, если за ним стоит неизменное содержание. А тогда мир с необходимостью рассматривается как построенный из поименованных кирпичей, которые всегда можно отделить и исследовать для облегчения понимания целого. Представление о монолитном сооружении, которое можно разбить на куски произвольной формы и величины, исчезает.

Прогулочную трость можно описать как изогнутый конец и конец с накостыльником, соединенные прямым участком, а можно – как две половины, одна из которых изогнута, или как длинную прямую палку, к которой присоединен короткий изогнутый участок. Воображение может разделить трость на разные части множеством способов безотносительно к тому, что фактически она сделана из цельного куска дерева, загнутого на конце. Такая пластичность сохраняется, пока составным частям не даны названия. Как только их назвали, одно описание сразу же становится «правильным», а все остальные превращаются в причуду фантазии.

Наличие слов и названий фиксирует угол зрения на конкретную ситуацию. Пластичность латерального мышления, которое непрерывно вычленяет, раскладывает и перестраивает части ситуации самыми разными способами, исчезает, а вместе с ней исчезает и возможность найти лучший способ взглянуть на ситуацию. Раз части ситуации намертво закреплены словами, то лучшее, что мы могли бы сделать, – это начать по-разному составлять слова друг с другом; однако такой подход зачастую непригоден. В предыдущей главе было показано, что иногда наступает такой момент, когда ни одна картина, составленная из Т-образных элементов, не в состоянии объяснить возникшую ситуацию, – это может быть сделано только в том случае, если заменить Т-образный элемент другим.

Жесткость словоупотребления тесно связана с жесткостью классификаций. А жесткость классификаций, в свою очередь, лишает гибкости в выборе точки зрения на ситуацию. Так, в финале одного из фантастических фильмов есть сцена, в которой герой и его друзья на борту военного корабля радостно поздравляют друг друга, увидев, как остров злодеев взлетает на воздух. На этом острове находилась группа ученых, которые направили свои знания и способности на то, чтобы подчинить себе весь мир. Но кроме них на острове жили ни в чем не повинные люди, которых эти ученые подчинили себе. Поскольку ученые были классифицированы как злодеи, а остров – как злодейский, то кажется вполне естественным, что (согласно такой классификации) все обитатели острова должны взлететь на воздух вместе с ним.

Новые идеи в большинстве случаев предлагают люди, способные освободиться от жесткости слов и классификаций. Есть история о том, как во время Второй мировой войны один пилот, возвращаясь на аэродром после очередной операции, внезапно обнаружил, что управление заклинило. Диагностика показала утечку масла из гидравлической системы управления, а долить в систему было нечего. В конце концов кто-то догадался использовать для заполнения системы мочу – простое и, как оказалось, эффективное решение, так что экипаж был спасен. Однако мало кто способен предложить подобную идею, потому что моча и гидравлическая система управления относятся к совершенно разным классификационным системам.

Еще один пример такого рода. Машины, попав в темный тупик, настолько узкий, что там нет возможности развернуться, вынуждены выезжать оттуда задним ходом. Раньше задние осветительные фонари были далеко не у всех машин, и водители оказывались в затруднительном положении: двигаясь задним ходом, они рисковали на что-нибудь натолкнуться. Однажды кто-то догадался использовать индикатор торможения, который ярко вспыхивает на задних подфарниках машины при нажатии педали тормоза, чтобы периодически подсвечивать таким образом дорогу. Это сработало прекрасно. Возможно, что ранее никто не додумывался до такого простого решения потому, что индикатор относится к классу индикаторов, а не фонарей.

Один из способов избежать жесткости слов заключается в том, чтобы мыслить наглядными образами, не пользуясь словами вообще. Человек вполне способен связно мыслить, опираясь на образы. Трудности возникают лишь тогда, когда полученный результат нужно изложить словами. К сожалению, не многие способны уверенно пользоваться визуальным мышлением и не все ситуации могут быть проанализированы посредством зрительных образов. Тем не менее привычку к визуальному мышлению приобрести стоит, ибо зрительные образы обладают подвижностью и пластичностью, чего не скажешь о словах.

Визуальное мышление означает не просто использование исходных зрительных образов в качестве материала мышления. Это было бы слишком примитивно. Визуальный язык мышления задействует линии, диаграммы, цвета, графики и массу других средств для того, чтобы проиллюстрировать те соотношения, которые было бы весьма затруднительно описать обычным языком. Визуальные образы легко меняются под влиянием динамических процессов и, кроме того, дают возможность показать одновременно прошлые, настоящие и будущие результаты влияния любого процесса.

Очень полезный прием, позволяющий избежать заданного деления задачи на части, состоит в делении этих частей на еще более мелкие части с последующим составлением новых, более крупных блоков. Этот прием неявно присутствовал в преобразованиях Т-образного элемента в предыдущей главе. Другое разбиение на части уже разделенной каким-то образом ситуации гораздо легче получить, собрав эти новые части из более мелких деталей, нежели пытаясь усмотреть его непосредственно.

Набор возможных подходов к ситуации ограничивается не только жесткостью доступных составных частей описания, но и количеством доступных соотношений между ними. Бедность арсенала известных соотношений неизбежно приводит к бесплодности попыток взглянуть на ситуацию иначе. Чем шире арсенал соотношений, которыми человек может уверенно оперировать, тем более оригинальными могут быть линии деления ситуации и ракурсы взгляда на нее.

Приложив достаточно усилий и набравшись опыта, можно научиться отыскивать гораздо больше подходов к ситуации, отходя от самых вероятных. Но может оказаться, что большинство из этих способов, а возможно и все, не имеют никакой ценности. Затратив массу сил и времени, чтобы найти их все и проверить по очереди, вы, как правило, обнаруживаете, что они далеко не так полезны, как самый очевидный взгляд на ситуацию. При каких же условиях имеет смысл использование латерального мышления, а при каких можно ограничиться вертикальным?

Латеральное мышление важно для таких ситуаций, где вертикальное мышление не способно привести к ответу. Пример ситуации такого рода – история с камешками: задача остается неразрешимой, пока для ее решения ограничиваются обычным взглядом на вещи. Другие задачи, вроде задачи с водой и вином в стаканах, могут быть решены с помощью вертикального мышления – правда, процесс решения при этом будет слишком утомительным. В таких случаях латеральное мышление, хотя и не является ведущим, может стать существенным подспорьем в поисках лучшего решения. По определению проблемой называется ситуация, которую требуется разрешить, причем подразумевается, что решение неочевидно. Иногда какая-то ситуация выглядит проблемой только потому, что на нее смотрят под определенным углом зрения. Если изменить ракурс, решение может оказаться столь явным, что проблема отпадет сама собой.

Как часто люди прибегают к латеральному мышлению? Это зависит от их характера. Если латеральное мышление используется только тогда, когда вертикальное мышление бессильно, экономится время. Однако если задача может быть, хоть и с трудом, решена с помощью вертикального мышления, то ее латеральные решения будут упущены. Если же, наконец, прибегать к латеральному мышлению при решении любой задачи, то на первых порах это приведет к дополнительным потерям времени, но по мере совершенствования навыков процесс будет все более и более быстрым. Сформированная таким образом привычка к латеральному мышлению не только сделает его более эффективным в тех случаях, когда без него не обойтись, но принесет также отдачу в виде более эффективных решений там, где задачу можно решить и с помощью вертикального мышления.

В четко очерченной проблемной ситуации распознать необходимость в латеральном мышлении и новых идеях довольно легко, а вот в ситуациях, которые не имеют проблемного характера, разглядеть эту потребность гораздо сложнее. Возможно, самая большая проблема таких ситуаций состоит в отсутствии явной проблемы. Если кажется, что все происходит гладко и без конфликтов, это делает невозможным движение вперед, так как отсутствует проблема, которую можно было бы использовать в качестве ступеньки для усовершенствования. Любое начинание, не имеющее никаких проблем, обречено на прозябание, ибо проблемы – это толчки, выбивающие ситуацию из проторенной колеи удовлетворенности. Самая трудная проблема нередко заключается в формулировании проблем. Может потребоваться существенно задействовать латеральное мышление, чтобы осознать наличие пока еще не распознанных проблем.

В конце XIX столетия физики были чрезвычайно довольны собой. Казалось, что все, что нуждалось в объяснении, уже объяснено. Теория и экспериментальные данные находились в замечательном согласии. Оставалось лишь навести окончательный лоск. Казалось, в будущем задача физиков будет состоять только в проведении более точных измерений в широких границах известных теоретических построений. Но потом явились Планк и Эйнштейн – и вскоре стало ясно, что физика не только далека от завершения, но стоит еще только в начале своего пути.

В каких случаях ощущения самодовольства, благодушной удовлетворенности и отсутствия проблем оказываются на поверку проявлением неадекватности подхода к ситуации и отсутствия воображения? Является ли чувство удовлетворенности существующим подходом к ситуации следствием того, что все остальные подходы были рассмотрены и признаны негодными, или же просто ни у кого не было потребности рассматривать эти другие подходы и достаточного воображения, чтобы найти их?

Обычно в таких случаях отвечают, что какой-то подход считается адекватным, пока новая информация не докажет его неадекватность. А почему бы не перевернуть этот процесс и не выработать новый подход к ситуации заранее, а уже затем посмотреть, полезен ли он? Переупорядочение информации не обязано случаться исключительно под давлением новых фактов; оно может происходить всякий раз, когда кто-либо установит произвольный характер теории и будет достаточно компетентен, чтобы предложить свою собственную. Основанием вполне может служить неудовлетворенность прежней теорией или простая любознательность.

Нельзя полагаться даже на то, что теория, объясняющая все доступные данные, лучше той, которая еще не завершена. На это допущение неизбежно приходится опираться в практических целях, однако история знает случаи, когда на смену завершенным теориям приходили теории, которые на первый взгляд казались неадекватными, но впоследствии демонстрировали гораздо более широкие возможности. Людям, верившим в то, что солнечное затмение есть проявление божественного гнева, естественное объяснение причин затмения представлялось совершенно неприемлемым, пока не появились факты, подтверждавшие это объяснение.

Весьма распространено убеждение, что никто не имеет права подвергать сомнению какое-то объяснение, не предложив более подходящего варианта. Это один из наиболее действенных способов подавления новых идей. Как можно собрать новую конфигурацию, если старая должна оставаться нетронутой вплоть до полного завершения новой? Искать новую идею в рамках старой – пустая трата времени. Сверять новый подход со старым бесполезно и даже вредно.

Интерпретацию ситуации можно рассматривать как анаграмму. Отдельные части ситуации подходят друг другу и образуют конструкцию, которая имеет некий смысл, но это не значит, что мы не сможем достичь более глубокого смысла, соединив их как-то иначе. У каждого есть право подвергать сомнению все что угодно, причем столько раз, сколько ему заблагорассудится, но сделать это хотя бы один раз он просто обязан. Никакая точка зрения на положение вещей не может считаться священной, недоступной пересмотру. Нет такого образа действий, который нельзя было бы улучшить. Должна быть возможность взглянуть иначе даже на колесо, чтобы оценить заново его эффективность.

Бытует заблуждение, что, какой бы подход к решению задачи мы ни избрали, ее всегда можно решить, если этот конкретный подход довести до конца с достаточным логическим умением. Среди вертикально мыслящих людей есть такие, у кого сомнения во всемогуществе логики вызывают негодование; они не видят никаких возможных приложений для латерального мышления. С их точки зрения, есть только один подход к решению задачи, а все остальные способы – лишь ступеньки в логическом развитии этого единственного пути.

Логике, по большому счету, обязан предшествовать этап оценки удобства для восприятия. Если выбор с позиций восприятия, на котором строится вся дальнейшая логическая конструкция, неправилен, то решение найти почти невозможно. Латеральное мышление обходит это ограничение тем, что совершенно сознательно пробует подход за подходом. Выбрав какой-то из подходов, ему следуют со всей решительностью, присущей вертикальному мышлению. Затем избирается второй подход, третий и т. д. Какими бы выдающимися ни были характеристики компьютера, это не поможет, если программист неверно поставил саму задачу.

Приступая к решению задачи, люди обычно прикидывают, в каких границах должно находиться решение. Эти границы возникают как результат некоторого допущения, а затем вертикальное мышление приступает к решению задачи в пределах этих границ. Нередко, однако, границы оказываются мнимыми, а решение может находиться за их пределами. Возьмем, к примеру, легенду о Колумбовом яйце. Рассказывают, что в ответ на шутки друзей, заявлявших, что открыть Америку было не так уж трудно, поскольку от Колумба требовалось только одно – держать курс все время на запад, он будто бы предложил им поставить яйцо вертикально. Они попытались и не справились. Тогда Колумб взял яйцо, слегка расплющил с одного конца и поставил. Друзья, конечно, запротестовали, так как полагали, что яйцо должно остаться целым. Они сами установили в задаче с яйцом границы, которых фактически не существовало. Но ведь точно так же считалось безрассудством взять курс на запад и придерживаться его в течение всего плавания. Этот подвиг мореплавателей стал считаться несложным лишь после того, как Колумб на деле доказал, что опасения его противников беспочвенны.

В действительности история с яйцом, скорее всего, связана с именем великого итальянского архитектора Брунеллески, который возводил купол Флорентийского собора. Тогда многие утверждали, что такой купол построить нельзя. Впрочем, важна не столько историческая точность этого рассказа, сколько тот факт, что историю традиционно приписывают Колумбу, чтобы продемонстрировать особенности его мышления.

Вертикально мыслящие люди очень часто воспринимают латеральное решение задачи как своего рода надувательство. Как ни парадоксально, этот факт лишь доказывает полезность латерального мышления. Чем громче обвинения в мошенничестве, тем очевиднее, что обвинители связаны жесткими правилами и предположениями, которых на деле не существует. Такого же рода ложные предположения преграждают путь к новым идеям. Однако вертикально мыслящие люди весьма склонны к таким предположениям, поскольку эффективное использование логики требует наличия определенного, жестко заданного контекста. Те или иные положения должны быть признаны и приняты как данность. Расплывчатая ситуация, в которой нет ничего прочного и несомненного, вынуждает вертикально мыслящих людей чувствовать себя крайне неловко. Однако именно из этих безграничных потенций хаоса латеральное мышление формирует новые идеи.

Поиск альтернативных способов взглянуть на ситуацию – процесс противоестественный. Разум по своей природе склонен попадать под влияние самой вероятной интерпретации и далее отталкиваться от нее. Чтобы преодолеть эту естественную склонность разума, нужны осознанные и, возможно, даже искусственные действия. Один из приемов, обманчиво простой, состоит в том, чтобы заранее задать количество разнообразных точек зрения, с которых будет рассмотрена данная ситуация. Это количество может быть равным трем, пяти или большему числу. Каждая возникающая задача целенаправленно изучается с заданного количества разных позиций. Поначалу такая процедура кажется совершенно искусственной. Большинство интерпретаций, сделанных «на заказ», выглядят нелепыми, если их сравнивать с естественной и очевидной интерпретацией. Однако, сколь бы абсурдными ни казались эти вынужденные интерпретации, норма должна быть выполнена. Со временем и с опытом поиск других ракурсов ситуации становится все легче и легче, а найденные точки зрения оказываются почти столь же разумными, как и наиболее очевидный логический подход.

Другой прием состоит в переворачивании явления с ног на голову сознательным изменением некоторых соотношений. Вместо того чтобы считать стены дома опорой для крыши, подумайте о них как подвешенных к ней. Замените движение самолета в потоке воздуха, создающее подъемную силу, движением одних только крыльев (лопастей) при неподвижном фюзеляже, как в вертолете. Откажитесь от идеи, что Земля движется вокруг Солнца, и представьте себе, что Солнце движется вокруг Земли. Вместо движения по кривой в пространстве допустите, что само пространство искривлено. Эти примеры показывают, что перевернуть или еще как-либо изменить соотношение – дело совсем не сложное, поскольку раз уж направление задано, то задано и противоположное ему направление.

Еще один прием, позволяющий избавиться от жестких рамок устоявшегося подхода к ситуации, – это перенос соотношений из данной ситуации в другую, в которой проще разобраться. Это позволяет перейти от абстрактной ситуации к конкретной аналогии. Ценность такой процедуры двоякая. Во-первых, рамки, ограничивающие взгляд на исходную ситуацию, не переносятся на ее аналогию, которую за счет этого будет гораздо проще изменять. Если выбрана достаточно плодотворная аналогия, мы получаем возможность легко манипулировать ее соотношениями. Время от времени мы возвращаемся к исходной ситуации и пересматриваем в свете изменений, произведенных с аналогией, что стимулирует рождение новых идей и новых подходов. Во-вторых, конкретные образы, которые обычно используют в аналогиях, порождают другие конкретные образы гораздо легче, чем одни абстрактные идеи могут порождать другие абстрактные идеи, и в результате поток идей течет более свободно.

Еще один несложный прием – умышленно перенести акцент с одной части задачи на другую. В этом случае не так важно даже, насколько явно и очевидно поставлена задача, поскольку каждая ее часть по очереди сознательно помещается в центр поля зрения. Даже самая незначительная ее часть должна получить свою долю внимания (заметим, что это проще сказать, чем сделать). История с камешками получила свое благополучное завершение только тогда, когда внимание было перенесено с камешка, который следовало вытащить, на камешек, оставшийся в сумке.

Пожалуй, математика демонстрирует самые яркие примеры выгоды, которую можно извлечь, рассматривая явление с разных точек зрения. Любое уравнение есть не что иное, как изложение двух способов описания какой-то вещи или явления. Наличие двух методов описания вместо одного настолько полезно и плодотворно, что стало одним из краеугольных камней математики. Присутствие двух различных ракурсов явления по разные стороны знака равенства дает возможность прийти к ответу для явления в целом. Разум, использующий латеральное мышление, сознательно совершает быстрое чередование различных подходов к явлению. В этом случае благодаря хронологическим и вероятностным свойствам мозга различные подходы автоматически соотносятся друг с другом и приводят к эффективному решению задачи.

Глава 6

Маршрут

Третий основной принцип латерального мышления предполагает осознание того факта, что вертикальное мышление по самой природе своей не только совершенно неэффективно для выработки новых идей, но даже подавляет ее. Есть люди, по своему характеру чрезвычайно склонные к тщательному контролю умственной деятельности, подвергающие все логическому анализу и синтезу. Они стремятся к такой скрупулезности и точности, которая столь же искусственна, как полоска на киноленте, разбивающая движение на серию статических кадров. Это крайний случай, но в более слабой степени такая черта присуща весьма многим.

В предыдущей главе было высказано предположение, что вертикальному мышлению нужна некая опорная конструкция, которая безоговорочно принимается за отправную точку и затем надстраивается или изменяется по мере дальнейшей работы. Хотя это может в ряде случаев привести к каким-то модификациям ранее принятой идеи, совершенно новую идею таким образом получить вряд ли удастся. Априорное признание выбранной отправной точки и привязанность к ней по своей сути прямо противоположны безграничным возможностям хаоса.

Логика прокладывает путь через туман неоформившихся идей, тщательно и надежно укладывая камень за камнем. Каждый следующий камень может быть уложен только тогда, когда он плотно пригнан к другому, уложенному ранее. Логический подход подразумевает уверенность в своей правоте на каждой стадии решения задачи; в этом, собственно, и состоит сущность логики.

Однако латеральное мышление не требует постоянной правоты. Правильным обязан быть лишь конечный результат. Мыслить латерально означает сойти с проторенной дороги в туман и искать в нем наугад до тех пор, пока не найдется естественная тропа. Необходимость же быть правым на каждом шаге, всегда и во всем является, по-видимому, одним из самых серьезных препятствий на пути к новым идеям.

Когда Маркони увеличил мощность и коэффициент полезного действия своего изобретения, он обнаружил, что может посылать радиоволны на более длинные расстояния. В результате он обрел такую уверенность в своих силах, что стал задумываться о передаче радиосигналов через Атлантический океан. Ему представлялось, что для этого нужно лишь иметь достаточно мощный радиопередатчик и достаточно чувствительный радиоприемник. Специалисты, лучше разбиравшиеся в этой области, высмеяли его идею. Они уверяли, что радиоволны, подобно световым лучам, движутся по прямой и потому не станут огибать Землю, а просто растворятся в космическом пространстве. С точки зрения логики они были совершенно правы. Однако Маркони настаивал на своем, упорно продолжая поиски, и добился успеха. Ни он сам, ни специалисты не знали о существовании в верхней части атмосферы ионизированного слоя – ионосферы, – отражающего средние и короткие радиоволны, которые в противном случае действительно уносились бы в космическое пространство, как и предсказывали специалисты. Только наличие этого слоя сделало возможной радиопередачу через океан. Будучи неправым с точки зрения господствующей системы взглядов, Маркони добился результата, которого никогда не достиг бы, если бы от начала и до конца двигался строго логически.

Открытие адреналина также произошло благодаря ошибочному впечатлению. Некий доктор Оливер разработал прибор, с помощью которого рассчитывал измерить диаметр лучевой артерии на запястье руки, на которой мы обычно прощупываем пульс. Он измерял диаметр этой артерии у своего сына в самых различных условиях. Одно из этих условий предполагало инъекцию экстракта надпочечных желез крупного рогатого скота. Оливеру показалось, что произведенная им инъекция уменьшила диаметр артерии. Сейчас мы знаем, что обнаружить влияние адреналина на диаметр достаточно большой артерии невозможно. Однако доктор Оливер не знал об этом и поспешил оповестить о своем открытии научный мир. Последний в лице профессора Шефера, известного физиолога, отнесся к его сообщению с большим недоверием. Однако под натиском энтузиазма доктора Оливера профессор в конце концов согласился сделать инъекцию некоторого количества экстракта подопытной собаке, а затем измерил ее кровяное давление. К своему удивлению, профессор обнаружил, что кровяное давление резко возросло. Так был открыт адреналин.

Можно привести множество других примеров того, как цепь рассуждений, которые на каком-либо из шагов наверняка не были логически правильными (по крайней мере, с позиций господствующих представлений), в итоге приводила к важным открытиям. Это напоминает прогулку по каменистому берегу. Можно двигаться вперед медленно и осторожно, на каждом шаге проверяя, что нога прочно стоит на камне. А можно шагать очень быстро, перескакивая с камня на камень в таком темпе, что устойчивое равновесие на каждом шаге не требуется. Когда вы натыкаетесь на что-то интересное, самое время оглянуться назад и проложить взглядом маршрут, который надежнее прочих приведет вас сюда снова. Иногда самый верный путь проще всего увидеть, когда вы уже добрались до пункта назначения. Самая легкая дорога к вершине горы часто видна с вершины.

Назначение логики – не столько найти решение, сколько убедиться в его правильности, коль скоро оно найдено. Разумеется, такого рода доказательство должно быть как можно более точным и строгим. Однако оно с одинаковым успехом применимо как к выводу, который получен с помощью латерального мышления, так и к выводу, который стал результатом вертикального мышления.

Может показаться, что не будет особого вреда, если результат, к которому могло бы привести латеральное мышление, будет получен при помощи вертикального мышления. К несчастью, использование вертикального мышления для таких целей имеет зримые недостатки, а экономия усилий иллюзорна, ибо строгое вертикальное размышление требует отбрасывания альтернатив на каждом шаге, тогда как латеральное мышление не принуждает к этому. Первый недостаток применения вертикального мышления состоит в том, что успех на пути к результату искушает отказаться от поисков другого, более прямого и удобного маршрута. В то же время при латеральном мышлении поиски удобного маршрута должны проводиться уже после достижения конечной цели, а поскольку в построение маршрута не было вложено много усилий, привязанность к пройденной, мало-мальски подходящей дороге отсутствует – и это дает возможность отыскать лучший путь.

Второй недостаток связан с направлением, которое выбирается для того, чтобы следовать путем логики. Мы применяем логику при поиске новых идей только потому, что это единственный известный нам способ. Логика требует задать направление движения – то направление, в котором мы будем прикладывать усилия. В такой ситуации мы склонны отправиться туда, куда из нашей отправной точки указывает больше всего знаков. Это и есть столбовая дорога вертикального мышления – и по ней мы можем идти решительно и уверенно. Но, возможно, лучше остаться на месте, чем решительно двигаться не в ту сторону. Это не довод в пользу бездействия, а лишь указание на то, что энергию, возможно, лучше потратить не на решительный марш в наиболее очевидном направлении, а на кружение в окрестностях задачи.

Столбовая дорога вертикального мышления ведет прямо к тому, что представляется решением задачи, однако наиболее эффективное решение может лежать в прямо противоположном направлении. Вот простой опыт: положите перед каким-нибудь животным пищу, предварительно отделив ее проволочной сеткой так, чтобы животное могло ее видеть. Некоторые виды животных (например, домашняя курица) будут пытаться достать пищу прямо через сетку. Более высокоорганизованные животные (например, собака) уже понимают: для того чтобы достать еду, сначала надо отойти от нее дальше и обогнуть сетку. Этот шаг дается довольно легко, когда очевидный путь к решению перекрыт препятствием, но если явных помех нет, то решиться пойти в противоположном направлении гораздо сложнее.

Однажды к царю Соломону пришли две женщины. Они принесли младенца, и каждая утверждала, что именно она его мать. Царь Соломон, желая восстановить справедливость, отдал приказ рассечь ребенка пополам и дать каждой женщине по половинке. Казалось бы, такое решение противоречило его намерению. Однако именно оно позволило определить, кто же настоящая мать: ею оказалась женщина, которая стала умолять царя не убивать дитя, а отдать его другой.

Поскольку латеральное мышление не диктует никакого жестко заданного направления, то не составляет большого труда отойти в сторону от задачи, чтобы решить ее. Если ваш автомобиль остановился на подъеме, а автомобиль, стоящий перед вами, неожиданно начинает соскальзывать назад, прямо на вас, у вас возникнет естественное стремление дать задний ход (при условии, что в соседней полосе движение плотное, так что в сторону отъехать нельзя). Но может оказаться разумнее поступить прямо противоположным образом, а именно – подъехать вплотную к соскальзывающему назад автомобилю, прежде чем он наберет скорость. Это ослабит удар при столкновении, а дополнительное тормозное усилие вашего автомобиля может оказаться достаточным, чтобы предотвратить дальнейшее соскальзывание.

Если первый недостаток вертикального мышления – необходимость быть правым на каждой стадии решения задачи, то второй – необходимость жестко определить все, чем вы оперируете. Разуму, который строго придерживается логики, нужно, чтобы все было подготовлено и разложено по полочкам. Ему с трудом даются изменения и отклонения, потому что каждое слово должно сохранять свое четко очерченное значение и не может временно изменить его, чтобы подстроиться к потоку идей. Человек, владеющий латеральным мышлением, может опереться на слово лишь слегка и на мгновение, просто чтобы продвинуться дальше; но человек, мыслящий вертикально, должен смириться с абсолютной жесткостью слов, чтобы добиться устойчивого равновесия.

Вертикально мыслящий человек всегда все классифицирует, ибо только так он может справиться с неясностями. Он занят прежде всего поисками оснований для отделения одного от другого, тогда как человек, умеющий мыслить латерально, больше заинтересован в основаниях для объединения.

Некоторые заходят в своем стремлении к жесткой систематизации так далеко, что пытаются ухватить идею, приписав ей некий символ и установив отношения с другими идеями посредством других символов. Такого рода математическая четкость, без сомнения, облегчает жонглирование идеями, однако при этом навязывает им определенность, не свойственную от природы. Сковывающая жесткость символов представляет собой форму привязанности, надежно сдерживающей процесс свободного сужения или расширения идей, который может быть необходимым для их дальнейшего развития. Вода в колодце не ограничена формой тех сосудов, которыми ее можно зачерпнуть. Несомненно, математический подход лег в основу прогресса западного мира и позволил достичь нынешнего уровня эффективности, однако далеко не со всем, что происходит в сознании, можно и нужно обращаться с математической строгостью от начала и до конца. Гораздо плодотворнее чередовать периоды творческой пластичности с периодами эволюционной жесткости.

Сложности, порождаемые классификациями, по большей части связаны с тем, что разум предпочитает статические определения и понятия. Когда мы говорим «серое», то подразумеваем определенный класс, а не динамическую стадию перехода от белого к черному. Различие между статическими и динамическими определениями заключается в том, что последние, по сути, вообще не являются понятиями, а представляют собой лишь возможности. Пластичность неопределенных возможностей, в отличие от жесткости определенных сущностей, не препятствует появлению новых идей.

Некоторое время назад я заинтересовался вопросом о том, может ли человек испытывать зрительные галлюцинации, осознавая при этом их логическую противоречивость. Испытуемому, пребывающему в состоянии гипнотического транса, легко можно внушить, что при определенном сигнале он должен пережить какую-то определенную галлюцинацию. Затем испытуемого пробуждают и спустя некоторое время произносят сигнальное слово. Эффект может быть потрясающим: если испытуемому внушали, что в комнату войдет какой-то человек, испытуемый вставал, пожимал кому-то руку, представлял его окружающим и начинал с гостем разговор. При этом его очень поражало, что никто, кроме него, не замечает вошедшего. Используя тот же самый прием, я попытался внушить испытуемому, что после пробуждения он увидит квадратный круг, который будет нарисован на стене как геометрическая фигура. Когда сигнальное слово было произнесено, действительность превзошла все мои ожидания. Испытуемый упорно твердил, что он видит фигуру, которая одновременно является идеальным квадратом и идеальным кругом. И в то же время он признавал, что логически это невозможно. Его видéние было настолько реалистичным, что он схватил карандаш и попытался зарисовать то, что видит. Но едва он приступал к этому, как тут же все зачеркивал и начинал сначала, пытаясь изобразить неизобразимое до полного изнеможения. Моя цель была не в том, чтобы создать искусственное мистическое переживание, – я лишь пытался выяснить, может ли человеческий разум вообразить и удерживать в мыслях ситуацию, логическую невозможность которой он ясно сознает. На ранних стадиях своего развития мысль может существовать в форме, несовместимой с ее логическим принятием. Однако это не значит, что в дальнейшем она не сможет развиться в новую полезную идею.

Первые намеки на новую идею могут быть настолько неопределенными и туманными, что им просто невозможно придать какую-либо логическую форму. Нам присуще естественное стремление схватить эту идею и вытащить ее в свет софитов сознания, придав ей определенную форму. Мы организуем и оформляем идею прежде, чем у нее появится шанс самостоятельно развиться случайным (и оригинальным) образом. Но форма, которую обретает при этом идея, была навязана ей, а не явилась результатом ее естественного развития. Мы пресекли свободный полет мысли и закрепили ее на одном месте, как коллекционер закрепляет бабочку булавкой. Поймать идею сразу же после ее возникновения – значит убить ее. Преждевременное и слишком рьяное логическое внимание либо замораживает идею, либо втискивает ее в старые лекала. Концентрация внимания на идее изолирует ее от окружения и препятствует развитию. Фокус сознания мешает плодотворному полубессознательному процессу, который должен развивать идею дальше.

В то же время правда, что разум, не контролируемый логикой, способен забавляться в сумерках сознания такими фантастическими затеями, как вечный двигатель. Правда, что в некоторых ситуациях – например, под влиянием психоделических веществ – человек иногда приходит к выводу, что постиг главную тайну Вселенной. Правда и то, что именно быстрое логическое внимание способно освободить разум от подобного рода фантазий. Но, быть может, риск зацепиться за случайные фантазии типа вечного двигателя гораздо более оправдан, чем риск лишиться всевозможных ценных идей из-за преждевременного энергичного использования логики. Лучше иметь множество идей, из которых какие-то могут оказаться неверными, нежели всегда быть правым, не имея вообще никаких идей.

Выразить идею – прекрасный способ упорядочить ее, а упорядочение обычно означает придание идее логической стройности. Преждевременное формулирование идеи может навязать ей такой путь развития, которому она, возможно, не последовала бы естественным образом.

Слишком быстрое обращение к вертикальному мышлению часто вызвано недостаточным доверием к латеральному мышлению. Не будучи уверенными, что новая идея созреет сама собой, мы чувствуем, что обязаны как-то помочь ее развитию. Однако новую идею вовсе не обязательно отливать в определенную форму – за ее развитием можно наблюдать, следовать за ним, а в периоды, когда идея не развивается, попросту отложить ее в сторону. Коль скоро возникшая идея не принимает пригодную для использования форму сама, мы не выиграем много, если будем принуждать ее к этому.

Когда человек испытывает нехватку новых идей, можно понять его стремление зацепиться за первую попавшуюся, но в общем и целом любая идея становится значительно более податливой, если ее не принуждают, а обольщают. Когда идея созреет и будет готова для более внимательного изучения, вы просто не сможете скрыться от ее назойливости. Если же идея не дозрела, никакие логические ухищрения не ускорят ее развития.

Практическая проверка – лучший способ обращения с идеями. Однако, если условия для проверки идеи создаются легко, опасность преждевременного логического внимания к идее проявляется особенно отчетливо. Появившись в виде предварительной гипотезы, идея быстро перерабатывается в форму, пригодную для эксперимента. Однако, как только запланирован эксперимент и добыто соответствующее оборудование, идея тотчас замораживается в том состоянии, которое, возможно, является всего лишь промежуточной стадией ее развития. И хотя идея может дозреть уже на стадии испытания, на практике это случается крайне редко: не так уж много людей готовы ради дальнейшего развития идеи рискнуть уже полученной аппаратурой и проделанной работой. Если же оборудование добыть не так просто, идея иногда успевает измениться до такой степени, что может потребовать другого оборудования. Мне не раз доводилось заказывать оборудование, которое из-за дальнейшего развития идеи устаревало прежде, чем его начинали использовать. Это отнюдь не довод против высокой степени доступности оборудования, а иллюстрация тех опасностей, которые порождает преждевременное упорядочение идеи.

Поскольку проверять каждую новую идею на практике нецелесообразно, должен существовать какой-то способ отбора. Логическая проверка – экономический фильтр, который ставится между зарождением идеи и практическим испытанием ее эффективности. Только те идеи, которые выдерживают логический экзамен, могут дойти до проверки практикой. Такой экзамен – это попытка почти целиком перенести в сознание встречу идеи с реальным миром, в котором ей придется действовать. На первом шаге логическое суждение о новой идее выносит сам автор, но, даже если энтузиазм помогает идее преодолеть этот первый заслон, она вряд ли попадет на стадию практических испытаний без дополнительного одобрения со стороны тех, кто распоряжается средствами и инструментами проверки.

Описанная система отсева идей работала бы прекрасно, если бы не одно «но»: логические выводы с необходимостью опираются на прошлый опыт. В них могут быть учтены лишь те факторы, о которых уже известно тому, кто строит умозаключения: логика может оперировать только фактами, которые ей доступны. Та мысленная модель мира, в которой проходит проверку новая идея, обязательно будет неполной, поскольку неполным является опыт, который лежит в ее основе.

Когда впервые появилась идея создания циклотрона – ускорителя частиц, сыгравшего важную роль в развитии атомной энергетики, – многие специалисты были уверены в том, что он не будет работать. Их суждения, основанные на имеющихся сведениях, могли бы быть убедительными – но, к счастью, ходом претворения этой идеи в жизнь управляли не они. Идея оказалась работоспособной: предсказанное скептиками снижение эффективности сводилось на нет непредвиденным воздействием магнитного поля. Здесь, как и в случае с Маркони, логический вывод, который опирался на имеющиеся факты, был правильным – проблема крылась в недостатке самих фактов.

Логические заключения могут быть и сами по себе ошибочными. Когда Роберт Годдард[4] выдвинул идею реактивной тяги и предположил, что это единственный принцип, пригодный для осуществления полетов в космос, многие утверждали, что в космическом пространстве ракетный двигатель не сможет работать, поскольку ракете не от чего будет отталкиваться в пустоте. В основе этого суждения лежало неверное представление о поведении ракет: ракета движется вперед потому, что импульс горячих газов, отбрасываемых назад, должен уравновешиваться импульсом корпуса ракеты, который соответственно направлен вперед.

А сколько было сделано расчетов, доказывающих, что летательные аппараты тяжелее воздуха не смогут летать! В тот самый год, когда братья Райт впервые совершили полет на таком аппарате, конгресс США утвердил законопроект, запрещавший вооруженным силам тратить деньги на дальнейшие попытки создания летающих машин. Поводом для этого стал неудачный полет самолета, построенного на армейские деньги профессором Лэнгли из Смитсоновского института в Вашингтоне. (По иронии судьбы его самолет, разбившийся при взлете, впоследствии доказал свою способность летать.) В это же время патентное бюро США отказывалось принимать патентные заявки на летающие машины, так же как сегодня оно не принимает заявки на конструкции вечного двигателя.

Декарт, один из величайших мыслителей в истории человечества, очень логично доказывал, что описанная Торричелли «торричеллиева пустота» невозможна. Однако Торричелли, вопреки утверждениям этого маститого ученого, с помощью вакуума удерживал столбик ртути на метровой высоте. Кроме того, он поставил опыт, показавший, что если выкачать воздух, заполняющий пространство между двумя медными тарелками, то даже четыре лошади будут не в состоянии растащить их.

В течение долгого времени невозможными считались обычные поперечные вентиляторы, которые сейчас стоят в любом бытовом калорифере. Находились люди, которые с опорой на физические законы доказывали, что такие вентиляторы не будут работать. Это было задолго до того, как кто-то еще решил попробовать и обнаружил, что они вполне работоспособны.

Впрочем, вне зависимости от того, насколько неверными могут быть логические умозаключения и как часто это происходит, они нужны нам время от времени как форма отсева идей, поскольку было бы попросту непрактично пытаться довести до практического осуществления каждую идею. Однако использование логики можно регулировать, помня о ее подверженности ошибкам, и идти против ее указаний, если практическая проверка идеи не требует серьезных усилий.

Иногда в качестве полезного приема стоит намеренно ошибиться в оценке идеи. Вместо того чтобы немедленно отвергнуть идею, которая кажется логически абсурдной, стоит попробовать принять ее и развить как можно дальше в двух направлениях: «вниз», чтобы посмотреть, на чем она основана, и «вверх», чтобы выяснить, куда она может привести. Сделать это намного труднее, чем кажется, и для этого требуется немалая практика. Цель такого нарушения правил – поставить под сомнение принятые взгляды, на которые опиралась исходная логическая отбраковка. Нередко защита заведомо неправильной идеи позволяет обнаружить лучшую точку зрения.

Существующий логический контекст может не только привести к отказу от какой-то идеи по формальным основаниям, но и вызвать незаслуженно пренебрежительное отношение даже к очень хорошей новой идее, которая не вписывается в этот контекст. Нет ничего печальнее историй о том, как новая идея сначала встретила глухое неприятие, а по прошествии значительного времени была переоткрыта. Мысль о наличии в атмосфере Земли слоя заряженных частиц, который позволил Маркони впервые передать радиосигналы через Атлантический океан, была в явном виде высказана задолго до этого Бальфуром Стюартом, но оказалась слишком новаторской, чтобы ее заметили. И лишь после того, как успех Маркони обеспечил этой идее подходящий контекст, она возникла вновь – и в 1925 году существование ионосферы было доказано Брейтом и Тувом окончательно.

Когда Грегор Мендель скромно, но не без гордости отчитался о результатах своих опытов по гибридизации различных сортов гороха на заседании Брюннского[5] общества естествоиспытателей, его доклад не вызвал никакого интереса. Ни гениальность этого несложного исследования, ни тот факт, что оно положило начало одной из важнейших наук современности – генетики, не могли ничего значить для аудитории, которая выслушала еще одного усердного садовода, изложившего свои любимые теории. Прошло много лет, прежде чем его сообщение было обнаружено заново и оценено по достоинству.

Латеральное мышление дает возможность странствовать и удивляться. Вы замечаете что-то просто из любопытства, не предпринимая ни малейшей попытки объяснить увиденное или оценить его значимость, просто замечаете – и все. Если в результате этого рождается идея – хорошо, если же нет, не пытайтесь выжать ее из увиденного – возможно, оно пригодится впоследствии. Вы наблюдаете явления в чистой форме, не искажая их соображениями об их важности или соответствии какому-либо контексту. Это позволяет непредубежденному, открытому сознанию охватить все богатство того, что ему предложено, без ежеминутной потребности объяснять, классифицировать, конструировать. Именно в такой обстановке вступает в дело случайность, порождающая новые идеи. И это – тема следующей главы.

Глава 7

Случай

Четвертым основополагающим принципом латерального мышления является использование элемента случайности для создания новых идей. Мысль о том, что на случайность можно как-то воздействовать, кажется парадоксальной, ибо, согласно определению, случайные явления нельзя вызвать преднамеренно. Именно в этом состоит их ценность для получения новых идей. Однако из случайных явлений можно извлечь выгоду. Процветание страховых компаний и организаторов всякого рода лотерей и тотализаторов служит недвусмысленным указанием на то, что умелое использование случайности позволяет получить значительную прибыль.

Случайность можно использовать намеренно, не вмешиваясь непосредственно в случайный процесс, но создавая для него благоприятные условия, чтобы затем собрать урожай результатов случайных взаимодействий. Представьте себе, что вы играете в игру, основанную на чистой случайности, – например, в рулетку, причем на чужие деньги. Предположим, что выигрыш вы можете оставить себе, а проигрыш оплачивают за вас. Получается нечто вроде «односторонней рулетки», в которой вы никогда не проигрываете. В каждый конкретный момент времени вы не можете быть уверены в том, что прямо сейчас выиграете, однако твердо знаете, что непременно отхватите крупный куш, играя достаточно долго. Вы вряд ли откажетесь от такой игры на том лишь основании, что она непредсказуема и не находится всецело в вашей власти. Напротив, вы будете делать как можно больше ставок, увеличивая свои шансы на выигрыш. Эта модель позволяет увидеть, как можно использовать элемент случайности в процессе мышления. Первый шаг – осознать, что у вас есть возможность играть «в одни ворота», в том числе понять, какого рода выигрыши вы можете получить. Второй шаг – научиться играть. Третий шаг – ставить как можно чаще и суметь отвлечься от любых обстоятельств, мешающих игре. Четвертый шаг – научиться определять момент выигрыша и без промедления забирать свой приз.

Последний шаг заслуживает несколько более подробного рассмотрения. Играя в рулетку, забрать свой выигрыш не составляет особого труда, но предположим, что вы имеете дело с игрой настолько сложной, что поначалу не всегда можно осознать, что вам уже причитается какой-то приз (а если вы пропускаете этот момент, то выигрыш пропадает). И хотя случайный процесс не перестает быть случайным, по мере того как вы начинаете все лучше и лучше распознавать момент выигрыша, ваша добыча растет.

Первый шаг – признание того ценного вклада, который внесли в достижения человечества случайные события, то есть события, возникновение которых не было спланированным. Открытие радиоволн состоялось потому, что Герц заметил крошечную искру в одном из узлов аппаратуры, находившейся на достаточном отдалении от оборудования, которым он пользовался в тот момент. Рентгеновские лучи были обнаружены, когда Рентген, проводя опыты с катодно-лучевой трубкой, забыл убрать со стола флуоресцентный экран, приготовленный для других целей. Соли серебра стали применять в фотографии для придания бумаге светочувствительности после того, как французский изобретатель Дагер и его ассистент заметили изображение, которое оставила серебряная ложка, лежавшая на йодированной металлической поверхности. Это всего несколько примеров из того обилия идей, которые появились благодаря случайному стечению обстоятельств. Зачастую сложно даже представить себе, что такие идеи могли бы возникнуть иначе. Разнообразных химических реактивов слишком много для того, чтобы Дагер мог перебрать их все в поисках светочувствительного химического соединения. Рентген и Герц даже не занялись бы поисками рентгеновских лучей и электромагнитных волн, поскольку понятия не имели, что в этом направлении есть что искать.

Большинство людей смогут вспомнить целый ряд важных событий в своей жизни, которые произошли чисто случайно. Не так давно мне довелось искать интересующую меня статью, опубликованную в одном научном журнале. У меня имелась карточка, в которой были указаны название журнала, год и месяц издания, том и даже страница. Взяв соответствующий том с библиотечной полки, я открыл его на нужной странице и наткнулся на статью, имевшую чрезвычайно важное значение для той работы, которой я занимался в тот период времени. Статья оказалась даже более интересной, чем та, за которой я пришел, – но это была совсем другая статья. Что же произошло? Как выяснилось, у журнала имелось приложение, которое я по ошибке принял за сам журнал, поскольку оно выглядело точно так же, и неожиданно найденная статья начиналась на той же странице приложения, что и интересующая меня статья в самом журнале.

К появлению новой идеи может приводить не одиночное случайное событие – иногда предпосылки создаются целой цепью случайностей. Александр Флеминг в молодости не смог получить медицинское образование, потому что не имел денег для оплаты учебы. Как-то раз, когда он жил в Лондоне и занимался всем, чем придется, ему довелось играть в водное поло против команды госпиталя Святой Марии. Некоторое время спустя неожиданно умер его родственник, оставив ему в наследство как раз такую сумму, какая требовалась для поступления в медицинскую школу. Флеминг выбрал госпиталь Святой Марии только потому, что имел краткий контакт с его персоналом. Случилось так, что именно в это время в госпитале Святой Марии работал выдающийся бактериолог сэр Алмрот Райт, который исследовал, как человеческое тело борется с бактериальной инфекцией, и занимался разработкой теории и практики вакцинации. Вскоре Флеминг тоже заинтересовался этими вопросами и обнаружил, что находится в самых благоприятных условиях и работает под руководством лучшего специалиста в этой области. Во время Первой мировой войны Флемингу пришлось много работать с ранеными, и этот опыт вызвал у него крепнущее недовольство имевшимися дезинфицирующими средствами, которые разрушали не только бактерии, но и живую ткань, причем едва ли в меньшей степени. Много лет спустя Флеминг ввел культуру бактерий в каплю носовой слизи и заметил, что эта жидкость препятствует размножению микробов. На основании сделанного наблюдения он открыл лизоцим – природный антибиотик, который убивает микробы, будучи совершенно безвредным для человека. К сожалению, действие этого антибиотика оказалось очень слабым.

Вот какие события в общих чертах предшествовали тому дню, когда Флеминг заметил, что на чашку Петри, где росла культура бактерий, по вине ассистента попала из воздуха какая-то плесень. Это было обычное, хотя и досадное происшествие, однако Флеминг, вместо того чтобы просто выбросить содержимое чашки, рассмотрел его и заметил, что вокруг плесени рост бактерий остановился. Невероятная удача заключалась в том, что вид плесени Penicillium notatum был одним из нескольких сотен видов плесени, которые могли попасть в чашку, – но он единственный из них обладал бактерицидным действием. Более того, даже колоссальные средства и усилия, затраченные современной наукой, которая целенаправленно занялась такими поисками, не помогли найти плесень-антибиотик, сравнимый по силе с этим случайно открытым видом плесени.

Но и тут цепь случайных событий не оборвалась. Флеминг заметил губительное действие пенициллина на возбудителей заразных болезней человека, однако ему не хватало знаний в области химии, чтобы сделать достаточно стабильный и устойчивый для систематического применения препарат. И лишь по прошествии ряда лет Чейм и его коллеги из Оксфордского университета совершенно случайно занялись химическими проблемами, связанными с выделением пенициллина. Дальше события стали разворачиваться быстрее, и уже во время Второй мировой войны пенициллин получил широкое применение как исключительно эффективный антибиотик.

Игра в водное поло, предопределившая выбор госпиталя Святой Марии и приведшая Флеминга к сэру Алмроту Райту; неожиданное наследство; война и военно-хирургическая практика; открытие лизоцима; чашка Петри, случайно загрязненная самой сильной антибиотической плесенью; решение исследовать химическую стабилизацию пенициллина – вот та цепь случайных событий, которая никогда бы не сложилась под действием каких бы то ни было логических построений.

Задним числом всегда можно составить весьма показательную последовательность событий, которые привели к великой идее. Конечно, сами по себе эти факты ничего не доказывают. Однако они показывают, что случайность может привлечь внимание к чему-то такому, что никто и никогда не стал бы искать намеренно.

А раз роль случая в рождении новых идей состоит в том, чтобы подсунуть нам нечто, что нам не пришло бы в голову искать, то могут существовать способы ускорить этот процесс. По-видимому, идеальным методом такого ускорения является игра. Однако это должна быть абсолютно бесцельная игра, без какого бы то ни было плана и направления. Так же как тщательная организация эксперимента является попыткой подтолкнуть природу на путь логического исследования, так и игра представляет собой попытку ускорить процесс случайного возникновения какого-то явления, которое мы никогда иначе не нашли бы. Забавляться игрой – это своего рода экспериментирование со случайностью. Такого рода игра далеко не легкое дело, ибо малейшая серьезность или намеренность тотчас уводит ее прочь от ее предназначения.

Величайшая ценность такой игры состоит в ее практической полезности. Именно свобода от планов и привязанностей позволяет случайности свести друг с другом такие явления, которые иначе никогда не соединились бы, позволяет выстроить такую цепь событий, которая в противном случае ни за что не выстроилась бы. Кажущаяся бесполезность игры, как правило, отталкивает людей от подобного занятия. Люди, склонные к вертикальному мышлению, стыдятся играть, в то время как если чего и следует стыдиться, так это неумения играть.

Джеймс Клерк Максвелл, один из величайших научных и математических гениев, очень любил игры. Он мог в разгаре званого обеда, забыв об окружающих, заняться игрой со столовыми приборами, лучом света, отраженным от стакана, или каплей воды. Максвелл знал цену игре; еще будучи подростком, он услышал лекцию одного художника, который добился успеха именно с помощью игры. С этого и началась его научная карьера. Играя булавками и нитками, Максвелл разобрался, как с их помощью можно чертить эллипсы, а отсюда пришел к объяснению законов отражения света. В те времена он был еще настолько молод, что его доклад в Эдинбургском королевском обществе зачитали вместо него, поскольку человек в коротких штанишках не мог выступать с кафедры.

Почему дети перестают играть? Возможно, потому, что таинственный мир, в котором происходят чудеса, превращается в обыденный мир, где каждая вещь имеет объяснение. Скучая от поверхностной осведомленности, дети прекращают игру. Если же ребенок не довольствуется поверхностными объяснениями, то мир никогда не становится настолько хорошо знакомым, чтобы игра с ним могла наскучить. Возможно, дело также в том, что игру активно не одобряют логически мыслящие взрослые, которые уверены в ее бесполезности и определяют взрослость как обязанность заниматься полезной деятельностью.

Во время игры идеи возникают сами собой и, возникнув, порождают новые. Они не следуют одна за другой в логической последовательности, однако, если разум не предпринимает никаких попыток управлять ими и в то же время достаточно любопытен, чтобы следовать за ними, они появятся в достаточном, а часто и в избыточном количестве. Их полезность может проявиться не сразу, но, как правило, спустя некоторое время это случается. Даже если никакой конкретной идеи в голову не приходит, само по себе общее знакомство с ситуацией, возникающее в процессе игры, может стать отличным плацдармом для выработки будущих идей.

Еще один метод организации случайного взаимодействия идей – хорошо известный мозговой штурм. Несколько человек, которые собрались вместе для обсуждения какой-то задачи, стараются отбросить обычные логические запреты и озвучивать все, что приходит на ум: никакая мысль не может считаться слишком абсурдной или слишком неуместной для того, чтобы быть высказанной. Нужна изрядная практика, чтобы человек мог в обсуждении такого рода высказывать недостаточно логичные мысли и воздерживаться от критики того, что говорят другие. Идея метода состоит в том, что взаимное поощрение дает начало множеству идей, а их случайное взаимодействие порождает такие новые идеи, до которых ни один из участников не додумался бы самостоятельно.

Весьма полезный способ содействовать рождению новых идей – умышленно подвергнуть себя воздействию множества стимулов, прогуливаясь в таком месте, где полно вещей, за которыми вам не пришло бы в голову отправиться специально. Это может быть универмаг, выставка или даже библиотека, причем лучше, чтобы окружающая обстановка не имела непосредственного отношения к решаемой задаче. Вы ничего не ищете намеренно, но готовы внимательно изучить все, что привлекло ваше внимание. Подчас именно те предметы, которые имеют меньше всего отношения к делу, подталкивают разум к рождению новых идей. При этом не нужно как-то анализировать или оценивать важность того, что вы заметили. Вы как бы находитесь в положении старьевщика: все, что привлекает ваше внимание, подбирается. И все это время где-то в глубине сознания присутствует та задача, для решения которой нужна новая идея.

В ходе такой прогулки вам может встретиться какой-либо предмет, который вроде бы должен быть чем-то полезен, хотя вы и не видите для него определенного применения. Нужно дать ему отлежаться – и постепенно он обрастет связями с различными аспектами исходной задачи. Пусть в пассивной форме, но он оказывает некоторое влияние – возможно, организующее. И вот однажды этому случайно замеченному предмету достается весьма важная роль в процессе формирования новой идеи. К материальным объектам этот прием, как правило, неприменим, но его можно использовать в отношении разнообразных случайно обретенных идей и теорий.

Еще один способ создать условия для случайного взаимодействия идей – сознательно переплести множество различных течений мысли, которые в разное время проявлялись в сознании. Вместо того чтобы, по обыкновению, поддерживать строгую обособленность каждой мысли и сознательно концентрировать внимание на одном предмете, исключая любые отвлекающие моменты, вы позволяете любым мыслям развиваться одновременно, допуская их взаимные переходы и смешение. Мысли, родившиеся при решении одной задачи, заимствуются для того, чтобы продвинуться в решении другой. Привычные для одной области знания взгляды могут стать новаторскими для другой.

Ученые любят ссылаться на счастливые случайности, чтобы получить финансирование для работы, не имеющей непосредственных практических применений. Их идея состоит в том, что в ходе поисков чего-то одного они могут наткнуться на что-то другое, обладающее величайшей ценностью. Вообще говоря, эксперименты выстраиваются так, чтобы стать своеобразной теплицей, ускоряющей рост информации. Любой эксперимент – это попытка заставить природу немедленно произвести информацию, которая в противном случае была бы либо недоступна вообще, либо слишком долго проявлялась бы сама собой. В попытках доказать или опровергнуть какую-то теорию экспериментатор тщательно готовит эксперимент, в полной мере используя свои знания, изобретательность и технические способности, однако эксперимент не всегда идет так, как задумано. Множество ученых, начинавших постановку одного опыта, в конце концов ставили совершенно другой. Даже если эксперимент прошел неудачно, анализ причин неудачи порой может дать больше информации, чем успешный ход эксперимента. Бывает и так, что все идет хорошо, но случайное наблюдение, сделанное в какой-то момент в ходе эксперимента, приводит к важному открытию, а начатый эксперимент так и остается незавершенным.

Различие между случайным появлением новой идеи и тщательным возведением теории на логических основаниях можно наглядно показать на примере обычных скрепок для бумаг. Цепочку из скрепок можно составить, целенаправленно и тщательно соединяя их друг с другом. Но есть и другой способ: сложить в большую коробку слегка раскрытые скрепки и встряхивать ее. Если это делать достаточно долго и усердно, то в конце концов можно получить нечто вроде цепочки за счет случайного соединения и переплетения скрепок. Во втором подходе скрепки сами сплелись в узор, который не был предусмотрен и потому, как правило, является оригинальным. После того как цепочка уже образовалась, ее можно привести в порядок и видоизменить. Если требуется просто прочная цепочка, разумеется, лучше воспользоваться методом намеренного соединения скрепок. Но в этом случае цепочка выстраивается в соответствии с намеченным планом, и ее конечная форма не может и не будет отличаться от задуманной. Такую сознательно собранную цепочку можно уподобить высоковероятностному способу организации информации, а метод соединения скрепок посредством встряхивания – маловероятностному методу, использующему случайность.

Продуктивность метода встряхивания значительно снижается, если положить в коробку либо всего несколько скрепок, либо нераскрытые скрепки, из которых составлены коротенькие прочные цепочки. Подобно этому вероятность появления новых идей в результате случайного взаимодействия снижается, если информация на входе строго ограничена только тем, что имеет непосредственное отношение к делу, или же если имеющаяся информация уже увязана в маленькие прочные кластеры. Чтобы случайный процесс был эффективным, необходимо освободить информацию от прежних жестких уз и дать ей возможность взаимодействовать с любой другой информацией. Если принимается лишь та информация, которая непосредственно относится к теме, вы не получите от случайных процессов никаких новых идей. Ограничив область поиска такой информацией, вы тем самым пытаетесь добиться от нее изначальной полезности – еще до того, как исследовали ее. Релевантность неизбежно предполагает отсылку к некоторой заданной идее, и, если вы будете собирать информацию, удерживая в мыслях эту идею, весь ваш урожай будет направлен на ее подкрепление. Бесполезно пытаться получить новую идею, принимая к рассмотрению только ту информацию, которая соотносится со старой. Уже само по себе определение релевантности подразумевает некоторую предвзятость.

В идеальном варианте у разума должна быть возможность получать какую угодно информацию из любого источника. Эту информацию не следует сортировать и раскладывать по полкам или папкам с различными заголовками – напротив, ей нужно дать возможность свободно вступать во взаимодействия. Внимание быстро перескакивает с места на место по всей совокупности информации, наблюдая, но не приводя ее в порядок, задерживаясь рядом с возникающими идеями достаточно долго, чтобы проследить за их развитием, но не настолько долго, чтобы втиснуть их в подходящую форму. Лучше всего, если разум становится гостеприимным домом для информации, открывая свои двери всякому входящему – не только тем, кто заранее получил приглашение или представляет явный интерес, но и случайным, незваным гостям.

Конечно, на практике описанное отношение к информации невозможно. Количество сведений растет с такой ужасающей скоростью, что общая масса печатных материалов удваивается каждые десять лет. Даже внутри одной области знания количество высокорелевантной информации столь огромно, что нет практически никаких шансов охватить ее всю, даже с помощью сложнейших методов компьютерного поиска. Единственным выходом из создавшегося положения кажется все большее сужение круга интересов и увеличение уровня специализации. Для этого необходимо вводить разные уровни релевантности информации: есть самая релевантная информация, за ней следует менее релевантная и т. д. Это приводит к тому же эффекту, что и вертикальное мышление, которое следует по пути наибольшей вероятности. В итоге остается очень призрачная надежда на зарождение новых идей за счет получения информации из других областей знания.

Эта дилемма вполне реальна. Дойдя до конца одной статьи в научном журнале, вы уже видите другую, которая тоже представляется весьма релевантной. В любом взятом наугад медицинском журнале всегда найдутся одна-две статьи, явно имеющие непосредственное отношение к интересующему вас вопросу. Занимаясь в Гарвардском университете, я имел обыкновение брать наудачу журналы с полки новых поступлений, стоящей у входа в библиотеку. Не было случая, чтобы выбранный таким образом журнал не содержал хотя бы одной интересной и полезной статьи. Если к подобному результату приводит случайный выбор, то страшно даже подумать, что обнаружится при тщательном, всеохватном поиске! К сожалению, по мере погружения в тему ситуация только ухудшается. Чем ближе к основаниям те идеи, которые мы рассматриваем, тем очевиднее взаимосвязи разных областей знания; область релевантности не только не сужается – напротив: она становится все шире.

Луи Пастер работал во многих областях знания. Он исследовал такие вопросы, как самопроизвольное зарождение жизни, процесс брожения вин, болезни тутового шелкопряда, куриная холера, сибирская язва и бешенство (для которых предложил весьма эффективные способы предупреждения заболевания), и множество других. И во всех этих областях случай благоволил ему. Так, по недосмотру одного из его помощников культура возбудителей куриной холеры, выращиваемая в лаборатории, утратила свою болезнетворность. Однако Пастер заметил, что птицы, которым ввели эту ослабленную культуру, становятся совершенно невосприимчивыми к болезни. Так возникла чрезвычайно важная идея вакцинации с помощью ослабленных возбудителей. В своих ранних исследованиях винной кислоты Пастер заметил, что раствор, который случайно начал бродить, содержит только один вид винной кислоты, в то время как другой оказывается уничтожен самими бродильными бактериями. В результате был открыт метод разделения этих двух видов винной кислоты, появились дополнительные сведения о природе винной кислоты и увеличился интерес к процессу брожения, что позволило Пастеру усовершенствовать существующие методы виноделия и пивоварения. Наблюдая за поведением земляных червей на ферме, зараженной сибирской язвой, Пастер пришел к выводу, что они могут быть переносчиками инфекции с трупов погребенных животных на здоровые особи, пасущиеся здесь же. Сам Пастер полностью признавал роль случайности в науке, но при этом указывал, что важна также готовность разума воспользоваться случаем и развить дальше случайно полученные факты.

Разум, умеющий извлечь максимум из тех благоприятных возможностей, которые предлагает случай, можно уподобить талантливому автомеханику, способному вернуть к жизни любой автомобиль. Было бы несправедливо завидовать ему, считая счастливчиком, которому вечно достаются прекрасно отлаженные машины.

По мере того как вы упражняетесь в умении по-разному взглянуть на одни и те же ситуации, ваша способность подыскать подходящее место для любого попавшегося вам фрагмента информации развивается в выдающейся степени. Осваивая латеральное мышление все лучше и лучше, вы обнаруживаете, что фрагменты информации и сочетания идей, которые подбрасывает вам случай, становятся все более полезными. Но это не означает, что как-то изменилась сама случайность, – это означает, что вы научились лучше собирать ее плоды.

Полезный прием, который порой помогает формированию новой идеи или нового взгляда на ситуацию, – извлечь какой-либо объект из его окружения и попытаться понять, какое отношение он мог бы иметь к исследуемому вопросу. Идея здесь в том, что если предмет и задача пребывают в сознании одновременно, то постепенно проявится контекст, который объединит их. Выбранный предмет может проявить свою релевантность, подсказав новый ракурс изучения ситуации, новый вид взаимосвязей или новый принцип; он может послужить связующим звеном с каким-то другим, более релевантным объектом или вопросом или может обозначить то направление мысли, которого следует избегать. Смысл предмета не заложен в нем самом – он представляет собой описание того, как объект воздействует на разум – поднимает из глубин сознания на поверхность тот или иной паттерн мышления или встраивается в него. Сам паттерн может уже существовать к этому моменту или же быстро сформироваться вокруг предмета, тем самым создав для него контекст и, следовательно, придав ему смысл.

Совершенная невозможность охватить всю релевантную информацию, как это ни парадоксально, заставляет в поисках новых воздействий еще сильнее полагаться на случайные встречи.

Способность сосредоточиться на одной задаче, отложив в сторону все прочие вопросы, обычно расценивается как достоинство. Ожидается, что задача, изолированная от всего остального благодаря сосредоточенному вниманию, решится сама собой. Случайные воздействия исключаются настолько, насколько это вообще возможно. Однако эта процедура в итоге прекрасно тормозит формирование новых идей, поскольку приводит к сознательному исключению именно тех внешних воздействий, которые могли бы подсказать новую трактовку задачи. Концентрация внимания на задаче приводит лишь к дальнейшему закреплению тех жестких рамок, в пределах которых рассматривается эта задача.

Хорошо известный способ как-то смягчить совершенную бесплодность сосредоточенного внимания – периодически переключаться на вопросы, которые никак не связаны с основной задачей. Однако гораздо более действенный метод – в ходе исследования задачи позволить внешним воздействиям беспрепятственно проникать в сознание и расшатывать жесткие рамки, задающие взгляд на ситуацию. Если первый метод просто позволяет выйти из привычной колеи, то второй вынуждает сделать это и может привести к чему-то принципиально новому.

Использование случая – занятие хотя и пассивное, но требующее бдительности. Не так-то легко намеренно исключить из процесса саму намеренность. Трудно совершать сознательные усилия по избеганию сознательных усилий. Пребывать в ожидании того, что случайно возникнет нечто полезное для решения задачи, поначалу кажется бесперспективным занятием. Само определение случайности подразумевает, что случайное может не случиться, так что соблазн придать мыслям определенное направление оказывается очень сильным. Однако следует преодолеть этот соблазн и настроиться на мысль, что если ожидание будет достаточно пассивным, то какая-нибудь идея непременно проявится, причем чаще всего не одна, а очень много. На первых порах нежелание следовать заданной линии мышления вызовет беспокойство и желание отвлечься, но по мере укрепления вашей способности пользоваться латеральным мышлением новые идеи будут появляться все чаще. Появится чувство уверенности, процесс мышления без попыток сознательно направить мысль в какое-либо русло будет даваться легче, а с легкостью придет и эффективность.

Глава 8

К делу

Читать о латеральном мышлении – почти такое же неестественное занятие, как и писать о нем: и то и другое значительно менее действенно, чем использование латерального мышления на практике. Попытки описать этот процесс в абстрактных выражениях дают о нем лишь смутное представление, лишая энергии и образности, присущих ему в жизни. Такие описания, как правило, либо туманны (за счет чего оставляют глубокое впечатление), либо слишком очевидны и даже тавтологичны. К сожалению, очевидность принципа, когда он представлен в виде описания, не облегчает его применение на практике.

Практическое применение латерального мышления гораздо полезнее умозрительных рассуждений о его возможностях, поэтому лучший способ описать латеральные процессы – показать их в действии. Это можно сделать, подробно анализируя те мыслительные процессы, которые привели человечество к великим идеям в прошлом. Однако такой описательный анализ дает неудовлетворительный результат. Он неизбежно является опосредованным, поскольку опирается на записи о ходе мыслей авторов новых идей. Такие заметки обычно возникают уже после того, как идея появилась, порой значительное время спустя, причем нередко их составляет не сам творец идеи, а какой-нибудь его восхищенный ученик. Достигнув успеха и окидывая взглядом пройденный маршрут, люди очень легко подводят логическую основу под тот путь, которым в действительности шло развитие идеи. Они склонны выпячивать одни подробности и опускать другие, подгоняя весь процесс под успешный финал. Речь не идет об умышленном подлоге – однако в итоге взгляд на историю научного открытия становится довольно специфическим. Не все ученые могут быть настолько искренними, как Пастер, поэтому роль случайности довольно часто затушевывается, а тщательная логическая продуманность, наоборот, выводится на первый план. Вертикальное мышление – способ получения идей, к которому относятся с глубоким почтением, а уж подобрать задним числом логическое обоснование для того, что в действительности возникло совсем другим путем, – дело нехитрое.

Альтернативой такому описанию из вторых рук является попытка непосредственно наблюдать, как процесс латерального мышления порождает новые идеи. Эта глава как раз и рассказывает о том, как некоторые идеи появились на свет. Приведенные здесь примеры не имеют какого-то особого значения и выбраны только потому, что хорошо иллюстрируют тот или иной аспект латерального мышления. По этой причине в описаниях нет особых подробностей, а просто указывается, в какой момент и каким образом был использован латеральный подход. Эти примеры выбраны из обширного множества задач, возникших за те три года, пока шла разработка теории латерального мышления. Они вовсе не предназначены для того, чтобы показать, на что латеральное мышление способно в принципе, – для этого они слишком заурядны. Каждая из этих задач была всего-навсего возможностью увидеть изнутри те процессы, которые происходят в нашем мозгу и приводят к появлению новых идей. Как у наблюдателей, у нас не больше прав на эти процессы, чем у театральных зрителей – на пьесу, которая их пленила.

Ключевыми условиями во всех приведенных примерах были простота и эффективность – две главные цели латерального мышления. Соблазнительно счесть такое стремление к простоте попыткой совладать с общей тенденцией к нарастающей сложности, однако на деле оно было в той же мере обусловлено леностью и недостатком технических навыков. Мыслительный процесс в приведенных примерах приводил либо к простым способам что-то сделать, либо к простым механизмам. Создание несложных приспособлений вряд ли может служить иллюстрацией высокого полета мысли, но обладает удобной завершенностью: здесь всегда видны начало, середина и конец процесса.

Проверка кровяного давления – простой и хорошо известный метод оценки состояния здоровья, однако оборудование, необходимое для измерений, прежде было столь громоздким, что его приходилось возить на большой тележке. Требовалось создать прибор таких размеров, чтобы он умещался в кармане. В состав прежнего оборудования входили электронное устройство, измеряющее давление, усилитель и самописец, который регистрировал изменения в артериальном кровяном давлении, пока пациент выполнял определенный дыхательный тест. По картине изменений давления можно было обнаружить начало развития сердечной недостаточности.

Первым шагом в разработке нового прибора стал отказ от идеи о важности регистрации показаний. На практике врач использовал только общую картину изменений, а ее можно было оценить непосредственно в процессе измерения.

Следующей господствующей идеей, от которой следовало освободиться, было преобразование изменений давления в электрический сигнал, усиление которого позволяло достичь высокой точности, совершенно излишней для подобных целей. Наиболее простым и непосредственным способом измерения колебаний кровяного давления был давно известный метод: наблюдение за высотой столба жидкости, который может поддерживаться этим давлением. К сожалению, столб жидкости получался столь высоким, что подобный метод измерения становился слишком громоздким. Кроме того, из-за инерции большого количества жидкости было трудно воспроизвести пульсацию давления крови в артерии, соответствующую сердцебиению, и в итоге такой прибор не работал должным образом. На этой стадии дальнейшие шаги были предопределены удачным сочетанием двух идей. Одна из них состояла в том, что прибор должен быть таким же простым и легким, как обычный градусник. Вторая была связана с воспоминанием почти десятилетней давности о распространенном приборе для измерения кровяного давления, в котором длину столбика ртути удалось уменьшить, запаяв один конец трубки, так что ртуть, поднимаясь, сжимала воздух над собой. Итак, тонкая капиллярная трубка в градуснике, шарик на одном ее конце и запаивание другого конца для сокращения размеров – вместе взятые, эти идеи породили стеклянный прибор размером с термометр, который был достаточно точным для проведения данного конкретного вида обследования.

Однако подготовка прибора к каждому обследованию оставалась неудобной, к тому же он был сложным в изготовлении, поскольку требовал изощренных стеклодувных операций. Следующая стадия развития идеи наступила тогда, когда нас попросили изготовить очередной экземпляр. На рабочем столе случайно оказался моток тонкой нейлоновой трубки, что сразу же навело на мысль заменить стеклянную часть прибора небольшим куском этой трубки. В конечном итоге для этого конкретного вида обследования удалось заменить громоздкую аппаратуру, которая стоила примерно тысячу фунтов стерлингов, простым прибором размером с короткий кусок бечевки и стоимостью около шиллинга.

В этом примере развитию идеи способствовали отход от предвзятых мнений, нежелание отказываться от принципа функционирования, который на первых порах казался неподходящим, удачное воспоминание и в особенности стимулирующее воздействие постороннего предмета.

Стимулирующее влияние случайно попавшегося на глаза объекта ярко иллюстрируется историей создания конвертера валют. Требовалось сконструировать простое пластиковое устройство, которое позволило бы людям во время заграничных поездок быстро пересчитывать ценники в местной валюте в привычные денежные единицы. Было отрисовано множество вариантов дизайна, но все они оказались слишком вычурными и замысловатыми. Окончательную конструкцию устройства подсказал сплющенный значок «X» на обороте чека из вагона-ресторана Британской железной дороги. Этот знак, если рассматривать его не как «X», а как две соединенные вершинами буквы «V», дал номограмму, послужившую основой для окончательного дизайна устройства, нарисованного прямо на обороте того же самого чека после нескольких набросков. Такая номограмма – простой и ясный способ расчета пропорциональных величин, и до нее вполне можно было бы додуматься с помощью вертикального мышления – однако этого не случилось.

Точно так же поиски наиболее простого способа показать в замедленном движении продольные волны привели к простой конструкции из цветных стеклянных шариков вроде тех, которые развешиваются на новогодних елках. Дело было накануне Рождества, и развешанные повсюду елочные шары навели на мысль сделать из них последовательность связанных маятников, которые будут медленно передавать друг другу энергию за счет резонанса.

Тот же самый метод использования случайного объекта в качестве стимула для создания цепочки полезных идей был сознательно применен при разработке несложного прибора, позволяющего проверять работу легких. На тот момент уже существовало множество прекрасных устройств для этих целей, однако идея состояла в том, чтобы попытаться придумать что-то более простое и дешевое. В качестве стимулирующего окружения, изобилующего разнообразными предметами, способными натолкнуть на нужную идею, был выбран магазин «Вулвортс»[6]. Никаких предварительных идей не было. Задача сводилась к тому, чтобы просто бродить по торговому залу, пока какая-нибудь мысль не появится сама собой. Первыми предметами, которые привлекли наше внимание, оказались пластиковые игрушечные флейты. Это довольно быстро привело нас к идее устройства, издающего звук, когда пациент дует в него. В этом контексте детское пластиковое концертино[7] подсказало, что звук может издавать маленький вибрирующий язычок. Пластиковая флейта привела к мысли о трубке с боковыми отверстиями и свистком на дальнем конце. Оценить скорость воздуха, выходящего из легких, можно было бы по количеству дырочек, которые нужно открыть, чтобы свисток перестал издавать звук. Эта задумка не сработала, однако дала возможность отойти от господствующей установки, находящейся в основе устройства существующей аппаратуры: циферблата и вращающихся лопастей винта. Ключевая идея – звук, возникающий при прохождении воздуха с различной затрудненностью, как показатель деятельности легких – была найдена. Ее преимуществом была простота, а главное – отсутствие каких-либо подвижных частей, которые могли бы выйти из строя. Следующая стадия разработки прибора состояла в том, чтобы просто поменять местами свисток и отверстия: поместить свисток сбоку трубки, а отверстие с переменным сечением – на ее конце. Язычок это устройство позаимствовало у концертино, а вот с отверстием переменного сечения возникли трудности: его никак не получалось сделать одновременно простым и прочным. Эти трудности привели к идее отказаться от отверстия с переменным сечением и сделать несколько простых отверстий разного размера. Такой вариант устройства представлялся уже вполне приемлемым. Но однажды, когда с прибор просто крутили в руках, случилось так, что язычок трубки оказался зажат пальцем, – и тут обнаружилось, что она все еще продолжает издавать звуки, если в нее подуть. Вскоре стало ясно, что случайно выбранная форма последнего отверстия в трубке создала естественный свисток. Изменение диаметра конечного отверстия позволило создать набор крайне простых устройств, состоящих из обычных пластиковых трубок, закрытых на одном конце пластинами с круглыми отверстиями. Чтобы издать свистящий звук, требовалось подуть в трубку с определенной силой, и по тому, какая из трубок издаст свист, можно было оценить скорость воздушного потока. Казалось, задача решилась неожиданно легко. Однако в этом решении имелся один изъян: если дуть слишком сильно, то звук может вообще не получиться.

Следующая стадия развития идеи состояла в полном отказе от всего достигнутого. Как-то утром во время приготовления завтрака свист кипящего на плите чайника внезапно навел на мысль о создании нового варианта устройства. Его прототип был собран из картонной трубки, служившей чехлом для листового календаря, и свистка от чайника, прикрепленного к трубке липкой лентой. По бокам трубки бритвой были сделаны прорези; по мере того как их закрывали пальцем, становилось все легче издать свист. С очень незначительными изменениями это приспособление было взято за основу окончательного варианта устройства, в котором щель закрывалась перемещением пластиковой трубки свистка вдоль одноразового картонного мундштука. В итоге окончательный вариант устройства получился очень близким к первоначальному.

Хорошим примером полезности игры в сочетании с жесткими требованиями к конечному результату является L-игра. Во время обеденной беседы в Тринити-колледже как-то был затронут вопрос о том, что компьютер трудно научить хорошо играть в шахматы, поскольку в этой игре много фигур и, следовательно, есть огромное количество возможных ходов. Показалось занятным придумать новую настольную игру, как можно более простую и в то же время достаточно интересную, чтобы оставаться привлекательной для опытных игроков. Квадратный кусочек пластика, случайно найденный в кармане пиджака следующим утром, стал объектом случайных манипуляций, которые привели к рождению множества различных идей. Поскольку невозможно было заранее сказать, какая из этих идей способна привести к изобретению действительно интересной игры, оставался единственный способ последовательно оценить каждую идею: попытаться найти обоснование тому, что данная конкретная идея не способна породить интересную игру. Испытания проводились в ближайшем баре. Так из совершенно произвольных манипуляций родилась L-игра, претендующая на то, чтобы быть самой простой неазартной игрой. У каждого игрока есть одна фигура L-образной формы, которую он перемещает по небольшой квадратной доске таким образом, чтобы загнать в ловушку фигуру противника. Есть также две нейтральные фигуры. Поскольку игра имеет свыше восемнадцати тысяч игровых положений, в ней можно довольно долго оттачивать свое мастерство, при этом освоить ее проще, чем крестики-нолики. В этом примере случайные манипуляции для создания игры были совершенно непринужденными и бесцельными, поскольку не было необходимости разработать вообще что бы то ни было и единственным требованием была простота.

Игра идей без видимой цели затруднена тем, что в рамках текущего момента она нередко воспринимается как неблагодарное занятие: сложно представить себе, что она может принести дивиденды позже. В одном эксперименте по проверке почечной циркуляции на первый взгляд требовалось весьма сложное оборудование и специальное устройство перфузионной системы. В конечном счете оказалось, что эксперимент можно провести весьма просто: самой важной частью экспериментальной установки служил палец руки. Цель состояла в том, чтобы увеличить давление крови на определенном участке одной из почек, – и это достигалось периодическим уменьшением оттока жидкости вместо традиционного увеличения притока. Идея была подсказана опытами с водой и трубками, которые проводились за два года до этого в совершенно ином контексте. Еще интереснее в этом примере то, что похожий опыт (с постоянным сокращением оттока жидкости вместо периодического) был поставлен ранее и оказался безрезультатным. Если бы это было известно нам к моменту эксперимента, мы, вероятно, не стали бы его проводить; однако он был проведен и оказался плодотворным.

Во многих приведенных выше примерах случайный стимул породил нужную цепочку размышлений. Можно не ожидать подходящего случая и не пытаться намеренно подвергать разум случайным воздействиям, а взять из текущего окружения какую-то характерную деталь и удерживать внимание на ней до тех пор, пока не всплывет ее связь с рассматриваемой задачей. Такой объект приложения внимания должен быть выбран совершенно произвольно, поскольку выбирать что-то, заведомо связанное с задачей, бессмысленно. Вот пример использования такого подхода: задача состояла в том, чтобы не дать возможности человеку, располагающему дубликатом ключа, угнать автомобиль; объектом внимания оказалась обыкновенная железная шпилька. Некоторое время спустя связь шпильки с задачей выстроилась: решение состояло в том, чтобы поместить шпильку в щель замка зажигания, после чего в замок невозможно было вставить ни один ключ. В нужный момент шпилька извлекалась с помощью магнита.

С помощью той же самой сознательной процедуры была решена задача, предложенная в одном из журналов в качестве изобретательской: сконструировать простое устройство, которое позволяет взбираться на стены и передвигаться по потолку. Предварительный вариант этого устройства, названного Сюзи (о его «брате» Фредди мы еще расскажем ниже), действовал вполне удовлетворительно. И вот как-то утром в качестве объекта внимания был выбран рулон туалетной бумаги, который должен был продемонстрировать свою связь с этой задачей. Этот предмет навел нас на мысль о спирали, которая в конце концов была использована как весьма эффективный метод крепления клейких покрышек к колесам устройства. В итоге устройство по мере подъема на стену не только не срывалось, но цеплялось за нее все крепче.

Несколько более сложная процедура понадобилась при конструировании механических рук для проведения некоторых экспериментов. Требовалось создать механический держатель, достаточно гибкий для того, чтобы можно было придать ему любую форму, но способный в нужный момент обрести достаточную жесткость, чтобы удерживать предмет в заданном положении. Существующие механические держатели, которые устанавливались в нужном положении, а затем крепко зажимались винтами, были весьма неудобны и не обладали необходимой гибкостью. Отвергнув несколько других принципов закрепления (например, с помощью магнита), вы вернулись к основной идее, связанной с трением. В этот момент наше внимание случайно привлек лежавший неподалеку кусок бумаги, применяемой в хроматографии (нечто вроде промокательной бумаги). Очевидно, что бумаге хватает гибкости, чтобы легко обернуться вокруг любого предмета, однако она недостаточно прочна, чтобы удержать его. В то же время большое количество слоев бумаги могло бы придать ей нужную прочность, если их сжать настолько плотно, чтобы при любой попытке перемещения слоев между ними возникало сильное трение. Трудность заключалась в том, чтобы на первой стадии работы устройства оставлять слоям бумаги достаточную свободу, обеспечивая необходимый уровень гибкости, а на последующей стадии быстро сжимать их до такой плотности, чтобы они обретали нужную жесткость. Задача казалась неразрешимой до тех пор, пока сознательные попытки перевернуть ситуацию не привели к идее сжимать слои бумаги изнутри, а не снаружи. Сразу стало понятно, что бумажные ленты можно сжать, высасывая разделяющий их воздух. Нужно было просто поместить бумажные полосы в тонкую резиновую трубку, закрытую на одном конце и подсоединенную к всасывающему насосу на другом. Как только насос начинал работать, бумажные слои плотно прижимались друг к другу – и вся конструкция переходила от полной гибкости (в одной плоскости) к нужной жесткости. Впоследствии тот же принцип был использован для разработки устройства, которое обеспечивало гибкость более чем в одной плоскости.

Однажды во время загородной прогулки я поставил перед собой задачу использовать проволочную сетку с шестиугольными ячейками как стимул, чтобы разработать игру для закрытого помещения. Многочисленные попытки поиграть с шестиугольниками в тот момент не привели к каким-либо полезным результатам. Однако много месяцев спустя срочная просьба разработать несколько игр, поступившая от одного журнала, вкупе с попавшейся на глаза проволочной корзиной для мусора вновь вызвала к жизни мысль о шестиугольниках, причем в таком виде, в котором ее сразу удалось применить. Та же самая корзина для бумаг привела к идее совершенно другой игры, условия которой также были опубликованы потом в журнале. Решетчатый узор стенок корзины подсказал мысль о дорожках, которые сходятся и расходятся. Эти дорожки послужили основой игры, в которой каждый игрок стремится достичь цели раньше остальных, предугадывая, какие дорожки выберут противники, и в то же время стараясь замаскировать свой собственный ход. Победа в этой игре достигается систематической правильной оценкой намерений противников.

Иногда любопытно наблюдать за тем, как две совершенно различные задачи решаются одновременно. Идея о Т-образных формах, описанных в одной из первых глав этой книги, возникла, когда я раскачивался на стуле с каркасом из изогнутых стальных труб. Почти одновременно у меня родилась идея об использовании упругости такого стула для устройства, проверяющего некоторые параметры сердечной деятельности. Хорошо известно, что при каждом ударе сердца тело слегка содрогается – это явление можно заметить по колебаниям стрелки достаточно чувствительных весов. В качестве устройства, использующего этот принцип, канцелярский стул выглядел весьма привлекательной альтернативой другим сложным и громоздким устройствам, опробованным ранее. Пациент садится на стул, при каждом ударе сердца его тело вздрагивает с силой, пропорциональной силе удара, и чуть-чуть надавливает на сиденье стула. С помощью кулачкового механизма (первоначально сделанного из прищепки для оконной занавески, кусочка рыболовной лески, пластилина и шприца) к стулу присоединен чувствительный прибор, который улавливает эти легкие колебания и записывает их на бумажной ленте, формируя картину, позволяющую сделать некоторые выводы о сердечной деятельности. Когда кулачковый механизм отключен, даже сильные удары по стулу не причиняют ни малейшего вреда чрезвычайно чувствительному прибору. В приведенном примере было впустую потрачено множество сознательных усилий в попытках предложить идею, которая была бы настолько же проста, как та, которая возникла сама собой.

Довольно часто поиски осложняются тем, что человек держит в мыслях не принцип сам по себе, а некоторое его конкретное воплощение. Попытки отыскать конкретную вещь, которая нужна для того, чтобы опробовать идею на практике, могут быть очень увлекательным упражнением. Например, поиски небольшой параболической поверхности завершились однажды покупкой пластмассовой подставки для яйца, которая, как оказалось, имела самую подходящую форму. В другой раз в попытках подобрать сетку для удаления пены в пузырьковом оксигенаторе[8] я собрал следующую коллекцию предметов: щетка для мытья, мочалка для посуды, пластмассовая решетка для цветочного горшка, бигуди, кружевные трусы и, наконец, нейлоновые чулки, в последний момент позаимствованные у секретарши. Лучше всего подошла мочалка для посуды.

Выбор простых предметов сам по себе не имеет никаких особых достоинств в сравнении с более изощренными методами, которые, как правило, срабатывают лучше. Единственное его преимущество заключается в том, что простые предметы всегда находятся под рукой, а новая идея обычно вызывает острое желание испытать ее как можно скорее, чтобы убедиться в ее жизнеспособности, прежде чем заняться дальнейшей шлифовкой.

Порой бывает весьма занимательно просто рассмотреть какой-либо предмет и попытаться развить из него идею. Здесь речь уже не о том, чтобы выяснить, как можно было бы увязать этот предмет с какой-то конкретной задачей, а просто об игре ума. Однажды за ужином цепочка мыслей в моей голове связала между собой бутылку вина и столовые приборы. Так возникла забавная задача: соорудить на бутылке конструкцию из ножей. Возможно, тут сказалось присутствие за ужином архитектора. Сооружение из ножей продержалось на бутылке всю ночь. Поутру я еще немного повозился с ним, что привело к развитию идеи, которую я затем подробно описал на выходных, и это описание вошло в книгу «Курсы развития мышления»[9].

В другом случае связка ярких воздушных шаров, замеченная в аптеке, помогла придумать метод решения задачи со сложными внутрисистемными связями. К этому моменту для решения задачи уже была написана компьютерная программа, так как казалось, что другого пути нет. Однако десятицентовая связка воздушных шаров привела к созданию модели, которая позволяла проанализировать ключевые аспекты задачи и делала обращение к компьютеру ненужным. (При этом компьютерное время, необходимое для решения задачи, обошлось бы в несколько сотен долларов[10], а точность вычислений была бы гораздо выше той, которая мне требовалась.)

В зависимости от выбранного подхода к задаче ее решение может оказаться совсем простым или весьма сложным. Как-то воскресным днем вид курящего человека навел меня на размышления о том, как можно было бы уменьшить вредность сигарет. Было очевидно, что к решению задачи можно подойти с двух сторон: попытаться удалить из сигарет вредные примеси либо вынудить людей меньше курить. Прямолинейный подход к первой части задачи подразумевал извлечение частиц смолы из вдыхаемого дыма с помощью фильтров. (Более сложным подходом была бы попытка изменить химический состав табака или процесс сгорания так, чтобы эти вредные примеси не возникали изначально.) Если перевернуть идею, то концентрацию вредных частиц в дыме можно было бы снизить, не извлекая что-то из дыма, а, наоборот, добавляя что-то туда. Крошечные отверстия в сигарете позволили бы воздуху попадать внутрь и разбавлять дым. Это привело к идее отучать людей от сигарет, постепенно ослабляя вкус увеличением количества дырочек. Чтобы увидеть, как будет вести себя сигарета с отверстиями, мы прямо на месте провели грубый предварительный эксперимент, используя в качестве курильщика пылесос.

Полезность обычных повседневных предметов, если их рассматривать в свете конкретной потребности, порой бывает поразительна. Однажды понадобилось создать источник сжатого под большим давлением газа, который можно было бы выпускать нажатием спускового крючка. Это было связано с разработкой оружия личной обороны, что следовало из упомянутой задачи. Очевидным ответом был сифон с газированной водой, стоявший на подносе с напитками: достаточно было представить себе, что из него убрали всю жидкость, – и вот уже есть газ под высоким давлением и удобное спусковое устройство. Представление о сифоне как о чем-то, что связано с напитками или с наливанием воды, вряд ли привело бы к такой идее, но физическое наличие сифона позволило выйти за рамки привычных классификаций.

Одним из тех устройств, проектирование которых было особенно увлекательным, стал Фредди – домашнее животное космического века. Идея состояла в том, чтобы создать питомца, подходящего для современного образа жизни: он должен двигаться осмысленно, но не нуждаться в пище, прогулках и прочем уходе. По нашему замыслу это должен был быть гладкий черный шар, перекатывающийся сам собой; наткнувшись на какой-либо предмет, он должен был автоматически сворачивать в сторону, а попав в тупик – просто давать задний ход. Создавать такое существо оказалось весьма забавным занятием, поскольку были перепробованы самые разные сложные способы решения задачи, но конечный вариант оказался до смешного простым и был собран из карандаша, ластика, шариковой ручки и игрушечного электрического автомобиля. Определенные трудности возникли при подборе подходящего шара, так что мы попытались даже изготовить его своими силами, надув воздушный шарик, покрыв его полосками папье-маше и затем проколов, чтобы он лопнул. В конце концов прекрасный шар был обнаружен в магазине на Лексингтон-авеню в Нью-Йорке – он был составной частью какой-то детской игрушки.

Во многих приведенных выше примерах вполне приемлемое (а может, даже более хорошее) решение могло бы быть найдено и посредством добросовестных логических рассуждений. Вопрос в другом: удалось бы таким образом отыскать то решение, которое было найдено в действительности? Ведь многие из описанных идей возникли или получили развитие под влиянием предметов, поисками которых никто активно не занимался. Задним числом легко заявить, что этот процесс был просто окольным способом получить что-то, к чему логика могла привести напрямую. Однако логика требует, чтобы ей задали определенное направление движения, а в приведенных примерах многие идеи возникли именно потому, что отсутствовала какая бы то ни было привязанность к определенному, жестко заданному образу действий. Как и в других примерах применения латерального мышления, достигнутый результат всегда можно объяснить рационально. Многие из упомянутых выше устройств не описаны в деталях, и тот, кому захочется восстановить все подробности логическим путем, может заняться этим в свое удовольствие. В центре нашего внимания был процесс мышления, а не его результат. Те же, кто не видит здесь разницы и сомневается в уместности описанных здесь механических устройств, по-видимому, с таким же презрением отнесутся и к тому факту, что Эйнштейн нередко развлекался именно таким образом.

Глава 9

Значимость

Предыдущая глава могла оставить впечатление, что латеральное мышление полезно главным образом при изобретении или конструировании различных механических приспособлений. У вас могло возникнуть ощущение, что описанные устройства, какими бы занятными они ни были, не играют существенной роли в повседневной жизни и что стремление создавать их строго ограниченно. Как мы уже указывали, сами по себе эти устройства совершенно не важны; они представляют лишь самый удобный способ показать процессы латерального мышления в действии.

Если бы в качестве иллюстрации того, каким образом возникают новые идеи, мы взяли примеры из области науки, могло бы сложиться впечатление, что латеральное мышление ценно исключительно для тех, кто занят исследовательской работой. А поскольку большая часть людей не занимается ни изобретательством, ни наукой, то латеральное мышление показалось бы роскошью, без которой вполне можно обойтись. Однако такое представление было бы ошибкой, ибо способ мышления, показанный на примере возникновения как научных идей, так и простых изобретений, может быть легко применен в других ситуациях. Этот процесс является основополагающим. Мать, которая ставит ребенка в детский манеж, чтобы он не срывал игрушки с новогодней елки, использует один тип мышления; отец, который считает, что в манеж разумнее поставить не ребенка, а елку, применяет другой тип мышления. Отдельные примеры того, как использование латерального мышления оказывалось весьма полезным, может найти в своем опыте любой человек.

В тот же день, когда мне в голову пришла идея использовать для решения задачи воздушные шарики вместо компьютера, я получил хороший урок, показавший мне всю ограниченность вертикального мышления. На время выходных я предоставил свою квартиру приятелю, а вернувшись, обнаружил, что настольная лампа не работает. Я проверил, подключена ли она к сети, сменил лампочку, осмотрел пробки и даже разобрал штепсель. И только после всех этих усилий, совершенных в русле вертикального мышления, я вдруг осознал, что приятель, не знавший моих привычек, просто-напросто выключил общий свет выключателем на стене, вместо того чтобы воспользоваться выключателем на самой настольной лампе, как это обычно делаю я. Мое внимание было сосредоточено на настольной лампе, а поскольку далее я мыслил в вертикальном ключе, то сам создал проблему из ситуации, которая на самом деле была совсем простой. Если бы я переместил свое внимание с лампы на другие факторы, такие, например, как пребывание в квартире моего приятеля, проблема не возникла бы.

Следовать по пути наивысшей вероятности чрезвычайно легко. Мы можем даже отказаться от тех выгод, которые сулит латеральное мышление, на том основании, что нам не нужны новые идеи; но готовы ли мы принять ограниченность вертикального мышления? Новые идеи – это позитивная сторона латерального мышления, но те, кто никогда не применяет латеральное мышление, не только лишаются этой позитивной стороны, но и ставят себя в уязвимое положение. Их уязвимость заключается в том, что их мысли предсказуемо следуют по пути высокой вероятности, а значит, их ничего не стоит обвести вокруг пальца.

В боевом искусстве джиу-джитсу предсказуемость направления атаки дает преимущество и позволяет обратить силу и инерцию противника против него самого. Точно такое же преимущество приносит возможность предсказать ход мыслей человека, мыслящего вертикально. Этим успешно пользуются иллюзионисты. Все сценические трюки, за исключением тех, которые целиком зависят от работы механизмов или ловкости рук, основаны на одном принципе: направить внимание публики по пути наибольшей вероятности. Великий Гудини часто обращался к публике с предложением надеть ему наручники на запястья. Когда наручники были надежно защелкнуты, Гудини опускал руки в мешок и через несколько секунд вынимал их уже свободными. Чтобы добиться такого эффектного освобождения, на кольцах наручников делался специальный штифт. В мешке штифт извлекался с помощью магнита – и кольца распадались. Внимание публики было сосредоточено на том, чтобы как можно лучше защелкнуть наручники, а тем временем Гудини в мешке просто разбирал наручники и собирал их обратно.

Тот же самый принцип использовал Гудини в аттракционе с распиливанием женщины. Женщина помещалась в деревянный ящик, который приподнимался над ареной так, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти из него. Гудини открывал один конец ящика и показывал публике голову женщины, затем второй – и показывал ноги. После этого ящик распиливался пополам, однако женщина оставалась целой и невредимой. Вертикально мыслящие люди были озадачены, поскольку ясно видели, что ящик никто не покидал и на всем протяжении номера в нем находилась одна и та же женщина. На самом же деле основная часть фокуса выполнялась до того, как ящик отрывался от арены, – то есть еще до того, как вертикально мыслящие люди начинали думать. Ящик устанавливался точно над люком в полу арены, и, как только публика, осмотрев ящик, убеждалась, что он пустой, другая женщина тайно от публики залезала в него снизу через люк. Голова и ноги, которые Гудини показывал зрителям после того, как ящик подвешивался над полом, принадлежали двум разным женщинам, между которыми и проходила пила во время исполнения номера.

Еще в одном сценическом трюке Гудини четыре индуса в высоких тюрбанах выносили на арену женщину, полулежавшую на ровной стеклянной доске. Носильщики поддерживали доску с четырех углов. Затем Гудини набрасывал на женщину большое покрывало, а через несколько мгновений, когда покрывало сдергивалось, женщины на доске уже не было. Секрет этого фокуса заключался в следующем: один из четырех индусов-носильщиков, вопреки восприятию, был просто полым манекеном, в который женщина пряталась, пока находилась под покрывалом, и внутри которого покидала арену.

Эти фокусы выглядят очевидными, когда знаешь объяснение, но в свое время они производили на зрителей сильное впечатление, особенно когда сопровождались магическими заклинаниями иллюзиониста, направлявшего публику по наиболее высоковероятностному пути мышления, по которому она охотно следовала. Чтобы понять, что происходит на самом деле, нужно было свернуть с торной дороги высокой вероятности и отправиться по менее вероятному пути. Если вы пропустили этот поворот, вернуться назад с помощью вертикального мышления не выйдет.

Фокусник создает совершенно искусственную ситуацию, однако она отчетливо показывает, как легко обмануть зрителя, который пользуется только высоковероятностным, или вертикальным, мышлением. Мошенники, торговцы, политиканы и профессиональные переговорщики всех мастей остались бы не у дел, если бы вертикальное мышление не было для человеческого разума естественнее латерального. Их успех определяется тем, насколько умело они направляют других по высоковероятностному пути мышления в соответствии со своими намерениями. Подчеркивая те или иные особенности ситуации, они могут создать высоковероятностный путь там, где его прежде не было и в помине. (В этом контексте нет смысла определять высоковероятностный путь мышления как путь, которого придерживается большинство людей, ибо такое определение было бы тавтологией. Высоковероятностный путь мышления определяется на функциональном, неврологическом уровне как заметная предпочтительность одного из путей мышления, порожденная узнаванием и скорректированная актуальной мотивацией.) Прежний опыт легко изменить не получится, а вот умелое управление мотивацией позволяет весьма эффективно влиять на вероятности.

Лица, наиболее естественно использующие латеральное мышление в своей работе, – это журналисты и рекламные агенты, которые развивают в себе способность видеть ситуацию с разных точек зрения. К самым непреклонным вертикальным мыслителям относятся юристы, врачи и в некоторой степени бизнесмены – то есть все те, кто предпочитает иметь дело с устойчивыми, четко определенными ситуациями, ибо только в этом случае они могут с пользой для дела использовать свой опыт и технические знания.

А в какую категорию попадает художник? Разве не он выступает главным носителем латерального мышления в своих поисках новых ракурсов, в стремлении разрушить отжившие условности восприятия? Может показаться, что в мире искусства латеральное мышление прекрасно существовало все это время под более возвышающим названием «творческое мышление». Художник открыт новым идеям, веяниям и случайностям. Он стремится развить в себе крайнюю чувствительность и эксцентричность, избежать укоренившихся взглядов на вещи, нередко намеренно доводя себя до безрассудства. Психоделический культ – это сознательная попытка усилить остроту восприятия, чтобы отыскать более глубокий взгляд на вещи. Не это ли составляет самую суть латерального мышления?

Беда с творческим мышлением художника состоит в том, что слишком легко остановиться на полпути. У менее талантливых, по сути, нет иного выхода. В искусстве отход от старых идей становится самоценностью. Оригинальность – вот к чему стремится искусство. Здесь всегда живо желание преодолеть рамки укоренившегося порядка вещей и выйти в безграничный океан возможностей хаоса, но слишком часто это преодоление уже само по себе рассматривается как достижение, тогда как в действительности оно лишь первый шаг на пути к подлинному достижению. Истинная цель латерального мышления состоит не в блуждании по бесформенному хаосу, а в извлечении из него плодотворной новой идеи. Эта новая идея, скорее всего, должна обладать классической простотой формы; ей, вероятно, будет присуща упорядоченность, весьма далекая от бесформенности хаоса, давшего ей жизнь.

Идеал, которого стремится достичь латеральное мышление, – это простота крайней утонченности, простота идеи, весьма эффективной в действии и предельно простой по форме. Эта простота богатства, а не скудости, простота наполненности, а не пустоты.

В искусстве же, где объективной конечной цели нет, слишком легко достичь стадии хаоса и на этом остановиться. Изобретатель, работающий над созданием неработоспособных механизмов, не может рассчитывать на доверие, поскольку не добился реальных результатов. Но как художнику определить ту грань, за которой заканчиваются блуждания в безграничности свободной формы и возникает действенный новый синтез художественной формы и реального содержания? Объективного критерия в этом случае не существует, а опираться на субъективные оценки сложно, ибо они исходят либо от тех, кто не способен отбросить прежние представления, либо от тех, кто расценивает сам отход от старого как окончание пути.

В такой ситуации неизбежно должна процветать причудливость ради причудливости. Гротеск и эксцентричность – самые элементарные и доступные формы новизны. Однако подлинно новая идея никогда не выглядит причудливой, поскольку ей присущи независимость и завершенность. Причудливые идеи не представляют собой ничего нового, они являются просто искажением старых. Намеренное искажение старой идеи – это прием, который позволяет получить новую идею и который мы описали выше, но это всего-навсего прием, а не само достижение. Первые автомобили позаимствовали конструкцию кузова у кареты, слегка видоизменив ее, и радикально новая конструкция не появилась и по сей день. Искажения такого рода вполне оправданны, ибо есть надежда, что со временем они приведут к новой идее, но совсем другое дело, когда на роль новых идей претендуют сами искажения.

Камешек, брошенный в один из цилиндров прекрасно работающего автомобильного двигателя, породит загадочные и чрезвычайно оригинальные звуки, но отнестись к этим звукам можно очень по-разному. Кто-то будет стоять рядом, восхищаясь этими замечательными звуками разрушения, а кто-то использует их как стимул, помогающий создать новые идеи. Это могут быть идеи, связанные с изменением конструкции двигателя (к примеру, двигатель без цилиндров) либо с самим новым звуком и т. п. И не вина художника, что в мире искусства первый тип склада ума нередко по ошибке принимают за второй. Подлинно творческое мышление может быть особой разновидностью латерального мышления, требующей высокой одаренности, но эту разновидность следует отличать от поддельного творческого мышления.

В определенном смысле наука является высшей формой искусства, поскольку красота новой идеи здесь перестает быть вопросом вкуса или моды. И хотя науке явно недостает эмоциональной насыщенности и всеобщей притягательности, зато ей присуща внутренняя строгость. Различие между требованиями искусства и науки особенно наглядно представлено в творчестве Леонардо да Винчи. С тем, что искусство Леонардо прекрасно, вряд ли кто-то станет спорить. Однако и его научные идеи подчас демонстрировали только красоту художественного характера. В своих набросках летательного аппарата Леонардо больше внимания уделил оформлению приспособлений, которые помогают воздухоплавателям сойти на землю, чем собственно летательной способности аппарата. Великого художника больше занимала завершенность того, что могли оценить другие, нежели реализуемость того, что мог понять только посвященный.

В том, что касается латерального мышления, ученые в большинстве своем могли бы многому научиться у художников, однако любой художник чувствовал бы себя крайне неловко, если бы ему пришлось пройти по латеральному пути до самого конца. Те, кто считает образ жизни художника в его карикатурном виде наиболее полным отражением латерального стиля мышления, совершенно неверно представляют себе природу этого процесса. Латеральное мышление стремится избежать господства строгих и общепринятых взглядов на вещи, однако цель его – не беспорядок, а новая, более простая упорядоченность. Беспорядок лишь способ сделать шаг в сторону, но не конечная цель. Однако в латеральном мышлении не было бы особого смысла, если бы оно всего-навсего предлагало новый порядок взамен прежнего. Латеральное мышление занимается поиском новых, более простых и более действенных идей, но более всего его интересует само течение идей, в котором на смену одной приходит другая, более удачная, с тем чтобы уступить место еще более совершенной, и т. д.

Даже если в настоящий момент нас вполне устраивает какой-то конкретный взгляд на ситуацию, стоит доставить себе удовольствие периодическим поиском других ракурсов. У латерального мышления много общего с юмором. Юмор рождается там, где наиболее вероятный взгляд на ситуацию вдруг опрокидывается осознанием того, что на нее можно взглянуть иначе. При этом прежний ракурс сохраняет свою высокую вероятность – не происходит того внезапного переключения, которым сопровождается миг озарения и благодаря которому новый взгляд на ситуацию сразу становится высоковероятностным. Юмор побуждает разум колебаться между очевидным прежним ракурсом и неожиданным, но убедительным новым. Такие колебания – отличительная черта юмористического латерального мышления.

Юморист, ведя беседу или находясь на сцене, выглядит все более и более остроумным по мере того, как увлекает аудиторию за собой. Аудитория, в свою очередь, все легче и легче выявляет альтернативные взгляды на вещи и с большей готовностью принимает те, которые предлагает ей юморист.

Всякий, кто обладает достаточно развитым чувством юмора, гораздо лучше способен понять природу латерального мышления, нежели тот, кого природа не одарила этим чувством.

Глава 10

Применение латерального мышления

Цель латерального мышления – выработка новых идей. Но заинтересован ли кто-либо по-настоящему в новых идеях, кроме тех, у кого они уже есть? Убежденность в том, что те, кто должен применять новые идеи, с нетерпением их ждут, – не более чем миф. И нет никаких причин для того, чтобы ситуация была иной, поскольку заполучить новую идею довольно легко, а вот претворить ее в жизнь гораздо сложнее. Как правило, энтузиазм порождает желание располагать новыми идеями, но не эти идеи как таковые. Общепринятое отношение к новым идеям напоминает историю о человеке, который славил Господа за то, что солнце зашло за тучи и ему теперь не нужно выходить на улицу и наслаждаться им.

Новые идеи сами по себе никого не интересуют – людям нужны действенные, полезные новые идеи. Полезность же новой идеи зависит не столько от нее самой, сколько от способностей того, кто судит о ней. Когда успех или провал идеи становится значимым с точки зрения денег или славы, люди склонны больше опираться на здравый смысл. К сожалению, в основе здравого смысла лежит прежде всего прошлый опыт, а новые идеи по определению не всегда могут быть оценены исходя из прошлого опыта. Инертность мышления мешает нам отбросить прошлое, прямолинейность склоняет продлить прошлое в будущее; оба качества могут быть ценными, однако мешают извлечь максимум пользы из новых идей. Страх понапрасну потратить деньги на осуществление новой идеи подчас преодолевается только страхом потерять деньги, если идею подхватит конкурент. Предприниматель всегда предпочитает быть вторым – это не слишком далеко от линии фронта, чтобы успеть извлечь выгоду прежде, чем рынок насытится, но достаточно далеко, чтобы иметь возможность со стороны оценить успешность новой идеи. Это явление наглядно видно на примере фломастеров: одна японская фирма рискнула первой вывести их на рынок, а уже за ней поспешили все остальные.

Нежелание заниматься новой идеей тесно связано с убежденностью в том, что действительно ценная новая идея в конце концов обязательно пробьет себе дорогу. На протяжении нескольких лет никто не проявлял интереса к идее, которая впоследствии легла в основу копировальных машин Xerox, ставших чрезвычайно успешными. Когда Уолтер Хант и Элиас Хоу изобрели швейную машину, мало кто поверил в ее будущее. «Монополия» – самая успешная из современных игр – была категорически отвергнута теми самыми предпринимателями, которые впоследствии нажили на ней состояние. Мы можем легко указать на те ценные идеи, которые в конце концов пробили себе дорогу, – но не на те, которые канули в небытие.

Нежелание принимать новые идеи – это просто нежелание вкладывать в их осуществление деньги, рискуя крупной суммой ради чего-то, что нельзя толком оценить, пока оно не будет реализовано. Однако область применения латерального мышления не ограничивается разработкой новой продукции, а охватывает все сферы человеческой деятельности, где может быть полезен свежий взгляд на вещи. Новые идеи предполагают не только расход денежных средств, но и – гораздо чаще – их экономию. Более эффективный способ производства товаров, использование отходов производства, усовершенствованные конструкции машин, упрощающие производство и снижающие долю производственного брака, снижение себестоимости товара без ухудшения функциональности – все это те области, где новые идеи могут сэкономить деньги. Латеральное мышление применимо не только в научно-исследовательской и конструкторской работе, но также в вопросах организации производства и методов управления, стоимостного и операционного анализа. В каждой из перечисленных сфер есть свои отлаженные технические приемы и богатый опыт их практического применения, однако основополагающие принципы эффективного анализа и создания новых идей едины для всех. Мало что из того, что мы делаем, нельзя усовершенствовать с точки зрения стоимости и эффективности. Эффективный анализ и испытанные приемы могут привести к значительным улучшениям – но новая идея способна вывести эти улучшения на иной уровень. Влияние, которое может оказать новая идея, практически неограниченно; она способна сэкономить от нескольких фунтов стерлингов до многих миллионов. Недавно один бизнесмен рассказал мне, что претворение в жизнь идеи, пришедшей ему в голову как-то вечером, обошлось фирме более чем в десять миллионов фунтов стерлингов, но сэкономило в итоге более ста миллионов.

В традиционной системе образования развитию навыков латерального мышления не отводят места. Способность порождать новые идеи остается природной склонностью, выжившей вопреки многолетнему использованию вертикального мышления. А ведь умение применять латеральное мышление способно принести пользу любому, кто нуждается в новых идеях. Принято считать, что создание новых идей – занятие исключительно для исследовательских подразделений: нужно просто создать такой отдел, чтобы раз и навсегда избавить себя от необходимости вырабатывать новые идеи. Однако самое лучшее исследовательское подразделение будет бесполезно, если предложенные им идеи не находят применения; зато отдача даже от очень скромного исследовательского отдела будет мощной, если его идеи будут распространяться и внедряться в практику, – а значит, знакомство с латеральным мышлением непременно принесет пользу любому управленцу.

Цепная реакция в ядерном реакторе происходит тогда, когда нейтрон, вылетевший из одного атомного ядра, сталкивается с другим атомным ядром, которое распадается с выделением нескольких новых нейтронов, а те, в свою очередь, сталкиваются со следующими ядрами и т. д. Если масса ядерного вещества больше критической, то цепная реакция перерастает во взрыв. Нечто подобное происходит с идеями. Одна новая идея может вызвать другую (в сознании другого человека или того же самого) – и начинается своего рода цепная реакция. (Этот эффект наиболее часто наблюдается в науке, когда случается какое-либо радикально новое открытие.) Для предотвращения ядерного взрыва в реактор вводятся кадмиевые стержни, которые поглощают нейтроны, – таким образом регулируется выделяемая в реакторе энергия. Если ввести слишком много стержней, цепная реакция полностью прекратится – и реактор перестанет давать энергию. Люди, неспособные оценить новую идею, подобны таким стержням: они нужны в некотором количестве, чтобы предотвратить разрушительный взрыв, но если их слишком много, процесс выработки новых идей прекращается.

Нет никаких веских причин отказываться от приобретения навыков латерального мышления. Способность применять латеральное мышление формируется постепенно, так же как умение играть в гольф, кататься на лыжах или говорить на чужом языке. Однако нельзя освоить его на хорошем уровне, просто читая о нем, как нельзя научиться игре в гольф или катанию на лыжах исключительно по книгам. Здесь нет никаких волшебных заклинаний, с помощью которых можно, единожды их заучив, совершать чудеса. Разумеется, существует набор конкретных приемов, которые можно применять и которые были описаны в предыдущих главах, однако в целом латеральное мышление – это скорее склонность мыслить определенным образом, нежели просто владение арсеналом приемов. Такую склонность можно развить посредством специального обучения, организованного совершенно сознательно. Как в гольфе, определенную пользу могут принести общие наставления, однако гораздо полезнее будет индивидуальная работа, позволяющая выявить присущие конкретному человеку внутренние препятствия, мешающие протеканию мыслительного процесса.

Сила фанатика в том, что он все вокруг рассматривает через призму определенного жесткого шаблона. Всепоглощающая привязанность к этому шаблону задает четкое направление действий и предлагает ясные и незыблемые стандарты, в соответствии с которыми оценивается результат. Исключая саму возможность существования альтернативных взглядов на ситуацию, фанатик избавляется от сомнений и нерешительности. Может возникнуть ощущение, что привычка рассматривать ситуацию под различными углами зрения снизит эффективность тех, кто убежден, что скорость принятия решения важнее его сути. Но даже если такой подход к принятию решений действительно обусловлен сложившимися обстоятельствами, а не просто прикрывает неспособность к вдумчивому анализу, привычка к использованию латерального мышления вряд ли станет помехой. Приобретение некоторых навыков латерального мышления не изменит на корню существующий склад ума, но станет полезным дополнением к нему.

Выйти за рамки конкретного взгляда на ситуацию в поисках другого – задача отнюдь не простая. Очень часто все основные составные элементы новой идеи уже есть в наличии – остается лишь определенным образом сложить их вместе. В этом случае цель человека, мыслящего латерально, могла бы состоять в том, чтобы попытаться найти правильную точку зрения на особенности задачи. Он мог бы постараться более четко осознать то, что уже неявно присутствует в его знаниях. Тогда его общее образование и опыт в конкретной области могут быть использованы на всю мощь.

В течение многих лет физиологи не могли понять, зачем нужны большие петли в почечных канальцах. Предполагалось, что эти витки не выполняют никаких особых функций, а являются просто рудиментом, обусловленным эволюцией почки. Но однажды на эти витки взглянул инженер – и тотчас же высказал предположение, что они, видимо, представляют собой систему противоточного обмена – давно известное в технике устройство, предназначенное для повышения концентрации растворов. В этом случае свежий взгляд со стороны дал ответ на вопрос, который весьма продолжительное время оставался загадкой. Сторонний взгляд на задачу полезен не только тем, что позволяет применить к ней специальные познания из какой-то другой области, но и тем, что посторонний человек не привязан к тому конкретному подходу, который выработался у людей, тесно связанных с задачей. Этапы проработки задачи способны навязать конкретный взгляд на ситуацию человеку, занимавшемуся этой задачей с самого начала; в то же время тот, кто видит сразу лишь конечное состояние, но не шел к нему шаг за шагом, может подступиться к решению задачи совершенно с другой стороны. Именно эта ценность взгляда извне лежит в основе обращения к консультантам в самых разных отраслях: от консультанта ожидают не только высочайшего уровня экспертизы, но и свежего подхода к решению задачи. К сожалению, экспертный уровень знаний сам по себе еще не предполагает способности увидеть задачу в новом свете – для этого может потребоваться латеральное мышление.

Латеральное мышление приносит желаемые плоды даже в тех случаях, когда действует просто в качестве катализатора, давая начало новым цепочкам и взаимодействиям идей. Нередко новая идея находится в манящей близости, но нужно последнее недостающее звено, чтобы она проявилась во всей полноте. Точно так же явно взаимоисключающие точки зрения могут оказаться совместимыми, если в качестве связующего звена предложить какую-то особую промежуточную точку зрения.

В любом принятом решении всегда остается некоторая доля неуверенности. Уверенность в правильности принятого решения порождается не отсутствием альтернативных решений (это может свидетельствовать лишь о недостатке воображения), а наличием множества альтернатив, которые обоснованно отвергнуты. Принимая решение, имеет смысл либо самому, либо с чьей-то помощью применить латеральное мышление для выработки альтернативных точек зрения, с тем чтобы, отвергая их, подкрепить принятое решение. Если решение действительно хорошо, то свободно мыслящий адвокат дьявола может лишь упрочить его, а не зародить сомнения.

Разумеется, кому-то проще творить новые идеи, кому-то сложнее. Во многих исследовательских подразделениях стараются выявить генераторов идей и обращаются к ним за консультацией всякий раз, когда сталкиваются с трудной задачей. Однако способности таких людей крайне редко используют с максимальной отдачей. Кроме того, носители идей обычно являются слабыми организаторами: у них столько новых идей, что свежая идея поглощает их внимание прежде, чем они организуют реализацию предыдущей. Целеустремленность, решимость и напор несвойственны поставщикам идей, ибо они больше заняты выработкой новых идей, нежели доведением до ума прежних. Им обычно не хватает организованности, чтобы получить в свое распоряжение достаточно средств для проверки всех своих идей. Было бы интересно в этой связи изучить, в какой степени успеху Эдисона способствовала превосходная организация его деловых начинаний, обеспечившая идеальную среду, в которой могла проявить себя изобретательная сторона его личности.

Как правило, влиятельные и наделенные властью люди своим положением обязаны отнюдь не способности предлагать новые идеи. Для восхождения по карьерной лестнице в традиционной организации новые идеи могут стать скорее помехой, нежели достоинством. В организациях такого рода успеху более способствуют упорство, энергичность и целеустремленность – они и поощряются в первую очередь, тогда как генераторов идей нередко упрекают в лености и отсутствии интереса к работе. Подобные упреки отнюдь не лишены оснований, ибо человек, с энтузиазмом развивающий собственные идеи, менее склонен к проработке чужих. Джеймс Клерк Максвелл демонстрировал настолько явное отсутствие интереса к школьным занятиям, что его исключили из школы как не поддающегося обучению. Дарвин в свое время не смог поступить на медицинский факультет в Кембридже. Можно привести массу других примеров того, как одаренные люди показывали подобное отсутствие всякого интереса к обучению в традиционной системе образования. К несчастью, человек с идеями на протяжении значительной части своей карьеры вынужден заниматься претворением в жизнь идей, высказанных организаторами, – зачастую значительно менее ценных, чем его собственные. В таких случаях отношение организатора к человеку с идеями выражается в характеристиках вроде «кузнечик» или «мотылек». Следует отметить, что генератор идей, занятый не своим делом и не осознающий своего подлинного назначения, вполне заслуживает таких характеристик. Организаторам обычно не удается отличить носителей идей, которые нужны, но в малом количестве, от простых исполнителей – тех добросовестных и умелых людей, которые выполняют основную полезную работу.

Генераторы идей склонны презирать так называемых исполнителей, которые обычно с большим умением и усердием трудятся над второсортными идеями. Они упускают при этом из виду, что именно исполнители в действительности выполняют всю нужную и полезную работу и что без них новые идеи ничего бы не стоили. К тому же возможно, что простые исполнители работают с второсортными идеями вовсе не потому, что сами не в силах предложить ничего лучше, а потому, что способны приступить к работе над новой идеей сразу же после ее возникновения; они трудолюбивы, и им не нужно высочайшего вдохновения, порожденного великой идеей, чтобы взяться за дело. Исполнитель может решить задачу сложным способом просто потому, что способен на это, тогда как поставщик идей будет вынужден искать легкий способ, ибо он слишком ленив и не обладает достаточной квалификацией, чтобы одолеть сложный путь. Лучшая команда исследователей имеет в своем составе и человека с идеями, и исполнителя: они должны сотрудничать – так, как это делали архитекторы Джон Ванбру и Николас Хоуксмур при возведении замков Говард и Бленхейм. Ванбру, будучи вдохновенным дилетантом, подавал прекрасные идеи, которые, однако, были бы бесплодными без технических знаний Хоуксмура.

Те времена, когда состоятельные дилетанты вроде сэра Гемфри Дэви могли свободно вторгаться в научные сферы, давно прошли. Растущая стоимость технологий вынуждает заранее принимать решения о том, какие идеи стоит опробовать на практике и кто это будет делать. Современные исследования так или иначе контролируются системой грантов и проектного планирования (сложно представить себе, как можно было бы действовать иначе). Основной недостаток такой системы состоит в том, что финансирование распределяется талантливыми администраторами, которые редко принадлежат к числу генераторов идей, поскольку последние вряд ли способны заниматься административной деятельностью. А администраторы склонны к осторожности – в частности, потому, что вынуждены распоряжаться чужими деньгами. Они любят, когда исследовательский проект гарантирует определенный результат, потому что им предстоит составлять отчеты и подсчитывать расходы и доходы. Один из способов обеспечить определенный результат – финансировать проекты, которые уже делались раньше, чтобы выполнить их вновь в слегка измененном виде: в этом случае результат можно более или менее предсказать заранее.

Изъяном системы планирования проектов является необходимость представить предлагаемый проект в деталях, тщательно расписав все этапы работы. Есть проекты, которые просто нельзя описать подобным образом. В некоторых исследовательских проектах невозможно предсказать, в каком направлении будет развиваться ситуация, а утверждение о том, что какое-то конкретное оборудование понадобится в течение, скажем, трех лет, не сойдет даже за хорошую догадку – что уж тут говорить о жестком планировании. Опасность заключается в том, что замкнутые в себе, ограниченные проекты получают необходимую поддержку лишь потому, что кажутся более реалистичными, чем размытые проекты с неизвестным результатом, в которых все зависит от появления и развития новых идей по ходу событий. Проблема согласования административных нужд с потребностями исследовательской работы будет, к сожалению, со временем становиться лишь еще более серьезной.

В этой главе мы в общем виде рассмотрели процесс применения латерального мышления и формирование отношения к новым идеям. На практике эти две темы неотделимы друг от друга. Мы обсудили, в каких обстоятельствах латеральное мышление может принести пользу и какая обстановка подходит для людей, склонных мыслить в латеральном ключе. Последний пункт, на который необходимо обратить внимание, – это вопрос о том, есть ли какой-то способ выявлять людей, умеющих эффективно применять латеральное мышление, чтобы как можно более разумно использовать их способности.

Обычные тесты умственных способностей по самой своей природе вряд ли могут выделить людей, обладающих развитым латеральным мышлением. В основе таких тестов лежат преобладающие варианты ответов: человек считается умным, если он отвечает на вопросы так же, как другие умные люди. В каждом вопросе за правильный принимается наиболее здравый ответ – ответ, обладающий самой высокой вероятностью. Однако латеральное мышление связано с маловероятностными ответами и подразумевает такой взгляд на ситуацию, каким не пользуется никто другой. Конкретной иллюстрацией такого положения вещей может служить типичное для тестов интеллекта задание на поиск лишней фигуры. Человек с живым воображением, как правило, может вполне обоснованно исключить из последовательности другую фигуру – не ту, которую подразумевал разработчик теста. В этом случае ответ считается неправильным и оценка снижается, вместо того чтобы повысить ее за альтернативное решение и творческий подход к выбору ответа.

Для выявления людей с развитым латеральным мышлением можно разработать тесты, однако эти тесты не могут быть сведены к стандартному варианту «вопрос – ответ», а должны включать в себя наблюдение за тем, как человек что-то делает и с какой стороны он берется за ту или иную задачу, принимать в расчет общую гибкость его подхода к поиску решения и умение избегать разного рода ловушек.

Резюме

Можно разобраться в том или ином вопросе, осмотрительно прокладывая путь шаг за шагом. Можно описать здание, следуя архитектурному плану: начать с одной проекции, затем перейти к другой, методично перечисляя все детали. Но есть и иной способ изучить это здание: обойти его вокруг и рассмотреть под всевозможными углами. Какие-то виды будут перекрываться, накладываясь друг на друга, но в конечном итоге вы получите хорошее представление о здании в целом, и оно может оказаться более соответствующим действительности, нежели впечатление от детального изучения архитектурного плана. В этой книге для описания идеи латерального мышления был использован латеральный метод. Вместо скрупулезного анализа, характерного для логического метода, предлагается использовать богатство образов и подходов к пониманию темы, благодаря чему четкое представление о целях и природе латерального мышления должно сформироваться само собой. При попытке изложить идею таким образом неизбежны некоторые накладки, повторы и неточности. Попытаемся наметить более или менее четкие контуры идеи, суммируя основные положения каждой главы.

Глава 1. Различие между прямолинейным вертикальным мышлением как наиболее высоковероятностным и обходным латеральным мышлением как маловероятностным.

Глава 2. Вертикальное мышление как процесс, который в чистом виде не приводит, увы, к возникновению новых идей.

Глава 3. Поляризующее влияние господствующих идей.

Глава 4. Наглядное упражнение в мышлении.

Глава 5. Сознательный поиск множества различных подходов к ситуации.

Глава 6. Самонадеянность вертикального мышления, препятствующая появлению новых идей.

Глава 7. Польза случайности: признание ее ценности, стимулирование случайных процессов и сбор урожая.

Глава 8. Примеры практического использования одного из аспектов латерального мышления.

Глава 9. Издержки, возникающие при отказе от использования латерального мышления.

Глава 10. Применение латерального мышления и использование новых идей.

Эти краткие резюме имеют цель разделить тему книги на части, но есть три основные нити, которыми пронизаны все главы, – это лейтмотивы латерального мышления:

1. Ограниченность вертикального мышления как метода выработки новых идей.

2. Использование латеральных процессов для получения новых идей.

3. Назначение латерального мышления – порождать новые идеи, отличающиеся простотой, глубиной и эффективностью.

Описанные здесь приемы неизбежно воспринимаются как искусственные, ибо естественный для нашего разума способ мышления – вертикальный, логический. Однако пока латеральное мышление не войдет в привычку, сознательное применение этих искусственных приемов способно принести значительную пользу, уводя мыслительный процесс с естественного пути наивысшей вероятности.

Суть латерального процесса состоит в волнующей погоне за простотой новых идей, в которой может принять участие любой человек, независимо от степени изощренности его интеллекта, – и в этом, на мой взгляд, заключается особое обаяние латерального мышления.

Потребность в латеральном мышлении вызвана не желанием поиграть значениями слов и образами – она продиктована функциональным строением человеческого мозга, которое предопределяет такой способ мышления. Однако эти вопросы мы оставим для другой книги, поскольку первым шагом должна была стать проверка ценности латерального мышления, а это никак не связано с его истоками.

Об авторе

Эдвард де Боно был удостоен стипендии Родса[11] и обучался в Оксфорде, в колледже Крайст-Черч. Степень доктора наук получил в Кембридже, а звание доктора медицины – в Мальтийском университете. В разное время занимал должности в университетах Оксфорда, Лондона, Кембриджа и Гарварда.

В 1967 году де Боно придумал ныне общепринятый термин «латеральное мышление», и с тех пор для многих тысяч или даже миллионов людей по всему миру его имя стало символом нового образа мышления и творческого подхода к решению задач. Он написал множество книг, которые были переведены на 34 языка. За консультациями к нему обращаются как нобелевские лауреаты, так и мировые политические лидеры.

Сноски

1

В последнее время в этом направлении исследований произошел мощный прорыв, о чем свидетельствует, в частности, большое количество научно-популярной литературы, посвященной механизмам работы мозга.

2

«Новая математика» (New Math) – попытка радикально реформировать преподавание математики в школах США и ряда стран Западной Европы в конце 1950-х годов, целью которой был вывод математического образования на новую высоту. Впоследствии реформа была жестко раскритикована за чрезмерный уклон в изучение абстрактных математических понятий и в конечном итоге свернута.

3

Именная академическая должность в Кембриджском университете, одна из самых престижных в мире. Учреждена в 1663 году преподобным Лукасом Генри. В разные годы ее занимали, в частности, Исаак Ньютон, Поль Дирак и Стивен Хокинг.

4

Идею реактивной тяги первым обосновал К. Э. Циолковский, опубликовав свои наработки в статье «Исследование мировых пространств реактивными приборами» («Научное обозрение», № 5, 1903).

5

Брюнн – немецкое и старое русское название города Брно в Чехии.

6

Британская сеть универмагов, ныне уже не существующая.

7

Пневматический язычковый музыкальный инструмент, который внешне выглядит как небольшая шестиугольная гармонь.

8

Оксигенатор – медицинское газообменное устройство для удаления из крови углекислоты и насыщения ее кислородом.

9

Де Боно Э. Курсы развития мышления. – Мн.: Попурри, 2012. Ранее издавалась под названием «Развитие мышления. Три пятидневных курса».

10

Речь идет о временах, предшествовавших появлению персональных компьютеров, когда электронные вычислительные машины были громоздкими и дорогими, а их вычислительные мощности распределялись между многими программистами. Для решения задач, сопряженных с компьютерными расчетами, требовалось арендовать вычислительные ресурсы на определенный период времени.

11

Стипендия Родса – международная стипендия для обучения в Оксфордском университете, учрежденная в 1902 году английским бизнесменом и политиком Сесилом Родсом для студентов из Британской империи, США и Германии.

Content

Эдвард де Боно
Искусство думать. Латеральное мышление как способ решения сложных задач

Предисловие

Введение

Глава 1 Черный камень

Глава 2 Новая идея

Глава 3 Господствующая идея

Глава 4 T-образный элемент

Глава 5 Поиск

Глава 6 Маршрут

Глава 7 Случай

Глава 8 К делу

Глава 9 Значимость

Глава 10 Применение латерального мышления

Резюме

Об авторе

Сноски